На другой день они пошли на экскурсию в Лазенки, поэтому никто не подумал их рассаживать. Но Костик тоже был сам не свой: наверное, о чем-то догадывался.

Когда они, растянувшись длинной вереницей, направились в парк, между друзьями произошел следующий разговор.

— Костик! Ты что, елки-палки!

— Вот тебе и елки-палки.

— Моя мама.

— И моя.

— Запретила…

— Мне тоже.

— Но мы не сдадимся!

— Ни за что.

Разговор был короткий, но значительный. Об этом свидетельствовал вздох облегчения, вырвавшийся у друзей одновременно. Отношения выяснены, понятно, как себя вести дальше.

В парке ребята осмотрели памятник Шопену, гонялись друг за дружкой, играли, любовались лебедями, кормили белок. Словом, делали что хотели. А педагоги устроились в тенечке на скамейке и болтали. Они тоже радовались, что скоро каникулы.

Костик с Марцином примостились на ступеньках лестницы, спускающейся к воде, и развернули завтрак. Обсуждая план дальнейших действий, они не забывали бросать крошки лебедям и рыбкам, которые подплывали совсем близко.

— Завтра не рассадят, не станут из-за одного дня огород городить. И вообще на Пусю это не похоже.

— А до сентября десять раз успеют позабыть.

— Зато в лагере будем вместе. Я начну волю закалять.

— Чью?

— Свою, конечно. А хочешь, и тобой займусь. Хочешь?

— Посмотрим, — уклончиво ответил Костик. — Может, мне это не по силам.

— Подумаешь! Люди потрудней вещи делают. Взять хоть космонавтов. Представляешь, сколько им приходится работать над собой?

— Они, по крайней мере, знают, что в космос полетят, а мы…

— А почему бы нам не полететь? Чем мы хуже? — У Марцина родилась новая идея, и он стал ее развивать: — Приносят в один прекрасный день газету, а там во всю страницу — наши фотографии и подпись: «Герои-космонавты, Костик… нет, Константин Пшегонь и Марцин Солянский, высадились на Луне».

— На Луне никакой растительности нет, — сказал Костик, но глаза у него блеснули: проект явно его заинтересовал.

— Не беспокойся! Специалистов доставим туда, хотя бы нашу биологичку, и она на месте решит, какой там нужен компост и прочее. Главное, полететь, правда?

— Ага…

— Значит, начинаем работать над собой?

— Ладно. Только сперва обсудим, что и как, а то без подготовки недолго и ноги протянуть.

— Ты прав. Сразу себя не переделаешь, надо знать, с чего начинать, и тогда уж действовать наверняка.

— А ты с чего думаешь начать?

— С чего? Ну с выдержки, например. Выдержка — это вроде упрямства, верно? Скажешь себе: сделаю то-то и то-то, и хоть лопни, но сделай.

— По-моему, это и есть сильная воля.

— Согласен. Называй как хочешь. Но когда про кого-нибудь говорят: «человек с характером», подразумевают, что у него сильная воля.

— Верно.

— А для этого нам необходима цепь.

— Чтобы чистить?

— Изо дня в день.

— А где мы ее возьмем?

— Бирюк даст. Пошли, спросим у него.

Бирюк с Казиком стояли на берегу пруда и, с опаской озираясь, нет ли поблизости сторожа, пускали по воде плоские камешки, подобранные тут же на дорожке, посыпанной гравием.

У Бирюка получалось лучше. Его камешки дольше скользили по поверхности, оставляя серебристую дорожку. Казик злился.

— Вам чего здесь надо? — накинулся он на приятелей, которые остановились посмотреть, как они пускают камешки. — Проваливайте!

— Не комадуй, не у себя во дворе! — огрызнулся Марцин. — Бирюк, мы к тебе.

— Ну?

— Ты говорил, у тебя в подвале цепь есть. Дай ее нам.

— Зачем?

— Секрет. Нужна, и все.

— Смотри, Бирюк, как бы они тебя не надули, — предостерег Казик.

— Цепь-то есть. Правда, я хотел ее сдать в утиль, но так и быть, берите.

— А сколько хочешь за нее? — предусмотрительно спросил Костик.

Запроси Бирюк деньги за цепь, им пришлось бы отказаться.

— Нисколько. Что я, барышник? Хоть сегодня забирайте. Отец, когда узнал, как мы практикантку надули, сказал: неплохая идея, стоит взять на вооружение. Лучше уж забирайте ее из нашего подвала.

По дороге из парка они зашли за цепью. Она оказалась страшно тяжелой. И Костик, хотя немного трусил, помог ее донести до самой Марциновой двери.

Мать на два дня отпросилась с работы. Поэтому спрятать цепь было не так-то просто. А не спрячешь, начнутся расспросы.

Дверь открыла Шелестина. Он приложил палец к губам и внес мешок с цепью в прихожую. Старушка его поняла.

Но из ванной, как назло, — мама, с полным тазом выстиранных рубашек.

— Это еще что за грязный мешок? Что у тебя там?

— Это, мамочка, такая цепь… железная…

— Где ты взял?

— Мальчик один дал.

— Что? Опять Костик?

— Нет. Бирюковский.

— А с дружком своим за одной партой сидел?

— Нет.

Мама спрашивала про школу, а в школе он с Костиком действительно не сидел, это была истинная правда.

— Зачем это тебе?

— В лагере будем упражняться.

Мама передала белье Шелестине, которая стала его развешивать в кухне на веревке, а сама заглянула в мешок.

— Фу, какая гадость! Сплошная ржавчина! И ты собираешься в лагерь это с собой тащить? Зачем? Куда ты ее положишь? А тяжесть-то какая! Совсем с ума сошел!

Петрик и Вацек, посмотрев, тоже очень удивились.

— Металлолом! — отрезал Вацек.

— Угадал! — подхватил Марцин. — В лагере обязательно придется собирать металлолом, и тогда, понимаешь, мамочка, я первое место займу.

— Да у тебя жар! — сказала мать, прикладывая руку ему ко лбу. — Нет. Температура вроде нормальная. Покажи язык! — Марцин высунул язык. — Тоже в порядке. Сейчас же забирай отсюда эту гадость. — Но, прочтя в глазах Марцина отчаяние, прибавила: — В подвал отнеси.

Это еще куда ни шло. Могло быть хуже. Как же он сам не сообразил! С трудом поволок он мешок по лестнице. И в самом деле, в лагерь везти тяжеловато. Но там три куска, а им и одного за глаза хватит.

Внизу, на площадке первого этажа, он лицом к лицу столкнулся с Пусей. Хотел рассказать ей, как хорошо было в парке, но, взглянув на нее, осекся. Лицо точно маска: улыбались только губы, а глаза печальные и серьезные.

— Мама дома?

— Да… А вы к нам? — удивился Марцин. — Я сейчас приду, вот только в подвал схожу.

Он рывком поднял мешок. Истлевшая мешковина лопнула, и на ноги Марцину вывалилась ржавая цепь. Он чуть не вскрикнул от боли.

— Что это? — спросила Пуся.

— Это… — начал Марцин, — я скажу вам по секрету… Мы с Костиком решили чистить цепь, звено за звеном, волю закалять.

— Ясно, — сразу поняла Пуся. — А теперь, Марцин, я должна тебе сказать, зачем я к вам иду: в лагерь ты не едешь. Так постановили на педсовете. Но знай, человек волевой в несчастье стискивает зубы… и чистит следующее звено.

Марцин машинально подобрал один за другим три обрывка цепи и отнес в подвал. Идти обратно не хотелось. Мама будет нервничать, Вацек закричит: «Подонок!» — и все это при постороннем человеке. Просто стыд!

Поднимаясь по лестнице, пани Пусек обернулась и, увидев расстроенное лицо Марцина, крикнула: «Не огорчайся! Это не трагедия!»

Хорошо ей говорить: не огорчайся! Все разъедутся: кто на море, кто в горы, кто, как Немек, за границу, а он один останется в городе. Что тут делать? Куда деваться? Мама с Петриком два месяца проведут в Буковине, Вацек подастся на все лето в туристический лагерь. Отец в это воскресенье приедет последний раз и весь июль безвыездно пробудет под Люблином. Он там работает по совместительству, и, если семьи в городе не будет, зачем ему туда-сюда мотаться. А отпуск в августе возьмет. В квартиру время от времени попросили наведываться Шелестину, проверять, все ли в порядке, и цветы поливать. Еще, чего доброго, ей и за ним поручат следить, как за цветами. Или в городской лагерь запишут.

А как Костик к этому отнесется? Или и он тоже?.. Нет, Пуся сказала бы, она ведь знает: они закадычные друзья. «Не надо огорчаться!» — повторил он и вздохнул. Ничего не поделаешь, придется подыматься наверх и делать вид, будто чихать ему на все это.

* * *

Послышались шаги: кто-то сюда идет. Марцин замер. Но дверь прикрыта, так что его никто не заметит. Однако шаги приближались, и дверь внезапно открылась. На пороге вырос Вацек.

Увидев сидящего на ящике Марцина, он нисколько не удивился.

— Мне большая картонная коробка нужна, — сообщил он как ни в чем не бывало и посмотрел по сторонам. — Помнится, я видел здесь что-то подходящее.

И сел рядом на другой ящик. Некоторое время оба молчали. Наконец сбитый с толку Марцин поинтересовался:

— Ушла?

— Ушла, — кивнул Вацек и сказал: — Дома, пожалуйста, не делай вид, будто тебе на это наплевать и вообще… как с гуся вода. Мама и так огорчена, ни к чему расстраивать ее еще больше.

Марцин глянул исподлобья: неужели это Вацек, его родной брат? Никогда еще он так с ним не разговаривал. И как он догадался?

— Пани Пусек, когда увидела, как мама огорчилась, пообещала на вторую смену тебя взять, в августе.

— Не хочу! Пусть сама в августе едет!

— Не ерепенься! Она ведь маму хотела утешить, понял? Я тоже…

— А я, по-вашему, не человек? Обо мне никто не беспокоится! Что я такого сделал? Что я им сделал плохого? — прорвало Марцина.

— Подумай сам, лагерь большой, а воспитателей мало: один на сорок ребят. Если что-нибудь случится, они за вас головой отвечают. Достаточно одного такого «изобретательного» мальчика вроде тебя… Так объяснила пани Пусек. Я лучше мамы ее понимаю.

— Еще бы тебе не понимать! Ты у нас умник известный!

— Вовсе не потому, — спокойно продолжал Вацек, — просто мама не знает про тебя того, что знаю я.

— Ты? Откуда?

— Чушка рассказывал. Не беспокойся, он не ябедничал. Ребята относятся к тебе хорошо. С тобой не соскучишься! «Не голова, а компьютер», так ведь? Но что ни затея, то скандал!

Марцин вскочил с ящика, но Вацек заставил его сесть.

— Погоди! Кроме меня, никто тебе этого не скажет. Ну, раз выкинул номер, два, и хватит, довольно! Но беспрерывно? Учителя этого не любят. И родители тоже.

— Выходит, я хуже других! А сам Чушка?.. Эх, да что говорить!

— Нет, не хуже, до этого тебе далеко — можешь не зазнаваться. А вот что глупей — это факт… Осел в квадрате — вот ты кто! Дурака валяют все, а отдуваешься ты один.

Вацек вздохнул. За ним — Марцин. Ему вдруг стало так жалко себя, что горло перехватило и к глазам подступили слезы. Он быстро-быстро заморгал: не хватало только разнюниться. Хорошо, что Вацек боком сидит и не видит.

— Это чья палатка? Костика? — показал Вацек пальцем на зеленый сверток.

— Да. Костик боялся, как бы сестра у него не отняла.

— Будь она твоя, я бы ее у тебя позаимствовал. Ну, пошли домой! Только не глупи, слышишь?