Хороша ты, Волга, царица рѣкъ русскихъ! Гульливы и веселы твои воды! Прихотница, красиво — то сжато, то раскидисто — бѣжишь ты, и порой страшно сердишься, и мутишься, и стонешь, и разливаешься! Твои дѣти, баловни-волны, затѣваютъ подчасъ чудныя потѣхи: онѣ вьются, пѣнятся, перегоняютъ другъ друга, переливаются на ясномъ солнышкѣ, немилостиво играютъ съ бѣдными судами, прыгаютъ на эти суда, скачутъ, заливаютъ, топятъ безсильныхъ и еще, безжалостныя, радуются ихъ немощи и удальству своему.

Узорчаты берега твои, красавица Волга! Высоко вздымаютъ они свои скалистыя вершины! Въ ихъ глубокихъ расщелинахъ, на ихъ широкихъ уступахъ растутъ вѣковыя деревья, склоняясь къ водамъ твоимъ, изгибаясь, падая, и между ними вьется кустарникъ, и кой-гдѣ торчатъ его безобразныя, высохшія иглы, и кой-гдѣ среди темной зелени голый утесъ высовываетъ свою желтую, песчаную голову.

И Сальваторъ Роза заглядѣлся бы на берега твои, разгульная Волга! Я помню: еще дитя, стоялъ я на берегу твоемъ. Сѣрыя тучи облегли небо, вереница дикихъ утокъ тянулась по поднебесью чернымъ поясомъ — и ты сумрачна была, Волга, какъ небо, и тяжело поднималась и опускалась твоя свинцовая грудь…

Когда судьба снова привела меня къ твоему берегу, ты была скована льдомъ: я не любовался твоею молодецкою удалью, твоимъ широкимъ привольемъ. Равнодушно проѣхалъ я по твоей ледяной корѣ, равнодушно смотрѣлъ, какъ яркое зимнее солнце играло съ инеемъ, который обсыпалъ деревья и кустарники береговъ твоихъ, и сверкалъ и щеголялъ, какъ сверкаетъ и щеголяетъ бальное убранство отъ многоцѣнныхъ каменьевъ.

Когда же снова я увижу тебя, Волга? А въ эту минуту я бы хотѣлъ надышаться свободой, наглядѣться на безпредѣльность, налюбоваться привольемъ и, можетъ быть, раздуматься о прошедшемъ! Когда же снова я увижу эти великолѣпныя хоромы, гордо, красиво рисующіяся на берегу твоемъ, старинныя хоромы русскаго барина, и большую каменную церковь съ пестрыми главами и горящими крестами, замѣтную издалеча, и эту деревню, которая такъ картинно раскинулась около церкви по береговому скату?.. Когда? Когда?..

Въ этихъ хоромахъ, принадлежавшихъ князю В*, назадъ тому года четыре, кипѣла жизнь, вездѣ встрѣчались слѣды одушевленія. По широкимъ лѣстницамъ бѣгали взадъ и впередъ безтолковые лакеи, мелькали повара; и поваренки въ бѣлыхъ курткахъ и колпачкахъ набекрень; по тѣнистымъ аллеямъ парка разъѣзжали линеійки и кабріолеты. Теперь вездѣ пусто — и въ домѣ, и въ саду, и въ паркѣ. Говорятъ, дорожки сада заросли травою, на мѣстѣ роскошныхъ цвѣтниковъ торчитъ безобразный репейникъ, кой-гдѣ проглядываютъ высохшіе сучья шиповника, и между ними печально красуется одинокій, опальный цвѣтокъ. Тихо въ забытомъ саду, тихо окрестъ опустѣвшаго дома; лишь порой слышится стонъ Волги, да ея одонообразные всплески, да глухой говоръ вѣковыхъ деревьевъ и страшное завыванье вѣтра, грознаго предвѣстника бури.

Такъ, кажется, 4 года тому назадъ (вѣрно только то, что это было въ іюлѣ, черезъ 6 мѣсяцевъ послѣ того, какъ объявлено было Ольгѣ о смерти ея жениха), князь В* сидѣлъ въ одной изъ комнатъ своего деревенскаго дворца, окна которой выходили на Волгу. Передъ волтеровскими креслами, на которыхъ сидѣлъ князь, былъ поставленъ столикъ, а на столикѣ стояла большая фарфоровая чашка съ чаемъ. Онъ былъ блѣденъ; лицо его очень измѣнили эти полгода; его волосы, съ прежнею тщательностью всчесанные кверху, почти совершенно посѣдѣли. Онъ машинально повертывалъ въ рукѣ чайную ложечку. Немного поодаль у стола, въ промежуткѣ двухъ оконъ, стоялъ человѣкъ лѣтъ сорока, въ черномъ фракѣ, очень серьезный, съ нависшими на глаза бровями, который съ важностью потиралъ рукою свой подбородокъ. Противъ креселъ князя, за богатымъ роялемъ, сидѣла княжна Ольга. На ея личикѣ вы совсѣмъ не нашли бы тяжкихъ слѣдовъ печали, нѣтъ, это личико было такъ же цвѣтисто, такъ же игриво и одушевленно, какъ и нѣсколько мѣсяцевъ назадъ, въ тѣ дни, когда она сидѣла объ руку съ графомъ и говорила ему: "Безъ тебя мнѣ нѣтъ счастія, нѣтъ жизни!" На княжнѣ было бѣлое тюлевое платье, на груди букетъ живыхъ розъ; тесьмы волосъ ея были стянуты золотой пластинкой фероньерки, съ крупнымъ брилліантомъ въ серединѣ. На бронзовой розеткѣ рояля висѣлъ вѣнокъ, искусно сплетенный изъ разныхъ цвѣтовъ, которые уже начинали вянуть. Ольга то брала какіе-то странные аккорды, то, опустивъ недвижныя руки на клавиши, была въ задумчивости. Догоравшее солнце слабо играло на полу и на стѣнахъ комнаты. Черезъ нѣсколько минутъ княжна встала съ табуретки, посмотрѣла на ноты, которыя лежали на пюпитрѣ, перевернула листъ, потомъ взяла вѣнокъ и пристально посмотрѣла на него, потомъ отошла отъ рояля и улыбнулась.

Князь взглянулъ на человѣка въ черномъ фракѣ.

Тотъ сдѣлалъ гримасу, открылъ табакерку и сталъ съ важностью перебирать табакъ.

Ольга подошла къ отцу.

— Эти цвѣты вянутъ! — печально сказала она.

Князь молчалъ.

— Вянутъ! А вѣдь я нарвала ихъ только за два часа передъ этимъ. Посмотрите, посмотрите, какъ опустлись листики розы! Бѣдная роза!

И нѣсколько минутъ она стояла молча, печально, съ поникшей головкой.

— Вы меня любите, батюшка? Да, вы меня очень любите? Правда? — И она наклонилась къ отцу и поцѣловала его.

У старика навернулись слезы. Онъ тихо проговорилъ:

— Ты моя жизнь, Ольга!

— Ваша жизнь!.. А вотъ этотъ дикій жасминъ — онъ совсѣмъ завялъ. Я его вырву изъ вѣнка… Завялъ! завялъ!

Она отошла къ окну.

— Знаете ли что? — произнесла она тихо и потомъ запѣла вполголоса… — Я,

Какъ пчела, жужжа, мелькаю, Въ пышной розѣ исчезаю, Ароматъ цвѣточный пью И, играя, догоняю Серебристую струю….

— Какой чудесный вечеръ, батюшка! Взгляните, какъ играетъ солнце на поверхности воды. Посмотрите на небо! Ахъ, какіе чудесные цвѣта, какой блескъ, какое убранство! Вотъ яхонтъ, вогъ изумрудъ, вотъ золото, золото — И все покрыло золото…. Я не люблю золота!

И потомъ она тихо, на цыпочкахъ, подошла къ роялю, пробѣжала руками до клавишамъ и запѣла:

Опостылѣлъ мнѣ свѣтъ — Друга милаго нѣтъ! Одинъ разъ посмотрѣть На него, хоть во снѣ, И потомъ умереть, Умереть дайте мнѣ…. Гдѣ же онъ? Онъ убитъ, Онъ въ могилѣ зарытъ. Милый мой, миръ съ тобой Ты засыпанъ землей…

И вдругъ голосъ ея задребезжалъ, какъ порванная струна арфы, и нестройные звуки обратились въ рыданіе, раздиравшее сердце.

Отецъ закрылъ лицо руками…

Черезъ нѣсколько мпнутъ княжна съ веселой улыбкой выбѣжала изъ комнаты. "Я пойду проститься съ милымъ другомъ, съ моимъ милымъ другомъ", — повторяла она……

Уже солнце садится… Деревцо мое!

Оно ждетъ меня, оно скучаетъ безъ меня…"

Князь остался вдвоемъ съ человѣкомъ въ черномъ фракѣ. Князь всталъ съ креселъ, подошелъ къ нему и взялъ его за руку.

— Если бы вы знали, какъ мнѣ тяжело, докторъ! Что? нѣтъ никакой надежды?

Докторъ пожалъ плечами, стукнулъ по табакеркѣ, понюхалъ и пробормоталъ: "На… чужіе края, можетъ быть, перемѣна, разнообразіе…"

— Да, въ августѣ мы ѣдемъ въ чужіе края. Такъ еще, можетъ быть, есть надежда? Послушайте, я васъ озолочу, докторъ…

Между тѣмъ княжна сбѣжала по лѣстницѣ въ нижнюю залу, изъ залы въ садъ и въ одно мгновеніе очутилась на широкой площадкѣ противъ оконъ своей спальни.

Въ срединѣ этой площадки, устланной зеленымъ бархатнымъ ковромъ дерна, гордо возвышался красивый, статный, раскидистый дубъ. Вы залюбовались бы его роскошными вѣтвями, дѣвственной свѣжестью его зелени, залюбовались бы его могучей растительной силой, вы, которые привыкли смотрѣть на жалкія деревья, кое-гдѣ безсмысленно торчащія между кирпичными громадами зданій, на эти бѣдныя деревья, опаленпыя солнцемъ и одѣтыя въ пыль.

Княжна подбѣжала къ дубу, посмотрѣла на этотъ дубъ, покивала ему своей головкой — и въ эту минуту ея локоны такъ мило разсыпались но лицу, и она такъ мило откидывала ихъ отъ лица.

— До завтра, до завтра! — говорила княжна… — Мы завтра увидимся съ тобою, милый другъ. Я приду къ тебѣ имѣетѣ съ солнцемъ… Теперь оно уходитъ, и я ухожу отъ тебя. До завтра, до завтра!

И дерево будто понимало слова княжны, будто сочувствовало этой странной привязаиноети къ нему: его листы, тихо колеблясь, казалось, шептали что-то нѣжное въ отвѣтъ на ея привѣтствіе.

У одного изъ оконъ верхняго этажа стояли князь и докторъ. Они слѣдили за движеніями Ольги…

— Чѣмъ вы поясните эту чудную привязанность къ дереву? Не правда ли, что это очень странно, докторъ? Вотъ уже три мѣсяца, какъ мы здѣсь — и любовь моей бѣдной Ольги къ этому дереву, кажется, становится съ каждымъ днемъ сильнѣе. Странно!

— Медицина не объясняетъ такихъ феноменовъ, ваше сіятельство… Въ человѣческой душѣ есть много неразгаданнаго. Вы читали Шекспира? О, это великій писатель! точно великій писатель, ваше сіятельство. Вы читали его и должны помнить слова Гамлета: There are more things in heaven and earth, Horacio Than and dreamt of in your philosophy. У насъ безпрестанно должно быть на языкѣ это мудрое изреченіе, и оно точно безпрестанно повторяется нами. Кто-то прекрасно сказалъ, что эти слова должны привѣтствовать философію. Я вамъ наскажу много примѣровъ…

И докторъ говорилъ много и долго, но князь ничего не слыхалъ: онъ смотрѣлъ въ окно, онъ смотрѣлъ на дубъ, онъ думалъ о своей милой Ольгѣ.

— Докторъ! теперь мы пойдемъ къ ней, — онъ взялъ доктора за руку — она давно прошла къ себѣ на половину… Мы посидимъ съ ней нѣсколько минутъ, не правда ли?

Князь не могъ быть безъ нея: онъ чувствовалъ, что въ жизни дочери была заключена и его жизнь, что его существованіе безраздѣльно связано съ ея существованіемъ. Несчастный отецъ! онъ страдалъ, не видя ея; онъ страдалъ, глядя на нее.

Такъ тянулся день за днемъ.

Однажды княжна проснулась какъ-то веселѣе обыкновеннаго: ея глаза вдругъ приняли то плѣнительное выраженіе, которое одушевляло ихъ нѣкогда. Она встала съ постели, накинула на грудь шаль, завернулась въ нее и подошла къ своему уборному столику, посмотрѣлась въ зеркало, откинула шаль, сняла съ головы маленькій чепчикъ — и темная коса ея роскошно, волнисто разсыпалась по бѣлой батистовой кофточкѣ. Это была коса — заглядѣнье: длинная, до колѣнъ, мягкая какъ шелкъ, глянцовитая какъ атласъ.

Княжна, посмотрѣвъ въ зеркало, покачала головкой — и ея волосы съ обѣихъ сторонъ скатились на личико, и она на минуту вся исчезла въ волнахъ; потомъ отвела ихъ рукою, снова посмотрѣла въ зеркало и снова спряталась въ волосахъ, точно дитя, которое закрываетъ ручонками свое личико, улыбается и мило лепечетъ тю-тю.

Потомъ она позвонила. Вошла горничная.

— Маша, ты причешешь меня сегодня точно такъ же, какъ я была причесена въ тотъ день, какъ его убили.

Говоря это, княжна смѣялась. И черезъ полчаса она уже молча сидѣла въ креслахъ причесанная и одѣтая.

Когда отецъ пришелъ навѣстить ее, она граціозно привстала съ креселъ, взяла его за руку, крѣпко пожала ее и съ участіемъ спросила:

— Каково ваше здоровье, батюшка? вы сегодня что-то невеселы.

— Напротивъ, другъ мой. А каково твое здоровье, Ольга?

— У меня на-дняхъ болѣла голова; теперь нѣтъ… Мнѣ кажется, вы скучаете о немъ, добрый батюшка, о моемъ миломъ другѣ. Что дѣлать. Надобно покориться волѣ Божіей. Можно ли возставать противъ нея? Это грѣшно, очень грѣшно… Посмотрите на меня: теперь я совершенію покорна высшей волѣ.

И она взяла руку отца и поцѣловала ее…

Въ глазахъ его блеснула радость — это былъ свѣтъ надежды, яркій свѣгъ, одинъ, который озарялъ ему темную тропу жизни; то вспыхивая, то потухая ежеминутно.

— Что же, мы поѣдемъ въ чужіе края, батюшка? И, какъ вы предполагаете, скоро?

— Да, мой другъ, недѣли черезъ двѣ мы должны отсюда выѣхать.

— Черезъ двѣ!.. — Она задумалась.

Князь вышелъ изъ ея комнаты и послалъ за докторомъ. Онъ хотѣлъ, бѣдный отецъ, сообщить ему свою радость, что Ольга такъ хорошо сегодня его встрѣтила, такъ хорошо говорила съ нимъ…

А докторъ въ это время разъѣзжалъ въ кабріолетѣ но аллеямъ парка. Докторъ чрезвычайно какъ любилъ ѣздить въ кабріолетѣ.

— Черезъ двѣ недѣли! — снова повторила княжна, оставшись наединѣ…

И взглянула въ окно: передъ ней красовался дубъ.

— Нѣгь, я не разстанусь съ тобою. Я такъ люблю тебя, красавецъ мой, красавецъ мой! — повторяла княжна. — Кѣмъ же буду я любоваться безъ тебя? Я помню… да… зала… огни… Какъ ты хорошъ былъ на послѣднемъ балѣ!.. къ тебѣ лучше идетъ этотъ красный мундиръ… Въ какомъ мундирѣ положили его въ гробъ?.. Нѣтъ, я не разстанусь съ тобой, деревцо мое! Какъ хороши, какъ красивы твои вѣтви: точно перья султана!.. Какъ ты гордъ, мой дубъ… О, какъ ты чувствуешь свое величіе!.. и онъ былъ гордъ…. Теперь нѣтъ его!.. — И княжна вскрикнула и безъ чувствъ упала на коверъ. Испуганная горничная вбѣжала въ комнату, схватилась за шнурокъ звонка, бросилась къ склянкѣ съ одеколономъ, сама не знала, что дѣлала… Княжна лежала блѣдна какъ трупъ.

Къ счастію въ эту минуту докторъ у подъѣзда дома выходилх изъ кабріолета; къ счастію горничная выбѣжала въ коридоръ и закричала: "Докторъ! докторъ!" Докторъ явился. Ольгу привели въ чувство. Она была очень слаба; ее положили на постель. И отецъ, за минуту передъ этимъ озаренный слабымъ лучомъ надежды, мраченъ стоялъ теперь у постели больной… Докторъ держалъ ее за пульсъ.

Отецъ смотрѣлъ въ глаза доктора; онъ, кажется, хотѣлъ прочесть свою участь въ глазахъ его. Съ этого дня здоровье Ольги стало замѣтно разстраиваться: правда, она еще сидѣла подъ своимъ любимымъ деревомъ, она еще улыбалась иногда отцу; но на этомъ лицѣ, безпечномъ и до сихъ поръ полномъ жизни, начинало проявляться страданіе. Вотъ теперь она точно походила на больную: болѣзнь стерла румянецъ съ ея личика, болѣзнь мало-по-малу проводила по немъ свои рѣзкія черты, болѣзнь потушила блескъ очей ея.

Прошло еще нѣсколько дней — и какъ эти дни измѣнили бѣдную княжну! Та ли это княжна-невѣста, которая, назадъ тому нѣсколько мѣсяцевъ, счастливая и восторженная, блистала въ петербургскихъ гостиныхъ, о которой кричали во всѣхъ обществахъ Петербурга? Такъ это-то земное счастіе, котораго мы всѣ ищемъ? Княжна, княжна! Кто не думалъ, смотря на нее прежде, что ея радость беззакатна, что ей суждено вѣчно покоиться на розахъ, или, по крайней мѣрѣ, что розы. долго, долго не сойдутъ съ ея личика?

Княжна лежала въ постели. Отъ постели не отходили докторъ и отецъ ея. Разъ какъ-то докторъ сказалъ шопотомъ князю:

— Нашъ отъѣздъ въ чужіе края, кажется, должно будетъ отложить…

Князь весь перемѣнился въ лицѣ.

— Почему же, докторъ?

— Она не вынесетъ долгаго пути…

— Гм!..

Князь опустился въ кресла: лицо его въ эту минуту было страшно напряжено, зубы сжаты, онъ былъ весь мука; но на глазахъ его не показалось ни слезннки.

* * *

Грозно-величественна была Волга; ея волны почернѣли отъ гнѣва и, вздымалсь, пѣнились, махровились, будто причудливые завитки серебра на старинныхъ кубкахъ. Грозно было небо: вѣтеръ разорвалъ въ лоскутки густыя тучи и, тѣшась, гонялъ ихъ по лазури небесной — и онѣ то дружно сталкивались, то враждебно бѣжали другъ отъ друга. Вѣтеръ ломилъ столѣтніе дубы, и великаны изнывали въ страшной борьбѣ съ невидимой силой. Давно не помнятъ такой грозы старики приволжскіе.

Княжна лежала безъ чувствъ, блѣдная, съ закрытыми глазами. Отецъ ея не слыхалъ грозы, не видалъ бури. Голова его обезсиленная опустилась на грудь, сѣдые волосы торчали въ безпорядкѣ. Онъ не спалъ всю ночь; для него уже не было времени: утро, полдень, вечеръ, ночь — для него все слилось въ одно безпредѣльное, темное пространство.

Докторъ съ наморщеннымъ лбомъ стоялъ, облокотясь на спинку кровати. Вдругъ княжна открыла глаза. Отецъ вздрогнулъ. Докторъ придвинулся къ изголовью постели. Княжна привстала, оглядѣла кругомъ себя, поднесла руку ко лбу, потомъ поманила отца. Онъ наклоннлся къ ней. Она обняла его.

— Мнѣ легче теперь, — шептала она ему — о, гораздо легче! Я увижу его тамъ, далеко отсюда… Онъ со мной!.. Прощайте, прощайте, батюшка! Бѣдный батюшка, приходите ко мнѣ скорѣй, скорѣй… Мнѣ стало легче послѣ причастья. Мнѣ такъ свѣтло… О, поцѣлуйте меня, батюшка; не плачьте, благословите меня, благословите…

Уста ея шевелились, но уже безъ словъ… Въ эту минуту въ комнатѣ совершенно стемнѣло. Черная туча тяжко нависла надъ вершинами деревьевъ… Дико загудѣлъ вѣтеръ, и съ минуту длился гулъ и стонъ, и внезапно оглушительный трескъ раздался у самыхъ оконъ, страшный трескъ. Трепещущій докторъ взглянулъ въ окно… Красавецъ дубъ, любимецъ княжны, лежалъ на землѣ, сломанный бурею. "Докторъ!" послышался задыхающійся голось князя. Тотъ подбѣжалъ къ нему. Отецъ-страдалецъ стоялъ наклонившись къ постели, руки его оперлись на постель… Онъ былъ въ объятіяхъ трупа.

Докторъ взглянулъ на это, отеръ холодный потъ, который капалъ съ него, и невольно перекрестился.

* * *

Черезъ три дня послѣ этого солнце ярко сверкало, ярко горѣли кресты храма Божія. Кладбище, окрестъ его, обнесенное каменной оградой, было наполнено крестьянами и крестьянками князя, которые держали въ рукахъ зажженныя свѣчи. Они молились и плакали. Священники стояли въ черныхъ ризахъ надъ открытой могилой; въ воздухѣ звучно и печально раздавалось торжеетвенное: "Со святыми упокой" — и эти унылые звуки сливались съ переливнымъ, гармоническимъ, веселымъ пѣніемъ птички.

Розовый гробъ съ золочеными кистями опускали въ могилу.

Изъ груди князя вырвалось стенаніе…

Гробъ опустили.

Князь наклонился, взялъ горсть земли и бросилъ ее въ могилу; съ этою горстью земли онъ, казалось, бросалъ въ могилу дочери жизнь свою; потомъ онъ оборотился къ доктору и сказалъ ему:

— Вы меня положите здѣсь, возлѣ нея. Это моя послѣдняя воля.

Когда кладбище опустѣло, кто-то видѣлъ человѣка, закутаннаго въ плащъ, съ нахлобученною на глаза шляпой. Кто былъ этотъ человѣкъ и откуда пришелъ онъ — этого никто не зналъ, даже никто не видалъ лица его; но этотъ человѣкъ долго, долго молился на могилѣ. Послѣ того его уже не видали. Это разсказывали тихомолкомъ въ домѣ князя. Можетъ быть все это была выдумка.

* * *

До петербургскихъ блестящихъ гостиныхъ дошли слухи о смерти княгини Ольги. А, княгиня Ольга! О княжнѣ совсѣмъ было забыли, но смерть напомнмла о ней. Дня два, а можетъ быть и три, разговоръ этотъ былъ въ ходу: всѣ толковали о ея помѣшательствѣ, о ея отцѣ, о дубѣ — и все это прикрашивали, увеличивали, и всему этому такъ дивились и всѣ такъ сожалѣли о княжнѣ и объ отцѣ ея… О, это сожалѣнье людей!.. На четвертый день въ Петербургъ пріѣхалъ, кажется, турецкій посланникъ — и княжна навсегда была забыта, и всѣ заговорили о турецкомъ посланникѣ.