Работали в три смены, костры горели день и ночь, а за две недели прошли каких-нибудь два метра. Сколько ещё метров впереди? Кто знает! Может быть, два, может быть, двадцать…

Но вот природа как будто устыдилась: открылась щель в полметра шириной и двадцать — тридцать сантиметров высотой. Теперь можно было продвинуть костёр чуть дальше, и дело пошло веселей.

Несколько раз Петя пытался протиснуться вперёд по щели, но это не удавалось.

Все же к концу первого месяца было пройдено около четырех метров. Щель стала шире. Петя пробрался в конец её и долго изучал. Он вылез весь в пыли и ссадинах, но в глазах его горело нетерпение и надежда.

— Четыре метра я лез свободно. А дальше — опять тесно. Если бы лом, можно бы сбить выступы и щель расширить. В одном месте, у конца, даже сидеть можно. Долбить там удобно. Я бил по камню. Мне кажется, он звенит, как пустой…

Усков с любопытством смотрел на мальчика. А помнит ли он, сидя в этой щели, что над ним висят миллионы тонн? Что, если…

Пете дали геологический молоток. Из щели доносилось усталое сопение мальчика и обрывки песни. Потом полетели камни, щебень, пыль. Это Петя расчищал пол.

Когда он вышел, пот катил с него градом.

— Там где-то близко выход. Не верите? Ах, как жалко, что никто не может пролезть! Может быть, Борис?

Но попытка Бориса не увенчалась успехом: он был значительно шире в плечах.

— Попробуй, Петя, ещё! Мы повременим с кострами. Это очень важно узнать, далеко ли конец…

С утра до ночи просиживал Петя в своей трещине и без устали долбил, долбил и долбил Но что это за молоток! Триста граммов, не больше. Вот если бы лом! Камни отскакивали мелкие, до обидного мелкие…

Мальчик заметно похудел, побледнел, но бодрился. Теперь вся надежда была на него. Он впереди всех на четыре с лишним метра! Неужели не удастся пробить эту проклятую преграду?

Через каждые пять дней Сперанский и Усков ходили К отравленному гроту проверять уровень газа. Последний раз, едва только Сперанский зажёг свечу, пламя вздрогнуло и погасло уже на высоте груди. Газ подымался, и все понимали, что через очень короткое время он достигнет вершины стены и перельётся в кратер.

— Не пора ли нам возобновить костры? — сказал как-то Любимов геологу. — Петя выбивается из сил. Посмотри, на кого он стал похож! Костры — дело медленное, но верное.

Усков и сам уже пришёл к такому мнению. Не маленькая она, эта проклятая скала, и так легко её не взять…

— Ну, как у тебя там? — спросил он однажды у Пети, когда тот вылез из забоя.

— У меня хорошо!

— Ты устал, Петя, очень устал. И не делай, пожалуйста, негодующих жестов. Я вижу. Ладно, ещё два дня… Если ничего не получится, вылезай. Начнём опять жечь костры. Видишь ли, даже если ты и пробьёшь сквозную дыру, это ещё тоже ничего нам не даст: щель слишком узка для всех нас.

— Но ведь там, снаружи, у нас лежат ломы и кирки! — воскликнул Петя. — Вы забыли? Они же спрятаны в пещере! Если я пробьюсь и вылезу, я вам подам инструмент, и дело сразу пойдёт.

Усков быстро переглянулся с Любимовым:

— Ну давай, действуй!

…Мальчик целые дни сидит на корточках в своей щели и по кусочку, по сантиметру, откалывает камень. Тук-тук-тук — слышится из темноты. Отдохнёт несколько минут, и опять: тук-тук-тук… Как дятел!

Николай Никанорович чутко прислушивается, и, если Петя умолкает на одну — две минуты, он встревоженно кричит:

— Живой?

— Живой! — слышится в ответ голос Пети.

И опять: тук-тук-тук… Руки и лицо у Пети в ссадинах, в голове шумит от усталости, от духоты. Но он человек упорный и хочет добиться своего. Он вспоминает Павку Корчагина. Павке ведь иной раз бывало много хуже, а вот не сдавался!..

Уже март на дворе. Временами сквозь толстые белые облака проглядывает солнце. Исчезли последние остатки снега. На клёнах и тополях набухли почки. Прилетели вездесущие пуночки — неярко раскрашенные снегири Севера, — и птичья перекличка в лесах усилилась Всюду чувствовалось дыхание весны.

Петя выходил из пещеры и подолгу сидел на камнях, поглядывая на лес, на зеленую траву, на солнце. Какое оно хорошее, наше солнышко… Раньше он как-то и не замечал его. Светит себе и светит. А вот пожил в каменной дыре, так соскучился…

Разведчики жили ожиданием. Ещё два или три раза слышали они шум мотора, но он возникал и исчезал где-то в стороне.

А Петя все стучал. Он видел, с какой заботой и вниманием относятся к нему товарищи, как хочется каждому из них взять на себя хотя бы часть того бремени, которое легло на его плечи. Но увы! Никто не может протиснуться в узкую щель, кроме Пети.

Зато Лука Лукич подкладывал ему лучшие кусочки за обедом. В последние дни Хватай-Муха просто превосходил самого себя по части кулинарии. В его распоряжении находилось такое отличное сырьё, как свежая баранина и рыба, орехи и ягоды, и с десяток самых важных приправ, вроде петрушки, лука и чеснока, которые в диком виде потихоньку росли даже зимой: сверху их накрывал снежок, а снизу подогревало тепло почвы. Лука Лукич буквально колдовал на кухне. Когда вечером приходил Петя и у очага собирались все жители кратера, Лука Лукич усаживал их за чисто выскобленный стол и с выражением высокой торжественности на лице ставил перед ними деревянные миски с густым украинским борщом, почти настоящий ячменный хлеб и с чувством большого удовлетворения любовался аппетитом своих столовников.

— Как? А? Горячо?

Спросить, вкусно ли, ему не разрешала скромность. Но все неизменно отвечали:

— Вкусно, Лука Лукич! Ой, как вкусно!..

— А тебе, Петя, подлить ещё, а? Це ж жирненький борщок, дюже какой полезный для здоровья!..

И наш труженик, едва отвалившись от стола, бухался на постель и засыпал мёртвым сном. А пока он спал, Любимов и Орочко или Сперанский с Усковым и Борисом снова шли в пещеру, жгли костры и выламывали камни, все расширяя и углубляя проход. День принадлежал «вперёдсмотрящему» Пете, ночь — всем остальным.

Однажды, когда Петя лежал в забое и, обливаясь потом, долбил неподатливую стенку, камень внезапно подался, молоток ударился в пустоту, свеча погасла и струя прохладного, но необыкновенно вкусного воздуха ворвалась в забой. Петя ахнул, захлебнулся, у него закружилась голова, и он потерял сознание.

Свежий воздух с лёгким шумом вырывался из щели, захватывая с собой пыль и копоть. Любимов вскочил и попытался поскорее зажечь свечи. Но руки дрожат. Он чувствует, что в забое произошло что-то необыкновенное — быть может, то, чего они с таким волнением ждут уже столько времени. Он ударил кремнём об огниво! Раз, другой! Наконец-то! Вот загорелась и свечка. Слабый свет озарил покрасневшее от волнения лицо Николая Никаноровича.

— Петя! — кричит он.

Тихо. В забое ни звука. Тихо, как в могиле…

— Петя! — ещё громче кричит Любимов, почуяв, что с мальчиком неладно. — Отзовись, Петя! Где ты, что с тобой!

Тишина.

— Петя, мальчик!

Никогда, сколько помнит себя старый проводник, он не плакал. Всякое бывало на жизненном пути этого железного человека. Но слез в его глазах не видел никто.

А вот сейчас…

Он сидел в тёмной пещере, в кромешной тьме, прижавшись лицом к камню, и тяжёлые рыдания сотрясали его большое тело.