Без вас невозможно (сборник)

Панасенко Леонид Николаевич

РАССКАЗЫ

 

 

 

Галактика, до востребования

Огоньки ягод то и дело вспыхивали в траве, уводили от тропы в глубь леса. Земляника была крупной, душистой, тёплой от солнца. Она буквально таяла во рту, и как я ни старался хоть что-нибудь собрать — в горсти ничего не оставалось.

Раздвинув ветки лещины, я вышел на небольшую поляну.

В нашем лесу таких полян тьма, потому что лес молодой, послевоенный, рос себе как хотел, без особого присмотра и заботы.

Я уже хотел вернуться к тропе — все ягоды всё равно не соберёшь, — как вдруг заметил среди кустов всё той же лещины… синий почтовый ящик.

«Как он сюда попал? Кто-то выбросил, что ли?»

Однако ящик оказался прибитым к аккуратному деревянному столбику, вкопанному в землю.

«Почта? Здесь? В лесу?.. Чертовщина какая-то…»

В душе шевельнулось беспокойство. Я давно приметил: всё, что нам непонятно, почему-то сразу настораживает. Видно, так уж устроен человек — неизвестность и любое отклонение от нормы он подсознательно связывает с каким-нибудь подвохом или опасностью.

Я машинально прошёл в одну сторону от поляны, затем в другую и упёрся в молодой соснячок. Я знал этот лес, как свои пять пальцев, и всё же первая мысль, которая повела бродить вокруг поляны, была такой: «Может, кто поселился рядом? Лесник, например, или кто-то другой…»

Человеческим жильём, как я и ожидал, тут и не пахло. Почтовый ящик превращался в загадку.

Вернувшись на поляну, я ещё раз внимательно осмотрел синий металлический ящик, пощёлкал козырьком над щелью для писем. Сбоку на стенке белой краской было выведено № 14. Обычный почтовый ящик, каких в городе сотни и которых там без надобности просто не замечаешь.

Я потрогал дно ящика. Несколько раз приходилось видеть, как почтовые работники мгновенно выбирают письма: подъехали на машине, сунули под низ ящика зелёный мешок — и готово… Дно ящика оказалось фанерным. Досточка легко поддалась, и на траву неожиданно выпало… письмо.

«Здесь?! В лесной глуши? Какой-то розыгрыш. Но чей? Неужто почтальона?»

Я тут же как бы наяву увидел хромого Степана, нашего сельского почтальона, и отбросил своё предположение. Степану ума не занимать. Он начитанный, как-то говорил, что все популярные журналы просматривает. И вообще — сообразительный. Во время войны, в сорок третьем, ему покалечило ногу. Так он сам себе и протез сделал, и ходить на нём научился. После восстановления колхоза определили Степану лёгкую работу, лошадь дали. Ему сейчас под семьдесят, четверых внуков имеет, а с брезентовой сумкой не расстаётся. Агасфер почтового ведомства. Нет, Степан такой ерундой заниматься не станет.

Я наклонился и поднял письмо. Конверт был явно самодельный — из плотной бумаги, тщательно заклеенный. Зелёным фломастером на нём было выведено печатными буквами:

«Галактика, до востребования».

Я улыбнулся. Всё ясно, мальчишки забавляются. Играют в пришельцев, наверное…

От нечего делать я присел в тени орешника, разорвал конверт. Почерк аккуратный, мужской. Буквы закруглены, связаны между собой, будто бусинки. И всё же тот, кто писал, явно торопился — буквы пляшут в разные стороны. Я столько проверил в своей жизни ученических тетрадей (интересно в самом деле — сколько?), что могу по почерку определить даже настроение человека. Во всяком случае, ясно, что к галактике обращается мальчишка. Четвёртый или пятый класс. Но кто же он?

Письмо начиналось то ли с молитвы, то ли с воззвания:

«О вы, пьющие нектар мысли в других мирах! Спешим сообщить о себе в год 387 341 после 46 миллионов от первого Медосбора мысли, пока время процветания не сменилось временем упадка и сна разума.

Знайте, что мы есть!

Мы — хозяева огромной прекрасной планеты. Нет нам числа, и жизнь наша пронизана целесообразностью и гармонией. Однако устройство нашего общества и гибельные силы стихий заставляют нас бессчётное количество раз подниматься на вершины духа и вновь спускаться до уровня животного существования. Каждый раз мы теряем драгоценные крохи знаний и опыта и начинаем всё сызнова. Над нами висит проклятие Круга, и нет на всей земле нашей такого длинного лета, чтобы мы успели разорвать порочный Круг, нет таких тучных пастбищ, чтобы осыпать нас благоденствиями и позволить собраться с силами, и нет среди нас такой Матери, которая, забыв о Воинах и Кормильцах, рожала бы одних Мудрецов — тех, кто начинает нить мысли. Более того! Круг живёт в нас, в нашем естестве. Он неистребим и всевластен. Даже у самых сильных нет сил разорвать его, а самым умным не хватает ума, чтобы выбраться за его пределы.

Бойтесь Круга, пьющие нектар мысли в других мирах!

Если вам каким-то чудом удалось выйти за его пределы или если вы изначально свободны от оков совершенства и гармонии, — услышьте нас!

Пусть продлится ваше Лето!

Идущие к вершине».

Обращение на этом кончалось. Дальше шли записи, похожие на дневник. Начинались они безнадёжным и горестным утверждением:

«Я знаю, что Город погибнет.

И всё равно беру дюжину ближайших Помощников и снова отправляюсь в нелёгкое и опасное путешествие — надо ещё раз осмотреть Падающий Свод. Мы выходим утром, с восходом светила. В коридорах Города уже полно народа: поодиночке и группами двигаются Кормильцы, торопятся выбраться на свежий воздух Крылатые, уверенной поступью вышагивают большеголовые Воины.

Вскоре мы подходим к воротам, и я сообщаю Стражникам, куда и зачем веду своих Помощников.

Правильнее было бы сказать, что мы прошли 401-м, 187-м и 682-м коридорами и вышли к 28-м Западным воротам, но эти обозначения и метки существуют больше для порядка, а ориентируемся мы обычно по наитию. Кстати, понятие это — „наитие“ — очень редкое. Кроме меня, в Городе им владеет ещё 861 Ти. У него в памяти хранится много интересных, но крайне хаотичных и отрывочных сведений, и я люблю тянуть с ним нити мыслей. 861 Ти из тех немногих, кто уцелел во время Потопа. Да, два года назад, весной, было огромное половодье, настоящий Потоп, и наш Город погиб, а жителей его унесла большая вода. Несколько десятков счастливцев, которых погребли движущиеся с потоками валуны, спрятались в забытьи, как в зимнем сне. Спустя несколько недель вода ушла. Они выбрались из-под камней и создали новую Семью, которая восстановила Город.

Так что если Свод рухнет, а он рухнет непременно, Город погибнет и вновь возродится. Так было всегда, и так будет впредь. Единственное, чего я не знаю, — станут ли переносить его на новое место или заселят упавший Свод, превратят его в часть Города…

Сразу за Городом начинается лес.

Меня это радует. Когда идёшь по пустоши, необыкновенно остро ощущается огромность мироздания: фиолетовое небо с лёгким утренним узором радужных разводов, яростно пылающий косматый шар светила над головой, чьи протуберанцы постоянно тянутся к земле. Они то и дело слизывают звёзды, но те, большие и яркие, не отступают, и их сияние щекочет и холодит душу.

Ещё лучше, когда над обычным лесом вздымаются Небесные Столпы. Их Заоблачные Сады бывают такими огромными и густыми, что порой закрывают не только звёзды, но и светило. Идти под ними — сплошное удовольствие, но около Города Небесных Столпов теперь нет. Был один, в его тени и возвели в своё время Город, но он почему-то сломался. Это и есть злополучный Падающий Свод, который в конце концов разрушит Город. Сами по себе Небесные Столпы падают чрезвычайно редко. Даже состарившись и прекратив своё существование, а живут они иногда сотни лет, гиганты эти продолжают стоять. Недаром в древности считали (я находил в памяти соплеменников обрывки давних преданий), что Небесные Столпы подпирают небо, держат его. Потому их, мол, так и назвали…

Странно… Всё, о чём только что думалось, старо, как мир. Помощникам, которые от нечего делать тянут мою мысль дальше, всё это тоже давно известно. Почему же я так обстоятельно фиксирую даже пустяки, комментирую их? Будто рассказываю всё это чужому или формулирую для записи в памяти сородичей. Всё дело, наверное, в том, что я многие годы пытаюсь установить связь с разумными существами, которые живут возле других звёзд, и привык обращаться к ним, чем бы ни занимался. И как же мне, кстати, поверить в бредовую идею, захватившую недавно умы моих сородичей, что наш разум — уникальное, а может быть, и единственное явление во вселенной, если я не то что верю в обитаемость иных миров, но каким-то непостижимым образом даже чувствую их?! Мне кажется, нас давно уже слышат, нас услышали. Как это доказать? Не знаю…

Мы сосредоточенно идём по седьмой дороге. Камни её гладкие и ровные, утрамбованные миллионами тех, кто жил здесь до нас. Впрочем, поверхность нашей Планеты состоит сплошь из камней, и меня всегда удивляло: как на них вообще может что-либо расти.

Я знаю, что вскоре лес кончится. У основания бывшего Небесного Столпа нас ждёт переход через небольшую каменистую пустошь, и я всё чаще начинаю поглядывать в небо — не видать ли там чёрной страшной тени, затмевающей звёзды и светило?

…Вот и пустошь. Светило уже накалило её, и над горячими камнями струится марево. Впереди возвышается стена Небесного Столпа. Впрочем, теперь это жалкий огрызок высотой примерно в триста моих ростов.

— Будьте осторожны! Наблюдайте за небом! — передаю я по цепочке. Мои Помощники все из рода Ти. Однако они молодые и ещё не получили цифровых имён. Их так и зовут Ти-м, то есть Ти-молодой.

Мы убыстряем ход. До чего разумно распорядилась природа, дав нам три пары ног. Они плавно и сильно несут наши тела, позволяют подниматься на любые кручи, самые высокие Небесные Столпы. Они…

Я не успеваю начать новую мысль.

На нас обрушивается тьма. Ветер от ударов огромных крыльев сбивает с ног. Мы бросаемся врассыпную. Прыгая из стороны в сторону, чтобы сбить врага с толку, я из последних сил мчусь к пещерам и разломам Небесного Столпа. Он уже рядом — вот он. На бегу замечаю, как в огромном хищном клюве исчезает барахтающийся Ти-м.

Ныряю во тьму пещеры. Спасён! Следом за мной вбегает несколько Помощников. Мы ощупываем друг друга антеннами. Живы!

Микрогиг вскоре улетает.

Мы выбираемся из укрытий, и я пересчитываю свою команду. Погибло два Помощника. Это досадно, но что поделать. Всё могло обернуться гораздо хуже.

— За мной! — командую я.

Мы поднимаемся на Небесный Столп. Идти по отвесной стене несложно, однако мешают гигантские трещины. Путь этот нам уже хорошо известен — поднимались десятки раз. И всё же каждое восхождение не похоже на другое. Что ожидает нас впереди на этот раз?

Вот и Разлом.

Я поднимаю голову и буквально цепенею от страха. Множество волокон, из которых состоит тело Небесного Столпа, лопнули и торчат под углом друг к другу. Разлом значительно углубился. Падающий Свод со дня на день обрушится.

Помощники разбегаются по своим участкам, начинают считать лопнувшие волокна. Они все помечены ещё при первом осмотре. Тогда их было несколько тысяч. Боюсь, что сейчас это число удвоилось.

Ти-мы сообщают результаты подсчётов и собираются все возле меня. Я запускаю начало мысли, её код. Задача Помощников усилить её, развить, произвести нужные математические операции и вернуть мысль мне. Мы сейчас как бы один мозг.

Через несколько минут мысль возвращается ко мне.

„Падающий Свод, если не будет сильного ветра, рухнет через десять-двенадцать дней“.

Отсюда, с высоты, видны часть Города, чьи верхние ярусы освещены утренним светилом, и бескрайние леса, которые простираются от бывшего Небесного Столпа во все стороны света. Далеко на западе сквозь колеблющееся марево проглядывает громада ближайшего Столпотворения. Я знаю, что оно окружает наши леса неправильным кольцом, а на востоке, за медоносным бором, Столпотворение пересекает Дорога Гигов. Впрочем, в те дикие и опасные места забредают лишь бесстрашные Кормильцы. Мудрецам там делать нечего.

„Мой народ древний и мудрый, но он, к сожалению, признаёт только логику факта, — думаю я, глядя на оживлённую толчею на подступах к Городу. — Он поверит, что Свод может упасть, когда тот упадёт… Надо забирать свою Си, десятка три Помощников и срочно уходить. Пока разгневанные сородичи не отняли у меня возможность начинать Мысль и не превратили в тупого Кормильца или Стража… Если это случится, то пусть я лучше погибну под руинами Города“.

Эту мысль я не пускаю по кругу. Наоборот, храню её так, чтобы никто не услышал. Правда, кроме Помощников, рядом никого, а им сейчас явно не до меня. Нашему маленькому отряду повстречались три Кормильца. Откуда тут взялся мёд — непонятно, но то, что они не донесут его до Города, абсолютно ясно. Мои Ти-мы — ужасные сладкоежки. В сущности, они ещё дети. Глупые послушные дети, которые сделают всё, что им прикажешь.

Я вздыхаю и говорю им:

— Пора… Мы возвращаемся».

На этом письмо обрывалось.

«Не письмо, а целая рукопись, — подумал я. — Кто-то в фантастике упражняется. Любопытно. Судя по всему, описывается некая биологическая цивилизация с жёстким распределением обязанностей и коллективным мышлением… Непонятно только, что это за Небесные Столпы и Гиги?… И каким образом биологическая цивилизация может искать контакта с другими мирами? Ничего не понятно…»

Я поправил фанерное дно почтового ящика и на минуту задумался. Как быть? Бросить письмо обратно в ящик или взять себе? Адресовано оно всей галактике, стало быть, и мне — гомо сапиенсу Александру Михайловичу Дудареву.

Я улыбнулся и положил письмо в карман.

Искать землянику расхотелось, да и солнце стало припекать, и я вернулся на тропу, ведущую к дороге.

Дома, выпив большую кружку молока, я завалился под грушу-дичку, которая растёт у нас во дворе. Обложился методической литературой — дали целую гору на кафедре — и начал вчитываться в премудрости педагогической науки. Дело в том, что в сентябре моя жизнь делает крутой поворот. Семь лет я работал в школе, а с нового учебного года, прошу любить и жаловать, — преподаватель местного педагогического института.

Премудрости методики давались с трудом, и я на следующее утро занялся ремонтом забора. Мама ни о чём меня не просит, но кто ей поможет, кроме меня. Таким образом, нежелание учить методику получало достойное оправдание, а я — возможность пару дней отдохнуть, выстругивая возле сарая новые штакетины.

Все эти дни я нет-нет да и возвращался мысленно к странному почтовому ящику, прячущемуся в лесной глуши. Что-то подсказывало: у этой «галактической истории» должно быть продолжение. Письмо, которое я ношу в кармане, по-видимому только начало исповеди неведомого существа из неведомых миров. То есть чьего-то фантастического рассказа или повести.

К пятнице забор был готов. Чтобы не бить лишний раз ноги, я взял велосипед и решил съездить в соседнее село — Любимовку. Наше село — бригада, а вот в Любимовке есть все блага цивилизации, в том числе и почта. Оттуда можно позвонить в областной центр и справиться у Марии Демьяновны, которая поливает в моё отсутствие цветы и забирает почту, не пришёл ли июльский номер «Семьи и школы». Если меня в очередной раз не обманули, то там должна быть моя статья… На обратном пути можно заглянуть и на лесную «почту» — это по дороге.

Выработав такую ясную и чёткую программу, я сел на велосипед и через десять минут был уже за селом.

Пока доехал до леса, немного упарился на солнцепёке. В тени деревьев ещё сохранялась утренняя свежесть, и я поехал медленнее. Куда мне спешить.

Показалась знакомая тропинка, которая вела к земляничной поляне. Не долго думая, я свернул на неё.

Подъезжая к поляне, я заметил давние, поросшие травой следы автомобильных шин. Видно, весной горожане из райцентра наезжали. За подснежниками или просто отдохнуть.

Почтовый ящик был на месте.

Я положил велосипед в траву, надавил на дно железной коробки, и в руку снова скользнуло письмо. Оно было несколько тяжелей и толще первого.

«Вот тебе и продолжение», — подумал я, разрывая конверт. На нём всё тем же зелёным фломастером был выведен тот же адрес:

«Галактика, до востребования».

Я начал читать.

«Звёзды, колючие и яркие даже днём, после захода светила как бы приближаются. Они роятся, будто огненные пчёлы (это происходит по причине движения воздушных токов атмосферы), и полыхают так сильно, что если долго смотреть, начинают болеть глаза.

Со стороны может показаться — Город уснул. На самом деле это вовсе не так. Я знаю, что сейчас во всех жилищах и общественных местах, в туннелях и на дорогах затихает всякая работа, прерывается даже кормление детей. Мои соплеменники готовятся помочь мне докричаться до далёких звёзд. Их около четырёхсот тысяч, обитателей Города, и все они предельно рационалистичны. Это значит, что сегодняшняя Передача, очевидно, будет последней. Мои соплеменники понимают лишь тот труд, который приносит конкретный результат. Они верили в мои космические Передачи, потому что поначалу был повод — Звёздный Корабль, который два года назад упал на окраине Города, разрушив несколько жилищ и убив четырёх Кормильцев. С тех пор мы и зовём хозяев Звёздного Корабля. Тщетно! Наши Передачи пропадают в пространствах неба без всякого следа. Ещё более стремительно тают наши надежды, доверие соплеменников к моей затее. Впрочем, посмотрим. Их Сопутствующие Мысли сегодня поставят всё на свои места.

Я подхожу к 12-м Южным воротам, поднимаю голову к звёздам. Эти ворота расположены на самом верхнем ярусе Города, и, к счастью, над нами не нависает Падающий Свод.

Я подвожу обе свои антенны к антеннам Помощников и на миг замираю, собираюсь с силами.

Бездна неба, пронизанная излучениями и частицами, кипит надо мной.

Я начинаю Мысль:

„О вы, пьющие нектар мысли в других мирах! Спешим сообщить о себе в год 387 341 после 46 миллионов от первого Медосбора…“

Всё это мы передавали уже десятки раз. Но сегодня меня томят дурные предчувствия, и я добавляю в конце Передачи сообщение о предстоящей гибели Города, о том, что мы устали ждать ответа. Со всей силой и страстью, на которые способен, я несколько раз повторяю:

„Откликнитесь, пока время процветания не сменилось временем упадка и сна разума!

Откликнитесь!..“

Передача окончена.

Моё обращение к звёздам усиливали и генерировали в пространство около четырёхсот тысяч соплеменников. На время мы стали одним существом, одним мозгом, настойчиво пробивающим скорлупу одиночества. Теперь каждый снова стал самим собой, занялся своими делами. Они уже забыли о Передаче, а ко мне всё ещё идут и идут их Сопутствующие Мысли:

„Напрасная трата сил…“, „Отменить!“, „Он неудачник…“, „Всем известно, что звёзды мертвы…“, „Долой!“, „Звёздный Корабль по-прежнему остаётся загадкой. Он не сумел даже пробраться в него…“, „Пусть пасёт животных или собирает хлеб…“, „Его Мысли — бесполезны!“

Это приговор.

В последнем обвинении есть доля истины. Но ведь пока мы будем жить одним днём, нам не вырваться из порочного Круга. Наша цивилизация существует вот уже сорок шесть с лишним миллионов лет и всё… существует. Мы практически не познаём мир, не развиваем науку, потому что не видим в этом сиюминутной выгоды. Мы вместе добываем себе пищу, вместе строим и воюем, вместе думаем — и вместе (я не хотел этой игры слов) топчемся на одном месте…

Я подхожу к каждому из Помощников, прикасаюсь к их антеннам — прощаюсь. Они послушные сыновья и дочери Города. Раз сообщество считает наш труд бесполезным, они сегодня же уйдут от меня и будут охотиться или пасти стада, строить или воевать… Я же рождён, чтобы начинать Мысль, думать — об этом свидетельствуют мой большой рост и длинные жвалы, — и меня никто не тронет и не будет понуждать работать. Но сам я без Помощников — ничто. Такой же тугодум, как и остальные. Может, чуть-чуть более сообразительный, потому что и сам могу с горем пополам начать и закончить какую-нибудь несложную мысль. Но до звёзд, увы, нам уже не докричаться. И убедить соплеменников в том, что Городу угрожает смертельная опасность, по-видимому, тоже не удастся. Падающий Свод со дня на день рухнет. И поделом. Для оставшихся в живых это будет первое свидетельство, что я всё-таки умел начинать и заканчивать Мысль.

Помощники уходят.

Ветер приносит прохладу, волнами клонит верхушки ночного леса. В свете звёзд мир кажется таким обжитым и добрым. Может, потому, что с заходом светила кипение жизни ненадолго затихает, невзгоды и опасности как бы отступают и появляется обманчивое ощущение гармонии и покоя.

По внешней дороге я спускаюсь на средний уровень, прохожу мимо недремлющих Стражников в первые попавшиеся ворота. Ноги сами несут меня к жилищу 88 Си.

Она встречает меня на пороге, гладит упругими душистыми антеннами. Запах этот прозрачен, как вода, и шелковист. Я узнаю его среди сотен тысяч других и могу пройти весь Город, не глядя на ориентиры, и очутиться в объятиях 88 Си.

Даже во тьме узорчатые крылья Си переливаются всеми цветами радуги. Я знаю, что ей скоро придётся расстаться с ними и жалею свою возлюбленную, тем более что перед тем ей ещё предстоит совершить Брачный Танец. Природа заложила в него великий смысл, но Си уже готова стать матерью, и ей в общем-то ни к чему древний ритуал продолжения рода. Измучится, устанет… К тому же придётся отгонять от себя бестолковых самодовольных Самцов, чьё предназначение велико, а век так краток.

— Тебе больше не верят? Не хотят кричать вместе с тобой? — спрашивает Си.

Она удивительно прозорлива, хотя ни разу не участвовала в коллективном создании Мысли.

— Не хотят, говорю я и глажу её прекрасную головку, начинающее округляться брюшко. — Я теперь изгой.

— Мы запасёмся едой и уйдём, чтобы основать новый Город, — решительно заявляет Си. — Ты разгадаешь тайну Звёздного Корабля, а наши дети помогут тебе докричаться до других миров.

„Несравненная Си! Моя надежда и опора… С тобой я тоже обретаю крылья, Си. Даже смерть не страшна, когда ты рядом…“

— Наше Лето продлится десятки лет. Дожди будут короткими и тёплыми, а в Заоблачных Садах созреет невиданный урожай, — говорит Си, и её уверенность наполняет меня силой и отвагой. — Пусть они, как и прежде, живут мыслями о мёде и мясе. Пусть погибнут, если их глаза слепы, а ум не внемлет твоим предупреждениям. Наша Семья будет жить иначе…

Утром мы просыпаемся от гула дождя.

Я представляю, что творится сейчас за пределами Города. Тучи перепутали всю геометрию неба. Из его бездонного колодца с нарастающим шумом, который сперва различим, а затем сливается в сплошной гул, падают огромные водяные шары. Они переливаются всеми цветами радуги, а шлёпнувшись на камни, как бы сплющиваются, чтобы тут же взорваться миллионами брызг. По-видимому, наша планета вообще склонна к гигантизму: вместо песка в основном каменья, вместо нормальных капель — целые водяные заряды. Кстати, прямое попадание такого радужного шара может оглушить или даже искалечить.

Вскоре гул стихает. Значит, дождь кончился и можно собираться в дорогу.

В Городе повсюду кипит работа. Сколько я помню себя, он постоянно строится, перестраивается, ремонтируется. В нём вечно бурлит, бьёт ключом жизнь. Я знаю: пока продолжается время благополучия, мы, Мудрецы, в почёте, пьём и едим вместе со всеми, окружены Помощниками, мысли наши множатся и владеют умами горожан. Но я знаю и другое. Как только жизнь сообщества изменится в худшую сторону — о нас тут же забудут. Или помирай с голоду, или добывай пропитание сам, вместе со всеми… Меня удивляет: как вообще может существовать цивилизация, если её коллективное сознание то дорастает до понимания сокровенных тайн бытия, то практически угасает, тлеет едва ли не на животном уровне?

Си идёт впереди, и её молодые крылья переливаются и шуршат от прикосновений веток. Тенистая тропа ведёт нас к ближайшему Столпотворению. Нас то и дело обгоняют сосредоточенные Кормильцы — это их время. Среди встречных в основном попадаются Строители, которые без конца тащат в Город камень и брёвна.

Мы подходим к Небесному Столпу. Он сравнительно тонок — не более пятидесяти моих ростов в окружности — и молод. Его Заоблачные Сады и пастбища славятся во всей округе. Здесь я не раз встречал обитателей других Городов, и всем им всегда хватало добычи и необыкновенно вкусных угощений.

Я уже упоминал о том, что Небесные Столпы, которые поддерживают Заоблачные Сады, — живые. В это трудно поверить, но это так. Самая большая беда нашей планеты заключается в том, что миллионы лет назад в результате какой-то уродливой мутации часть живого стала развиваться взрывообразно, неуправляемо, презрев все разумные принципы и законы природы. Наш мир двойственный. Небесные Столпы, по сути, те же… деревья, только в миллионы раз обогнавшие своих нормальных собратьев. Но не в них дело. Проклятием нашей цивилизации стали гиганты-животные. Их ещё называют Гигами или Диким Мясом. В самом деле. Что может быть уродливее и нецелесообразнее живой горы мяса, которой к тому же управляют одни примитивные инстинкты?! Гигов существует множество видов, но чаще их различают по числу ног. Особенно опасны прямоходящие двуногие Гигы, которые пользуются вместо жвал передними слабо развитыми конечностями, и летающие Микрогиги… Странно устроен наш мир. Более неудобное приспособление для передвижения, чем две ноги, и придумать невозможно. Тем не менее, эти уроды, которые и появились-то на планете не более ста тысяч лет назад, как-то управляются и даже строят себе жилища, похожие на наш Город. Когда-то были попытки приписать двуногим Гигам наличие разума, однако гипотезы эти не подтвердились. Мы не нашли у прямоходящих даже признаков коллективного мышления. Что касается их городов… Медоносы тоже строят архитектурно совершенные гнёзда, но при этом, увы, остаются совершенно безмозглыми созданиями…

Мы поднимаемся до первых веток и сворачиваем к ближайшему пастбищу.

Зелёное поле, по которому бродит стадо Толстушек, охраняют два Пастуха. Они ни о чём не спрашивают нас, так как каждый в Городе имеет право на всё, чем владеет Город.

Мы идём по пастбищу, а оно послушно откликается на дуновения ветра, колеблется под ногами, плывёт вместе с нами то вправо, то влево, прогибается вверх или вниз, и Си испуганно глядит, как соприкасается подчас наше поле-листок с другими зелёными пастбищами.

— Займись делом, — напоминаю я.

Мы подходим к первым попавшимся Толстушкам, которые с упоением хрустят сочной зеленью, щекочем их антеннами. Бессловесные твари, не прерывая своего занятия, выдают нам по порции зелёного тягучего молока. Мы повторяем эту операцию несколько раз, и Си отходит в сторону — ей много не унести. Я же дою и дою послушных Толстушек, пока меня не останавливает Си:

— Ты не сможешь идти!

Мы покидаем пастбище и по знакомой тропинке спускаемся с Небесного Столпа.

Си за пределами города была всего несколько раз. Она засыпает меня вопросами, всему удивляется. Меня радуют её любопытство и непосредственность. Я знаю, чем ещё можно угостить её здесь, и решительно сворачиваю с 22-й дороги в глубь леса. Си послушно идёт за мной, оберегая свои прекрасные радужные крылья.

Здесь нет тропки и путь то и дело преграждают сухие поваленные стволы, хитросплетения веток, голубые и жёлтые деревья-цветы.

Наконец мы на заветной полянке.

— Что это?! — восклицает Си.

Перед нами невысокие деревья с широкими резными трилистниками. Вверху на плодоножках покачиваются огромные фиолетовые плоды. Они настолько душистые, что у меня начинает слегка кружиться голова.

— Это ягодные деревья. Я сейчас…

Быстро взбираюсь по стволу наверх, впиваюсь жвалами в плодоножку. Нет, так не осилить, надо подпилить.

Ягода раза в три больше Си, и я командую:

— Отойди в сторону. Ещё ушибёт.

Ягода падает точно на лист, который я заблаговременно положил под деревом. Си надкусывает её, с наслаждением пьёт сладкий сок.

Меня переполняет радость. Пусть рушится Свод, пусть молчат звёзды, пусть по желанию толпы Мудрецы становятся изгоями. Я согласен… Лишь бы видеть любимое лицо, знать, что ты необходим, что ты надежда и опора… Спасибо тебе, Си!

Я тоже припадаю к ягоде, пью прохладный, слегка пенящийся сок, затем, поднатужившись, поднимаю душистую добычу. До Города, конечно, одному не донести, а до дороги — можно… Спрячем в лесу, прикроем листьями. Если не набредёт кто из Кормильцев, будет нам потом как находка. Дело в том, что уходить из Города мы будем этой же дорогой. Запомни её хорошенько, Си, — это дорога к нашему новому Городу. Будущему Городу Мудрецов, который мы вскоре построим.

— Ты ещё обещал мне показать Звёздный Корабль, — заявляет вдруг Си.

— Зачем? — Я в самом деле удивлён. — Ты же видела его.

— Издали… Тогда его охраняли Стражники.

Да, так оно и было. Не скажу, чтобы падение Звёздного Корабля в окрестностях Города чересчур напугало или удивило моих соплеменников. Наше коллективное сознание уже миллионы лет назад пришло к гипотезе о множестве населённых миров и о возможности существования технологических цивилизаций. Больше того. В древних преданиях, которые сумели уцелеть в круговороте нашего бестолкового бытия, есть упоминания о том, что встречи с другими разумными существами были и раньше. Так что Звёздный Корабль недолго занимал горожан. Тем более, что из него так никто и не вышел да и внутрь мы не смогли пробраться — не нашли вход.

— Хорошо, — сказал я и повёл Си к восемнадцатой дороге.

Я сам давно не бывал возле Звёздного Корабля, и меня поразило запустение, которое царило здесь. Сверкающий огромный цилиндр со всех сторон захлестнула молодая поросль, скрыла надпись, которую нам так и не удалось расшифровать. Только возле сопла двигателя, где вытекло немного горючего, лес расступался, не хотел расти. Камни почвы тут были маслянистые, скользкие. Не ушёл и запах — резкий, неприятный, — хотя Звёздный Корабль упал давно.

„Это и есть начало моего поражения, — сказал я мысленно Си. Она буквально тащила меня за собой, разглядывая сквозь ветки деревьев металлическую громаду, разноцветные знаки и символы на борту корабля. — Мы, Мудрецы, так и не нашли входа, не сумели проникнуть внутрь звёздной машины. За что же нас уважать?!“

— Можно к нему притронуться? — спросила Си.

— Сколько угодно.

Си осторожно протянула антенны к Звёздному Кораблю, прикоснулась к его обшивке.

— Ты знаешь, — сказала она, — у меня такое ощущение, что внутри ничего нет.

— Ошибаешься. В нём нет живых существ — это точно. Или вообще нет, или они есть, но все погибли. Ты говоришь: ничего нет. Но сам корабль, я думаю, очень сложное устройство. Посмотри на звёзды. Они так далеки, что их свет летит к нашей планете десятки, а то и сотни лет. Представляешь, как трудно преодолеть такое пространство?

— И вы хотели до них докричаться? — вопросом на вопрос ответила Си. Её ошеломили мои слова. — До тех, кто послал этот корабль к нам? Это невозможно.

— Так теперь думают все. Поэтому мы послезавтра уйдём из Города, — твёрдо сказал я.

— Да, конечно, — согласилась Си и виновато посмотрела на меня. — Мы уйдём, милый, но ты забыл об Обряде.

Она помолчала, затем ласково прикоснулась антеннами к моей голове:

— Извини… Мы докричимся до звёзд. Я верю тебе».

Во втором послании тоже была недосказанность, но дело явно шло к финалу.

Странная у них жизнь. С одной стороны, миллионнолетняя история, могучее коллективное мышление. С другой — отсутствие развития, движение не по спирали, а по кругу, жёсткий и примитивный рационализм, который губит любые проблески мысли… Впрочем, по нашим меркам, Мудреца всего-навсего выгнали с работы и закрыли его тему как бесперспективную. А могли ведь и… сжечь. Вспомним, например, Джордано Бруно или печально известную «охоту на ведьм»…

И тут я вдруг подумал, что эта фантастическая история чересчур сложна и философична для школьника. По почерку, конечно, пацан. Но мысли, психология героев, примитивно-сложное устройство биологической цивилизации — откуда всё это? Я прикинул так и этак и решил, что одно из двух: или «галактическое послание» сочиняет некий юный гений, или передо мной пересказ, изложение, какой-то плагиат. Такое часто бывает: чужая придумка может так понравиться, так захватить, что невольно считаешь её своей.

Подумал я ещё и вот о чём: не слишком ли я легкомысленно обращаюсь с чужими письмами — прочёл, сунул в карман. «А что ты можешь предложить взамен? — возразил я сам себе. — Куда их девать, письма эти? Не в милицию же нести. И не в Академию наук…»

Я вздохнул, положил письмо в карман и, неспешно нажимая на педали, поехал в Любимовку. В город я дозвонился сравнительно быстро. Мария Демьяновна сообщила, что цветы без меня даже в рост пошли (понимай, стало быть, хозяин раньше плохо поливал), а вот журнала пока нет. Я поблагодарил соседку, расплатился с девушкой-телефонисткой. Затем зашёл в продуктовый магазин, купил свежего хлеба и халвы — мама любит ею полакомиться — и решил, что пора возвращаться домой. Искупаюсь, позагораю немного. Заодно и что-нибудь по методике почитаю.

Всё так и получилось, как я хотел. Правда, вместо брошюр я взял к реке «Лезвие бритвы» Ефремова и как открыл книгу, так и присох к ней на три дня.

Я давно не читал с таким наслаждением. В иные моменты мне даже казалось, что я и есть Иван Гирин, всё это происходит со мной. Жаль только, что рядом не было Симы. Преданной и нежной Симы с такой чистой русской душой.

После книги Ефремова хотелось о многом подумать, ещё раз пережить в памяти кое-какие эпизоды из чужой, но такой занимательной жизни.

Я оседлал велосипед и поехал сначала к озеру. Но там плескались и орали мальчишки, которые успели мне порядком надоесть за время учебного года, и я опять направил свою двухколёсную машину в лес. Заодно, решил, загляну на поляну — что там нового в ящике «галактической почты»?

В лесу было солнечно и очень жарко. В тех местах, где среди молодых лиственных деревьев и кустов величаво возносились сосны, под колёсами потрескивала хвоя, пахло смолой.

Знакомая, едва заметная тропка привела меня к зарослям орешника. Я соскочил с велосипеда. Дальше не проедешь — чащоба, в лицо ветки будут лезть.

Толкая перед собой велосипед, я раздвинул кусты и… чуть не наступил на другой велосипед, который лежал в густой траве.

Возле него спиной ко мне сидел белобрысый мальчишка лет четырнадцати.

Услышав шорох листвы, он вскочил на ноги, обернулся. Лицо мальчишки показалось мне знакомым.

— Ну, здравствуй, казак, — сказал я, отмечая взглядом почтовую сумку на багажнике велосипеда, знакомый синий ящик на столбике, из которого я доставал послания галактике. — Как тебя зовут?

— Саша.

— Ты не родственник, — я чуть было не сказал «хромого Степана», но вовремя поправился: — Степана Адамовича?

— Внук, младший. Помогаю вот, почту везу из Любимовки.

Саша вдруг улыбнулся. Упоминание о деде разом смыло с его лица настороженность.

В траве у ног мальчишки лежали раскрытая ученическая тетрадь и белый самодельный конверт из плотной бумаги.

Я достал из кармана два таких же конверта, спросил:

— Это ты писал?

В глазах Саши сначала отразились удивление, следом — разочарование. Явное разочарование, даже досада, будто я одним неосторожным движением разрушил нечто хрупкое и очень дорогое для этого мальчишки.

— Нет, то есть да, — неохотно ответил он, глядя на конверты в моих руках… — Я здесь… всегда… отдыхаю… Когда возвращаюсь из Любимовки. Вот… Насочинялось…

— Ты уж извини, Саша, что… послания попали ко мне, — вполне серьёзно сказал я. — Маловероятно, чтобы они ушли дальше. Кроме того, мы, люди, тоже разумные существа, хозяева своей планеты. Значит, мы тоже представляем галактику.

— Я… ничего… Я понимаю… Всё нормально…

Как ни странно, однако мои не очень вразумительные доводы успокоили мальчишку. Саша сказал:

— Я люблю фантастику, но сам никогда не писал. Пробовал дома — не получается. А здесь… Будто кто нашёптывает — только успевай записывать…

Это признание несколько удивило меня. Над ним стоило подумать, но мне прежде всего хотелось узнать, чем закончилась история опального Мудреца, умеющего начинать нить мысли.

— Можно? — Я потянулся к валявшейся в траве тетрадке.

Саша молча кивнул.

Третье послание опять открывалось космическим обращением.

Я, хоть и помнил, перечитал его текст, дочитал до самого конца, до печальных и несколько парадоксальных слов:

«…если вы изначально свободны от оков совершенства и гармонии — услышьте нас!

Пусть продлится ваше Лето!

Идущие к вершине».

Дочитал и подумал: напрасно Саша снова ввёл в рассказ этот текст. Передачи ведь прекращены, Помощники покинули Мудреца — сообщество не хочет тратить свои коллективные мозги на затеи философа… Надо будет указать юному автору на этот прокол.

Однако дальнейшие записи тотчас запутали меня, сбили с толку:

«Ночью был ужасный ветер.

Падающий Свод так скрипел и стонал, что жители Города срочно переселились на нижние подземные этажи, но и там обмирали от страха. Даже Стражники бросили свои посты и поспешили в укрытия…

Когда Свод всё-таки рухнет, уцелевшие конечно же вспомнят мои предостережения и расчёты. Я вновь стану героем, и все вновь почтут за честь продолжать любую мою мысль. Не хочу! Это будет начало нового Круга — не более того. Как хорошо, что гордость моя, помноженная на отчаяние, подсказала мне выход: надо разорвать порочный Круг! Надо наконец попробовать начать Спираль, и тогда мы сможем не только взойти на вершину, но и удержаться на ней. Более того! Удержавшись, мы сможем подняться на другие вершины духа… Вот почему, когда упадёт Свод и здесь начнётся новый Круг, я и Си будем уже далеко.

Всю ночь я просидел на самой верхней галерее, не обращая внимания на скрипы и вопли Падающего Свода. Тучи сегодня не застят небо, и я могу наблюдать звёзды и говорить с ними — то своими словами, то повторяя про себя Передачу.

Иногда мне кажется, что я могу сам начать и закончить любую мысль, что этому, если очень захотеть, можно научиться, и только привычка жить коллективно, одной семьёй, привычка ни за что не отвечать лично загоняет нас в порочный Круг. Я знаю, насколько сильна и пагубна эта проклятая привычка. Были случаи, когда мои соплеменники уходили чересчур далеко от Города, теряли с ним связь. Они все погибли! Все до одного. От собственной тупости и беспомощности. От неспособности родить простейшую мысль: „Как мне спастись?“ Я знаю также, что во время Обряда Крылатые стремятся забраться как можно выше, улетают даже в другие Города. Уверен: так проявляется в нас неосознанное желание разорвать Круг бытия, обрести истинную свободу.

Антенны сообщают мне о приближении зари.

Я поднимаюсь и иду будить Си. Коридоры ещё пустынны, но я знаю, что вскоре их заполнят Крылатые. Утро занимается погожее: ветер стих, тепло, вчера прошёл дождь — идеальные условия для Обряда. Да, я, кажется, забыл сообщить (снова ловлю себя на мысли, что думаю обо всём отстранённо, как бы рассказывая, передавая), что маразм разделения обязанностей выделил Крылатых из нашего сообщества специально для продолжения рода. Си уже носит в себе потомство, но ей обязательно надо попить неба, испытать свои тугие радужные крылья — ей надо подняться на вершину!

Си спит в своей маленькой комнатке, которая пахнет травами и мёдом. Я осторожно щекочу её антеннами, и она неохотно открывает фасетки своих прекрасных глаз.

В коридорах Города уже полно народа. Мы идём молча, потому что всё уже сотни раз переговорено и определено.

На верхних террасах толчея ещё больше.

Крылатые чистят антенны, расправляют крылья. Одни из них ещё нерешительно топчутся у ворот Города, другие уже готовятся к штурму неба. Ненадолго взлетают, возвращаются. Но интереснее всего наблюдать за бескрылыми провожающими. Сюда собрались все касты, все обитатели Города. Здесь Матери и Кормильцы, Воины и Стражники, Мудрецы и Няньки, Строители и Пастухи… Все они до предела возбуждены. Суетятся, мечутся, взбираются на камни и деревья, будто им тоже хочется взлететь. В том-то и дело, что — хочется!

— Подожди меня здесь. Я ненадолго, — говорит Си.

Я понимаю её деликатность и безмерно благодарен Си. Этими словами она вновь подтверждает, что ей не нужны глупые Самцы, которые поодаль тоже пробуют крылья и с вожделением поглядывают на Самок.

— Лети, милая, — говорю я и глажу её прекрасное лицо антеннами. — Постарайся подняться как можно выше. И не торопись… Ты же знаешь: если Мать не поднимется в высоту, не испытает восторг полёта, потомство её будет тупым и хилым. Она не родит ни одного Мудреца… Лети, Си! Лети, моя хорошая.

Крылья Си распахиваются во всю ширь, приходят в движение.

Я прислоняюсь к огромному валуну, который притащили для постройки дополнительной системы водоотводных каналов, устраиваюсь поудобней. Мне есть о чём подумать, а без Помощников даже для Мудреца это занятие не из лёгких.

…Осторожное прикосновение антенн возвращает меня из закоулков хитроумного логического построения к действительности.

Это Си. Она усталая и такая счастливая. Все три пары глаз сияют. В них и сейчас отражаются переливы красок, которыми так богато наше небо, все изменения его быстротекущих узоров.

Си решительно упирается крылом в камень — крыло с сухим треском отламывается.

— Помоги мне, — просит она. — Нам пора в дорогу.

И я начинаю обламывать сверкающие в лучах заходящего светила крылья своей возлюбленной. Восхитительные прозрачные крылья, которые больше не нужны молодой Матери и которые мне всё равно безмерно жаль. Нам в самом деле пора в дорогу».

— Очень даже неплохо, — сказал я, возвращая Саше тетрадь. И тут же вспомнил признание мальчика: «Будто кто нашёптывает…»

«А что если мальчик в самом деле принимал передачи из космоса? — мелькнула сумасшедшая мысль, которую я тут же отбросил. — Почему не я, не пятый-десятый, а именно Саша? И почему именно на этой поляне, а не дома? Абсурд».

После вчерашней ночной грозы — мимолётной, шквалистой, попугавшей не так дождём, как сильным ветром и далёким проблеском молний — в лесу стояла влажная тишь. Голубое утром небо к полудню несколько выгорело. Из-за кустов, будто столб дыма над костром, поднималась прерывистым облачком мошкара.

— Попробуй послать в какой-нибудь журнал, — посоветовал я Саше и отдал ему первые два конверта. — Могут напечатать. Тем более что…

Тут я осёкся. Столб «живого дыма» натолкнул меня на невероятную догадку.

— А ну, пошли… Быстро за мной! — почему-то шёпотом скомандовал я и двинулся в направлении, откуда поднимался «дым».

Пробравшись сквозь заросли орешника, мы вышли на незнакомую поляну.

С краю её, среди цветущего зверобоя и неизвестной мне травы с белыми зонтиками соцветий, лежала большая сосна. Кто-то спилил её зимой, но до конца своё чёрное дело не довёл — так и осталась лесная красавица прикованной изломом к высокому пню. Излом был тонкий, считай, одна кора. В полуметре от пня, прямо под комелем, возвышалась буро-рыжая муравьиная куча. От неё и тянулся в небо «живой дым».

— Помоги мне, — попросил я Сашу, ничего ему пока не объясняя. — Нужна крепкая большая палка. Найди какую-нибудь ветку.

Он метнулся в кусты и через несколько минут притащил суковатый ствол лещины. Ствол был сухой, зимней или даже осенней порубки — кто-то вовсю промышлял в этом лесу.

Один конец его, более или менее ровный, я осторожно подсунул под комель сосны, упёрся им в землю — получился рычаг. Затем резко приподнял свободный конец. Что-то затрещало, посыпалась кора, и сосна, скользнув по стволу-рычагу, рухнула в нескольких шагах от муравейника.

— Вот твой Город! — тихо сказал я, отступая. — А это, — я кивнул на поверженную сосну, — Падающий Свод. Согласен?

Саша оторопело молчал.

Потом, ступая как сомнамбула, подошёл к рыжему куполу. На нём суетились тысячи муравьёв — крылатых и бескрылых. Казалось, что муравейник кипит.

— Всё сходится! Смотрите! — воскликнул мальчишка, наклоняясь над муравьиным городом. — Вот и Звёздный Корабль!

Он поднял из травы разноцветный аэрозольный баллон, которыми пользуются автолюбители.

На глаза Саши навернулись слёзы. О чём он думал в эту минуту, поражённый, как и я, бесконечным многообразием и величием жизни и одновременно подавленный жалкой участью чуть ли не бессмертного «народа», населяющего нашу планету?

«О вы, пьющие нектар мысли в других мирах! — вспомнил я начало обращения-передачи. — Спешим сообщить о себе в год 387 341 после 46 миллионов от первого Медосбора мысли, пока время процветания не сменилось временем упадка и сна разума.

Знайте, что мы есть!»

Не сговариваясь, мы с Сашей повернулись и пошли к поляне, на которой лежали наши велосипеды и где внук сельского почтальона приладил синий ящик № 14 для галактической почты.

Мы вглядывались в траву и ступали предельно осторожно, чтобы ненароком не раздавить Мудреца и его верную Си. Они где-то здесь, рядом. Спешат создать новую семью, заложить новый Город.

Кто знает, быть может, им удастся разорвать порочный Круг своего бытия. Ведь лето только начинается, а до вершины так близко.

 

Плач в комнате смеха

[1]

Магма — пурпурно-сизая, дымящаяся — вдруг охватывает щиколотки ног, обступает со всех сторон, колышется и наползает, корка громоздится поверх расплава, разламывается, сияя вишневым накалом, а со стороны невидимого кратера легко, будто вода, вновь устремляется поток, на который больно смотреть. Магма уже по пояс, поднимается выше, выше… Ждать больше нет сил, невмочь… Он делает глубокий вдох и, чуть изогнувшись, ныряет в огненные глубины… (Это зрительный ряд). Блаженство, ощущение сытости и покоя, умиротворение. Освежённый и счастливый, он выныривает из расплава, делает несколько глотков свежего огня и опять погружается в добела раскалённую магму. Как хорошо!.. Душу переполняет благодарность — бесформенная, безадресная. Спасибо случаю, событию, источнику, всему миру… За то, что мне хорошо… (Это чувственный фон). Мы смотрим, но не видим, слушаем, но не слышим… (Спорадические ассоциативные понятия).

Антон открыл глаза, и его первый экстрасенсуальный сеанс на планете Скупой прервался.

Это было похоже на издевательство. Ибо чувственный фон зеркальников (а ему Антон из всех трёх компонентов экстрасенсуальных исследований отдавал предпочтение) всё ещё клубился в памяти — эдакое розовое облако доброты, благодушия и вселенской эйфории, а сами существа по-прежнему плотным кольцом окружали базу геологов, и в их зловещем посверкивании чудился безмолвный заговор убийц.

Ещё более зловещим и непонятным было то обстоятельство, что зеркальники каждый раз проецировали на своих телах изображение жертвы. Теперь на всех огромных дисках светилось лицо Николая Балькарселя — обезображенное смертью, с застывшими в глазах ужасом и непониманием происходящего. Тела зеркальников иногда колебались, и изображение лица как бы оживало — поворачивались глаза, приходили в движение губы…

«Буду улетать — обязательно заберу с собой Фей, — подумал Антон, вспомнив убитую горем жену Балькарселя. Точнее — вдову. — Каждый день видеть в окнах… такое. Любой может спятить».

Антон мысленно вернулся во вчерашний вечер.

Распоряжение срочно отправить его на Скупую поступило некстати, уже в полёте, и кораблю-матке пришлось менять вектор нуль-пространственного прыжка. Через два часа Антон вышел из посадочного модуля и подивился, насколько точно первопроходцы назвали планету. Если не считать бурых скал, голо и мертво было здесь. Кое-где поблёскивал ледок, вечные сумерки прятали горизонт, а в тёмно-фиолетовом небе стояла остывающая звезда — холодная и мутная, будто глаз дохлой рыбы.

О трагедии, разыгравшейся здесь, Антон знал немного: несколько месяцев назад в горах погиб при загадочных обстоятельствах молодой геолог Янош Форрест; три дня назад в схватке с зеркальниками погибла кристаллограф Эмилия Нэмуро; Николай Балькарсель, который поспешил ей на помощь, тоже был сожжён зеркальниками — уже на подходе к базе, на глазах у всех и своей жены Фей.

В глубине сумерек Антон заметил движение и включил фонарь скафандра — на Скупой его обещали встретить. И тотчас услышал в шлемофоне хрипловатый чужой голос:

— Выключите свет! Эти твари слетаются на свет, как мотыльки.

К нему приблизились два человека в скафандрах высшей защиты.

«Если с зеркальниками не удастся совладать, — подумал Антон, — геологические изыскания на Скупой придётся свернуть — в этих неуклюжих коконах много не наработаешь».

Он запер модуль и шагнул навстречу геологам.

— Иван Заречный, начальник партии, — представился обладатель хриплого голоса. Второй встречающий промолчал.

— Честно говоря, мы ждали экзобиолога, — сказал Заречный, когда они тронулись в путь. — Чтобы подсказал, как бороться с этими чудовищами. Мы практически парализованы. Я запретил своим людям даже нос с базы высовывать.

— Отмёрзнет, — буркнул его напарник. — За бортом стабильно минус сто шестнадцать.

— Экзобиологи здесь уже были, — ответил Антон. — Изучили и классифицировали зеркальников… Существа-гелиофиты, то есть питающиеся светом животные. Уровень сознания соответствует нашим человекообразным обезьянам. Постоянно находятся в угнетённом состоянии, потому что живут впроголодь… Экзобиологи, кстати, тотчас бы прогнали вас отсюда. Вы же знаете закон о конфликтах…

— Знаем, — вздохнул начальник партии. — А что в данном случае собираетесь делать вы?

Они как раз выплыли на взгорок — не вышли или взобрались, а именно выплыли, поддерживаемые антигравами, — и чуть не уткнулись в один из четырёх куполов базы. Ни единого огонька не проблескивало внутри куполов. Антон понял, что и здесь соблюдают светомаскировку.

— Мне поставлена задача разобраться в происходящем на Скупой и найти всему объяснение, — холодно пояснил Антон, которому за многие годы работы надоело постоянно как бы оправдываться за вынужденное вторжение в чужие дела и судьбы. — Так что считайте, что я одновременно и следователь, и экзобиолог, и психолог, и даже сенсуал.

— Это нечто новое, — удивился спутник Заречного. Только теперь Антон разглядел, какие у него добрые и усталые глаза. — Вы читаете мысли? Животных и людей?

— Ни то, ни другое, — улыбнулся Антон. — Мне доступны только ощущения, да и то в зашифрованном, образном виде. Мозг во время Контакта даёт зрительный ряд, чувственный фон и отдельные ассоциации. Например, любовь может представляться в виде полёта или падения с башни, чувства опьянения или, скажем, многоголосых воплей о пожаре…

— Мудрёно, — сказал Заречный и остановился перед входом в шлюз.

Антон глянул влево — и вздрогнул. Там, за неглубоким оврагом, сплошь заросшим полупрозрачным кустарником, похожим на саксаул, вздымались громады зеркальников. Пять или шесть дисков медленно то ли катились, то ли плыли вдоль косогора, бесшумно и грозно, будто исполинские медузы, поставленные на ребро.

Но что поразило Антона больше всего, так это изображение рыжебородого человека с разинутым в крике ртом и безумными глазами, которым был украшен каждый белесый диск.

Тишина за обеденным столом была такой зловещей и непрочной, что когда Антон случайно звякнул ложкой, к нему будто по команде обратились все взгляды.

— Я ничего пока не понял, — сказал он, принимая эти вопрошающие взгляды. — Мне нечего вам сказать, друзья.

— А вы хороший сенсуал? — без всякого подтекста спросил спелеолог Лео. — Я не хочу вас обидеть. Я хочу понять как специалист специалиста. Вот мы, там — они, — спелеолог махнул в сторону зашторенного окна. — Вы умеете слушать души… За чем же остановка?

— Я хороший сенсуал, — подтвердил Антон. — И уже выяснил одно чрезвычайно важное обстоятельство. Зеркальники абсолютно неагрессивны. У них, образно говоря, души ангелов. Значит, виной всему либо люди, либо недоразумение.

— Какой-то бред! — воскликнул поражённый спелеолог. — Хищники и убийцы вдруг объявляются ангелами, а мы, получается, варвары, которые не позволяют, чтобы аборигены ими закусывали.

— Вы утрируете. — Антон поморщился и отыскал взглядом Фей. Вдова Балькарселя недвижно сидела у края стола и, не поднимая глаз, слушала их перепалку. Золотистый суп в её тарелке оставался нетронутым. — Вы прекрасно знаете, что зеркальники — гелиофиты, почти что растения, только движущиеся. Они не обращали на исследователей ровным счётом никакого внимания, жили в горах и пребывали как бы в анабиозе. Почему они проснулись и спустились с гор — я пока не знаю. Но они очень заинтересовались людьми. Их примитивное рефлекторное сознание полностью поглощено образом Человека. Они фетишизируют нас и наши постройки. Больше того, они любят нас более преданно, чем самый преданный пёс… Во время одного из сеансов я видел аллегорический сюжет: в горах идёт исполинский человек — без скафандра, босой, — а зеркальники стелются ему под ноги, будто листья. И всё на камни, на острия, чтобы человек не поранился… Зеркальники вообще почему-то связывают с людьми выживание своей породы, даже процесс размножения.

— Непостижимо, — пробормотал Заречный, который до сих пор в разговоре не участвовал. — Ваши утверждения и наши… факты. Наши боль и утраты…

— Да, гибель ваших товарищей и результаты моих сенсуальных исследований пока не согласуются. — Антон развёл руками. — Они противоречат, противостоят друг другу. Но дайте мне несколько дней — и я найду разгадку.

Фей молча встала из-за стола.

Лишь на долю секунды, на миг встретились их взгляды, но Антон понял, что вдова Балькарселя не поверила ни единому его слову и что Фей если не ненавидит его, то, во всяком случае, презирает.

В комнате для гостей было неуютно, как и в каждом временном жилище.

В который уже раз за два дня работы на Скупой Антон включил видеозапись трагедии — её сделали автоматы базы. Вот она — первая загадка, выстрел Эмилии Нэмуро, о котором столько говорили на базе.

…Тёмно-фиолетовое небо, тёмные скалы. На их фоне чётко выделяется женская фигурка в лёгком серебристом скафандре. Зеркальников пока ещё не видно, они за скалой, но Эмилия, по-видимому, поняла, что её преследуют, и спешит к базе. Она так и передала по радио. Вот бросила мешок с образцами, чтобы не мешал. Слева из полутьмы выплывает несколько дисков. Эмилия сворачивает вправо. Она знает о загадочной гибели Яноша Форреста и, понятное дело, побаивается зеркальников. Но диски опередили девушку — они один за другим выкатываются ей навстречу из расщелины. Эмилия вскидывает бластер (здесь медленнее, покадрово). Даже на полукилометровом расстоянии видно, что ствол излучателя направлен в сторону от зеркальников. Ясно: решила отпугнуть преследователей. Вспышка выстрела, уходящая в ночь, в никуда. И тут же (вот она — Тайна!) ближайший из зеркальников делает невообразимо быстрый рывок навстречу выстрелу, ответная вспышка — и Эмилия падает замертво…

Антон остановил изображение. В случае с Балькарселем всё ясно: он объявил им войну, сознательно шёл на уничтожение зеркальников, те парировали лучевые удары… Что любопытно, никто из них от бластера Николая не пострадал. Зеркальники парировали… Последнее слово чем-то заинтересовало Антона. Он пропустил часть записи и включил её страшный финал.

…Вот, мигнув малиновым огнём, раскрылся вход шлюза. Балькарсель бежит к телу Эмилии, на ходу срывая с себя бластер. Зеркальники как бы «ожили» — на всех их плоскостях испуганное лицо Эмилии, но к девушке не приближаются, окружили полукругом, замерли в каком-то трансе. Николай вскидывает раструб излучателя. Семь вспышек атомного огня — он стреляет очередью, семь (вот оно!) ответных вспышек, и на живых экранах вместо лица Эмилии начинает вырисовываться рыжебородое лицо Балькарселя…

Антон выключил запись. Нет сомнений, зеркальники не стреляли, они всего лишь парировали лучевые удары. Непонятно, правда, почему зеркальный принцип сохранён и в случае с Эмилией, но в обеих ситуациях они только повторили действия человека. Возвратили их ему. Кстати, кто вообще сказал, что зеркальники умеют стрелять?

Он поспешно связался с кают-компанией, где чаще всего проводил время Заречный. Пусть помогают, пусть думают вместе с ним, а не требуют истины и порядка извне.

— Иван Карлович, — спросил он, — кто у вас врач? Кто осматривал погибших?

От группы геологов, которые стояли у камина, отделился невысокий человек с усталыми добрыми глазами — вот кто, оказывается, встречал его вместе с Заречным.

— Я врач, — сказал он. — А в чём дело? Мы с вами уже подробно обо всём беседовали.

— Да. Вы сообщили, что и Янош, и Эмилия, и Николай погибли от лучевых ударов. Балькарсель буквально сгорел, а у Форреста и Нэмуро степень поражения соответствует примерно попаданию из бластера.

— Примерно, — согласился доктор.

— А теперь, если вас не затруднит, вспомните энерговооружённость организма зеркальников.

— Ничтожная. Они едва передвигаются, практически не размножаются… О, я, кажется, начинаю понимать…

— Иван Карлович, — обратился Антон к начальнику партии. — Я произвёл простейший подсчёт. Даже суммарная энерговооружённость всех зеркальников, обитающих на планете, меньше одного импульса из бластера. Зеркальники не стреляли первыми. Они вообще не умеют стрелять.

— Это ещё ни о чём не говорит, — возразил спелеолог Лео. — Если хищник слабый, то он призывает на помощь хитрость и коварство. Вы можете объяснить, за что они убили Эмилию? Ведь она в них не стре-ля-ла! Всего-навсего хотела отпугнуть… Если зеркальники в самом деле только «отражают» действия людей, то делают они это чересчур странно, криво. Это кривые зеркала, сенсуал, чёрные. Вы приглядитесь к ним получше.

«Кто знает — кривые ли? — подумал Антон, отключая связь. — Всё, может, обстоит как раз наоборот…»

Из далёкого детства пришло воспоминание. Когда ему было лет шесть или семь, он впервые попал в комнату смеха. Городок аттракционов уже закрыли на ночь, в залах, где стояли игровые автоматы, было пусто и гулко, погасла разноцветная мозаика огней и экранов, но Дед Егор, который властвовал в том волшебном царстве, пропустил его, крикнув вдогонку не очень понятное предостережение: «Гляди только, не обижай зеркала». Он ворвался в зал, со смехом скорчил рожу своему первому попавшемуся нелепо перевёрнутому отражению, а вопил что-то победное, стал надувать щёки, приседать, показывать язык, выделывать невообразимо что руками, ногами, всем телом. Уродцы в зеркалах тоже пришли в движение, повторяя его кривляния. Он захохотал, стал ещё пуще дразнить кривые зеркала. Так продолжалось до тех пор, пока он не увидел в одном из них жуткую картину: своё плоское, будто высушенное тело и отдельно от него тонкий блин головы, разорванный пополам улыбкой. Он умолк и перестал кривляться, но похожие на него уродцы продолжали бесноваться во всех зеркалах. Антон испуганно попятился к выходу. Его кошмарные отражения кинулись за ним вслед, стали окружать. Ещё миг — и они спрыгнут со стен, набросятся, растерзают. Он сжался, закрыл глаза и заорал от страха и отчаяния, глотая слёзы, натыкаясь руками на холодные стеклянные тупики. Прибежал дед Егор, вывел его, ослепшего от слёз, из комнаты смеха и долго не мог успокоить, унять его внезапный страх…

«И всё-таки мотивы поведения зеркальников остаются загадкой, — подумал Антон. — Почему они любят нас и одновременно… убивают? И как понимать их любовь — что за ней? Может, за ней, как говорит Лео, в самом деле „гастрономический“ интерес?»

Летели недолго.

Скалы здесь, километрах в двадцати от базы геологов, вместо бурого приобрели серовато-зелёный оттенок, густые тени легко было спутать с трещинами и разломами, изуродовавшими этот горный массив, а на склонах и осыпях колыхались, будто водоросли, диски зеркальников.

— Вот это место, — сказал Заречный, и гравилет аккуратно и точно опустился на скальную площадку.

Начальник партии первым выпрыгнул из машины, подошёл к плоскому обгоревшему камню. Бока его кое-где оплавились в плазменном огне, потекли. Камень напоминал чёрного осьминога, выброшенного на сушу и припавшего в растерянности к земле.

— Янош как раз переговаривался с дежурным, — пояснил Заречный. — Затем вскрикнул, как бы от испуга, и связь прервалась… Поисковая группа нашла его здесь. То, что от него осталось… Неподалёку околачивалось несколько зеркальников. И на каждом из них светилось…

— Ясно, — кивнул Антон. — Лицо Яноша Форреста. Таким, каким оно было перед смертью.

— Да. Испуг и непонимание. Лучше и не вспоминать.

— А это что? — Антон показал на металлический оплавленный цилиндр, который валялся возле камня-осьминога.

— Сейсмодатчик. Янош в тот день устанавливал их в предполагаемых активных зонах.

— Здесь не было никаких приборов наблюдения? — спросил Антон. — С Форреста всё началось, а как, что — неизвестно.

— К сожалению, — Заречный развёл руками. — Думаете, мы не интересовались обстоятельствами гибели Яноша… Увы, вокруг одни камни. Мрак и неподвижность…

— Не скажите. — Антон поднял взгляд к небу, и губы его дрогнули в едва заметной улыбке. — А вон та звёздочка, которая движется? По-видимому, спутник? И, наверное, напичкан всевозможной регистрирующей аппаратурой?

— Вы гений, Антон! — воскликнул начальник партии. — Если, конечно, спутник в тот момент был в зоне визуальной видимости. Я сейчас…

Пока он связывался с дежурным и объяснял ему, какие записи проверить, Антон отошёл к краю площадки, где кончалась скала и начиналась её тень. Только в полуметре от края скалы он вдруг сообразил, что вместе с ней кончается и твердь. Тень уходила в пропасть, и Антон в который раз удивился: как мало в природе определённого и однозначного, точнее, как ещё несовершенно наше умственное зрение, которое, увы, не видит сути явлений и вещей.

— Антон, есть запись, — обрадованно позвал его Заречный, — сейчас техник пришлёт голограмму. Прямо сюда.

В следующий миг камень-осьминог вздрогнул и как бы расправился, а возле него появился человек в лёгком скафандре. Он наклонился, стал укреплять знакомый цилиндр сейсмодатчика. Почти одновременно с его движением из-за скалы выплыл белесый диск зеркальника, изогнулся, потянулся краями к человеку, то ли пытаясь обнять его, спеленать, то ли скрутить и задавить. Вот край диска коснулся Форреста. Янош отскочил в сторону камня, выхватил бластер, обернулся. Трепещущие края летающей медузы вновь потянулись к нему, чтобы… Янош выстрелил. Выстрел и вспышка-отражение слились воедино. Плазменный огонь наполовину испепелил человека, камень засиял расплавом, потёк…

— Всё ясно, — пробормотал сенсуал, всё ещё находясь под тягостным впечатлением голографической записи. — Ты прав, Иван. Испуг и непонимание — с этого всё началось.

«Положим, фетишизацию человека зеркальниками, их „любовь“ объяснить просто. Кто-то из геологов точно подметил: им катастрофически не хватает тепла и света. Но почему, почему они „возвращают“ нам выстрелы? Ведь по странной логике этого мира луч бластера должен восприниматься зеркальниками как милость, невиданная щедрость — целый водопад дармовой энергии… В чём же суть недоразумения? Почему зеркальники нарушают поведенческую аксиоматику?»

Так размышлял Антон, готовясь к очередному сеансу сенсуальной связи. Он давно уже приметил одного из зеркальников — более крупного, чем остальные, со следом лучевого ожога — и решил сосредоточиться сегодня только на нём: авось что прояснится.

Он глянул на экран обзора. Купола базы отсюда, с командного пункта, выглядели абсолютно безжизненными — время за полночь да и светомаскировка, зато зеркальники как бы воспрянули духом, ожили, и то приближались к базе, буквально облепляли купол энергостанции («Тепло, там больше тепла», — подумал Антон), то снова медленно катились прочь, пропадали в вечных сумерках Скупой. Меченый зеркальник не приближался и не уходил, а как бы наблюдал со стороны за происходящим или чего-то дожидался.

Антон несколько минут напряжённо вглядывался в меченого, затем прикрыл глаза, привычно повторил про себя формулы самовнушения, раскрепощающие психику сенсуала.

…Огненный водопад обрушивается внезапно и радостно. Боги, как вы щедры!.. Пил бы и пил живительный свет, но есть Закон… Больше, чем надо, — нельзя. Тело переполнено, безудержно раздаётся вширь, вспухает. Антон уже не знает, сколько рук у него, сколько ног, всё двоится, множится… Ощущать это страшно и одновременно неизьяснимо приятно. И вдруг боль, будто молния, раскалывает его, тело наконец обретает прежние формы, а рядом — чудо из чудес! — пялится на него другой Антон, его двойник, точнее — половинка. (Это зрительный ряд, который на сей раз идёт вместе с чувственным фоном). Облегчение, радость, чувство исполненного долга — свершилось! — похожее по описаниям на ощущения роженицы… (Это всё ещё чувственный фон). И голоса, советы, сентенции: «Истинно щедр тот, кто даёт из того, что принадлежит ему самому», «Не бери больше, чем можешь унести», «Поделись, поделись, поделись…» (Спорадические ассоциативные понятия). И снова — огонь, режущий глаза свет красного фонаря… Что бы это значило? Такой реальный свет, страшный свет…

Антон потряс головой, поморщился, как от зубной боли. Что-то прервало контакт, вторглось извне — явно знакомое ему и очень опасное. Он взглянул на экран и всё понял: над шлюзом горел красный плафон — кто-то выходит из базы наружу. Однако Заречный категорически запретил покидать базу. Значит… Антон, не сводя глаз с экрана, бросился к аварийному шкафу, стал на ощупь натягивать лёгкий скафандр. Двери шлюза растворились…

— А, чёрт, — прошептал Антон, увидев на поясе у неизвестного бластер. — Что они здесь — с ума посходили, что ли?!

Он выскочил из рубки, побежал к шлюзу. В коридоре было пустынно, и он только теперь сообразил: база спит, уже далеко за полночь.

В шлюзе, дожидаясь, пока сработает автоматика, Антон вызвал Заречного:

— Кто-то вышел из базы. С оружием. Я уже в шлюзе — догоню и верну его.

— Будьте всё время на связи, — ясным голосом, будто он вовсе и не спал, попросил начальник партии. — Объявляю тревогу. Сейчас мы всё выясним.

Открылся выход.

Нарушитель уже отошёл от базы шагов на двести — он направлялся к оврагу, на противоположной стороне которого шевелились «листья» зеркальников.

Антон побежал.

Только здесь, на поверхности Скупой, почти голый в своём лёгком скафандре, Антон понял, каким безнадёжно мёртвым казался этот сумрачный мир геологам. Казался… В том-то и дело, что человека привязывают к земным стереотипам тысячи нитей — память, привычка, логика, наконец, чувства, чей голос обычно громче голоса разума. Никогда, наверное, ни ему, ни геологам не понять внутренней красоты и целесообразности этого закоченевшего от холода мира, не узнать, в чём его боль и радость, а значит, они навсегда останутся чужими друг для друга… Ну, что ж. Чужими — не значит врагами…

Нарушитель снял с пояса бластер.

— Стой! — зло крикнул ему в спину Антон. — Опомнись! Хватит уже трупов…

Человек вздрогнул, но не остановился, даже не повернул головы.

В три прыжка Антон догнал его, ударил по руке, в которой тот сжимал бластер, и, не удержавшись, покатился вместе с оружием по земле.

Он тут же вскочил и чуть не вскрикнул от удивления: на него глядели тёмные, сожжённые горем глаза жены Балькарселя.

— Фей, — сказал он негромко и проникновенно, пытаясь пробиться к её разуму. — Ты что надумала? Ты решила отомстить? Но ведь это глупо, Фей. Это невозможно. Отомстить можно равному, сознательно причинившему тебе вред. Мстить им, — Антон махнул рукой в сторону зеркальников, которые медленно катились по косогору навстречу людям, — это всё равно как если бы Николая убило дерево, которое он срубывал, а ты сожгла весь лес. Возвращайся на базу, Фей.

Женщина молча, как и шла, повернулась, побрела к базе. Движения её были полуавтоматическими, совершенно бездумными и Антон окончательно утвердился в своём решении: Фей как можно скорее надо отправить на Землю; только там её душа оттает…

— Антон, почему вы не возвращаетесь на базу? — ворвался в его мысли встревоженный голос начальника партии. — Вас окружают.

— Я пойду к ним, — сказал Антон, поворачиваясь лицом к оврагу. — Грош цена сенсуалу, который не верит самому себе. Они обожают нас, даже обожествляют… Я наконец должен выяснить причину недоразумения.

— Чем мы можем вам помочь? — спросил Заречный после продолжительной паузы.

— Ровным счётом ничем. Смотрите и слушайте. Я постараюсь всё время находиться в поле зрения приборов дальнего видения и, кроме того, буду комментировать всё, что увижу или пойму.

Неожиданное решение облегчило душу, разом разрешило все сомнения. Антон вздохнул и зашагал к ближайшему зеркальнику — им, то ли по прихоти судьбы, то ли в результате подсознательного выбора, оказался всё тот же меченый.

«Пообщаемся лучше конкретно, — подумал Антон, разглядывая полупрозрачный гигантский диск. — А то придумал: агитирует меня размножаться путём деления…»

Зеркальник катился ему навстречу. Вот до него уже десять шагов, семь, пять, три… Антон остановился, закинул за спину оба бластера — пусть подальше будут — и стал ждать. На какой-то миг из глубины души, будто из болота, вынырнул чертёнок страха, прошамкал беззубым ртом: «Шьедят они тебя, шьедят!» — и исчез. На обезображенное смертью лицо Балькарселя, которое нависло над ним, Антон старался не глядеть, сосредоточив всё внимание на происходящем.

Край зеркальника потянулся к нему, коснулся тонкой ткани скафандра.

Ничего не произошло.

Антону показалось, будто в разрежённой атмосфере Скупой родился ветерок и погладил его… Вот именно: не коснулся — погладил! Подкатило ещё одно огромное колесо, накрыло невесомым краем плечи, тут же передало своё прикосновение третьему — поменьше.

— Бессмертные звёзды! — воскликнул Антон, обращаясь к геологам базы. — Смотрите, они делятся моим теплом! Они жмутся ко мне, как замёрзшие зверьки. Вы же знаете: на Земле в особо лютые зимы зверьё приходит к человеку…

Антон, расталкивая неуклюжих зеркальников, спустился к зарослям неземного саксаула, отстегнул один из бластеров, перевёл регулятор излучения на минимум.

Он рубил лучом корявые деревца и швырял их в кучу, пока сам не разогрелся, а куча не поднялась вровень с зеркальниками. Их на склонах оврага собралось уже около сотни. Из-за скал выкатывались новые и новые диски. На их телах-экранах по-прежнему мучился рыжебородый Николай Балькарсель.

Вконец умаявшись, Антон присел на первый попавшийся камень и, сфокусировав бластер, поджёг костёр. Саксаул из-за нехватки кислорода разгорался плохо. Но затем красноватые язычки пламени запрыгали по веткам, странным образом обволокли их и те засветились, будто и не сгорали вовсе, а стали нитями накаливания.

Зеркальники «заволновались», окружили костёр тесным кольцом. От дисков, находящихся вблизи источника тепла и света, во все стороны пошло весёлое посверкивание.

— Они делятся теплом, — повторил Антон, как бы продолжая свой репортаж. — Они вообще подельчивые — это, по-видимому, одно из условий выживания. Час назад, во время сенсуального сеанса, я уловил ещё один важный нюанс: они берут всегда ровно столько, сколько нужно для жизни и продолжения рода. Остальное, излишек энергии, они отдают другим или… возвращают… Какое трагическое недоразумение, — прошептал он, горестно покачав головой. — Они брали от щедрот стреляющих самое необходимое, а остальное… возвращали. Вы понимаете теперь, что значит стрелять в них?!

Антон носком ботинка пододвинул в костёр несколько откатившихся веток, улыбнулся зеркальникам:

— Грейтесь, ребята, грейтесь…

Затем, повинуясь какой-то подсознательной идее, заглянул в ближайший диск. Несколько секунд поверхность его оставалась без изменений, потом вдруг изображение лица Балькарселя заколебалось, расплылось, будто по экрану прошла рябь, и на Антона из глубины зеркальника глянуло его собственное лицо — заросшее щетиной (три дня уже не брился, всё некогда было), с небольшим шрамом на правой скуле и тёмными мешками под глазами. Всё это — в тысячекратном увеличении, ярко, объёмно…

— Ничего себе физия — испугаться можно, — смущённо пробормотал Антон, прикидывая, что зеркальникам не так уж трудно будет помочь: энерговооружённость базы колоссальная, да и зарослей саксаула здесь хватает.

— Смотрите, что происходит! — позвал его вдруг Заречный.

Лицо Антона пошло по рядам зеркальников, как раньше посверкивание, стирая изображение погибшего Балькарселя.

Но не это удивило Антона. Будто в комнате смеха, с его изображением внутри зеркальников происходили удивительные метаморфозы. Только если кривые зеркала его детства обезображивали, уродовали лицо до неузнаваемости — он, помнится, даже заплакал, испугавшись их недоброго волшебства, — то здесь…

Невероятно! Быть такого не может!

…Сперва исчезла противная трёхдневная щетина. Затем по изображению лица как бы прошла кисть реставратора и омолодила его: исчезли мешки под глазами, разгладились морщины, глаза приобрели былую глубину и блеск. Всего этого зеркальникам, очевидно, показалось мало. После паузы — совещались они, что ли? — шрам на правой скуле сначала потемнел, потом стал быстро светлеть, пока не исчез вовсе.

Антон не мог знать, что чуждые выдумке зеркальники вовсе не улучшали изображение его лица. Они всего-навсего зафиксировали изменившуюся реальность.

 

Не уходи, старина!

[2]

— Поехали, что ли? — вопросительно говорит Дед и долго нажимает на стартёр. Джип трясётся, словно в ознобе. Мотор наконец заводится.

— Эх ты, кляча моя зелёная, — беззлобно продолжает Дед, хотя и самый отчаянный оптимист назвал бы его антикварный автомобиль не зелёным, а грязным. — Что ни на есть кляча. Обижайся или нет, но уж сегодня я куплю наконец коробку поновее. Ведь что твои колёса, что мои ноги — одинаково никуда не годны. Сынок мой, Фрэнк, — ты же помнишь его, крошка? — скажет, конечно, что у меня того… короткое замыкание. Сыновей почему-то всегда хватает кондрашка, если человеку в шестьдесят семь вдруг захочется коробку поновее… А вообще у меня славные дети. И Фрэнк, и Дейв, и Луис. Каждую неделю они справляются у доктора о моём здоровье и очень естественно радуются, когда тот говорит: «Как всегда, хорошо». Приятно, конечно, чувствовать заботу… Но с другой стороны… Почему, скажи, я не спрашиваю тебя о карбюраторе, который мы ремонтировали уже раз двести? Потому что это неприлично. Ты и так могла бы развалиться лет десять назад. В знак протеста. Ну, хватит болтать. Давай попробуем выехать со двора…

Посреди пыльного двора стояло большое старое дерево. И как Дед ни крутил руль, а одна из веток всё же бабахнула в борт его допотопного авто. Он зло погрозил кулаком:

— Спилю, чёртово семя…

Выехав на федеральное шоссе, Дед забормотал снова:

— Давай попробуем чуть быстрей, моя зелёная кляча. Эх, старость старости не подмога, факт. Ты не думай, я до конца буду добрым хозяином — прежде чем отправить тебя в лом, вымою хорошенько, грязь отскребу… А когда и меня отправят в лом, приедут и Фрэнк, и Дейв, и Луис. Все как один. Они продадут ферму за бесценок и найдут наконец и утешение, и свои двадцать тысяч долларов. Фу, жарковато сегодня…

Дед даже глазом не моргнул, когда сильный удар потряс вдруг землю, рванул с обочины красную пыль.

— Фокусы военных, — недовольно проворчал он и глянул в сторону пустыни Тод, откуда пришёл гром. Там, у горизонта, росло и шевелилось нечто огромное, мглистое.

— Не тревожься, крошка, — рассудительно сказал Дед, обращаясь к своему железному другу. — У этих военных головы почище твоего карбюратора — неисправность на неисправности. Вот они и сходят с ума. Ты, главное, не бойся. Ещё часика полтора, и мы будем в городе. Вот его ты бойся. Там есть такие штуки, как же их?.. Блям кувалдой — и ты уже лом…

Миль через двадцать Дед был вынужден притормозить. Поперёк дороги стоял полицейский фургон, а возле него скучал на солнцепёке увалень сержант.

— Эй, приятель, — весело крикнул старик. — Разверни-ка немного свою коробку. А то я, не дай бог, ещё поцарапаю свой лимузин.

Сержант на шутку не отозвался. Он лениво ткнул дубинкой куда-то в сторону, приказал:

— Поворачивай назад! Дорога перекрыта.

— Погоди, погоди, — забеспокоился Дед. — Как так поворачивай? Мне ведь только туда и обратно. Коробку новую купить…

— Живо поворачивай! — рявкнул сержант. — И без разговоров!

— Вот видишь, кляча, — в сердцах сказал Дед, загоняя машину в один из «карманов» на обочине дороги. — Эти болваны в форме определённо что-то натворили в пустыне Тод. Везёт тебе — с кувалдой придётся подождать…

Старик зевнул, поудобнее устроился на сиденье и вскоре уже крепко спал. Мимо его джипа проносились машины — поодиночке и целыми стаями. Минут через двадцать после знакомства их хозяев с ленивым сержантом они стремглав мчались обратно. Дед спал долго и проснулся только под вечер. Потянулся, включил приёмник. Диктор словно ждал этого, чтобы выпалить скороговоркой очередную сенсацию:

«…Итак, мы уже знаем, что в пустыне Тод упал какой-то космический объект. Его падение можно с уверенностью назвать „мягкой посадкой“. Это тем более загадочно, если учесть, что масса „пришельца“ по предварительным подсчётам составляет семнадцать миллионов тонн. Трудно представить масштабы возможной катастрофы, если бы такая махина обрушилась на нашу страну с третьей космической скоростью… Однако вернёмся к нашему гостю. Корреспондент последних известий, облетев „пришельца“ на патрульном вертолёте, сообщает: „Это явная органика. То, что медленно шевелится под нами, очень похоже на исполинский ком деревьев и лиан“».

Диктор на секунду умолк, затем заговорил ещё взволнованней:

«…Полиция и войска принимают все необходимые меры, чтобы не допустить паники в районах, прилегающих к пустыне Тод. Как заявил генерал Майкл Д., мы уже, право, можем не бояться никаких врагов, даже если у них и красные намерения…»

— Ну, что я говорил, кляча?! — проворчал Дед, включая мотор. — Эти политики не упустят случая подбавить в блюдо желчи. Надо, не надо, а подбавят. Да… Кажется мне, что сержанту придётся долго торчать на дороге. А раз так, то почему бы нам с тобой не заглянуть в бар пройдохи Глендона и не промочить моё старое горло? Глендон, конечно, известный пройдоха, но приятелей не забывает. Что-что, а угостить он может…

На третий день, утром, Дед выпил две банки пива, и туман в голове немного рассеялся. Он сидел на открытой веранде, шумной и пыльной, поглядывал в сторону джипа и опять толковал о своём:

— Видишь, кляча, возраст мотовству, оказывается, не помеха. Я славно здесь надрался. Не веришь? Мой кошелёк может это подтвердить. Ха!.. Зато теперь тебе нечего бояться той штуки, которая делает «блям».

Возбуждённые пьяные голоса завсегдатаев и сердитые возгласы рыжего туриста, который никак не мог договориться с барменом, заглушали слова диктора — он заучено улыбался с экрана телевизора.

— Бред собачий, — говорил за соседним столиком здоровяк в пёстрой, расстёгнутой до пупа рубашке. — Этот полоумный профессор утверждает, что в пустыне приземлились… деревья. Они, мол, сбежали с какой-то планеты, потому что им там плохо жилось. Научились как-то передвигаться в космосе и припёрлись к нам. А у нас ещё хуже. Так теперь и наши деревья собираются дать дёру вместе с ними. Они, мол, друзья по несчастью, столковались… Ну, скажи, разве не бред?

— Постой, Стенли. Давай лучше послушаем телеболтуна…

Услышав о таких чудесах, Дед навострил уши.

«Учёные называют это феноменальное явление „миграцией растений“, — говорил диктор. — Их теории в нескольких словах можно выразить так: континентальные сообщества флоры могут, оказывается, иметь примитивное сознание… Безжалостность человека, объедки цивилизации и отходы промышленности, смог, засухи, эрозия почвы… И вот у наших растений наконец сработал инстинкт самосохранения. Они бегут с Земли! Они собираются в пустыне Тод и присоединяются к своим бездомным космическим братьям. Теперь уже всем понятно, что мы потеряли своих зелёных друзей. Это не миграция, а настоящая эмиграция… Они покидают нас!.. Вы смотрели очередной выпуск программы „Спасение“…»

Дед долго и трудно шевелили мозгами. Затем выпил ещё одну банку пива и, пошатываясь, побрёл к своему джипу. Вечерело. Около бара собралось с полсотни машин, а над вымершим шоссе то и дело стрекотали полицейские вертолёты.

— Плохи дела, крошка, — прошептал Дед и задумчиво погладил руль. — Большая беда приключилась. Хуже чумы. Да… Проморгали мы что-то. Вон здоровяк кричал, что это происки красных, что от русских леса не удирают… Значит, мы крепко проморгали…

Он развернул машину и погнал джип домой. В сторону пустыни, где колыхалось зловещее марево, Дед старался не смотреть. Зато тревожные слова, что зажглись к вечеру на информационных щитах вдоль дороги, сами по себе заползали в душу:

«Наши леса и сады у-хо-дят! Повальное бегство деревьев и кустарников с отравленных и заброшенных участков про-дол-жа-ет-ся! Кто остановит их?!»

Впереди на шоссе вдруг появилось нечто чёрное, бесформенное.

Дед затормозил, почему-то выключил фары. Напрягая глаза, он присмотрелся, и внезапный страх сжал его сердце: через дорогу медленно, ползком перебиралось несколько чахлых замызганных кустов.

«Такое и в кошмарном сне не привидится, — тоскливо подумал Дед. — Господи, а что же там дома? Дома… Там же наше ЗАВЕТНОЕ ДЕРЕВО!»

Он даже обмер на мгновение, затем резко придавил педаль газа.

Ещё никогда в жизни не гнал так Дед свою «клячу».

«Только бы успеть!» — терзала его одна и та же неотступная мысль.

Он вспомнил, как они с Эйлин садили своё дерево. Заветное дерево. Это было в день свадьбы. Давно. Кажется, целая вечность прошла, а ему и сейчас виделись перепачканные мокрой землёй руки жены, слышался её счастливый смех…

«Эйлин, милая Эйлин. Вот уже одиннадцать лет, как тебя нет. А дерево… Как я мог забыть наше ЗАВЕТНОЕ ДЕРЕВО? Ещё спилить грозился, старый дурак…»

— Нельзя ли побыстрее, крошка? — жалобно попросил Дед, обращаясь к машине. Джип, словно поняв его, веселее застучал мотором.

Он въехал во двор, когда самые крупные звёзды уже затрепыхались в неводе неба.

Дерево было на месте.

Дед облегчённо вздохнул и пошёл к нему, минуя длинный и слепой дом. Он уже почти вплотную подошёл к Дереву — и в ужасе отпрянул. Из растрескавшейся земли торчали чёрные узлы. Дерево собралось в дорогу. Оно осторожно освобождало свои старые корни.

Ноги Деда подкосились, и он больно ткнулся коленями в эти чёрные узлы.

— Погоди уходить! — горячо и исступлённо зашептал он. — Да, я ни разу не позаботился о тебе за последние годы. Но ты ведь знаешь, что после смерти Эйлин моя душа окаменела так же, как эта земля. Что сыновья? Ты же знаешь их. Это не утешение старости, а соль на мои раны… Не уходи, старина! Пожалей меня, слышишь, спрячь свои корни. Без тебя я останусь совсем одиноким. Погоди уходить. Я сейчас напою тебя…

Дед бросился к электронасосу, но тот железно постучал, повздыхал и не обронил ни капли. Тогда он схватил ведро и побежал через дорогу, через запущенный сад к общественному колодцу, который вырыли, наверное, ещё первые пионеры-поселенцы. Он носил и носил воду, забыв об усталости, о том, что на дворе уже ночь. Сначала для ЗАВЕТНОГО ДЕРЕВА, потом другим деревьям, поливал пыльные кусты и полузасохшие цветы. Несколько раз Дед спотыкался, чуть было не упал. Проворчал сердито, ни к кому не обращаясь:

— Мы, кажется, начинаем понимать, что к чему. Чёрт побери! Я, например, многое понял…

Уснул Дед только под утро. На траве, под своим ЗАВЕТНЫМ ДЕРЕВОМ. Он лежал — неуклюжий, усталый и улыбался во сне. Может, потому, что солнце уже было высоко, а его лицо холодила спокойная густая тень.

 

Восхождение в Ад

Разговор бегал ящерицей — не то что глаза, хвост не разглядишь. Генри Лоусон обожал игру ума и многоликость слова, однако право заниматься этим уже лет двадцать оставлял исключительно за собой. Так было сотни раз. Он привык к этой игре, знал, казалось, все её правила и, может, поэтому вдруг с ужасом обнаружил, что сегодня, сейчас, в данный момент, игру ведёт не он, а Стивен Бирс, редактор. Значит, он — ведомый? А это в свою очередь значит…

Он весь напрягся, и из милой зелёненькой ящерицы мгновенно превратился в скорпиона, готового при первом движении жертвы вонзить в неё ядовитое жало.

— Скажите, Стив, — начал он в духе рубахи-парня, откровенного, грубовато-прямолинейного Настоящего Американского Парня, чей хорошо продуманный и отрепетированный образ и создал ему паблисити. — Вам что-нибудь не нравится в моём последнем романе?

— В очередном, — поправил редактор. В его пренебрежительной улыбке уже не было игры.

— Какого дьявола?! — взорвался Лоусон. В данный момент он был всамделишним Настоящим Американским Парнем, что с ним случалось редко. — Я не привык, чтобы со мной играли в кошки-мышки. Выкладывайте, в чём дело.

— Это не Лоусон! — Стивен Бирс подтолкнул папку с рукописью в сторону Генри. — Здесь всё вторично. Не думаю, чтобы вы так быстро выдохлись. Но ваши последние метания… Рассказы, эссе, несколько худосочных пьесок, наконец — вот это… — Он брезгливо взглянул на рукопись и закончил жёстко и чётко: — Если это и Лоусон, то не тот, который нужен читателю и издательству. Что с вами происходит? Вы же всё-таки мастер своего дела.

Генри потерянно молчал.

Странно, но вся злость, желание ругаться и доказывать куда-то девались. Он давно ждал этого разговора. Ждал и боялся, десятки раз выстраивал в уме целые бастионы контраргументов. А вот случилось неизбежное — и он беззащитный, один в чистом поле, без коня и оружия, король, которому вдруг сказали…

Генри поймал себя на том, что по профессиональной привычке даже в этой ситуации подбирает эпитеты и сравнения, и уже спокойно спросил:

— Это ваше частное мнение, Стив?

— Нет. — Редактор, очевидно, тоже устал от такого нелицеприятного разговора. — Мне поручили… извиниться перед вами.

Это был приговор. Приведя его в исполнение, Бирс мгновенно подобрел и снова стал Добрым Малым.

— Не отчаивайтесь, Генри, — сказал он, возвращая Лоусону рукопись. — По-видимому, вам не хватает впечатлений. Надо встряхнуться… Вы истратили свой запас впечатлений, Генри. Поедьте куда-нибудь, понаблюдайте жизнь простых людей. В самом деле. Кто ваши нынешние герои? Богатые бездельники, знаменитые писатели и художники, продюсер, журналистка… Вы описываете страдания духа, а герои-то, в сущности, бездуховны. Читатель сразу чувствует фальшь…

— Всё в этом мире вторично, — махнул рукой Лоусон. — Миллионы книг, десятки миллионов. Миллиарды персонажей и ситуаций. Сама жизнь вторична. Что может придать ей интерес, её изображению? Вы тоже мастер своего дела. Подскажите: чем ещё можно удивить этого проклятого читателя?

— Не знаю, — пожал плечами Бирс. — На вечные вопросы каждый отвечает сам. Может, в этом уже и заложен ответ. Всё всем давно известно — это правда. Но каждый из нас надеется, что другой видит и чувствует мир иначе. Литература — это вечный самообман. Она требует обнажённости, непосредственных восприятий, исповедальности… То есть король должен быть по-настоящему голым, а не притворяться, зная правила игры.

— По-моему, игра кончилась, — сказал Лоусон.

Он встал, взял папку с рукописью и пошёл к двери.

— Вы ещё мальчик, Генри, — весело бросил ему вслед Бирс. — Вам всего лишь сорок два. Встряхнитесь, Генри.

Он попросил водителя такси, и тот купил ему в первом попавшемся магазине два фунта швейцарского сыра, коробку галетного печенья и две бутылки вина.

Пока ехали, Генри устало полулежал на заднем сиденье и в который раз прокручивал в памяти пренеприятнейший разговор с Бирсом.

«Впрочем, чего я паникую?» — Взгляд Лоусона, до этого несколько растерянный, вновь стал осмысленным и цепким. — «У каждого писателя бывают неудачи. Стивен прав: я уже подзабыл, какова она на самом деле — настоящая жизнь. У меня были впечатления юности плюс хорошее воображение. Я думал, что этого достаточно. Хватит на сотню книг. Хватило на девять… Ну и что? У меня есть кой-какое имя, деньги. Что мешает мне покинуть хотя бы на время литературную биржу и пожить в своё удовольствие?!»

Они подъехали к шестисотметровой башне Вавилон-билдинга.

Десять лет назад, когда стопятидесятиэтажный жилой небоскрёб заканчивали строить, фирма-заказчик объявила конкурс на название для дома-города. Он, Генри Лоусон, к тому времени автор двух нашумевших бестселлеров, принял участие в конкурсе и — победил. Библейский миф сработал безотказно. Правда, кое-какие акценты, чтобы возвеличить дерзкий человеческий замысел, в рекламном тексте пришлось смягчить или вовсе опустить. Да, бог разгневался на людей, которые после всемирного потопа решили построить город Вавилон и в нём — башню до небес. Да, он «смешал их языки» так, что люди перестали понимать друг друга, и рассеял их по всей земле. Но разве суть притчи в господнем наказании? Если хотите знать, разрушение башни и смешение языков — не более чем акт самодурства мифического тирана земли и неба. Главное — люди посмели! «Вавилонская башня, как и Вавилон-билдинг, — символ человеческой силы и дерзости ума», — говорилось в тексте Лоусона. Фирма-заказчик наградила победителя конкурса шикарной квартирой в доме-городе. Генри, чтобы ещё раз промелькнуть в газетах, выбрал себе самый верхний, стопятидесятый этаж. Кроме того, он вскорости написал рассказ «Посредник», изобразив в нём жителя небоскрёба писателя… Генри Лоусона, который ведёт переговоры с грозным Яхве и в конце концов заключает с богом временное соглашение — Яхве даёт слово не вмешиваться в дела людей…

— Спасибо, приятель, — Генри подал деньги в окошко прозрачной перегородки, отделяющей пассажира от водителя, вышел из такси.

Он любил приезжать домой вечером, когда в доме-городе зажигались огни и тысячи окон улетали в небо, будто огненные мотыльки, и не могли улететь. Позже здание стали подсвечивать прожекторами и волшебный эффект пропал.

Нынче же было немногим больше шести. Вавилон-билдинг подпирал хмурое небо, точнее уходил в него, будто палец в студень, и Лоусон подумал, что на верхотуре, в его квартире, сейчас темно и неуютно. Как у него на душе.

Генри вошёл в просторный холл. Несколько минут полёта на экспериментальном скоростном лифте (о нём больше писали, чем о его последнем романе) — и он дома. Включит тихую музыку, сварит себе кофе…

В холле что-то было не так, как всегда. Лоусон подошёл к тускло освещённой стеклянной кабинке привратника и вдруг понял: в холле нет света. Не горят табло возле кабин лифтов, черны люминисцентные панели, а маленькая лампочка в кабинке привратника — аварийная.

— Большая беда, сэр, — подтвердил служитель его опасения. — Авария на подстанции.

Он был явно растерян и подавлен необходимостью что-то объяснять, предпринимать. За десять лет жизни в доме-городе Генри впервые разговаривал с этим бесполезным человеком, которого раньше не замечал, как не замечаешь многие предметы и детали интерьера, окружающие нас.

— Это надолго? — спросил Лоусон, всё ещё не осознавая масштабов неприятности. — Полчаса, час? Мне подождать в холле?

— Сэр, я трижды звонил на станцию, уточнял. У них там всё погорело. Ремонтные работы продлятся минимум до утра.

— Вы с ума сошли! — возмутился Лоусон. — Как же я попаду домой?

— Не знаю, сэр, — на лице привратника мелькнула тень злорадства. Очевидно всем, кто прислуживает, доставляет истинное удовольствие хотя бы раз в жизни увидеть своего клиента растерянным и просящим, почувствовать, что и он, твой хозяин и повелитель, такое же ничтожество, как и ты. — Жители первых трёх ярусов поднимаются по лестницам. Не все, конечно… Те, кто помоложе. А вам…

«Знает, подлец, что я живу на самом верху, — без злости подумал Генри. — Может, даже книжонки мои читает в своей конторке… Что же делать? Этого мне только сегодня и не хватало…»

— Люди едут к родственникам, друзьям, — привычно почтительно доложил привратник. — Кроме того, можно переночевать в отеле.

Родственников у Лоусона в этом огромном городе не было. В отель не хотелось. Друзья? Это, конечно, выход. Но провести ночь у друзей — значит весь вечер играть в пустопорожние разговоры о литературе, делиться несуществующими замыслами, бередить свежую рану. К чёрту! Его холостяцкая квартира, о которой пять минут назад он думал как о тёмной и неуютной, вдруг представилась самым желанным и надёжным убежищем. По крайней мере, там никого нет, ни с кем не надо разговаривать, а значит, можно быть самим собой.

«Пятнадцять ярусов по десять этажей. Через каждые три яруса — зоны отдыха, так называемые „висячие сады“… Часа за три управлюсь», — подумал Лоусон.

В свои сорок два он сохранял неплохую форму. Этому помогали утренняя гимнастика и ежедневные занятия на тренажёре.

Первые десять этажей Генри одолел на одном дыхании. Дышать на лестнице, впрочем, не очень-то и хотелось. Ступени грязные, везде пыль, на площадках горы мусора.

На одиннадцатом этаже Лоусон впервые услышал человеческие голоса и остановился передохнуть.

— Господи, какой ты эгоист! — говорила женщина. — Ты даже кофе утром не можешь сварить.

— Не не могу, а не хочу, — перебил её раздражённый мужской голос. — Почему вечно я? Всё в этом доме должен делать только я. Почему? Кроме того, ты опять задевала куда-то кофемолку.

— Он всё делает в доме! — возмущённо фыркнула женщина. Голоса супругов были приглушены — ссорились, видно, в квартире. Входная дверь приоткрыта — вот и слышно…

— Может, ты ещё и деньги в дом приносишь? — язвительно спросила женщина — Кофемолка для тебя только повод. Всё утро нет тока, ты же знаешь. В банке на кухне растворимый кофе. Тебе лень всыпать две ложки в чашку и плеснуть кипятку?

— А тебе лень вечером, когда приходишь, запереть входную дверь. Слышишь, как сквозняк гуляет. — Невидимый Лоусону мужчина помолчал и добавил: — Нормальной женщине с нормальными запросами моих доходов вполне хватало бы.

«Бедняги, — подумал Лоусон. — Они уже время суток не различают. Что вечер, что утро — всё равно. Главное ссора. Бесконечная ссора, которая, по-видимому, стала сутью их жизни».

— Я эту песню слышу уже пятнадцать лет, — сказала женщина. — Придумай что-нибудь поновее. Обычные отговорки неудачника и лентяя.

— Давай разведёмся, — живо предложил мужчина. — Я тебе сто раз говорил. Найди себе дурака, который будет тебя обслуживать и выполнять твои прихоти. Хотел бы я посмотреть на этого идиота.

— Ты законченный эгоист…

Разговор явно шёл по кругу. Генри хотелось пить, и он прошёл в коридор и толкнул вторую дверь, которая действительно оказалась приоткрытой.

— Войти можно?

— …Учусь у тебя, — сказал мужчина. — За годы замужества…

«Они так увлечены выяснением отношений, что грабители могли бы обчистить квартиру на глазах у хозяев», — с улыбкой подумал Лоусон.

Он прошёл на кухню, набрал из крана воды, попил. Уже возвращаясь к входной двери, Генри заметил на плите чайник со свистком. Он вернулся, долил чайник и зажёг под ним газовую комфорку. Вот смеху-то будет, когда супруги услышат вдруг на кухне трели.

Лоусон вернулся на лестницу. Он глянул на матовые окна-бойницы, затем на часы и подумал, что надо поспешить: часа через два на улице станет темно, и остаток пути придётся идти чуть ли не на ощупь.

Преодолев ещё с десяток маршей, Генри услышал наверху какую-то возню.

— Она кусается! — прорвался негромкий мужской вскрик. — Что ты там возишься? Быстрее! Или дай ей по голове — чтоб не дёргалась.

Лоусон поискал взглядом что-нибудь тяжёлое, но ничего подходящего под рукой не оказалось. В следующий миг он вспомнил о покупках, выхватил из сумки бутылку с вином и ринулся на помощь неизвестной женщине.

В углу лестничной площадки двое неопределённого возраста мужчин раздевали черноволосую девушку в пёстрой куртке и джинсах. Точнее, один держал, заломив ей руки и прижав голову, а другой, сутулый здоровяк в кожаном пальто, возился с джинсами. Девушка отчаянно лягалась, и насильник то и дело отступал, уклоняясь от ударов.

Услышав за спиной движение, здоровяк резко обернулся, шагнул навстречу Лоусону. Генри понял: ещё секунда — и он будет повержен, а то и убит, если у здоровяка есть оружие.

Он взмахнул рукой. Бутылка с чмокающим звуком раскололась на голове бандита, и тот рухнул на пол, чуть не сбив Генри с ног.

Второй насильник тут же отпустил девушку, и она всё так же молча и остервенело стала лягать теперь уже его. Руками она норовила добраться до его глаз, и Лоусон мельком подумал: «Во даёт, девка! Кто кого, интересно, насиловал…»

Бандит, отмахиваясь от своей разъярённой жертвы, боком отступал к лестнице. Его испуганный взгляд был устремлён на Лоусона, на его руки, и тот только спустя несколько мгновений понял, почему так запаниковал второй насильник. В правой руке Генри всё ещё сжимал горлышко бутылки, ощерившееся острыми рваными краями. Судя по многочисленным фильмам — страшное оружие.

Не раздумывая, он угрожающе выставил это оружие вперёд, готовый в самом деле ткнуть стеклом в рожу бандита. Тот вскрикнул, оттолкнул наседавшую на него девушку и бросился вниз, перепрыгивая через ступени и рискуя сломать себе шею.

Лоусон отбросил ненужное больше горлышко бутылки, достал платок, стал вытирать руки.

— Вы его убили? — спросила девушка, глядя на здоровяка. Его лицо и голова были залиты красным.

— Не думаю, — сказал Генри. — Это вино, мисс. Хорошее красное вино. Впрочем, сейчас проверим.

Он взял руку бандита, сделал вид, будто ищет пульс, хотя абсолютно не разбирался в таких делах.

— Живой…

Лоусон наконец рассмотрел свою неожиданную, знакомую и пришёл к выводу, что она симпатичная, но то ли больна, то ли смертельно устала — даже азарт и напряжение схватки не разогрели её бледного лица с чуть заострившимися скулами. Насильники разорвали на ней блузку, и оттуда беззащитно выглядывали неожиданно полные для её худобы груди.

Девушка заметила взгляд Генри, с вызовом сказала:

— Теперь я по всем правилам должна отдаться спасителю? Вы это хотите сказать?

Лоусон улыбнулся.

— Нет, мисс… — Он сделал паузу, надеясь услышать её имя, но девушка молчала, и Генри полушутливо закончил: — Давайте на этот раз нарушим стереотип. Я устал, и у меня сегодня куча неприятностей… Поэтому единственное, чего мне сейчас хочется, это поскорее попасть домой. Нам не по пути?

Девушка тоже улыбнулась, подала сухую узкую ладонь.

— Айрис. Тридцать два года. Незамужняя. Работаю архитектором. Я, кстати, участвовала в проектировании этого дома.

Лоусон назвал себя и добавил:

— Получается, мы оба причастны к постройке Вавилона. Я — Посредник. Припоминаете? Обо мне в своё время много писали в газетах.

— Мне не понравился ваш рассказ, — ответила Айрис, застёгивая куртку. — Я ещё подумала тогда: и чего он, то есть вы, так выпендривается? Я не люблю, когда с богом ведут себя по-панибратски.

— Вы верующая? — удивился Генри.

— Ни капельки.

Айрис достала сигареты, протянула пачку Лоусону.

— Вообще-то, я не курю… Когда перенервничаю… — Она брезгливо взглянула в сторону распростёртого тела насильника, затянулась. — Пойдёмте отсюда. Я живу на самой верхотуре, как и вы. Нам ещё идти и идти.

Они двинулись вверх.

«Ну и денёк, — подумал Лоусон. — Сначала меня распял Бирс, затем эта девица… тридцати двух лет. Всем что-нибудь не так. Идите вы ко всем чертям! В конце концов литератор не лакей, чтобы угождать всем и каждому».

Лестница, особенно площадки, оказалась довольно густо заселённой. Несколько раз им попадались бездомные, которые обычно почему-то держались поодиночке и в большинстве своём отсыпались, закутавшись в тряпьё. Потом они прошли мимо парочки. Лохматые возлюбленные лизались равнодушно, чуть ли не сонно — похоже было, что до грехопадения дело из-за лени вообще не дойдёт.

— Представляете, сколько здесь народу обитает? — спросила Айрис. — На каждой площадке — восемь квартир. В среднем по три человека… Ужас! Все, кто дома, кто добрался домой, — затаились. Жгут свечи или укладываются спать. Мне кажется, что горожанин без электричества всё равно, что Робинзон без острова. Иди ко дну и не бултыхайся.

Заслышав их шаги, из коридора выглянул человек лет пятидесяти с невыразительным мелким лицом и чёрными блестящими волосами, зачёсанными на пробор.

— Пиво, сигареты, жевательная резинка, — негромко предложил он, выступая из тьмы коридора. Это был человек-киоск, с ног до головы облепленный карманами, из которых торчали разноцветные банки, коробки, флаконы. — Есть хорошее виски.

Человек-киоск наклонился к уху Лоусона, доверительно шепнул:

— Есть также свежий «товар»… Не интересуетесь?

— Бог миловал, — ответил Генри и взял Айрис под руку, чтобы назойливый торговец не прицепился и к ней.

— Мистер, мои люди работают ещё на восьмидесятом и сто двадцатом этажах, — крикнул им вдогонку человек-киоск. — Если что понадобится… У нас, в принципе, можно купить всё. Как в супермаркете. В любое время дня и ночи. Запомните это, мистер…

— Видите, все удобства, — засмеялась Айрис. — А мы и не знали, какой в нашем доме сервис…

Она приостановилась, прижалась на миг к Лоусону.

— Извините меня. Я не права. Во всём, во всём… Меня до сих пор колотит от страха и омерзения. Если бы не вы… Я вела себя как глупая девчонка. Вместо благодарности — надерзила, раскритиковала рассказ… Вы мужественный человек и хороший писатель. Вы мне нравитесь, Генри.

— Ну вот, — засмеялся Лоусон. — Теперь я, как честный человек, должен на вас как минимум жениться. Вы не устали?

— Нет. Но я уже сбилась со счёта. На каком мы этаже?

— Сорок восьмом.

На лестнице вдруг послышался громкий мужской голос. Путники остановились, прислушались.

Я отдохнувший взгляд обвёл вокруг, Встав на ноги и пристально взирая, Чтоб осмотреться в этом царстве мук. Мы были возле пропасти, у края, И страшный срыв гудел у наших ног, Бесчисленные крики извергая.

— читал неизвестный, спускаясь вниз.

Вот он и сам — седой плешивый старик с мешком за плечами. Одет в старое коричневое пальто и такого же цвета замшевые сапоги. В петлице пальто искусственный цветок.

— Опять здесь люди! — вскричал старик, завидев Генри и Айрис.

Он поклонился им, затем не без позы выпрямился. Лоусон сразу заметил в глазах старика сумасшедшинку, которую не раз видел в бытность свою журналистом. Психические больные почему-то обожают шляться по редакциям. Их легко узнать по некой суетливости движений и взгляду — отсутствующему, уходящему за пределы объекта. Лоусону в таких случаях всегда хотелось оглянуться — не стоит ли кто за спиной.

— Здравствуйте, путники! — пророкотал Старик хорошо поставленным голосом.

Вы так же, как и я, погрязли в заблужденье, Что путь вас приведёт к Земному Раю. Но Рая нет, есть только Восхожденье. Как человек, познавший всё, считаю: Вся наша жизнь — Чистилище и Ад. Блажен, кто на спасенье уповает.

— Кто вы? — спросила Айрис, на всякий случай снова прижимаясь к Лоусону.

Старик от этого простого вопроса вздрогнул, прикрыл полоумные глаза и зачастил, сбиваясь с прежнего поэтического размера:

— Я сын Флоренции далёкой… Служил республике, входил в совет приоров… Изгнан, заочно осуждён на смерть… Но главное, о боже правый, по зову Беатриче я прошёл страну теней, познав все круги Ада… Я — Данте Алигьери, вот мой труд…

Старик опустился на колени, стал развязывать мешок.

— Он что, сумасшедший? — встревожилась Айрис.

— Не более чем я, — улыбнулся Генри. — Просто он решил не сушить мозги и не изобретать велосипед, а взял готовое.

Старик достал из мешка пачку исписанных листов, протянул Лоусону. Тот заглянул в них, подтвердил:

— Да, «Божественная комедия». Есть тут, правда, кое-что и своё. Так сказать, в стиле Данте…

Старик поднял руку, призывая к молчанию, ткнул в их сторону пальцем:

Пусть память ваша не пройдёт бесплодно В том первом мире, где вы рождены, Но много солнц продлится всенародно! Скажите, кто вы, из какой страны; Вы ваших омерзительных мучений Передо мной стыдиться не должны.

— Ад перед вами, путники! — добавил старик, переходя на прозу. — Вся наша жизнь — не более чем ад. Спускайтесь! Путь открыт…

Он театрально посторонился, как бы пропуская Генри и Айрис, подхватил свой мешок и поплёлся дальше вниз по лестнице.

— Меня всегда интересовали сумасшедшие, — задумчиво сказала Айрис, не прерывая восхождения. — Может, именно они — настоящие? Ведь я, например, таю всё в себе. И вы тоже. Мысли, настроение, отношение к людям… У вас, правда, есть отдушина. Вы пишете, а значит, вольно или невольно самовыражаетесь.

Айрис говорила раздумчиво, как бы ожидая его возражений или согласия.

— Это вы-то вся в себе? — засмеялся он. — Да я не встречал более открытого и непосредственного существа, чем вы. Что касается сумасшедших, то я уже слышал похожую мысль. Да, они естественны, в отличии от нас. И уже тем — изгои.

Айрис вздохнула. Она шла медленно, машинально переставляя ноги.

— Старик прав, — сказала она, не оборачиваясь. Дальше тоже говорила так — для него, но в пространство перед собой. — Земного Рая нет. Мы всю жизнь догоняем какой-нибудь призрак. Называем его Целью или более возвышенно — Мечтой и гонимся, гонимся… Пока не падаем на улице или в метро от разрыва сердца. У меня был приятель, хирург. Он рассказывал о вскрытиях. Разрывы, подчас, такие, что можно просунуть в сердце кулак…

— Я недавно открыл для себя Пушкина, — сказал Лоусон, глядя на худенькую спину спутницы. — У него есть замечательная строка. В пересказе она звучит приблизительно так: «О, нет на свете счастья, нет. На свете есть покой и воля».

— Лично мне покой не по нутру. Каждое лето я езжу на взморье и каждый раз через две-три недели удираю оттуда. Скучно. Устаю от безделия. А вот воля…

Айрис замолчала. Затем неохотно обронила:

— Воля предполагает деньги. Большие деньги. Это как раз то, чего мне всегда не хватало.

Лоусон подумал, как кратко и точно Айрис определила систему своих ценностей. Ему, как и ей, претит покой. Ему, как и ей, тоже всегда хотелось быть свободным и независимым, и, конечно же, только деньги принесли ему это восхитительное чувство. Но воли, увы, ему уже мало. Он попробовал сладкой отравы успеха, когда имя твоё мелькает на страницах газет, когда приходит уверенность, что ты интересен людям, необходим им, что ты приблизился к некой тайне, которая мучает всех без исключения и которую ты вот-вот разгадаешь. Упоительный вечный обман. Тот же бег за призраком, о чём только что толковала Айрис… Надо, кстати, пригласить её в гости. Она недурна собой и, кроме того, умна. Редкое сочетание по нынешним временам.

Наверху хлёстко и громко ударил выстрел. Айрис вздрогнула, замерла посреди лестницы.

— Этого нам только не хватало! — проворчал Генри, останавливаясь. — Не дом, а какой-то сплошной кошмар.

Он взглянул на часы, затем — на свою спутницу.

— Послушайте, Айрис, — сказал Лоусон. — Может, вы вернётесь? Я не знаю, что здесь творится, но мне всегда не нравилось, когда люди начинают палить друг в друга.

— Вернуться? — возмущённо фыркнула Айрис. — Одной? Да вы с ума сошли. А если мой соблазнитель там очухался? Или вернулся его напарник? Нет уж. Я пойду с вами. И пусть в меня стреляют, сколько им заблагорассудится.

— Тогда идите позади меня, — приказал Лоусон. — И, пожалуйста, ни звука.

Айрис демонстративно прикрыла рот ладонью. Стараясь ступать как можно осторожнее, они снова двинулись вперёд.

— Внимание, повторяем ещё раз, — загремел вдруг сверху голос, усиленный мегафоном. — Полиция просит жильцов квартир (дальше шли номера) не выходить в коридор и не приближаться к входной двери. В квартире 726 находится опасный преступник. Полиция ведёт с ним переговоры.

Лоусон и Айрис поднялись ещё на три лестничных марша. На площадке у входа в коридор дежурили двое полицейских. Один курил, не выпуская из рук пистолет, другой, с мегафоном на груди, лениво крутил кубик Рубика.

— Держись ближе к перилам, — предупредил тот, который курил. — У входа площадка простреливается.

— Что там за идиот засел? — спросил Лоусон.

— Ещё не познакомились, — хмыкнул полицейский. Он кивнул в сторону коридора, пояснил: — Сработала сигнализация… Мы сюда, а он как раз из квартиры выходит. Начал палить…

— А переговоры? — вмешалась Айрис. — Может, с ним можно договориться?

Полицейский снова хмыкнул, затянулся и, подняв с пола, ткнул в коридор древко пожарного багра. Тотчас грохнул выстрел, пуля сорвала с угла стены кусок штукатурки.

— Вот так и переговариваемся. Часа три уже… Ждём, когда кончатся патроны или когда ему приспичит: попить или в туалет. Главное, чтобы этот тип закрыл двери…

— Пойдём отсюда, Генри! — Айрис впервые назвала спутника по имени, и Лоусон с удивлением заметил про себя, как общение, даже одно и то же занятие сближают людей. Ещё полтора часа назад в его жизни не было этой молодой женщины. Случай свёл их. И вот уже она ведёт себя с ним так, будто они добрые друзья или любовники. Впрочем, он ведёт себя точно так же, видимо, таков сейчас стиль жизни.

— Это уже начинает надоедать, — капризно заявила Айрис, когда они поднялись на несколько этажей и квартира-западня осталась внизу. — Приключение за приключением. Как в кино… Мне наш дом всегда казался унылым и полумёртвым. — Она вздохнула и добавила: — Кроме того, я натёрла ногу и хочу есть.

— Потерпите. Добредём до сотого этажа и устроим привал. Уже осталось немного. Этажей пятнадцать-двадцать.

— Так всю жизнь, — пожаловалась Айрис. — Терпи, ожидай, подсчитывай, примеряйся, предполагай, своди концы с концами… Впрочем, вам этого не понять. Вы не бедствуете.

— Сейчас нет, — согласился Генри. — Хотя ни яхты, ни ранчо у меня нет. А начинал я и вовсе с нуля — страховой агент, затем репортёр захудалой газетёнки…

— И детство тяжёлое было, — добавила Айрис с улыбкой. — Я не о том… Я тоже прилично получаю и отношу себя к разряду обеспеченных людей. Я не о деньгах, которых, впрочем, всегда не хватает. Я о тех сотнях условностей, ограничений и правил, которые не дают нам быть самими собой, вести себя естественно, как того просит душа. Вот вы, например. Разве вы сейчас говорите то, что думаете, и делаете то, чем бы вам хотелось заниматься?

Лоусон задумался.

— Наверное, вы правы. Уж тащиться по тёмным и вонючим лестницам небоскрёба да ещё нести папку с отвергнутым романом мне сегодня ни коим образом не хотелось.

— Вот видите, — обрадовалась Айрис и тут же нахмурилась. — О чём вы говорите. Ваш роман — отвергли? Кто? Почему?

— Ну вот, проболтался. Теперь вы начнёте меня жалеть…

— Боже, какой вы глупый! — воскликнула Айрис. Она остановилась, коснулась ладонью щеки Лоусона. — Конечно же буду жалеть. Буду всё выспрашивать. И вы мне обязательно поплачетесь в плечо и… Придержите меня, пожалуйста.

Она сняла туфли, облегчённо вздохнула:

— Уф! Совсем другое дело.

— Ступени холодные, вы простудитесь, — сказал Лоусон.

— Ерунда! — отмахнулась Айрис. — Середина октября — почти что середина лета. Вы ничего не слышите?

— Нет, — Лоусон прислушался.

— Ноги… Мои ноги сейчас орут здравицы по случаю свободы и полного раскрепощения. Дальше я иду босиком.

— Не выдумывайте. Здесь полно мусора и всякой гадости.

Айрис вдруг насторожилась, показала в тёмный проём коридора.

— Там свет. Посмотрите. Странный какой-то… Может, что горит?

— Был бы дым, — философски изрёк Лоусон. — Это соседи вроде нас с вами ходят со свечками друг другу в гости.

— Вы как хотите, а я посмотрю, что там, — заявила Айрис.

Бесшумно ступая, она поднялась на площадку, заглянула в коридор. В следующий миг Айрис истошно завопила и бросилась вниз по лестнице — прямо в объятия Лоусона.

— Бежим! Скорее! — повторяла она, вырываясь из его рук и в страхе оглядываясь. — Там чудовище! Осьминог! Огромный светящийся осьминог…

— Опомнись, Айрис! — Генри прижал её к себе, не зная, что делать. — Осьминог в коридоре небоскрёба?! Тебе померещилось.

И тут же, поверх её головы, увидел в тёмном проёме входа в коридор… изумрудно-зелёную светящуюся медузу. Она стояла в воздухе, как в воде, не стояла, а колебалась, вороша жгутом щупальцев, на глазах сворачивалась в нечто тёмное, гасла.

Лоусон не успел как следует испугаться, а наверху уже стоял… человек.

— Умоляю вас, леди и джентльмен, не убегайте! — обратился он к ним, и странный голос его — отчётливый, громкий — испуганным эхом метнулся вверх и вниз по лестнице. — Я ваш гость и совершенно не опасен. Извините, что напугал вас. Я устал и немножко расслабился — тело приобрело естественный вид.

— Что он городит? — шепнула Айрис. — Он тоже сумасшедший? А куда девался этот… ну, осьминог?

— Леди и джентльмен! — Незнакомец, очевидно, расслышал шёпот Айрис. — Я вполне нормален. Просто я не человек — тело-аналог выбрано для удобства общения и преодоления психологической несовместимости.

Человек выступил из тьмы коридора и церемонно поклонился. Лицо его было бледным, даже чуть зеленоватым и каким-то ненатуральным, словно перед ними стоял манекен. Одет незнакомец был в чёрный фрак с чересчур длинными фалдами и кружевную рубашку. Руки в белых перчатках сжимали такой же белый свиток.

— Говоря вашими понятиями, я — инопланетное существо. — Голос странного незнакомца лился ровно и спокойно, и тут Лоусон с ужасом понял, что голос идёт неведомо откуда — рта незнакомец не раскрывал. — Я Чрезвычайный и Полномочный Посол Галактического Содружества. Вы можете принять мои верительные грамоты?

Незнакомец поднял свиток, и он мгновенно развернулся. На белом поле вспыхнули алые письмена. Они не только светились, но и двигались, сменяя друг друга, точь в точь как на экране дисплея.

— Это похоже на правду, — шепнула Лоусону поражённая Айрис. — И в то же время — явный бред.

Мысли Лоусона разбегались, но одно он знал точно и поэтому, не раздумывая, сказал:

— Нет, грамоты мы принять не можем. Вы должны вручить их главе государства. Или даже передать в ООН, Генеральному секретарю.

Звёздный посол чисто по-человечески вздохнул и свиток как бы сам собой свернулся в его руках.

— Ваша планета уже дважды облетела вокруг светила, а я никак не могу вручить свои верительные грамоты. Я брожу по этому городу-лестнице и все посылают меня к чёрту. Это и есть глава вашего государства?

Айрис нервно хихикнула. Лоусон, оценив ситуацию, тоже улыбнулся:

— Это скорее абстракция… Форма отказа… Но вы не огорчайтесь. Когда-нибудь вы найдёте тех, кто вам нужен. Мы рады, что встретили вас.

— Тогда я пойду вниз, — заявил Звёздный посол. — Мне подсказали: там находится выход из города-лестницы.

Лоусон вспомнил о полицейских на площадке одного из нижних этажей, о том, что она простреливается засевшим в чужой квартире грабителем. Туда — и с верительными грамотами Галактического Содружества?..

— Мой вам совет, — сказал он Звёздному послу. — Побудьте здесь до утра. Там, внизу, — он замялся, подыскивая понятные в данной ситуации слова. — Там сейчас идут… важные… переговоры. Вы можете помешать.

— О, конечно! — воскликнул вежливый Посол. — Я чту обычаи всех разумных существ. В таком случае я ещё немного расслаблюсь и поплаваю под потолком в своей первичной форме. Пусть путь ваш будет приятным.

— Спасибо, — ответила Айрис. Она уже успела надеть туфли и стояла подтянутая и собранная. — Приятного вам плавания.

Они стали подниматься дальше. Буквально на следующей площадке Айрис, которая прикрывала губы рукой, не выдержала и громко рассмеялась.

— Ой, не могу! Бедный пришелец… Он никому не нужен — понимаете? Вместе со своими верительными грамотами — никому! И нам в том числе. Потому что единственное, чего нам хочется, — добраться домой, принять душ и упасть в постель. И никаких тебе пришельцев!

Генри промолчал. В самом деле. Не тащить же Звёздного посла к себе в квартиру. А спускаться на ночь глядя вниз, куда-то ехать с ним, доказывать, что вы оба не сумасшедшие — где взять на это силы? Тут своих неприятностей вагон и маленькая тележка. Айрис права: люди поголовно эгоисты, даже те, кто играет в альтруизм. Просто им так выгоднее, удобнее. Например, он. Спас девушку от насильников, проявил благородство, а значит, тем самым возвеличил себя и теперь может втайне любоваться собой: ах, какой я хороший, какой благородный…

— Мы уже прошли все сто десять или сто двадцать этажей! — заявила Айрис. — Всё, я больше не могу.

— Привал так привал, — согласился Лоусон. Он тоже изрядно устал. Ноги гудели от напряжения, сердце билось тяжело и громко, как большая рыба, которую вытащили на берег. — Можем, кстати, перекусить.

Айрис снова сняла туфли. Немного подумав, Лоусон достал папку с рукописью, положил на ступени.

— Садитесь. Да садитесь же, ничего ей не будет. Это для автора даже пикантно: таким образом определить судьбу своей книги.

Лоусон достал из сумки сыр и печенье, затем, выдержав паузу, извлёк оттуда уцелевшую бутылку вина.

— Вы не просто мой спаситель, — сказала Айрис, и голос её был таким, что Генри тотчас захотелось стать пожизненным альтруистом. — Вы — ангел! Ангел во плоти, который пьёт красное вино и курит хорошие сигареты, сумка которого набита швейцарским сыром и отменным галетным печеньем. Давайте же быстренько всё это на стол!

Айрис постелила на ступеньку газету, и они стали ужинать, перекидываясь ничего не значащими фразами и передавая друг другу вино — пить пришлось прямо из горлышка.

— Теперь мы будем знать мысли друг друга, — засмеялась Айрис. — Есть такое поверье: кто пьёт из одной посуды…

— Вы рискуете, — предупредил её Лоусон. Ему нравилась и их болтовня, и сама девушка — по-видимому, усталая и несколько разочарованная в жизни, но такая живая и непосредственная.

— Мне нечего терять, — махнула рукой Айрис. — Хотя, конечно, с писателями связываться опасно. Из-за вас и с обыкновенными людьми начинают происходить чудеса. Объясните мне: что это за калейдоскоп встреч и приключений на какой-то вонючей лестнице? В жизни ведь так не бывает.

— Разве наша жизнь это жизнь?! — Лоусон отломил кусок сыра, запил его глотком вина. — Мы движемся по одним и тем же замкнутым орбитам. Дом, работа, магазин, несколько приятелей или приятельниц. Плюс «окно в мир» — телевизор. Мы потому так охотно поглощаем синтетические модели жизни, что они безопасны. Книгу можно отложить, телевизор выключить. А здесь, на лестнице, всё настоящее — непредсказуемое, порой опасное.

Лоусон помолчал, затем вздохнул и с горечью продолжил:

— Вот вы думаете: раз я писатель, у меня интересная, насыщенная жизнь. Ничего подобного. Во-первых, тяжкий ежедневный труд, борьба с собственным косноязычием и несовершенством. Во-вторых, многие из нас, литераторов, только делают вид, что исследуют реальность. На самом деле они бегут от неё, и я — в первых рядах этих беглецов. Вы правильно сказали о Посреднике, то есть обо мне, его создателе — «чего он так выпендривается». А всё потому, что мне легче представить и описать беседу с богом, чем вас, или, например, тех, кого мы встречали на этой лестнице.

— Разве я такая уж загадка? — удивилась Айрис.

— Нет. Но вы — тоже мир в себе. Чтобы его изучить и понять, нужно время, усилия. Кроме того, нужно владеть одним из труднейших умений — искусством общения.

— По вечерам я обычно бываю дома, — улыбнулась Айрис. — Заходите, изучайте.

— Я всегда думал, хоть и не распространялся об этом, что жизнь познать невозможно, а главное — не нужно. Мол, душа моя настолько обширна и загадочна, что её хватит на всю жизнь. Только пиши… Оказалось, этого мало… Я всё время, пока мы тут карабкались вверх, думал о своём романе. Его отвергли не потому, что он так плох. Беда его, очевидно, в оторванности героя от реального мира. Я сам живу синтетической, искусственной жизнью и таким же сделал своего героя. Самоанализ, копание в своих чувствах… Он тоже, как комета, ходит по замкнутой орбите. В нём есть вращение, но нет движения. А без него нет чувств. Он — неинтересен, понимаете?

Айрис, чьё лицо в полумраке лестницы казалось осунувшимся и усталым, вздохнула.

— Но ведь так живут многие, — сказала она. — Большинство. Не каждый же день обесточиваются небоскрёбы, и даже не каждый день тебя хотят изнасиловать… Однообразие нашей жизни, увы, не исключение, а правило.

— Значит, читателя надо обманывать, — заключил Лоусон. — Давать ему искусственную, но гальванизированную жизнь. Нарочито активную, нашпигованную неожиданностями и приключениями. Заметьте: моды и пристрастия меняются, а боевики и детективы всегда в ходу.

— Вам виднее, — Айрис пожала плечами. — Хотите, я прочту ваш роман и скажу, чего ему не хватает. Я не критик, но белое от чёрного отличить смогу.

— Буду признателен, — обрадовался Генри. — Кроме того, это идеальный повод увидеть вас ещё раз.

На лестнице зацокали женские каблуки. Кто-то тоже поднимался на самую верхотуру Вавилон-билдинга.

Айрис подвинулась, чтобы пропустить путницу, завернула остатки сыра в газету. И тут же, приглядевшись к устало плетущейся по ступеням женщине, обрадовано воскликнула:

— Джулия, ты?! Привет!

— Айрис? — удивилась та. — Привет! Как тебя сюда занесло? О, да ты с парнем. Поздравляю.

— Спасибо, — засмеялся Лоусон. — Давно меня так не называли.

— Я иду с первого этажа, — ответила Айрис, — Такого насмотрелась… Если бы не Генри…

— Ну, ты даёшь! — воскликнула Джулия. — Да тут даже днём небезопасно. Я живу тут, на лестнице, и то по вечерам не знаю, проснусь ли утром. Если, конечно, есть время спать.

Она хихикнула, повернулась к Лоусону.

— Ты береги её, парень. Айрис — классная подруга. Я иногда захожу к ней погреться, и она, заметь, нос не воротит. А что? Проститутки — тоже люди.

Джулия попросила сигарету и, профессионально вихляя бёдрами, пошла дальше. В полумраке снова громко зацокали её каблуки.

— Гуд бай, — бросила она на прощанье. — Прошвырнусь немного, ребятки. А то одной да ещё в темноте сидеть — скучища.

— Как хорошо! — воскликнула Айрис. — Мы уже почти у цели. Джулия живёт на сто тридцать втором этаже. Да, прямо на площадке. Ты удивлён?

— Я уже ничему не удивляюсь, — сказал Лоусон, пряча в сумку рукопись романа и коробку с печеньем. — Пойдём. В самом деле скоро ночь.

— Она в лифтах подрабатывает. Снимает… клиентов. Как-то попросила сигарету, заговорила… Вообще-то её зовут Джульеттой, но у меня язык не поворачивается…

Айрис и Генри преодолели пять или шесть лестничных маршей и остановились перед «домом» Джулии. Он представлял собой два больших картонных ящика из-под мебели, скреплённые клейкой лентой. На стене его кто-то размашисто вывел: «Мисс Вавилон».

— Вот вам и сюжет, Генри. Готовый. Под рукой, — сказала Айрис, и Лоусон про себя заметил, как резко потускнел её голос.

— Да, наш местный Данте прав: на свете Рая нет…

Лоусон устал от впечатлений. Последние годы он жил равнинной жизнью, а тут вдруг налетел ветер приключений и бросает его из одной невероятности в другую. В самом деле, мир полон сюжетов. Айрис права. Оказывается, они рядом, под рукой, в скучной громадине небоскрёба, где он бездумно, как трава, прожил десять лет.

— На сто сорок восьмом этаже есть смотровая площадка, — сказала Айрис. — Я помню, когда проектировали, никак не могли выяснить, зачем она. Говорили, для каких-то технических целей.

— И вы предлагаете?

— Глотнуть свежего воздуха, полюбоваться ночным городом — и разбежаться по домам.

— Гениальное предложение. Вы знаете, я уже тоже едва бреду.

Остальной путь они проделали молча.

Когда Айрис толкнула узкую дверь, в лица им пахнуло свежестью и одновременно лёгким запахом тлена — то ли прелых листьев, то ли истлевшего от времени мусора. Вечерний полумрак смешивался с облаками, прятал огни огромного города.

«Откуда здесь листья? — посмеялся над собой Лоусон. — Это же тебе не парк. И даже не „висячий сад“».

— Там кто-то сидит, — шепнула Айрис.

В дальнем конце смотровой площадки стояло пластмассовое кресло. В нём спиной к ним сидел человек в глубокой шляпе с обвисшими полями.

— Добрый вечер, сэр, — поздоровался Лоусон.

Незнакомец не ответил, даже не пошевелился. Казалось, он напряжённо высматривает что-то в сумрачном пространстве за перилами ограждения.

Какое-то смутное чувство шевельнулось в душе у Лоусона. Уж не ожил ли его Посредник, его дерзкая выдумка, и не разговаривает ли он сейчас с грозным Яхве?

Они приблизились к незнакомцу.

Айрис в который уже раз за этот вечер испуганно охнула.

Человек был мёртв.

Он сидел здесь, по-видимому, многие годы, под дождём и на солнцепёке, занесённый зимой снегом и продуваемый всеми ветрами. Тело его успело не только разложиться, но и до предела сжаться, иссохнуть. На черепе с провалами рта и глаз болтались остатки кожи, седой бороды.

— Боже мой, — сказал Лоусон. — Вот смысл нашей жизни, Айрис, всего нашего восхождения. Мрак, уничтожение, распад… Знаете, чего мне сейчас хочется? Развязать папку и вытряхнуть её в пропасть, за перила. А когда сотни листков закружатся в небе, — перешагнуть через перила, полететь вслед за ними. Представляете, как это хорошо?..

— Перестаньте! — с неожиданной силой и страстью оборвала его Айрис. Она взяла Лоусона под руку, повела обратно ко входу на смотровую площадку. — Что вы всё время хнычете, чёрт побери?!

— Но ведь жизнь в самом деле бессмысленна. Девочка моя, неужели ты не видишь этого?

— Вижу. Смерть, однако, ещё бессмысленней. Жизнь такова, какой мы её представляем. Только и всего.

— Но ведь это ужасно, Айрис. — Голос Лоусона срывался. — Всё ужасно. Этот дом, эта лестница…

— Нет, не всё. У меня дома есть свечи и кофе. А вы, в отличии от осла с одиннадцатого этажа, не поленитесь плеснуть в чашки кипятка.

— Везде мрак и холод… Посредник мёртв. Он ничего не сумел выпросить у бога, Айрис. Ни себе, ни людям. Вот как должен кончаться мой рассказ.

Айрис захлопнула дверь на смотровую площадку, нашла в темноте Лоусона, привлекла его к себе. Сердце его билось громко и неровно.

— Глупенький, — шепнула она, гладя его волосы, лицо. — Почему вы всё просите у бога? У бога, дьявола, судьбы? Это всё равно, что у мёртвых просить. Проси у людей, у меня. В мире есть всё, что нужно человеку для счастья. Слышишь! Проси у меня. Всё, что хочешь.