Садовники Солнца

Панасенко Леонид Николаевич

ЧАСТЬ ВТОРАЯ. СВЕТ В ОКНЕ

 

 

ОСОБЫЕ ПОЛНОМОЧИЯ

– Давай на скоростную, – предложил Егор.

Они перепрыгнули на голубую дорожку. Скорость движения заметно возросла. Только на этих узких дорожках Илья замечал, что под ногами не твердь, а жидкость. Тяжёлая, маслянистая, чуть вздрагивающая то ли от их движений, то ли от лихого нрава электромагнитных полей, которые увлекали её за собой, но всё-таки жидкость. Конечно, всё это элементарно, но ощущение такое, будто несёт тебя по земле не чудо техники, а всамделишный голубенький ручей. Так казалось в детстве. С возрастом ощущение не прошло и Илья каждый раз ему радовался.

– Тебе-то куда спешить? – спросил он. – Или, может, вдвоём махнём?!

– Оля в порту ждёт, – пояснил Егор. Лицо его чуть погрустнело. – Хочет проводить тебя.

«Это здорово, что придёт Ольга, – подумал Илья. – От неё светлей становится. Вот уж кто от рождения создан для Службы Солнца: одним своим видом исцеляет душевную маету. Счастливец Егор! Три года любви и работы разве это не счастье?! Интересно, что сказали в институте трансплантации?»

– Как у неё дела? – спросил он. – В институте, имею в виду.

– Ты знаешь, – Егор развёл руками. – Она отказалась от... живой ткани. Не хочу, говорит, чужие глаза. Вдруг, мол, мы не понравимся друг другу, что тогда делать? Ты же знаешь – у Ольги очень своеобразная логика.

– И что решили?

– Будут выращивать искусственно. Дело новое, ещё не отработанное. Особенно, говорят, с сетчаткой много возни и с передачей цветового спектра... В случае удачи месяца через три можно ожидать... – Егор умолк.

– К тому времени я, наверное, уже вернусь, – заметил Илья. – Двадцать дней на дорогу – туда и обратно. И на «Галактике» максимум два месяца. Правда, пользы с меня никакой. Я уже сто лет не оперировал, хотя это и не меняет дела. Операцию вживления всё равно ведут автоматы.

Дорожка перемахнула через холм, заросший кустами орешника. В лица ударило ветром, остро пахнущим грозой. В долине, километрах в двух от них, на белокаменной террасе стояло веретено здания космопорта дальнего следования, а на зелёных склонах будто грибы-дождевики белели шары нуль-пространственных звездолётов. Снабжали окрестности озоном именно они: Илья не раз наблюдал, как насыщается всё электричеством, когда многотонная громадина, окружённая ядовито-голубым свечением, с лёгким свистом воспаряет над землёй и плавно уходит на ионной тяге в небеса.

– Да, сроки жёсткие, – тихо сказал Егор, и непонятно было, что он имеет в виду, – то ли командировку Ильи, то ли время надежд на прозрение Ольги.

На встречных пассажирских ручьях появилось несколько групп людей. Лица в основном были будничные и деловые, хотя попадались и рассеянно-удивлённые. «Новички, – безошибочно определил Илья. – Дальний космос ошарашивает любого. Интересно, с каким лицом я прибуду на Станцию? Ведь я как-никак уже нырял во вселенную...»

Он поймал на себе несколько любопытных девичьих взглядов, открытых и смелых, и машинально отметил, что причина, наверное, в форме Садовника. Великолепной белой форме с весёлой мордашкой Солнца на груди. Форма по сравнению с рабочим комбинезоном была тяжеловата, зато обладала массой преимуществ. При желании она мгновенно превращалась в скафандр средней защиты, имела гравитационный движитель, систему автономного жизнеобеспечения, модуль поливита и ещё с десяток различных приспособлений вплоть до миниатюрного логического блока с довольно обширным запасом знаний. Так называемого «Помощника». Экипировку Ильи довершала кобура с универсальным инструментом, который в случае необходимости мог служить и как грозное оружие. Илья знал, что и форма эта, и инструмент – почти точная копия амуниции исследователей. Знал он и то, что Садовникам подчас приходится работать в невероятно сложных и опасных условиях, в одиночку, да и задачи у них бывают такие, которые обычно решают целые экспедиции – с базовой техникой, коллективным мышлением и надёжным контактом с Землёй.

– Ты после возвращения обязательно пощеголяй в форме, – засмеялся Егор, меняя тему разговора. – Может, наконец, женишься. А то меня как специалиста твой культ Прекрасной Незнакомки начинает настораживать. До сорока – ещё ладно, а...

– А я с ней, кстати, познакомился, – сказал Илья и перепрыгнул на красную, среднюю дорожку.

– Ух ты! – Егор мгновенно последовал за ним. – И что в результате?

– В результате она ждёт мужа, – ответил Илья. На миг он снова перенёсся в тревожный ночной лес, ощутил на руках безвольное тельце Алёнушки, а затем всё затмили потемневшие от горя глаза Незнакомки, губы её, что повторяли: «Его друзья верят... друзья верят...»

«Зачем я солгал Егору? – спросил Илья у этих глаз, но они не заметили его, как и тогда, три года назад. – Почему не оборвал этот никчёмный разговор, не сказал правду?»

Молчание товарища только разожгло любопытство Егора.

– Он тоже улетел, да? В космос? И она его любит?

– Она его ждёт, – неохотно ответил Илья. – А раз ждёт – значит, любит.

Егор обрадовался известию. Он терпеть не мог неопределённые, тупиковые ситуации.

– Это же великолепно! Мой брат, наконец, сбросил оковы душевного рабства. Он свободен, как птица, и всемогущ, как бог... потому что в форме... Илья, послушай, Илья. А как ты лечил сердечную рану? – лицо Егора стало хитрым-прехитрым. – Самовнушением или... того, зашёл украдкой в кабинку Службы Солнца и...

– Да ну тебя, – отмахнулся Илья и, спрыгнув с движущегося тротуара на перрон, пошёл навстречу молодой женщине в тёмных очках.

– Здравствуйте, Ольга, – заговорил он ещё издали. – Я не видел вас тысячу лет, а этот болтун житья мне не даёт. Через него я, наверное, и рейсового дожидаться не стану – отправлюсь налегке, в скафандре... Вы случайно не знаете, Ольга, как таким легкомысленным людям, как ваш муж, доверяют заботу о морали и счастье других?

Ольга обернулась и с улыбкой протянула Илье свою узкую ладошку.

Музыка грянула очень громко и торжественно. И, главное – неожиданно.

– Что это? – спросила Ольга. Лицо её стало напряжённым, ладошка, которую Илья до сих пор держал в своей руке, налилась силой, как бы затвердела.

Всего какая-то доля секунды понадобилась Илье, чтобы мгновенно отключиться от непринуждённой беседы, всё увидеть и понять.

Патетика невидимого оркестра... звездолётчики, построившиеся во фронт... их взгляды – пристальные, вопрошающие и чуть ироничные.

– Всё нормально, Ольга, – засмеялся Илья. – В старину это называлось почётный караул. Да, да, – продолжал он беспечно. – Есть прекрасные ритуалы, которые переживут нас и детей наших тоже. Вон и флаг Совета Обитаемых миров... Чётче шаг, Оля. Форма лица – бесстрастно-значительная. Егор, убери живот... Сейчас должен объявиться капитан звездолёта и отрапортовать.

Капитан действительно объявился. Окружённый какими-то людьми, он стоял у входа в космопорт – пожилой, в серебристом комбинезоне со множеством знаков профессионального различия.

– Калчо Драгнев, – представился звездолётчик. – Экипаж «Джордано Бруно» готов к старту.

– Рад, – сказал Илья и прищурился: – За экипаж я крайне рад. И за вас, капитан, тоже рад. Особенно!

К ним пристроился худенький юркий распорядитель. Он шёл впереди, настороженно поглядывая на богатырскую фигуру Ильи, затем нырнул в сторону, тут же вернулся и наклонил голову:

– Прошу в зал прощаний.

Они остались одни. В огромном пустом зале, светлом, будто последние дни сентября. Но не успели они перемолвиться даже словом, как из стен вдруг вышли хороводы берёз, открылась даль – свежая, утренняя – и закапали звуки. Немножко грустные, немножко обнадёживающие, будто перезвон капели.

– Отставить! – повелительно сказал Илья и поднял руку, сигнализируя какому-то невидимому автомату.

Берёзки тотчас же растаяли, бирюзовые стены, в которых копошились жёлтые искорки света, вернулись на свои места. А музыка осталась. Только стала тише, растеклась вокруг.

– Зачем всё это? – спросил Егор, недоумевая и немного сердясь. – Ты же дважды летал. И безо всякой буффонады.

– Особый случай, друзья, – задумчиво сказал Илья. Они подошли к стене-окну, за которым открывался амфитеатр космопорта. Ольга прислушалась: ловила отзвуки капели и в то же время старалась ничего не пропустить из их разговора.

– Особый случай, друзья, – повторил Илья. – Хотя, в конечном счёте, всё это мальчишество. А причин для эдакой нарочитой торжественности много. Во-первых, Окно, куда я сейчас лечу, не просто кусок пространства, наделённый странными свойствами, а одна из самых больших тайн, с которыми человечеству приходилось иметь дело. Там, на Станции, собрались лучшие умы Обитаемых миров. Представьте себе интерес к Окну остальных людей и прежде всего, конечно же, исследователей. Представили?

Ольга улыбнулась.

– Во-вторых, – продолжал Илья, – это первое серьёзное вмешательство Службы Солнца в исследования дальнего космоса. Тут срабатывают и боязнь за тайну (вдруг отберут?), и какие-то реликты престижности профессии. Ведь почти два столетия все мальчишки буквально бредили космосом, мечтали только об одном – о героических путях первопроходцев и исследователей. Затем эти пути превратились в рейсовые линии, звёздных избранников оказалось двенадцать миллионов и пришла пора заняться самим человеком. Его микровселенной. Для некоторых чересчур деятельных натур это кажется преждевременным, несущественным... Понимаешь?

– Я понимаю, – тихо сказала Ольга.

– А поработаешь когда-нибудь с нами – убедишься, – заключил Илья. Услышав тройную трель звонка, Садовник решительно шагнул к двери.

У выхода на поле он обернулся:

– В-третьих, и это главное, – голос Ильи зазвучал вдруг сухо и официально, – там бессмысленно гибнут люди, а я наделён особыми полномочиями... Восемь человек... Погибло... Между этими двумя фактами существует прямая и жёсткая связь.

 

ТОСТ В ПОЛЬЗУ РАЗМЫШЛЕНИЙ

 Они как раз вышли из тени Земли, но скорость вырастала так стремительно, что пока Илья приноравливался к иллюминатору, шарик планеты откатился уже довольно далеко – отсюда она казалась трогательно маленькой и беззащитной.

«Интересно, – Илья всё ещё не мог оторваться от иллюминатора, приходит ли исследователям мысль о беззащитности нашей планеты? Должна приходить. Ведь им, хоть и не часто, случается иметь дело со всяческой дрянью. Наверное, должна выработаться привычка, даже рефлекс, как у врачей-инфекционников – после окончания работы обязательная дезинфекция. Нужна именно привычка, а не обязанность, продиктованная инструкцией. Ведь первопроходцы и исследователи могут не только занести на Землю зло, но и привести его за собой. Указать адрес... Надо будет, кстати, выяснить...»

«Бруно» вздрогнул, принимая очередную порцию ускорения. Логическая цепочка оборвалась. И сразу же расхотелось куда-либо идти, заводить разговоры.

«Спрячу я пока свои врождённые и нажитые способности к общению и пойду спать, – решил Илья. – До Наковальни ещё четыре дня пути, успеется».

Он затопал по коридору, увязая ботинками в толстом ворсе ковра. Невесомость в обычных условиях Илье не нравилась – мало того, что бесполезна, так ещё и отвлекает, – и он включил поле гравитации скафандра.

Неподалёку, в спортзале, забухал мяч; отозвался свисток судьи. «Вот где на невесомость молятся», – отметил про себя Илья. Звездолётчики «Бруно» не без оснований считали себя первооткрывателями популярнейшего нынче пространственного футбола.

В следующий миг Илья увидел, что по коридору стремительно летит светловолосая девушка в спортивном трико, и отступил ровно настолько, сколько требовалось любительнице «экстренных способов передвижения в условиях невесомости», чтобы избежать столкновения. Пилотом незнакомка оказалась неважным. Разгорячённое тело со всего размаху ударилось о грудь Ильи, и он, покачнувшись, придержал девушку, чтобы незадачливого пилота не понесло кубарем.

– Это что – подарок судьбы? – смеясь, поинтересовался Илья.

– Простите, у меня плохо получаются виражи, – незнакомка осторожно, но решительно высвободилась.

– Хоть сто раз, – ответил Илья. – Я вообще гожусь для этого. Ефремов идеальная мишень. При желании можете обстреливать меня даже кварками.

– Это идея, – девушка глянула на Илью снизу вверх. В её зеленоватых, чуть удлинённых глазах он заметил явный вызов и удивился – дело, оказывается, не только в его шутливом тоне. – В малых дозах действует успокаивающе, – продолжала она. – Будто ионный душ. Снимает с синапсов избыток потенциалов. Бремя... особых полномочий тогда кажется не таким тягостным.

– Спасибо за совет, – уже серьёзно сказал Илья. – Но вы, милая, преувеличиваете роль ионного душа. Моя первая специальность – врач.

– Простите, – девушка зарделась. – Я не хотела вас обидеть.

Она отступила, наконец, в сторону, ухватилась за эластичный полукруг, выступающий из стены, и приготовилась оттолкнуться, чтобы опять взмыть в воздух. Дышала девушка всё ещё часто, и Илья невольно залюбовался её телосложением гимнастки, загорелым лицом с золотистым пушком над верхней губой.

– Погодите, – попросил Илья и легонько придержал незнакомку за руку. – Что вам так дались мои полномочия? Они вас тревожат? Почему?

– Не только меня, – на лицо девушки упала тень усталости. – Они тревожат двенадцать миллионов человек.

Она легонько оттолкнулась и медленно поплыла вдоль коридора. То ли ждала ответных слов, то ли подсознательно чувствовала, что ею любуются.

– Эй, послушайте, – окликнул её Илья. – Зовут-то вас хоть как?

– Спросите у своего Помощника. Пусть вычислит.

Девушка вдруг рассмеялась и точным сильным броском послала своё тело в боковое ответвление коридора.

«Ну и ну, – покачал головой Илья. – Какие они всё же благородно-слепые. До сих пор считают, что платить за познание человеческими жизнями обычное дело. А времена давно уже не те!»

Он вошёл к себе и запер дверь. Над столом всё ещё плавали ромашки, которые принесла в порт Ольга. Илья поспешно включил в каюте гравитацию, налил в вазу воды... «Лишь бы с Ольгой всё было благополучно, – мелькнула тревожная мысль. – И Егор, наконец, успокоится. Он такой, что свои бы глаза ей отдал, да...»

Спать расхотелось. Илья высветил наружную стену каюты, и в проёме видеоокна заискрилась звёздная пыль. Что-то мешало ему, и он не сразу понял: мешает тяжёлая форма-скафандр, но снимать её не стал, потому что она ещё зачем-то была нужна, а зачем – непонятно.

«Задира, которую тревожат мои полномочия, – осенило вдруг Илью. – Она предлагала вычислить её. А что? Сейчас попробуем».

Он позвал Помощника, и тот немедленно откликнулся, словно был не логическим устройством, а запасным уголком мозга, его резервом. Помощника в своё время «законтачили» на слуховые центры, то есть ответы и вопросы его возникали в сознании Ильи, как тихий шёпот.

«Для определения личности методом исключения не хватает данных, отозвался Помощник. – Назовите ещё несколько деталей».

– Натура холеричная, экспрессивная... Глаза зелёные... – Илья задумался. – Да, имеет познания в медицине.

«Достаточно, – прошелестел бесстрастный голос. – Вашу новую знакомую зовут Полина Лоран. Тридцать два года. Отец – известный французский микробиолог, мать – русская, художник. По образованию Лоран – психиатр. Работает главным врачом исследовательской станции „Галактика“. Незамужняя...»

Помощник сделал паузу и осторожно добавил:

«Натура в самом деле холеричная. Острый склад ума, агрессивная ирония. По всем комплексным данным вашему идеалу не соответствует. Лоран, кстати, противник Службы Солнца. Право вето использовано ею шестнадцать лет назад».

– Ну, спасибо, дружище, – пробормотал Илья. – У тебя та же блажь, что и у Егора. Всем почему-то хочется меня женить.

...Решив, что пора, наконец, заняться делом, Илья достал коробочку личной библиотеки, набрал код-требование. Секунду спустя он уже крутил в пальцах иголку держателя, на конце которого посверкивал зеленоватый кристаллик. В нём содержались отчёты по Станции, а также все сведения и гипотезы относительно загадочной сущности Окна.

Илья воткнул держатель в «пуговицу» проектора. Пространство ярко освещённой каюты в нескольких шагах от него как бы свернулось, налилось чернотой, в которой появилось светлое пятнышко. Голос комментатора сообщил:

«Новая звезда и псевдотуманность зарегистрированы службой наблюдений 23 марта .... года в районе звезды Росс 248. Расстояние немногим более трёх парсеков...»

«Близко, – подумал Илья. – Чрезвычайно близко».

Пятнышко выросло, превратилось в сферическую желтоватую туманность. Ближе к её краю мерцала искорка звезды.

«Молодой пульсар, находящийся в псевдотуманности, – продолжил комментатор, – по основным параметрам является вращающейся нейтронной звездой. К числу аномалий пульсара следует отнести необъяснимую скупость как радиоизлучения, так и нейтринного, гравитационного. Магнитное поле очень мощное, порядка... Взаимосвязь этих явлений исследуется в гипотезе Всеволода Иванченко... Пульсар Скупая выбрасывает струю вещества с периодом в 14,2 земных суток...»

От звёздочки вдруг отделилась огненная нитка. Упёрлась в черноту, окружающую туманность, замерла, а потом и вовсе исчезла.

Илья вообразил колоссальную мощь этой так называемой «нитки» и невольно поёжился. Не так от грандиозности явления, как от мысли, насколько сложная и непонятная штука – геометрия пространства – времени вблизи звёздных объектов. Куда, например, уходят, куда деваются эти звёздные выбросы? Непостижимо!

Комментатор заговорил как раз о том, что волновало Илью. В объёме голографического изображения туманности появились разноцветные обозначения – рисунки, объясняющие текст:

«Физическая природа явлений. Обобщённая гипотеза Раньери-Туманова... Сам факт появления в области межзвёздной плазмы молодого пульсара без первичной звезды и без периода сверхновой...»

«Всё-таки в науке, наверное, невозможно не мудрствовать лукаво, улыбнулся про себя Илья. – Ну, почему бы не сказать человеческим языком, что в чистом космосе не может появиться из ничего даже самая захудалая звезда, не говоря уже о сверхновых и пульсарах?»

«...А также необычно чёткие для глобальных явлений границы псевдотуманности (толщина „слоя размыва“ 12-13 тысяч километров) и отдельные флуктуации времени... В предположение Раньери-Туманова о том, что данная туманность есть локальный разрыв геометрии пространства-времени нашей Вселенной, прекрасно вписывается и факт исчезновения (поглощения) вещества звёздных выбросов у границы туманности...»

Илья подошёл к изображению, вгляделся в желтоватую дымку.

«Иначе говоря, имеем прореху в мироздании, точнее – малюсенькую дырочку, – подумал он. – Вернее даже – прокол, в который „выпихнуло“ из параллельного мира пульсар. Рабочее название прорехи – Окно».

Древнейшая идея о том, что Вселенная – не что иное, как бесконечный ряд вложенных друг в друга миров, различающихся своими пространственно-временными масштабами, по всей вероятности, подтверждается. Эта мысль взволновала Илью. Он медленно ходил по каюте, припоминая нужные сведения по космологии... Анаксагор, Бруно, французские энциклопедисты, Лейбниц и, наконец, 1922 год, ленинградский физик А.А.Фридман. Его решения описывали многосвязную вселенную, состоящую из множества замкнутых трёхмерных миров, живущих в своём собственном ритме времени. Пути их, естественно, не могут ни пересечься, ни соприкоснуться... Нет, это не то... Дальше идут «чёрные дыры», то есть случаи неполного свёртывания пространства-времени. Их ещё называют «воротами», через которые полузамкнутый мир может быть связан с соседним... Это уже ближе к истине... Модель Черняка... Гипотеза Гордеева о промежуточной стадии коллапсирования – «робких чёрных дырах». Однако у этой туманности нет даже намёка на схлопывание звёзды... Короче, как ни крути, элементарная логика подсказывает: Окно – это прокол в мироздании. Факт, о котором уже почти не спорят. Спорят о природе факта, но это совсем другое дело. Для меня важен факт...

Илья, наконец, снял тяжёлый панцирь формы, прилёг.

...Он снова шёл коридором, снова навстречу ему летела светловолосая девушка. Он расставил руки, чтобы поймать её, но вместо «подарка судьбы» увидел вдруг перед собой какой-то огромный разлом, бездну, заполненную тяжёлым туманом. Он попробовал свернуть, потому что вспомнил о смертельной опасности, но было уже поздно... За спиной Ильи кто-то грустно шепнул: «Это – девятый, запомните, он будет девятым...» Жёлтый туман наступал, обволакивал, уносил в бездну...

Вечером следующего дня капитан пригласил Илью на традиционный кофе.

Они встретились в саду, на первом уровне общения. Столик был рассчитан на двоих, однако в саду отдыхало множество свободных от дежурств звездолётчиков, прогуливались или ужинали исследователи, и Илья понял, что разговор их интересен многим и что с этими людьми ухо надо держать востро.

Однако Драгнев начал разговор неожиданно искренне.

– Ради бога, вы хоть не обиделись? – поинтересовался он, набирая на клавиатуре синтезатора какой-то сложный заказ.

– Я не обидчивый, Калчо, – улыбнулся Илья. – Разумеется, вы имеете в виду некоторую помпезность встречи и ту долю настороженности, с какой братство звездолётчиков и исследователей отнеслось к моему визиту на Станцию.

– Какое хорошее слово – настороженность. – Драгнев покачал головой. Нас можно понять, брат, – употребив это обращение, он автоматически перешёл на «ты». – И ты, конечно, давно нас понял. И, конечно же, не обиделся, потому что обидчивых Садовников не бывает. А настороженность... Это, по-моему, всегда только производное. Производное от незнания или непонимания...

– Что же непонятно тебе, брат? Или твоим друзьям?

К их разговору явно прислушивались.

«Что ж, – подумал Илья, – на первом уровне общения секретов не бывает. Да и тон беседы не может быть другим. Только доверительный».

– Мы не понимаем, как можно судить поиск, не зная его результатов, – сказал Драгнев. – Ведь исследования только разворачиваются. Мы ещё слепые, будто щенки... И потом... Почему Окном и его проблемами занялась именно Служба Солнца, а не совет Мира?

– Ну, во-первых, я не собираюсь на Станции уподобляться Фемиде... с завязанными глазами. – Илья отхлебнул кофе. – Мы тоже исследователи. Только другого профиля. В данном случае, Калчо, я буду специалистом по установлению причинно-следственных связей между фактами, событиями, поступками людей.

– Это сложно, – сказал Драгнев.

– А кто говорит – просто? – вздохнул Илья. – Судить я могу только очевидное... А «результаты» у поиска уже, кстати, есть. Разве восемь жизней не есть результат, достойный печали всех Обитаемых миров?

Тяжёлое молчание разлилось по саду, ещё несколько минут назад такому оживлённому.

– Я не считаю, что гибель товарищей – повод для немедленного сворачивания всех работ, – спокойно продолжал Илья. – Мы – в пути. А при любом движении возможны потери... Не знаю, может, вся беда в методике исследований, не знаю...

Звездолётчик поднял на собеседника грустные глаза:

– Это хорошо, что ты сначала исследователь, а уж потом – судья. Но ты не ответил на второй вопрос: почему нами занялась именно Служба Солнца?

– Теперь уж ты не обижайся, – Илья упрямо наклонил голову. – Ваше братство, то есть исследователи и звездолётчики, узко специализировано раз. Вы находитесь на острие научно-технического прогресса и сами же создаёте его движение – два. Вы наиболее разбросаны во Вселенной, то есть, вы дети малых коллективов – три. Не так ли?

– Логично, – согласился Драгнев. Его крупная голова чуть склонилась, как бы подтверждая аргументы собеседника.

– Я сейчас чуток отклонюсь от темы, – сказал Илья. – Чтобы всё связать... Ты знаешь, что научно-технический прогресс вообще всегда опережал мировоззренческое, духовное, наконец, этическое развитие общества. Пока... – Илья сделал паузу. – Пока для этого существовала объективная историческая необходимость. Пока для человечества были главными проблемы энерговооружённости и пищи, материального производства и быта. Пока существовали борьба идеологий, угроза войны и страстная необходимость объединения всего человечества на коммунистических началах. Наконец, ценой огромных усилий все эти проблемы были решены. Потом... Извини, брат, за лекцию, но нам надо дойти до полной ясности... Потом был переходной период. Мы долго и трудно оттаивали душой. Страх, ненависть, агрессивность, подлость, равнодушие... Их не надо мерить глыбами. Даже в объёме песчинки они убивают личность, разрушают гармонию... Наконец, оттаяли. Не совсем, не полностью, есть ещё рудименты, есть регрессивные явления. Но грубая, грубейшая очистка совершилась. Она продолжается и сейчас: диалектически видоизменившись, в более сложных и тонких формах. Так вот. Этим сейчас живут все Обитаемые миры. И если в прогрессе разума и души нет ещё равновесия, то хоть тенденция к этому появилась. Властная тенденция. Эдакая духовная акселерация...

– Это мне знакомо, – улыбнулся Драгнев. – Ты хорошо нарисовал ситуацию. Чётко и убедительно. Если не считать эмоций.

– Вот-вот, – подхватил Илья. – А их надо считать. Пришло время считать... Итак, ещё раз о вашем братстве создателей научно-технического прогресса. Мне кажется, что в силу трёх причин, которые я уже называл, вы... немножко отстали от «властной тенденции». Согласись, Калчо, вам, открывателям и учёным, всегда было недосуг думать о реализации своих открытий и находок, контроле над их рациональным использованием. Раньше этим занимались аппараты государственного управления, политики...

– Разделение труда, – хитрые морщинки легли у глаз звездолётчика. Только не напоминай, пожалуйста, историю создания атомной бомбы. Время-то другое.

– Уговорил, – согласился Илья и все вокруг заулыбались. – Хотел я, правда, рассказать, как мы мучились с «изобретением века» – поливитом, как я дров наломал, ну да ладно. История эта сугубо личная. Уговорил! Но так или иначе, будь я не прав, согласись, не было б настороженности. И ты бы, Калчо, не спрашивал, почему именно Служба Солнца занялась Окном.

– И всё же – почему? – взгляд Драгнева был испытывают, и непреклонен.

– Это наша работа; Калчо, – объяснил Илья. – На Станцию, конечно, мог полететь и кто-нибудь из депутатов совета Мира. Но это – наша работа... Ты, кстати, знаешь, как возникла Служба Солнца?

– При совете Мира, – удивился звездолётчик. – Это даже мои сыновья-малолетки знают.

– Все мы при Совете... – Илья пожал плечами. – Это сейчас при Совете. А началось всё чуть ли не с игры. Группа студентов организовала общество «добрых волшебников». Всё было очень романтично и... немножко анархично... Обязательное условие – тайна доброго деяния... Нас ещё долго потом «ангелами-хранителями» в шутку величали...

– А почему не совет Науки? – настойчиво спросил Драгнев. – Или там тоже отстают от «властной тенденции»?

Синтезатор, наконец, подал заказ – нечто дымящееся, остро пахнущее восточными специями, и Илья подумал, что традиционный капитанский кофе неплохая вещь.

– Почему именно мы? – как бы переспросил он. – Времена «ангелов» кончились сорок лет назад. Сейчас у нас тридцать два сектора. Главную задачу Службы, дело, которое общество никак не могло пустить на самотёк, ты знаешь – это всестороннее и гармоничное воспитание личности. А отсюда десятки других задач. В том числе и обеспечение безопасности человечества и каждого человека в отдельности. Охрана его от глобальных и локальных бед, различных агрессивных факторов природы, – Илья помедлил, раздумывая. – Охрана также от людской самоуверенности, безрассудства, наконец, глупости. От неосторожности и беспечности – тоже... Кроме того, меня просил Янин – побывать и разобраться.

Драгнев, словно его заворожил перечень Ильи, кивал головой.

– Да-а-а, – задумчиво протянул он, покусывая нижнюю губу. – Это тебе не наскок на планету, где за три дня успеваешь построить для исследователей отличную Базу и даже подготовить для них теплицы со свежими овощами... Будь я помоложе...

– Великолепный финал, – рассмеялся Илья. – Оказывается, и в наш век просвещение продолжает приносить плоды.

Он хитро прищурился, будто невзначай поинтересовался:

– Надеюсь, запись этой пресс-конференции попадёт на Станцию?

– Сегодня же, – улыбнулся Драгнев. – Немедленно. Наверное, уже передали.

Он плеснул в бокалы шампанского, поднял свой.

– Предлагаю тост в пользу таких размышлений... Кстати, мы шли с двойным ускорением и сократили путь. Ночью, в четыре часа по корабельному времени, выходим на Наковальню. Если интересуешься, могу разбудить.

– Спасибо, – ответил Илья. – Спасибо, Калчо.

Сознание включилось мгновенно, будто по сигналу. Будто и не спал вовсе. Илья потому и отказался от предложения капитана, что знал: сработают биологические часы. Какая-то крупица подсознания, которую природа научила обращаться со временем.

Как ни привычны были Илье всевозможные чудеса техники, однако святая святых звездолётчиков – Наковальня – вызывала у него, кроме уважения, ещё целый ряд чувств. Была здесь добрая доля восхищения, толика страха и чуть-чуть удивления смелостью людей, которые, как уже не раз бывало, не разобравшись до конца в сущности подпространства, тем не менее хозяйничали в нём, как хотели. Что касается страха, то это было чувство, вовсе непохожее на прежнее, которое отравляло души предков. Это было опасение собственной силы, собственного роста, потому как человек, научившись прокалывать кривизну пространства, стал такой огромной фигурой, что даже среди звёздных миров шагать теперь приходилось очень осторожно – не дай бог наступишь на чей-то дом, то бишь мир...

Наковальня представляла собой уголок космоса за орбитой Нептуна, где мощный ускоритель «вколачивал» звёздные корабли в пространственно-временной континуум.

Илья высветлил видеоокно.

За цепочкой алых угольков – маяков, обозначающих границы опасной зоны, тысячами огней сияло кольцо ускорителя, утыканное вспомогательными конструкциями. К нему медленно подплывала искорка какого-то корабля. Вот он замешкался, искорка потеряла блеск. В следующий миг вечную темень пространства расколола ослепительная вспышка, и корабля не стало.

Вспышки шли одна за другой, так как Обитаемые миры множились, и звёздный флот рос не по дням, а буквально по часам.

Илья вспомнил слова Егора, которые он говорил четыре года назад, впервые увидев Наковальню в действии. «Тот, кто назвал эту штуковину Наковальней, – заметил Егор, – не лишён воображения. Гляди, даже искры после силового удара...» И ещё пошутил: «Если бы „ковали“ поритмичнее, то издали и за пульсар можно принять».

За воспоминаниями Илья прозевал момент, когда пришла очередь их корабля. Видеоокно вдруг помутнело, будто на него плеснули молоком. «Бруно» вздрогнул и как бы остановился.

В каюту теперь заглядывали новые созвездия. Среди них лимонно сияла загадочная псевдотуманность.

 

«ЛУНАТИКИ»

 Он уже видел амёб.

Но одно дело смотреть голографическую запись и совсем другое, когда ты сидишь под прозрачным колпаком командной рубки, откуда просматривается всё огромное тело Станции, и на тебя падают и падают со всех сторон стаи «чёрных смертей».

– Дорого же они вам обходятся, – тихо сказал Илья.

К нему обратились два взгляда: один Фёдора Крайнева, научного руководителя Станции, другой Юргена Шварца, ведущего космолога Обитаемых миров. Фёдор смотрел вопросительно, и Илья отметил про себя, что с ним будет легко работать – твёрдый, ясный характер, а Юрген – виновато. «Наверное, успел связать мои слова с гибелью людей, – подумал Илья. Напрасно, Юрген. Напрасно ты казнишься. Хотя задача выяснения устройства вселенной поистине грандиозна, но твои друзья погибли не ради неё. Это, может, высокопарно, но они погибли ради познания вообще... И как вы все не понимаете, что я не виновных прилетел искать, а упредить другие возможные трагедии».

– Я имею в виду энергию, – пояснил Илья, кивнув в сторону пульта управления. – Защита на максимуме – это же голодный паёк для других систем.

– Экономим, – обрадованно улыбнулся Юрген. – С этими тварями приходится считаться...

Его круглое добродушное лицо стало чуть обиженным. По-видимому, ему, привыкшему разгребать и сгребать галактики, словно песок, реальная и злобная сила амёб, – этих таинственных созданий или образований Окна, – до сих пор казалась противоестественной, а значит, неприемлемой для всех его изящных теоретических построений, более того – опасной.

– Смотрите, ещё одна стая, – сказал Крайнев, вглядываясь, как из жёлтого марева туманности падают и надают на защитное поле Станции чёрные листья амёб. Расплющившись о поле, они выбрасывали во все стороны бесформенные отростки псевдоподий , шевелили ими, будто нащупывали в защите слабое место.

– Это вы их привели! – выкрикнул вдруг энергетик Станции Исаев. Его тонкий рот искривился в презрительной, гримасе. – Эти новые косяки пришли вслед за «Бруно»... Только подумать! Вместо помощи, вместо того, чтобы помочь милейшему Юдзо решить загадку волноводов хаотической информации, они прилетают... судить его... Какое кощунство – решать, имел или не имел Юдзо Сакаи право погибнуть во время эксперимента...

Илья не перебивал энергетика. Он смотрел на него холодно, чуть брезгливо и изучающе.

– Иван! – в голосе Крайнева появился металл. – Ты устал, Иван. Тебе надо отдохнуть. Иди в каюту и прими два часа гипносна. Потом обо всём потолкуем.

Исаев, что-то пробормотав, пошёл к выходу.

Илья заметил, что приказ как-то сразу расслабил этого худенького, по-мальчишески взъерошенного человека. «Не надо ему гипноза, – подумал он. – Уже спит, на ходу. Или чертовски устал, или...»

– Это явно по вашей линии, – суетливо заговорил Юрген. – Последнее время у некоторых специалистов наблюдается повышенная раздражительность, гипертрофированная усталость...

– В самом деле, – подтвердил Крайнев. – Какая-то аномалия в психике. Скорей всего, эгоцентрический комплекс... Понимаешь, мы привыкли быть хозяевами положения, а здесь... Наши исследования ограничены из-за этих проклятых амёб. Отсюда – скудость фактажа, а значит, даже самые мощные интеллекты не могут продвинуться дальше своих первых логических построений. Вы же знаете, для учёного крайне неприятно слишком долго оставаться на уровне гипотез...

– Ну уж долго, – Илья проследил, чтобы в голосе его было побольше оптимизма. – Несколько месяцев.

Про себя он ещё раз с удовольствием отметил твёрдость Фёдора Крайнева и мимоходом вспомнил разговор двух специалистов, свидетелем которого он случайно стал во время завтрака. Обычный разговор, вернее – теоретический спор, но тоже чересчур уж эмоциональный. Нынешние научные дискуссии ведутся на более низких регистрах... Плюс более чем странная выходка Исаева. Так что психикой экипажа придётся заняться особо...

– Верно, четыре месяца, – согласился руководитель Станции. – Но ведь здесь собрались не просто талантливые учёные. Станция буквально напичкана гениями... Поговорите, пожалуйста, с Лоран. Полина даже на Землю летала, чтобы проверить аналоги болезни...

Амёбы уходили.

Так же беспорядочно, всей стаей, как и появились. Ещё не затих сигнал тревоги, которым автоматы сообщали о попытках нарушить защитное поле, но чёрные полотнища уже всюду съёживались, прятали щупальца псевдоподий и растворялись в жёлтом мареве. Они исчезали, как исчезают кошмарные призраки неглубокого сна в предчувствии близкого рассвета.

По дороге в свою каюту Илья познакомился ещё с одним странным фактом.

«Факт» не уступал Илье по габаритам, и Садовник чуть было не столкнулся с этой скалой на ногах, увенчанной крупной головой с огненно-рыжей шевелюрой. Человек шёл неестественно ровно и прямо. Глаза его были открыты, но лишены всякого выражения, будто остекленевшие.

«Лунатик? – удивился Илья, глядя вослед незнакомцу. – Однако сейчас на Станции день, а явления сомнамбулизма подчиняются обычному жизненному ритму. Странно».

Деревянной автоматической походкой человек дошёл до первого поворота и скрылся в боковом коридоре.

«Рыжий богатырь повстречал на моих глазах трёх человек, – отметил Илья. – Из них только я обратил на него внимание. Значит, „лунатики“ на Станции – обычное явление. Надо будет порасспросить у Лоран».

Имя девушки тревожило, будило ассоциации.

Ему вдруг представилось, что он на Земле, в успевшем полюбиться Птичьем Гаме. Мягкий снег укрыл набережную... На нём следы. Вот его – большие и отчётливые, а рядом... следы Полины. Чей-то красно-белый восьмимодульный дом плывёт над Днепром. Полина хохочет и удивляется, потому что у них, в Париже, «гравитационно независимым» жильём почти не пользуются, а он объясняет ей, что это одно из двух: или жильцы коллективно отправляются на отдых, или мальчишки вновь обманули автоматику и тогда диспетчер вернёт вскоре дом на место... Кто-то бежит к ним: «Илюша, Илюша!» Это Алёнка. Девочка смотрит на Полину обрадованно и чуть-чуть настороженно. Потом говорит, совсем по-взрослому вздохнув: «Я теперь буду спокойна за него. Вы за ним присматривайте, ладно?..»

Впервые в видения Ильи не явилась мама Алёнушки – Незнакомка, – и это обрадовало его как факт окончательного раскрепощения души. Плохо, правда, что рядом с ним во время воображаемой прогулки шёл не абстрактный собеседник, а вполне реальная и насмешливая девушка, которая – это Илья уже предчувствовал – ещё поизмывается и над ним, и над Светлой Мечтой Человечества – так Егор иногда в шутку называл Службу Солнца.

Седьмой коридор, в конце которого была его каюта, вдруг оборвался нагромождением скал. Между ними, уходя куда-то вглубь, звонко плескался родник.

«Ошибся коридором», – решил Илья, но в следующий миг понял: нет, всё правильно. Просто логический блок Станции произвёл очередную корректировку своего «изменяющегося мира». Так называли психологи и коллеги Ильи хитроумную установку, которая регулярно изменяла планировку станций длительного пользования, создавала новый «антураж» и всячески боролась с однообразием и постылостью этих маленьких замкнутых мирков.

За одной из скал Илья всё-таки разыскал дверь своей каюты. «Хорошо хоть, – подумал он, – что логический блок не тронул геометрию каюты и не посадил на месте кушетки, скажем, несколько цветущих абрикосов... Он такой. Он всё может. Благо, жёсткой программы у него нет – вот и фантазирует».

Дома он ещё раз решил просмотреть записи, касающиеся уже непосредственных исследований Окна. Итак, есть прореха в мироздании, а в ней...

В объёме голограммы опять затеплилось облако псевдотуманности. Ожил голос комментатора:

«Выбросы звёздного вещества Скупой строго локализированы в пространстве мощным силовым туннелем, который условно назван Питателем... Электромагнитное зондирование туманности позволило также обнаружить разветвлённую систему волноводов хаотической информации (ВХИ), число которых достигает полутора тысяч. Об истинных размерах системы волноводов определённого мнения у специалистов не сложилось, так как в Окне вообще невозможно выбрать систему мер и отсчёта...»

«Где уж тут измерять, – подумал Илья, – если даже время в Окне выделывает всяческие фокусы...»

В объёме изображения псевдотуманности появился вдруг целый клубок красных, пульсирующих прожилок. Комментатор сообщил:

«Так называемые волноводы хаотической информации различны по мощности, что прямо зависит от их размеров. Установлено экспедицией Юдзо Сакаи... Исследовательская станция „Галактика“ с целью эксперимента расположена в одном из крупных периферийных волноводов „Сигма-7“, диаметр которого колеблется в пределах 68-72 километров. „Сигма-7“ принадлежит к однополюсным волноводам, то есть входит в число двенадцати ВХИ, которые связаны непосредственно с нейтронной звездой...»

– Как были открыты волноводы? – поинтересовался Илья и тут же устыдился своей оплошности: разговаривает с комментатором записи, будто со своим Помощником.

«Простейшие, или иначе амёбы, также обнаружены экспедицией Сакаи, продолжал тот. – Сущность – сгустки силовых полей. Гипотеза Сакаи колония одноклеточных организмов („клетка“ – в толковании Вибо, как первичный элемент жизни на всех энергетических уровнях). Гипотеза Давыдова – искусственные само- или управляемые устройства неизвестного назначения. Основное место обитания амёб – Питатель. Точное количество не установлено, так как число их в данное время постоянно увеличивается. Наблюдается также тенденция взрывоподобных появлений простейших...»

– Нехорошая тенденция, – пробормотал Илья и воткнул в «пуговицу» проектора ещё один держатель. Его интересовали обстоятельства гибели первой экспедиции.

«Для предварительного ознакомления с псевдотуманностью Окно проходящий корабль-матка 16 апреля выбросил космобот „Ганимед“. Экипаж – физик пространства Юдзо Сакаи и кибернетик Анджей Буковский».

Дальше, по установившейся традиции, в объёме изображения замелькали кадры-картинки из жизни ушедших:

Вот Анджей с дочуркой и женой Вандой на аэропрогулке. Ветер рвёт волосы, Ванда, улыбаясь, обнимает девочку... Крупный план. Анджей о чём-то думает, по-видимому, нервничает. На удлинённом лице с росчерком твёрдых губ так и читается: «Хм, а ведь должно получиться». Заповедная старая Варшава... Дискуссия в лаборатории... Анджей целует Ванду, ладонью заслоняя её от оператора... Хохочет... Рвёт в ярости какие-то схемы... И опять хохочет...

...Морщинистое лицо маленького пожилого японца... Что-то пишет, смешно шевеля губами... Кормит голубей... Сакаи в открытом космосе. Любовно поглаживает массивную балку какой-то огромной конструкции. Антенна, что ли?.. Цветы. На рабочем столе, в высокой вазе, произрастающие прямо из стены... Горестные глаза, в которых дрожит слеза. Что опечалило тебя, милый Юдзо?..

Комментатор заговорил опять:

«Исследователи обнаружили амёб (или вернее, были обнаружены ими) в районе „размывания“ Питателя в переходном слое. Визуальное наблюдение продолжалось четырнадцать минут... Сакаи успел передать свои предположения относительно природы амёб и результаты наблюдений Буковского за функциональными возможностями их псевдоподий».

В объёме изображения появилась носовая часть «Ганимеда». Сгустки желтоватой дымки то сливались в сплошную пелену, то шарахались из стороны в сторону.

«Маневрируют», – подумал Илья. Жалость к беспомощным и обречённым людям сжала сердце.

Из зыбкого летящего марева на кораблик вдруг надвинулось огромное чёрное полотнище. Края его расслоились, разошлись, будто щупальца, чтобы в следующий миг сомкнуться. Вспышка, острый свет... И нет больше ничего! Ничего, ничего нет в струящемся объёме изображения.

О второй трагедии Илья знал всё или почти всё. Собственно, она-то и стала причиной вмешательства их Службы в исследования Окна.

Это случилось, когда учёные при помощи автоматических зондов выяснили энерговооружённость амёб и в псевдотуманности уже два месяца действовала Станция. К загадочному тоннелю для выбросов звёздного вещества отправилось сразу три космобота. Они шли «треугольником», укрывшись общим защитным полем, и, казалось, были абсолютно недосягаемы. Когда обнаружилось, что амёбы тоже умеют координировать свои действия, когда они целыми стаями стали атаковать не сами корабли, а стыки их защитных полей, – предпринять что-либо было поздно... Только одна фраза, не очень понятная фраза прорвалась на Станцию сквозь гул помех: «...Глаза!.. Они выжигают глаза!»

Илья выключил проектор. Некоторое время бездумно смотрел на подсолнухи, которыми украсил каюту в день прибытия на станцию, затем взял лист бумаги. Он решил наметить предварительный план действий, определить главные задачи. Первым делом вспомнились размышления после старта, когда в иллюминаторе уплывал шарик Земли. Такой маленький и беззащитный шарик.

«Решить вопрос, опасно ли вообще Окно для Обитаемых миров, я сейчас не смогу, – хладнокровно отметил Илья. – В активе до обидного мало фактов. А вот амёбы – сила не только реальная, но и грозная. И активность их возрастает. В секторе прогнозирования подсчитали: сейчас их уже около полумиллиона... Значит, одна из первейших задач – выяснить, могут ли эти хищники проникать за пределы Окна, то есть выходить в наш мир?»

Это не было наитием. Долг, закон, правило, – можно называть как угодно, – предписывали Садовнику в подобных случаях прежде всего выяснить пределы Зла в пространстве и времени, а главное – его возможности. То есть, потенцию Зла.

Сирена тревоги взвыла без пяти шесть по станционному времени.

Спросонья Илье показалось, что это растерянный, беспомощный крик электронного диагноста, оказавшегося вместе с пациентом в – тупике (ничего себе сравненьице, – отметила какая-то беспечная частица сознания, – у одного – тупик лечебных методов, у другого – тупик жизни), и что надо сейчас же, как говорится, не отходя от тела, делать какое-то открытие, выдумывать невозможное, идти на риск, иначе чего же он стоит – хирург Илья Ефремов?

Вой оборвался.

Бесстрастный голос дежурного пригласил в командную рубку всех свободных энергетиков и специалистов защиты.

– Амёбы придумали новшество, – добавил дежурный для остальных. – Долбят поле в одной точке. По принципу: капля – камень...

Илья сделал обязательный гимнастический комплекс и решил не откладывая поговорить с Лоран. Его встревожил рассказ Юргена о психических аномалиях на Станции, да и сам он уже кое-что видел: беспричинная вспышка энергетика Исаева, нелепая дискуссия специалистов, перешедшая в ссору, явный сомнамбулизм...

Он быстро нашёл каюту под номером 81, положил Руку на белый квадратик вызова и спросил:

– Не помешаю?

– Ни в коем случае, – ответили ему сонным голосом. – Всё равно я сплю.

Илья задумался: что бы это значило?

– Господи, – сказал тот же голос. – Плюс ко всему вы ещё и нерешительны. Входите же.

Полина в самом деле ещё не вставала. Она лежала, зарывшись в «пену» разовой постели, на изголовье откуда-то падал неяркий свет, и первое, что заметил Илья, так это золотистое пламя волос и зелёный насмешливый глаз.

– Быстро вы меня вычислили, – сказала девушка, оставаясь недвижной. Меня, кстати, можно разглядывать и сидя.

Илья улыбнулся. Пророчества Помощника начинали сбываться.

– Я к вам, собственно, по делу, – начал он.

Лоран повернулась на спину, выпростала руки, и они трогательно забелели на фоне тёмной пены.

– Готова исповедоваться.

«Ребёнок, – подумал он, любуясь девушкой. – Умный, капризный ребёнок, наверное, любящий нравиться. Инженю... И в сущности – одинокий. Беда таких людей в том, что их иронию и сарказм частенько воспринимают всерьёз. А это всего лишь способ самоутверждения. Всего лишь...»

– Начнём, – сказал Илья. – Итак, уровень стабильности психики коллектива?

– В пределах нормы, – быстро ответила Лоран. – Естественно, по максимальной шкале Рутмана – для стрессовых ситуаций.

– Каковы индивидуальные показатели?

– Здесь дела хуже. – Полина нахмурилась. – Есть значительные отклонения. Сказываются усталость, раздражительность, рудименты эгоцентризма... Патологии нет.

– Об этом я знаю, – перебил он Лоран. – Крайнев рассказывал. Насчёт рудиментов. А патология всё-таки есть. Диагноз – сомнамбулизм.

Полина прыснула, отвернулась. Чёрная «пена» немного сползла, открыв маленькие округлые плечи. Илья опустил взгляд.

– Судья, оказывается, не знает элементарных вещей. Как вы думаете, почему наша Станция болтается именно здесь, а не в любом другом уголке Окна?

Илья покачал головой.

– Зачем вы так, Поль? – он машинально употребил это сокращение на французский лад, одновременно доверительное и чуточку мужское, и тут же понял, что вышло удачно: собеседник оценил, ему понравилось. – Зачем вы так, Поль? – повторил Илья. – Я знаю о волноводе «Сигма-7». Знаю о существовании медиумов, которые частично воспринимают хаотичную информацию волноводов. Знаю даже, что их у вас сорок восемь из ста шестидесяти членов экипажа, фактически каждый третий, и что большинство специалистов считают «прослушивания» занятием бесперспективным. Информация волноводов явно не имеет земных аналогов. Верно? Но вот о сомнамбулах знать не знал и слышать не слышал.

– Лунатики и наши медиумы – одно и то же. – Девушка вновь стала серьёзной. – Неведомое излучение, когда его воспринимаешь, как бы экранизирует сознание – таков вторичный эффект. Приём информации – явление спорадическое, хуже всего, когда застаёт тебя за едой, с полным ртом. Так и ходишь потом...

– Хождение тоже вторичный эффект?

– Да. Причём нас обычно тянет в Пустыню. Наверное, там больше места, можно по кругу путешествовать. Да что рассказывать, сейчас я вам всё покажу. По утрам там обязательно кто-нибудь кружит. Не бойтесь, я помню о вашем целомудрии. Отвернитесь, пожалуйста.

«Вот чертёнок, – с улыбкой подумал Илья. – В самом деле не упустит случая сыронизировать».

Через полминуты Полина предстала перед гостем в строгом, спортивного кроя, тёмно-красном костюме, тряхнула головой, чтобы волосы упали на плечи, и кротко сказала:

– Пойдёмте.

Пустыня располагалась на первом ярусе Станции.

По дороге Лоран рассказала Илье, что три года назад исследователи решили упразднить один сад (хватит, мол, и того, что на втором ярусе), а вместо него создать уголок дикой и неблагоприятствующей человеку природы. Исаев убедил всех, что лучше пустыни ничего не придумаешь, хотя климатологи предлагали смоделировать там сейсмически активную зону. Он их высмеял. «Для вулкана, – говорит, – места мало, да и Крайнев на настоящую магму никогда не согласится. А возле подогретой пластмассы и дети топтаться не станут...»

Они вошли в обычную дверь, а вышли уже из какой-то полуразрушенной то ли мечети, то ли крепости.

В Пустыне был вечер. Та благодатная пора, когда дневной жар поостыл, а холодная ночь ещё на наступила. Тускло светились верхушки далёких барханов, посвистывал ветер, а в ложбинке, в зарослях саксаула, слышалась возня и писк неизвестных зверюшек.

– Сюда бы, – Илья глянул на Полину не без улыбки, – для вящей убедительности ещё бы десяточек тарантулов и скорпионов, а?

– А что, это идея, – охотно согласилась Лоран. – Надо будет покопаться в генной кладовой...

Илья только рукой махнул: безнадёжный случай.

Сумерки сгущались медленно. А холод наступал слишком быстро, неестественно быстро. Ефремов поделился своим наблюдением с Лоран.

– Это всё климатологи. Или напутали что-то, или нарочно... Одно название – пустыня. А на самом деле тут такое творится... И ливни бывают, и грозы. Да, да, – Полина развела руками. – Во-от такие молнии бьют. А однажды меня тут снежный буран прихватил. Во время приёма... Очнулась потом, и ног уже не слышу. Могла вообще замёрзнуть.

Девушка остановилась, поёжилась.

– Давайте лучше присядем, – предложила она. – Песок ещё тёплый, да и мечеть отсюда видна. А то вдруг «лунатик» из-за той гряды выйдет – мы и разминёмся.

Она обхватила руками колени, положила на них подбородок. Зелёные глаза Полины погрустнели, стали влажными и глубокими.

Илья присел на песок, поискал звёзды. Звёзд не было. То ли их забыли зажечь при сотворении этого мира, то ли в небесах готовилось ненастье.

– Вы... все годы одна? – негромко поинтересовался он и тут же добавил: – Извините, если вам неприятно, можете не отвечать.

– Почему же, – равнодушно сказала Лоран. – У нас сходные профессии: я ведь тоже привыкла людей изучать... Так о чём мы? Ах да, был у меня муж, давно. Я его в семнадцать лет полюбила. А потом ушла. Ревнивая я.

– Извините, – повторил Илья, досадуя, что поторопился с расспросами. «Не отголоски ли это, – подумал он, – той бесцеремонности хирурга, с которой я начал работу Садовника и которая сыграла тогда со мною довольно злую шутку?»

Полина вдруг улыбнулась.

– Да не ищите вы женщину. Не было её. И быть не могло! Совпадение было. Я ревнивая, а он – целеустремлённый. Словом, цель у него большая была, сверхзадача. А я свою любовь тоже великой целью считаю. Вот и не ужились соперницы.

«Лунатиков» показалось сразу двое. Вернее, к мечети шли уже вполне нормальные люди: то ли передача кончилась, то ли мозг от неё отключился больше тридцати-сорока минут никто из медиумов не выдерживал.

– Эге-гей! – позвала Полина высокого звездолётчика, очевидно, решив, что он как медиум интересней, – подождите нас, Кен.

По пути, когда они спускались в ложбинку, Илья спросил, не появилось ли чего нового в тех видениях и ощущениях, которые испытывали люди во время приёма хаотической информации.

– Всё то же, – неопределённо сказала Лоран. – Цветовая полифония, повторяемость и ритмика сигналов, различные эмоциональные побуждения... Юргена Шварца, например, после сеансов приёма обуревает жажда упорядочивания. А так как он ничего, кроме своей космологии, не знает, то выкапывает из библиотеки сотни древних и новых гипотез об устройстве мироздания и докучает ими всем и каждому. Он, видите ли, полагает, что все представления о мире укладываются в четыре простейшие схемы и что синтетическим путём из них можно получить истину...

– Побуждения бывают разные? – полюбопытствовал Илья.

– Очень, – лицо Полины стало вдруг загадочным и озорным. – Но, увы, всё это трижды вторичное. Отражённый свет.

– Треверс, – представился звездолётчик, когда они, увязая в мелком песке, наконец взобрались на противоположный склон овражка. Кивнув Полине как старой знакомой, он добавил: – Я вас видел на «Бруно», Илья.

– Ну что, Кем, то же самое? – спросила Лоран.

Треверс смутился.

– Ничего нового. И, знаете, ощущение весьма мерзкое. Иду вот и всё поглядываю на себя...

– Тебя не убудет, – засмеялась Полина. – Представьте, – она обернулась к Илье, – у Кена во время приёма хаотической информации всегда довольно сильное побуждение к... размножению!

– Ты как маленькая, – недовольно проворчал Треверс и пояснил: – Она знакомит меня со всеми вновь прибывшими и обязательно «забывает» при этом добавить к слову «размножение» ещё два слова «путём деления».

– То есть? – удивился Илья.

– Я как бы получаю команду разделить часть своего существа, сформировать из него нечто новое. Много чего-то сформировать. Я чувствую, что это очень нужно, жизненно важно, но, естественно, выполнить команду не могу... Испытывать такое мучительно. Тело в прямом смысле этих слов разрывается на части, хочет взорваться... Так что ждите новую атаку.

– У Кена есть любопытная теория, – заметила Полина, поёживаясь от холода. – Пойдёмте, кстати, отсюда. Я по дороге расскажу.

Треверс распрощался с ними неподалёку от мечети-выхода. Лоран, посмеиваясь, рассказала Илье, что звездолётчик считает свою информацию (ту, которую он воспринимает) командой для звезды. Командой продуцировать простейших. И действительно, после передач «для Треверса» количество амёб возрастает. Особенно в районе Питателя.

– Вы же знаете, наверное, что само излучение влияет только на человеческую психику; наши приборы его не регистрируют. Систему волноводов хаотической информации обнаружили случайно, по электромагнитному фону их так называемых оболочек. Вот в принципе и всё, что мы знаем.

Несколько минут они шли молча.

Потом Полина стала жаловаться, что работы у неё, как врача Станции, почти нет, и поэтому она помогает, как может, группе Цегера. Они-то и изучают волновод «Сигма-7», и хаотическую информацию изучают, но изучение это, к сожалению, дальше систематизации подробных отчётов медиумов не продвигается. Оказалось, что Полина – автор гипотезы о двухвекторности излучения, циркулирующего в связанных со звездой волноводах. С одной стороны к Скупой поступают различные команды (пример – Кен Треверс), с другой – звезда сообщает куда-то за пределы Окна о своём состоянии (пример тому – сигналы, совпадающие по времени с выбросами вещества через Питатель).

Илье гипотеза понравилась. Он похвалил Полину и между прочим поинтересовался: что она чувствует сама, когда к её сознанию прорывается загадочная информация?

Девушка вздрогнула, остановилась. Лицо её неожиданно отразило смятение и страх.

– Да что ты ко мне прицепился! – гневно выдохнула она. Прищуренные глаза Лоран засверкали зелёным огнём. – Как прилипала! Выспрашивает всё...

Илья остолбенел от этой вспышки ярости. Непонятной, оскорбительной. Он ступил в сторону, чтобы уйти, но руки Полины остановили его.

– Постой, не уходи, – зашептала она, мучительно путаясь в дебрях слов. – Я не хотела... Я плохое вижу... Я потом расскажу... Не надо сейчас об этом... Прости меня.

– Перестань, Поль, – улыбнулся Илья. – Чего ты решила, что я сержусь? Просто я спешу всё узнать, во всём разобраться. И, конечно, бываю назойливым... А сердиться или там обижаться, – он наклонился к девушке, – я вообще не могу. Садовникам эти чувства ещё в детстве удаляют. Как аппендикс.

Полина вздохнула, энергично помассировала виски.

– Ты, Илья, не делай только поспешных выводов. Ладно?! Я понимаю – если уж психиатр с ума сходит... Но это моя беда, личная, поверь. Психика членов экипажа в пределах нормы. Если хочешь, проверь записи электронного диагноста. Он ведёт наблюдения.

– Проверю, – пообещал Илья. – А теперь пойдём, Поль, в сад. Уже обедать пора, а мы ещё и не завтракали.

На втором ярусе их догнал сигнал тревоги, на который Полина не обратила никакого внимания. Дежурный на сей раз специалистов в рубку не приглашал. Сказал буднично, информируя народ:

– Массовая атака амёб. Около семисот особей. Похоже, у них опять пополнение.

 

ГОРЯЧО, ГОРЯЧО, ХОЛОДНО!

 Три дня Илья почти не выходил из каюты. Читал, сопоставлял, анализировал результаты исследований и в какой-то миг вдруг почувствовал, что уже хватит. Иначе частности захлестнут, дезорганизуют мозг. Это было бы крайне нежелательно, так как сей тонкий инструмент Илья собирался применить для другого – он понял, что без новых причинно-следственных построений, без попытки выделить из суммы сведений об Окне что-то очевидное, доступное человеческой логике, огромное здание гипотез в конце концов рухнет и придётся начинать всё сначала, с нуля.

– Так вы позволите? – в дверном проёме стоял Фёдор Крайнев и понимающе глядел на Илью. – А то я дважды спросил по внешней связи, а на третий раз решил, что действия лучше слов.

– Ну конечно же, – Илья встал, приглашая гостя в каюту. – Виноват, задумался.

– Есть над чем, – Крайнев кивнул в сторону стола, где лежала коробка личной библиотеки и ещё несколько десятков кристаллов. Были там и сиреневые кристаллы отчётов со Станции. – Неужели всё успели просмотреть?

– Изучил. И довольно тщательно. Я ведь, знаете, энциклопедист. Из экспериментальной школы Дангулова. Вы, наверное, слышали: эволюционные резервы мозга, осознание как высшая форма понимания и всё такое прочее... Плюс школа Садовников.

Крайнев удивился и одновременно обрадовался.

– Выходит, знаменитый Дев Сахни ваш соученик? Я наслышан о школе Дангулова, и факты самые невероятные...

– Не всем, как видите, его методы идут впрок, – Илья развёл руками. – Но память я там всё-таки развил.

– Эх, Окно-окошечко... – задумчиво проговорил Крайнев. – Вот где нужно осознание. Тысячи страниц отчётов, а сущность явления – где она?

– Почему же, – возразил Илья. – Мне, например, понравилась ваша гипотеза. С какой стороны ни подходи, а сочетание «скупой» нейтронной звезды с Питателем и сетью информационных каналов в самом деле напоминает энергетическую систему. Вернее, часть её, сердце системы.

– Не обязательно, – возразил Крайнев. – Тут фантазии нет предела. Может, это нечто вроде многореакторной электростанции? И задействованы в ней десятки, а то и сотни звёзд, а?

– Есть одна неточность. – Илья опять включил запись голограммы туманности. – Неточность терминологическая. Это не электростанция, Фёдор Иванович, а источник питания, батарея – аналоги, конечно, очень приблизительные. Вы не учли, что система не пополняется «топливом». То есть звезда когда-то выгорит.

Крайнев возразил:

– Срок жизни пульсаров исчисляется миллионами, десятками миллионов лет. Так что я этим обстоятельством пренебрёг.

Илья подумал, что в Окне-то и время иное, а значит, жизнь звезды для гипотетических хозяев этой энергетической системы может, в принципе, умещаться в пределы их жизни... Он впервые серьёзно подумал о возможных обитателях неизвестного мира, кусочек которого открылся вдруг землянам, и ощутил лёгкую растерянность. О них предпочитали не говорить. Даже Крайнев, автор гипотезы, довольно толково объясняющей сущность и назначение пульсара Скупая, о том, что любая энергосистема должна иметь создателей и хозяев, писал вскользь, не акцентируя на поразительном факте: за частностью Окна угадывалось нечто целое. Наверное, потому и не писал, что это целое трудно было даже представить.

– Фёдор Иванович, – Илья помедлил. – Вы не задумывались над тем, что у вашей гипотезы есть один крупный недостаток?

– Какой же? – поинтересовался Крайнев.

Жёлтое облачко туманности в объёме изображения явно завораживало его. Он даже не повернулся к собеседнику.

– Она больно ранит самолюбие человечества, – шутливо вздохнул Илья. – Со всеми его Обитаемыми мирами. Эгоцентризм ещё жив в наших умах, а вы предлагаете вариант чужой вселенной, в сравнении с которой мы не то что муравьи – пылинки, атомы, элементарные частицы. Только подумать: их энергосистема больше Солнечной системы. А ведь мы не знаем её назначения. Может, Скупая для них всего лишь микроэлемент? Такой, например, как в моём браслете связи?

Крайнев оторвался от созерцания туманности, покачал головой.

– У вас пылкое воображение, дорогой Илья. Я думаю иначе. Это не микроэлемент. Это какая-то очень важная система. Жизненно важная для них. Иначе амёбы не расправлялись бы так с каждым нашим космоботом, не атаковали бы непрестанно Станцию... Впрочем, что мы знаем? – учёный нахмурился. Видимо, ему было неприятно лишний раз вспоминать о неосведомлённости людей. – Что мы знаем? – с ожесточением повторил он. Пока все наши исследования напоминают старую детскую игру: горячо, горячо и вдруг... холодно.

– Значит, вы считаете, что амёбы?.. Словом, вы сторонник гипотезы Давыдова?

– О чём разговор. Одно название – амёбы. На самом деле, – я глубоко убеждён в этом, – элементарные автоматы защиты. На уровне полей, конечно. Здесь всё на полях держится.

Илье вдруг представились со стороны туманность и Скупая, сонмы амёб и пылинка Станции. От этой воображаемой картины почему-то стало зябко.

– Фёдор Иванович, – тихо промолвил он. – Я всё думаю о несоответствии масштабов... У нас как бывает: барахлит автоматика, защита сбои даёт... Оказывается, в сложнейший механизм пылинка попала, мешает. Что тогда? Тогда встаёт оператор, засучивает рукава...

Крайнев улыбнулся уголками губ, но взгляд его остался серьёзным и напряжённым.

– Будем надеяться, – Крайнев встал, кивнул на часы, извиняясь. – Будем надеяться, – повторил он, – что пылинку, то есть нас, просто не заметят.

Полюбоваться очередным выбросом собрались все, кто был свободен от дежурств. На смотровой палубе звучали молодые голоса, вспыхивали улыбки.

«Какая там депрессия, – подумал Илья, – какая там раздражительность... Есть, конечно, и то и другое. Усталость тоже есть. Но неизмеримо больше доброты и радушия, смеха и излюбленной в нашем веке мягкой иронии. А значит, всё не так уж плохо. И не может быть плохо. Мы просто не позволим, чтобы людям было плохо».

Тут он заметил Юргена Шварца и всем своим чутьём «ангела-хранителя» понял, что это, наверное, единственный человек на палубе, которому сейчас в самом деле плохо! Юрген сидел в сторонке, нахохлившись, будто больной воробей. Они встретились взглядами. Юрген тотчас отвернулся – в глазах его почему-то стояла тоска.

– Четыре минуты! – закричал богатырского роста парень, взобравшись на возвышение для ораторов. – Внимание, четыре минуты до выброса. Четыре, нет, уже три.

Все взоры обратились к огромному объёму экрана, как бы парившему над толпой. Там, в жёлтой дымке туманности, яростно пылала Скупая. Чуть ярче дымки светился гигантский рукав Питателя, похожий на инверсионный след реактивного летательного аппарата.

– Минута... – вздохнули за спиной Ильи.

– Секунды, уже секунды.

В следующий миг рукав Питателя наполнился голубым огнём, завибрировал. Можно было вообразить, какие огромные массы звёздного вещества мчат сейчас через силовой тоннель, но ни мощность полей, удерживающих выброс в Питателе, ни его назначение – куда? Куда всё же уходит энергия? пониманию не поддавались.

Выброс окончился так же внезапно, как и начался. Слепящий блеск исчез, рукав Питателя медленно тускнел.

Рядом с Ильёй о чём-то горячо толковала группа физиков. Илья прислушался: учёные обсуждали феномен «скупости» пульсара. По всем расчётам получалось, что плотность потока нейтрино и рентгеновского излучения звезды должны быть в сотни раз больше. «Чему возмущаться, – заявил чернявый пожилой физик, кажется, Лебедев. – Благодарите бога, что Скупая в самом деле скупая. Иначе мы даже приблизиться к Окну не смогли бы. А так ничего – чуть ли не под боком у пульсара работаем».

Илья вспомнил Крайнева и порадовался его проницательному уму. Скупость пульсара прекрасно вписывалась в гипотезу «Окно – энергетическая система». Конечно же, её создатели умудрились каким-то образом закапсулировать почти все виды излучения звезды – к чему им такие гигантские потери?

Он стал пробираться к Юргену Шварцу:

«Всё-таки, что с ним? Почему вдруг космолог так затосковал? Только ли из-за того, что мироздание не хочет сдаваться без боя и никак не вмещается в его логические схемы? Надо поговорить с Юргеном».

Однако осуществить свой замысел Илье не удалось.

– Я так и думала, – засмеялась Лоран, появившись перед ним, как джинн из бутылки. – Все вы такие, мужчины. Расстроить бедную девушку – это пожалуйста. А восстанавливать её душевное равновесие кто будет? Кен Треверс, что ли? Так я его боюсь. Особенно... после приёма хаотической информации.

– Ты неисправима, Поль, – улыбнулся Илья. Он подумал, что и через тысячу лет, всё равно каких бы высот ума ни достигло человечество, обязательно будут рождаться вот такие насмешливые и совершенно несерьёзные создания, потому что такова уж природа человеческая, и это просто великолепно, что они были, есть и будут – вот такие создания...

– Полетели в сад! – потребовала Лоран. – У, меня жажда общения, и твой профессиональный долг – утолить её.

– С удовольствием, – согласился Илья. – А то Крайнев уже беспокоится, что я получу информационный шок. Заработался!

– Мой бедный «ангел», – Полина смешно наморщила нос. – И куда только врач Станции смотрит? – Она взяла Илью за руку. – Полетели.

Они поднялись на второй уровень сада – уровень задушевности.

Полина, оглянувшись по сторонам, решительно вломилась в густой малинник.

– Там, дальше, растёт несколько ранних яблонь, – заговорщицким тоном сообщила она. – И уже, наверное, есть чем полакомиться. Осторожней, ветка.

Трава возле деревьев немного выгорела. В саду стояла середина лета, и белесое небо над ним дышало зноем. Пахло полынью. В малиннике лениво отзывались птицы, а от кислющих маленьких яблок сводило скулы.

– Послушай, Поль, – поинтересовался Илья. – Ты ведь ещё девчонкой использовала право вето. Почему? Дети ведь наоборот – боготворят нас. Как и мы их, впрочем.

В глазах Полины зажглись насмешливые огоньки.

– Вторгаешься всё же? В сокровенное и интимное? Ну, ну... Да пустое всё это... Дом у нас был огромный – тридцать четыре семьи. Представляешь, сколько друзей?.. Я тогда пела немного. Точнее – импровизировала, было такое увлечение. Мы тогда жили в Крыму, а Толик – в Ташкенте...

– Поль, Поль, – покачал головой Илья. – Опять романтическая история.

Лоран шутку не приняла, досадливо повела плечом.

– Нет. Он потом, когда мы выросли, стал моим мужем... Так вот. Увидел он раз голограмму праздничного представления, в котором я выступала. Узнал личный индекс, позвонил – восхищался. Потом ещё звонил... А весной уговорил своих родителей – прилетели они в Крым. Объясниться Толик или не умел, или боялся. Так он через Службу Солнца давай фокусы выкидывать. И всё – на публику, чтоб другие знали. То имя моё на склоне Ай-Петри огромными камнями выложил, то уговорил знаменитого певца приехать к нам в Алупку и устроить концерт в мою честь... Словом, ребячество. Я это всё разом и прекратила.

Илья улыбнулся.

– Камни он, пожалуй, без нашей помощи таскал... Но в принципе, я так понимаю, дело ведь не в этой детской истории.

– Дело в самом принципе. – Полина подставила лицо густому свету, льющемуся с иллюзорного неба. – Я не люблю опеки. Какая бы она там ни была. Она размагничивает. Наш древний коллега Павлов писал о рефлексе свободы. Это высший рефлекс – стремление к преодолению преград. Заметь, к самостоятельному преодолению.

– Ты – сильный человек, Поль, – тихо сказал Илья. – Но ведь есть и слабые. И вообще, материальное раскрепощение не сделало человека автоматически счастливым. Напротив. Жить стало во сто крат сложнее. Потому что обогатились разум и душа, появилось больше времени для мыслей и чувств – и страсти человеческие приобрели новые качества. Тоньше стали, глубже, пронзительней. Теперь и Ромео не в диковинку да и Отелло уже не те. Куда там классическому ревнивцу до нынешних...

– Да ну тебя, – засмеялась Полина. – Никогда не поймёшь: серьёзно ты или шутишь.

– Я серьёзно, – подтвердил Илья. – Рефлекс свободы – это, конечно, здорово. Но ведь существует ещё и наиважнейший закон жизни – закон целесообразности. И всё, что осталось скверного в человеке, нецелесообразно, вредно, противоестественно. Как и всё остальное, что мешает ему быть счастливым.

– Меморандум твой я, кстати, слышала. Ещё на «Бруно». – Полина была абсолютно невозмутима. – Впечатляюще, но ты не во всём убедителен. Где пределы ваших добродеяний и где начинается сугубо личное, неделимое?

– Всё, Поль, всё – личное, – вздохнул Илья. – Мы помогаем тем, кто просит помощи. Или тем, кому она жизненно необходима. Кроме того, добрые деяния – только малая толика нашей работы... Ты, наверное, и не подозреваешь, что плоды забот Службы Солнца окружают нас со всех сторон. Даже в мелочах.

– И сад этот тоже? – Полина иронизировала.

– Угадала. По крайней мере, его уровни общения. Кстати, до нас искусством общения вообще никто всерьёз не занимался. Возьми, например, устройство Станции. Периодические изменения геометрии и интерьера её помещений; чередование зон невесомости с зонами нормального тяготения; устройство иллюминаторов – всё это для того, чтобы насыщать людей эмоциями, облегчать тяготы жизни в условиях замкнутого пространства. И всё это, кстати, помогали разрабатывать Садовники.

– Признайся, Илья. – В зелёных глазах Лоран отражалось кружево листвы. – Чтобы обратить меня в свою веру, ты бы, наверное, даже женился на мне?

– Не могу, никак не могу, – засмеялся Илья. – Ты... ты мне... противопоказана.

– То есть? – его смех озадачил девушку.

– Помнишь, – Илья вернул лицу серьёзную мину. – Когда мы первый раз столкнулись – буквально, буквально! – ты мне посоветовала вычислить... А я дельные советы ценю. Логический блок тут же выдал мне все сведения о Полине Лоран, попутно заметив, что данная особа астрономически далека от моего идеала. У меня, кстати, очень толковый блок...

– Оно и видно, – ядовито заметила Полина. – Слишком часто ты им пользуешься. Удачный симбиоз.

Они шутили и насмешничали друг над другом, всё дальше уходя от первоначальной дискуссии, от прошлого, от философских обобщений и частностей, и оставался только сад, дразнящие земные запахи, голоса птиц и сумбурный, необязательный разговор. Иногда загадочный и тревожный, как взгляд Полины. Чаще – осторожный, будто шаги охотника. В целом же лёгкий и стремительный, из тех разговоров, которые оставляют по себе не глыбы смысла, а ощущение. Ощущение радости, что ли...

– Ой, чуть не забыла, – всполошилась вдруг Полина. – У меня в шестнадцать связь с Землёй.

Они спустились на первый уровень, прошли мимо пруда, где у кафетерия человек шесть звездолётчиков дрессировали вислоухого щенка. Щенку наука явно не нравилась, он лаял и всё норовил удрать в кусты. Дальше, за деревьями, на спортивной площадке глухо стучал мяч.

Полина вдруг остановилась.

– Ты надолго к нам? – отрывисто спросила она, глядя Илье в глаза.

– На месяц, полтора. А что?

– Улетай поскорей. Разберись, в наших делах и улетай. Опасен ты для меня.

– Чем же? – удивился Илья.

– Ты мне тоже нравишься. А это крайне опасно. Это расслабляет. Я привыкла быть свободной. И сильной.

– Интересно, – Илья опустил глаза. – Я только одного не пойму, Поль, почему «тоже»?

– Не смей врать! – сердито сказала Полина. – Вы проповедуете предельную искренность и смелость в общении. Зачем же ты...

– Виноват, – вздохнул Илья. – Наверно, старею. Да, конечно же, ты мне нравишься. Очень нравишься. Ну и что?

– Нет, нет! – она испугалась всерьёз. – Так нельзя. Это не настоящее. Это нечто... старое, стыдное, – девушка мучительно подбирала слова. Лицо её зарделось, стало то ли гневным, то ли обиженным, и Илья вдруг почувствовал какую-то пустоту, стремительно надвигающуюся на них, разделяющую или объединяющую – не понять.

– Это... ты же врач, знаешь. Внезапные влечения возникали раньше от чувственного голода... Патология бесконтрольной психики... Нет, не хочу.

– Погоди, Поль, ты всё перепутала... – начал было Илья, но Полина уже шла к выходу из сада. Быстро, чуть ли не бежала, боясь, наверное, что он станет догонять.

«Зачем, зачем она так трезво и безжалостно? – с тоской подумал Илья. Кого она боится? Себя?.. Ну и Станция. Здесь даже отношения между людьми строятся по принципу дурацкой детской игры. Столько тепла, неподдельного тепла... и вдруг обжигающий холод. Нет, пора вплотную заняться Окном... И улетать. Конечно же, надо улетать».

– Лоран, не отвлекайтесь! – прикрикнул Илья на ассистента. – С этим справится и диагност... Следите за жизнеспособностью клеток.

Он быстро отсекал сожжённые вакуумом ткани, обуглившиеся сосуды: «Прочь, прочь всё, что поражено. Чем тщательнее удалена некротизированная ткань, тем больше активная площадь для трансплантата... Прочь и этот чёрный лоскут... Держись, мой милый».

От руки Исаева фактически осталась уже одна кость с лохмотьями непораженных тканей. Ещё ужаснее выглядело развороченное плечо. В глубине рваной раны в области грудной клетки виднелась лёгочная масса.

– Протез, – всё ещё сердито проворчал Илья. – Протез и этот железный истукан мог бы вживить. Ге-ни-альное решеньице – протез! А вдруг, как говорит Ольга, они не понравятся друг другу?.. Ничего, я тебе, Иван, сейчас такую руку слеплю...

Универсальный диагност на «истукана» не обиделся. Он выбросил на объёмном изображений искалеченной руки ещё два красных огонька – места поражений, не замеченные хирургом – и тут же сообщил:

– Начинаю вводить стимуляторы митозного деления клеток.

– Молодчина, – похвалил Илья электронного помощника и добавил, обращаясь уже к Полине: – Подберите режим митогенетического облучения. Активный режим!

Начал поступать трансплантат. Розовая масса аккуратно ложилась на остатки руки, на плечо Исаева, но Илье показалось, что тубус хирургического комбайна движется чересчур медленно, и он приказал вскрыть ещё один консервант.

Зачерпнул рукой. Бросил на операционный стол, будто ком глины. Ещё и ещё. Затем начал наращивать трансплантат на кость. Хуже всего было с формой руки. Илья лепил кисть и с нетерпением поглядывал на громоздкую установку диагноста: тот явно опаздывал с изготовлением форм. И если бывший врач Ефремов как хирург умел многое, то как скульптор – он это почувствовал сам – был беспомощен.

– Что там? – не выдержал Илья. – Посмотрите, что там с формой. Готова?

– На подходе, – тотчас ответила Лоран. – Идёт стерилизация.

Она поглядывала на Илью с удивлением и робостью. С тех пор, как он принял решение изменить ход операции и резко отмёл соображения электронного эскулапа, а также её собственные, Илья словно забыл и о сверхгуманности своей новой профессии, и о тонкостях этикета – даже на «вы» перешёл и покрикивает. Она понимала: сказывается колоссальное нервное напряжение, которое во все времена иссушало, сжигало талантливых хирургов.

«Он не просто талантлив, – подумала Полина. – Он ещё и чертовски смел. Определить грань, за которой регенерация органов – напрасное дело, за которой остаётся чистое биопротезирование, – задача не из лёгких. А он решил её, вопреки советам диагноста решил и, кажется, успешно».

Полина подалась к операционному столу, быстрым движением вытерла пот со лба Ильи. И пока рука её уносила тампон, он успел ответить на заботу взглядом: коротким, полным тепла и немного обиженным.

«Какие у него сильные руки, – удивилась девушка. – Нет, не то слово. Надёжные, что ли. Они, наверное, легко снимают боль. Боль... Не из боязни ли новой боли ты так резко и глупо говорила с Ильёй? Ох, эта женская логика! Сама почти объяснилась, а потом... Испугалась его тепла, ведь правда? Испугалась, что раскиснешь, сдашься и обрушишь свою беду на любимого человека... Господи, а это откуда? Откуда это слово взялось?!»

Исаев очнулся.

«Что со мной?» – одними глазами спросил он.

– Всё хорошо, Иван, – успокоил его Илья. – Руку мы тебе подлатали. И плечо... А вот и форма... Недельки две полежишь – будешь, как новенький.

Исаев тускло улыбнулся. Глаза его опять закрылись.

– Режим активной регенерации, – распорядился Илья, обращаясь к диагносту. – Ну и, само собой разумеется, общий контроль деятельности организма, стимулирование.

Он вышел из операционной, на ходу срывая с себя стерильную плёнку халата. В холле медотсека, возле экрана, показывавшего ход операции, собралось человек двадцать. От них отделилась худенькая женщина, чем-то даже похожая на Исаева, и Илья сразу понял – это она, жена энергетика, зовут, кажется, Марией. Мария ни о чём не спрашивала, просто глядела на него, но Илья почувствовал, как одиноко и холодно сейчас этой маленькой женщине. Очень буднично и деловито он сказал:

– Завтра можно навещать. Проследите, чтоб его калорийно кормили...

Он знал, что лучшее лекарство от отчаяния – работа, занятие. Пусть бесцельное, потому что к питанию больного диагност никого не допустит, но душевное спокойствие оно возвратит. А большего и не надо.

Подошёл Крайнев, пожал руку.

– Ваша первая профессия пришлась весьма кстати, – он помедлил, прищурился. – И вообще... Вы удачно вписываетесь в наш коллектив, брат Илья. Смотрите, для вас это небезопасно. Свою судьбу придётся потом решать.

– А как же иначе? – удивился Илья. Он всё ещё жил операцией, радовался ей, потому что знал: с этим делом – случайным, полузабытым, рискованным он справился. – Мы всегда так работаем. Как свою судьбу, точно.

– Мы ничем не можем помочь Ивану? – спросил Крайнев.

– Нет. Впрочем, он «лунатик»?

– Да, а что?

– На время болезни, я думаю, – Илья показал глазами в сторону медотсека, – неплохо было бы оградить его психику. Экранирование какое-нибудь, что ли...

– Попробуем, – обрадовался Крайнев. – Вы представляете, что значит для наших светлых умов конкретное задание? Да ещё такое!

– Да, кстати. Не спросил о главном. Как это произошло?

– Амёбы... – голос Крайнева дрогнул. – Обнаружился сбой в защите седьмого сектора – это вспомогательные хозяйства, склады, и там нет систем дублирования. Иван решил выйти, посмотреть. В скафандре. Амёбы в это время вели очередную атаку...

Илья представил, как это происходило – серебрится громадное тело Станции, щуплый человечек в скафандре топает к антеннам защиты, а над ним, в вышине, в жёлтой мути туманности кружат чёрные листья – падают, рушатся, пикируют на невидимый колпак поля – представил и отчётливо почувствовал холодок незащищённости. Не покидало его и ноющее, как зуб, ощущение несоответствия энергий. Исаева как энергетика это, наверное, тоже не могло не волновать. Он знал всю огромную мощь Станции, но мощь конечную, имеющую пределы, а силы «простейших» множились так стремительно и легко, что за ними угадывалась мощь невообразимых звёздных величин – непонятная, а значит временно недоступная человеку... По-видимому, Илья о чём-то спросил Крайнева, потому что тот покачал головой:

– Нет, сбой в защите вовсе не означал её прорыва. Амёбы не могли прорваться. Но... они применили новый вид «оружия» – обстрел крошечными сгустками своего вещества. Пока автоматы подбирали новый режим защиты, одна из «шаровых молний» зацепила Ивана. Скафандр тут же самозарастился, однако этих долей секунды хватило на всё...

Мария вздохнула и, по-прежнему глядя в сторону операционной, сказала со скрытой угрозой:

– Ещё две недели терпения. А там мы, наконец, разберёмся...

– Через две недели придёт рейсовый грузовой, – пояснил Крайнев. – Мы заказали девять космоботов с генераторами искривления пространства. Четверо из них поймают нам хоть парочку амёб, а остальные под прикрытием генераторов пойдут на разведку к Питателю.

«Сегодня же, – думал Илья по дороге в свою каюту, – сегодня же надо выяснить, на что горазды эти проклятые амёбы. Исаев – уже девятая их жертва... Знать сущность амёб, конечно, надо. Но ещё важнее знать возможности этой пресловутой сущности. Ибо мы, кажется, раздразнили могущественные силы. Раздразнили, даже не поинтересовавшись пределами их могущества. Мы раздразнили целое гнездо космических ос, не представляя, как далеко в случае бегства они будут преследовать нас. Способны ли они вообще на такое?»

Он шёл быстро и чуть было не наскочил на огромный экран-иллюминатор, в глубине которого яростно пылала Скупая. Ни нагромождения скал, ни ручейка не было и в помине. Только связавшись с логическим блоком Станции, Илья узнал, что его каюта переместилась с седьмого коридора в девятый. Узнал и возмутился. Вернее, насторожился, потому что понял: логический блок явно зачастил с корректировками «изменяющегося мира», а во всём странном, что делают автоматы, уже скрыта или какая-то неисправность, или неучтённый фактор. И то, и другое одинаково опасно.

– Интересно, – пробормотал Илья, – период клаустрофобических кризисов, помнится мне, в пределах нескольких месяцев. А здесь...

Но разбираться в новой загадке Окна было некогда. Впереди Илью ждал опасный эксперимент.

 

ОХОТА НА... СЕБЯ

«– Это авантюра, Илья, – сказал Иван Антонович. – Ты многого достиг, но я ума не приложу, как мог совет Мира наделить тебя особыми полномочиями.

– Нет! – ответил он. – Это эксперимент. Рискованный, не спорю, однако необходимый. Я не виноват, что Крайнев „скормил“ амёбам два последних космобота. Я бы тоже хотел послать беспилотный корабль и не рисковать, но ожидать две недели рейсового, который доставит автоматику, не могу.

– Почему?

– По космическим масштабам Окно находится рядом с Солнечной системой. Энерговооружённость его громадна. Агрессивность амёб возрастает, ряды их множатся, а тактика с каждым днём становится гибче и как бы осмысленней. Поэтому мне нужно срочно выяснить: может ли мир Окна взаимодействовать с нашим миром, с нашей вселенной... Я буду приманкой для амёб.

– А если ты погибнешь? – рассердился старик. – Ты подумал о людях „Галактики“, о судьбе исследований? Их и так могут свернуть в любой момент.

– Я обо всём подумал, Иван Антонович, – Илья помедлил. – Если меня, извините на слове, „съедят“ за пределами Окна, это будет прямое доказательство, что экспансия амёб возможна. Тогда... Тогда немедленная эвакуация Станции со всеми мерами предосторожности. Я уже заготовил приказ.

– Мне страшно за тебя, сынок, – прошептал наставник.

– Мне тоже...»

«Довольно, – подумал Илья. – Довольно воображаемых диалогов с учителем, да ещё с мелодраматическими концовками».

Он неторопливо облачился в тяжёлый кокон формы, пробежал пальцами по сенсорным датчикам на поясе, приводя сложнейшие системы своей универсальной одежды в действие. Затем положил на видном месте кристалл с записями и распоряжениями, надиктованными ещё «днём».

Подумал немного, неловко улыбнулся и бросил в диктофон ещё один кристалл:

«Полине Лоран. Личное.

Извини меня, Поль. Это, наверное, очень старомодно – оставлять прощальные письма.

Дело в том, что я всё-таки решил проверить, насколько обоснованы мои опасения. Я ухожу в Окно.

Жаль, конечно, что этим варварским экспериментом я немного дискредитирую гуманологию Службы Солнца, однако – я полагаю – особые полномочия дают мне право на риск. Ждать две недели рейсовый с космоботами я просто не имею морального права.

Да, Поль, чем ближе к главному, тем корявее становится мой слог...

Короче, я люблю тебя, Поль. Вернее, любил. То, о чём ты говорила, оказалось настоящим.

„Охоту“ на меня будет снимать зонд. Если она окажется для амёб удачной, передай Крайневу мой приказ о немедленном прекращении всех работ в Окне и эвакуации Станции.

Будь счастлива».

Он вышел из каюты и, чуть подпрыгнув, полетел по направлению к служебным отсекам. В коридоре мерцали редкие светляки ламп – электроника прилежно создавала иллюзию чередования дня и ночи – и только на «перекрёстках» сияли большие плафоны. Станция спала.

Ближе к шлюзам всё чаще стали попадаться автоматические двери, и Илья впервые обрадовался своим полномочиям – его жетон Садовника легко отпирал их запоры. Вот и последняя – ярко-красная, даже на вид очень массивная. Вход в шлюз, который остался за спиной, загерметизировался. Над наружной дверью зажглась предупреждающая надпись: «Внимание! За бортом безвоздушное пространство!»

Илья остановился.

Он перевёл костюм в режим скафандра, и на двух «усах», которые выскочили из надплечных утолщений, развернулась и захлопнулась полусфера шлема.

– Теперь твой черёд, – шепнул он Помощнику. – Договаривайся с замком шлюза как хочешь, но сигнал о выходе человека в открытый космос в командной рубке должен молчать. Если надо, можешь даже испортить схему запора.

Секунды ожидания... Илье казалось, что их уже очень много, чересчур много. Они заполнили шлюзовую камеру, их гнёт ощущается даже сквозь скафандр...

В следующий миг наружная дверь куда-то исчезла. Лёгкий хлопок – и Илья окунулся в желтоватую дымку туманности.

Дальше всё (или почти всё) зависело от Помощника.

Илья даже не предполагал, что волна перегрузки, нахлынувшая на него, будет такой липкой и тошнотворной. Он раз десять был на Луне и на Марсе, дважды летал в Обитаемые миры, даже несколько часов работал в открытом космосе. Но всё это – прогулки, парение, прыжки – было ничто в сравнении с нынешним сумасшедшим движением, с этим пронизыванием пространства, причём пространства не обычного, а наполненного каким-то странным вездесущим светом, вязким на вид, а местами наоборот – зыбким и текучим. Амёб пока не было, хотя Илья доподлинно знал: псевдотуманность буквально нашпигована ими.

Началось торможение. Так по крайней мере показалось. На самом деле Помощник просто изменил курс у границ Окна и разматывал теперь широкую спираль. Такая тактика увеличивала шанс на встречу и в то же время позволяла держать приличную скорость. «Благо, что амёбы всё-таки медлительные», – подумал Илья.

– Зонд, – напомнил Помощник. – Пора запускать.

Илья разжал руку, и металлическое «яблоко» скользнуло в желтоватую, неспокойную дымку. Здесь, на окраине Окна, она была гораздо жиже: дыбилась волнами, текла и растекалась, огромными призрачными гребнями обрушивалась на невидимый берег. Илья вспомнил пространные рассуждения учёных о парадоксах «границы Окна». По их расчётам толщина переходного слоя должна была достигать нескольких сотен тысяч километров. В действительности переходного слоя (по астрономическим меркам) почти не было. «Наш мир дорожит своей целостностью, – отметил Илья. – Он как бы выталкивает, капсулирует псевдотуманность...»

В просветах между клубами дымки он заметил холодную искорку звезды и обрадовался ей, как чему-то родному в этом чужом мире. Мир был не только чужой, но и крайне опасный. «Защита, конечно, пустяковая, – подумал с иронией Илья о своём костюме-скафандре. – Это только фантасты прошлого раздавали направо и налево эдакую суперброню. Хочешь – грейся в ней в эпицентре ядерного взрыва, хочешь – в Солнце ныряй... На деле всё оказалось гораздо скромнее и гибче. Выяснилось, например, что лучше потерять в мощности защитного поля, но обрести взамен большую свободу передвижения и скорость; пожертвовать лишним слоем антирадиационной защиты ради логического блока... В итоге получилась многофункциональная система, которая за шесть – восемь часов работы „съедает“ колоссальный запас энергии, а потом превращается в ординарный скафандр, способный только поддерживать жизнь своего хозяина».

Илья знал: все эти рассуждения ничего в принципе не значат. Какой смысл думать о защитных свойствах скафандра, если амёбы легко расправляются с космоботами, энерговооружённость которых в сотни раз выше?

Помощник вдруг резко изменил курс.

Илья тревожно осмотрелся – ничего необычного вокруг не было.

– Преследование началось, – прошелестел тихий голос. – Простейшие слева по курсу. Перехожу к выполнению основного задания. Попутно выясним, различают ли они биологический фактор или же атакуют любое инородное тело.

«Вот они! – в душе Ильи шевельнулась тревога. – До чего же мерзкие... создания. Создания ли? А может, создания в прямом смысле этого слова? Созданные кем-то. Но кем?»

Слева в жёлтой дымке обозначились три чёрные проталины. Через несколько секунд они приблизились, стали походить, на огромные бесформенные кляксы какого-то красителя. Края псевдоподий амёб хищно шевелились.

Помощник снова изменил курс, увеличил скорость. Амёбы ринулись вслед, и они понеслись по заранее рассчитанной траектории к границе Окна.

«Клюнули, – с удовлетворением подумал Илья. – Одно уже и сейчас можно считать доказанным: на человеческий фактор им, конечно же, наплевать. Они его тоже... „кушают“. Значит, это или осознанная агрессивность (нет, не верю, слишком уж они тупые), или форма питания – годится всё, что из атомов, или функция защиты, запрограммированная то ли разумными существами, то ли самой природой».

– Они маневрируют, – сообщил Помощник. – Тактика весьма примитивная. Если только Простейшие не обладают резервом скорости.

Амёбы скользнули в противоположные стороны, намереваясь таким образом окружить беглеца.

– Вверх или вниз перпендикулярно плоскости их полёта, – приказал Илья.

Амёбы тотчас повторили маневр человека.

«Нет уж, – с внезапной злобой подумал Илья. – Я вам всё равно не дамся! Достаточно с вас тишайшего Юдзо Сакаи, Анджея... И ещё шести умнейших, прекрасных людей... Достаточно слёз Марии! Я не хочу, чтобы и моя Поль... Подожди, почему ты вдруг решил, что Полина твоя и что она станет оплакивать первого встречного Садовника?»

Он инстинктивно потянулся к кобуре «универсального инструмента», но тут же вспомнил: амёбы не материальны в буквальном смысле этого слова и могущественное антивещество ничего этим мерзким сгусткам полей не сделает.

Помощник опять бросил его куда-то в сторону, причём так резко, что Илья на миг потерял сознание.

– Простейших четверо, – доложил Помощник. – Вновь появившийся пытался атаковать.

«Уже недолго, – устало подумал Илья. – Всё решится в считанные минуты...»

Он летел в самой гуще желтоватого эфемерного «прибоя». Неподалёку уже начиналась зона затишья, а ещё дальше открывались холодные глубины обычной вселенной. Туда проникали лишь жалкие отзвуки энергетических страстей Окна.

Краем глаза Илья заметил, что одна из амёб, замыкающая, вдруг резко ускорила ход. Чёрные полотнища псевдоподий начали загибаться, чтобы схлопнуться затем над жертвой.

И тут Илью осенило. Маловероятная, смехотворная догадка, но это было уже хоть что-то. Это был шанс выиграть смертельный марафон. Ефремов убрал защитное поле до нуля, а когда чёрные полотнища ринулись на него сразу со всех сторон, резко включил – на полную мощность.

Псевдоподии отпрянули. Амёба, оглушённая внезапным силовым ударом, поотстала.

– Не нравится?! – захохотал Илья.

Это была неожиданная, пьянящая удача. Ну кто мог предположить, что чудовища, не обращающие внимания даже на стационарные защитные поля космоботов, так болезненно реагируют на силовые удары? Это была удача и на случай неудачи. Потому что где-то рядом летело металлическое «яблоко» зонда, послушно повторяя все виражи Ильи, и до мельчайших подробностей фиксировало погоню. На Станции, конечно, разберутся что к чему.

– Начинаю торможение, – сообщил наконец Помощник. – Мы находимся в обычном мире. В случае атаки... – Помощник помедлил, – буду маневрировать и применять силовые удары.

– Можно ещё успеть помолиться господу богу, – машинально заметил Илья.

– Не понял вас, – отозвался логический блок.

«Я тоже не всё понимаю, – подумал Илья. С какой-то холодной беспечностью он наблюдал, как приближаются чёрные полотнища. За спиной его уже сияли звёзды, жёлтой дымки вокруг не было, только впереди кипело её безбрежное варево. – Я тоже не понимаю... По всем расчётам получалось, что наш мир „аллергичен“ для Окна. Этому подтверждение – смехотворная толщина переходного слоя. А на деле амёбы сейчас легонько позавтракают и умчатся дальше... И Полина Лоран на деле не моя, и плакать, конечно, не станет».

В глаза ему словно плеснули кипятком, и он зажмурил их от нестерпимой боли: «Тот же симптом, о котором успел сообщить Марков... Это конец!»

И тут боль отступила.

Илья попробовал протереть глаза: руки скользнули по колпаку шлема, но он всё же кое-что разглядел – мельком, преодолевая резкое жжение, – и понял: экспансии не будет.

Амёбы остановились.

Они вяло болтались в эфемерных волнах туманности. Псевдоподии их прятались в «тела». Простейшие сейчас выглядели, будто усталые, но довольные собой воины, только что изгнавшие врага.

«Какая дикая аналогия, – подумал Илья. – Мы же им не враги. Хотя, если они запрограммированы как стражи...»

– После силового удара я зарегистрировал слабое электромагнитное эхо, сообщил Помощник. – Это значит, что появилась возможность локации простейших. Приступаю к её реализации.

Амёбы уходили. Чёрные полотнища быстро погружались в туманность, растворялись в жёлтом блеске. Через несколько секунд они исчезли.

– Ты у меня умница, – ласково ответил Илья логическому блоку.

Он подлетел к Станции, совершенно очистившись от разных глупых мыслей, беспочвенных переживаний, душевной смуты и суеты. Это было несложно каскад давным-давно отработанных аутогенных приёмов плюс непреходящее чувство успеха быстро помогли сознанию освободиться от всего наносного и ненужного. После этого Илья ещё покопался в камнепаде последних стрессов и отобрал полезные; полезные стрессы – великолепный строительный материал для здания душевной гармонии.

Шлюз принял его, напоил озоном, обдал ионным душем.

Илья выключил костюм-скафандр, и тот буквально на глазах стал оседать. Вспомогательные блоки и устройства, выращенные механическими генами, тотчас рассосались, активное вещество вернулось в ячейки подкладки. Теперь, на обратном пути, ему казалось, что дверей на Станции стало гораздо меньше. Да и открывались они как-то быстрее.

Он влетел в сумрачный и оттого бездонный зал прогулочных уровней и резко затормозил. Из горловины центрального коридора, обозначенного голубыми бусинками плафонов, навстречу ему стремглав летел человек в белом.

– Ты?! – удивился Илья. – Что ты делаешь здесь, Поль?

Она молча и сильно рванула его к себе. Её бледное лицо, застывшие зелёные глаза приблизились и растворились у его лица, а дальше случилось и вовсе невероятное. Илья почувствовал, что тело Полины бессильно сползает вниз (разве тут есть низ, разве тут, чёрт побери, есть куда падать!), подхватил её – растрёпанную, измученную, в каком-то нелепом халате или рубашке, и услышал её шёпот. Жаркий, бессвязный, сквозь слёзы:

– Как ты мог? Ненаглядный мой, мучитель... Я будто чувствовала... Ну как же ты мог так, любимый! У меня сердце весь вечер ныло, ныло... Жив! Ох, люди, милые, жив он! – Полина уже смеялась, и это тоже было непостижимо: как можно одновременно плакать, смеяться и говорить. – Я потом не выдержала... Прилетела в каюту, ничего не понимаю, а там это письмо... Такое глупое и страшное письмо... Ну что же ты молчишь, душегуб?.. Я тогда в рубку. Чтоб ходовые запустить. Может, думаю, успеем... – Полина постепенно затихала. – Лечу, лечу, а тут ты навстречу... Ну что ты молчишь, окаянный?!

Лицо Полины было солёным от слёз. И губы тоже. И даже жилка на шее.

Они давно потеряли ориентацию и теперь плыли во тьме, задевая мокрые от росы листья деревьев. С шумом взлетела сонная птица, треснула какая-то ветка, но ни Илья, ни Полина не заметили этого.

Они падали вверх.

Её тело обжигало Илью. Оно было доверчивым и требовательным, и он задыхался от внезапного зноя, обрушившегося на сонный сад. Казалось, сейчас остановится сердце. Вздрогнет ещё раз – и остановится...

Её отчаянная щедрость вконец ошеломила Илью.

 

ЗНАКОМЫЙ СИМПТОМ

 Он долго и крепко спал. Проснулся в четверть десятого и, решив, что весь день будет отдыхать, отправился в сад.

В кафе, несмотря на поздний час, было многолюдно.

– Брат Илья, – окликнули его с крайнего столика. – Садись к нам.

Он узнал Драгнева и обрадовался. Как-то так получилось, что после прибытия на Станцию Илья с болгарином ни разу больше не встречался.

– Здравствуй, Калчо.

За одним столом с Драгневым сидел Крайнев. Фёдор Иванович был хмур. Возле его бокала лежала «пуговица» проектора, над ней дрожал и переливался перламутровый шар голографического объёма. «Запись кончилась, а он даже не замечает», – подумал Илья.

– Редкое зрелище сейчас будет, – лукаво прищурился капитан «Бруно». Бой титанов, сражение былинных богатырей... Или же новейший вариант «Преступления и наказания». Учтите, Илья, у руководителя Станции тоже солидные полномочия.

– Достоевщина отменяется, Калчо. – Илья наугад нажал несколько клавиш синтезатора. Он понял, что на Станции уже каким-то образом узнали о ночном эксперименте. – Будет дружеский завтрак и краткое объяснение.

– Я отказываюсь вас понимать, – не выдержал Крайнев. Лицо его побагровело от сдерживаемого гнева. – Вы проповедуете благоразумие и осторожность. Вы требуете их от нас, а сами... Тайком! Какие-то гонки с амёбами... Да вы хоть представляете, чем это могло кончиться? Для вас, для всех нас. Ну что это за цирк?!

Крайнев сердито ткнул «пуговицу». В объёме изображения закипело знакомое жёлтое варево, и три зловещие чёрные тени начали смыкать кольцо вокруг крошечной фигурки в скафандре.

– Это не гонки, Фёдор Иванович, – негромко, но твёрдо сказал Илья. – Какие могут быть гонки? Да мне на этих тварей глядеть тошно. А вот что тайком – виноват. Дело, сами понимаете, рискованное. Не хотелось мне да и не мог я ни с кем из вас делить ответственность. И ожидать две недели тоже не мог. Слишком уж активизировались амёбы.

– Ничегошеньки не понимаю, – Крайнев помотал головой, выключил «пуговицу».

– Остальные, наверное, тоже? – спросил Илья и протянул руку. – Фёдор Иванович, позвольте ваш браслет связи. Я объясню сразу всем.

Кратко и чётко он изложил цель эксперимента, упомянул о своём «завещании» с приказом об эвакуации на случай выхода амёб в открытый космос, а в конце сообщения заметил:

– Только не обвиняйте себя в беспечности, друзья. Каждый из нас делает своё дело. Повторяю: Службу Солнца интересует не только гармония личности, но и, прежде всего, гармония общества. А в данном случае и того больше безопасность его. Вы изучаете Окно как явление, в целом. Меня же интересует одна деталь. Насколько оно опасно для людей.

За столом воцарилась тишина.

– Это серьёзно... – пробормотал наконец Драгнев и поднялся. – И неожиданно. Никогда даже не задумывался...

Он ушёл. Крайнев упрямо покачал головой:

– И всё же так нельзя, Илья. Нельзя одному! Мы бы обязательно что-нибудь придумали. Эх, пора Службе Солнца тобой заняться, пора.

Чуть легче стало. Самую малость. Боль вытекает из меня тонким ручейком, а внутри её море бездонное, просторы немерянные... Мама, ты пришла? Спасибо, мамочка. Посиди возле меня. Нет, нет, только не прикасайся ко мне. А то вдруг и на тебя выплеснется эта проклятая, тоскливая боль. В ней можно утонуть, мама... Четвёртый раз, четвёртый раз я выплываю, выкарабкиваюсь, выживаю. Это так страшно, что я каждый раз схожу с ума. Не потому, что боль такая острая, нет. И даже не потому, что она безбрежная. Да, да, она не вмещается в моём маленьком теле, ей не хватает клеток, она разливается так широко... Теперь я понимаю, почему о ней иногда говорят беспредельная. Нет ей предела, мама, понимаешь? Но я не потому схожу с ума. Всё, что можно описать словами, можно пережить. Меня убивает то, что эта боль качественно иная – чужая. Я чувствую это ежесекундно, всеми аксонами и дендритами, всей нервной тканью. Бедная нервная ткань! Она не признаёт, не принимает, она несовместима с тем, что обрушивает на меня Окно. Это нечеловеческая боль, мама! Не от человека!

...Ещё отпустило.

Красный свет каюты напоминает кровь, которую сердце как-то умудряется проталкивать в спазматически сузившиеся сосуды. Не хватает только, чтобы главный врач Станции умер от кровоизлияния в мозг... Ты уже уходишь, мама? Ладно. Значит, мне в самом деле лучше... Илюшенька, ангел мой, хранитель! Где же твои большие и добрые руки, которые умеют снимать боль?

Глупая я, глупая! Господи, до чего же глупыми бывают женщины в третьем тысячелетии. Почему я так боялась тебя, милый? Почему? Неужто только из боязни, что ты, узнав правду, отправишь меня с «Бруно» на Землю? Или я боялась другого? Того неизбежного вопроса, который возникнет, расскажи я всю правду: «А какая, собственно, связь между хаотической информацией Окна и чужой болью?..» Всё! Дальше молчать нельзя. Не могу! Я не знаю, какая может быть связь, здесь всё так странно, ответов на этот вопрос тысячи, но у меня нет больше сил... Нет их. Кончились. Будь проклято это Окно и его Боль!

Полина с трудом поднялась.

Её мутило, перед глазами всё колебалось и плыло. Неуверенно ступила раз, другой. Затем, догадавшись, выключила поле гравитации и неуклюже выплыла в коридор. Несколько минут безжизненно висела в воздухе, соображая, где же искать Илью.

«Командная рубка... – подумала наконец. – Если не он... Там всегда есть люди».

Она вошла так тихо, что её даже не заметили. За бортом Станции стоял полный штиль – в жёлтой мгле центрального экрана плавало всего несколько амёб. Однако исследователи, расположившись в креслах, разговаривали именно о Простейших. Крайнев увлечённо доказывал, что, узнав сущность амёб, они фактически определят роль Питателя в этой энергетической системе, а отсюда вытекает...

«Боль вытекает, как вы не понимаете этого», – сцепив зубы, подумала Лоран. Она покачнулась от усталости и боли, тихо позвала:

– Брат Садовник!

Илья обернулся первым, остальные – за ним.

– Что с вами? – вскочил встревоженный Крайнев. Полина жестом остановила его.

– У меня заявление для представителя Службы Солнца. – Она поискала точку опоры, но не нашла и решила сказать всё быстро, очень быстро. – Три моих прежних отчёта о сеансах приёма хаотической информации полностью выдуманы. Каждый раз я чувствовала боль. Огромную, ни с чем не сравнимую, чужую нечеловеческую боль! Если можете, простите мой обман...

Она почувствовала, что падает, но в последний миг Илья подхватил её на руки. И боль, будто ей, наконец, открыли шлюзы, выплеснулась, ушла в эти огромные сильные руки.

Это было нечто совершенно новое – боль в Окне. Признание Полины ошеломило всех. Как грибы после дождя, стали множиться догадки и предположения – робкие, туманные, ибо всё усложнилось до таких пределов, что даже никогда не унывающий Крайнев в сердцах сказал Илье:

– Мы стремительно проваливаемся в болото противоречивых фактов. Мы их систематизируем, а осознать, как говорит ваш Дангулов, не можем... Кстати, что с Лоран?

– Ничего опасного, – ответил Илья. – Небольшое нервное истощение. Ввожу ей нужные препараты и заставляю отсыпаться.

Он вспомнил, как не хотела вчера Поль отпускать его, как прижималась к нему маленьким телом и вздрагивала, вздрагивала. А вот собственных слов не помнил. Знал только, что были они нелепые и почему-то весёлые: «Это ерунда, боль. Вот мы...» Они совершенно не соответствовали моменту, и, может, поэтому Полине стало чуточку легче и она согласилась на гипносон.

– Это хорошо, – порадовался Крайнев и, скупо улыбнувшись, добавил: – Вы и потом её жалейте, ладно?

Илья хотел отшутиться, но передумал.

– Фёдор Иванович, – спросил он. – Где сейчас может находиться кибернетик?

Хозяйство Антона размещалось в двадцать-первом коридоре – подальше от всевозможных вибраций и полей лабораторных отсеков. Здесь было тихо, в многочисленных иллюминаторах лениво плескался сбитый желток псевдотуманности.

Антон рисовал на магнитном экране синтезатора какие-то схемы. Синтезатор сердито гудел, выбрасывая одну за другой пластинки модулей одинаковые, как две капли воды, и всё же разные Антон беспрестанно что-то вычёркивал, добавлял.

– Вы его замучаете, – кивнул Илья на синтезатор. – У него, по-моему, воспроизведение запрограммировано только с уже отработанных схем. Не так ли?

– А я нарочно, – глаза у Антона оказались серыми и прохладными, будто осеннее утро. – Пусть умнеет. Программа-то у него не жёсткая, а целевая, страх не люблю жёстких программ.

– И в жизни тоже? – поинтересовался Илья.

– О-о-о! – Антон воздел руки к потолку. – Я обязательный через необязательность. Друзья это знают. И чем срочнее что-либо нужно, тем небрежнее и вскользь меня об этом просят... Что за человек этот Антон? удивился кибернетик самому себе. Получилось смешно и непосредственно.

– Кстати, – как бы невзначай заметил Илья. – Ходят упорные слухи, что логический блок Станции даёт... сбои.

– Слухи! – взвился Антон. – Да это чудовищная ложь! У нас не блок, у нас, запомните, мозг! Прекрасный мозг!

– А постоянные перепланировки Станции? – возразил Илья. – Уж очень смахивает на пунктик.

Кибернетик скис.

– Это есть, – пробормотал он, присаживаясь на какую-то коробку, – тут вы правы... Однако все проверки дают норму. Мы даже на Землю возили энергослепок нашего любимца. Показывали там лучшим специалистам. Примеривались они к нему так и эдак и говорят: великолепный мозг, подарите, – смеются, – его нам, мы шефу на день рождения подарим... Да, дела...

– А вы вот чем поинтересуйтесь, – посоветовал Илья. – Раз он у вас такой умница, то мог все эти перемены декораций не только для целевой, но и для любой другой программы приспособить.

– Любопытно. Вы говорите: приспособить? Для целевой? – Антон решительно повернулся и пошёл к пульту связи с логическим блоком.

– Вдруг что выяснится – позвоните! – крикнул ему вслед Илья, но кибернетик, очевидно, уже не слышал его.

Вся работа с утра валилась из рук. Илья пошёл было в Пустыню, захотелось побыть одному, – но там кружил с застывшим взором Треверс, и Ефремов вернулся в медотсек.

– Опять Кен кружит, – пояснил он, отвечая на безмолвный вопрос Полины. – Неприятно.

– Делится?

– И, по-моему, активно. Вот бедняга. Идёт, идёт, потом вдруг останавливается и давай себя ощупывать: цел ли.

Илья снова уткнулся в ленты: вот уже четыре дня он проверял архив электронного диагноста. Полина сидела молча, демонстративно скрестив руки на груди.

– Ил, неужели тебе не надоело? – наконец спросила она. – Да, я сама советовала проверить психику членов экипажа. Ты это сделал. Разве записи диагноста не убедили тебя, что на Станции всё в порядке?

– Убедили, – рассеянно кивнул Илья. – Я теперь только «лунатиками» занимаюсь. Ищу частности. Они представляются мне как отдельные понятные слова в потоке бессвязной речи, внятно произнесённые слова.

– Ты что? – Полина не скрывала недоумения. – Ты в самом деле считаешь хаотическую информацию речью? Ищешь в ней смысл?

– Нет, конечно. Волноводы, наверное, и есть волноводы – связующее звено... Команда – отчёт о выполнении, опять команда... Но, может, кто-нибудь из медиумов понял команду?

Илья устало отстранил подставку с кассетами, и лентами. Он смотрел на Полину: ненавязчиво, ласково, будто приглашал вспомнить об их тайне, о тех безднах доверчивости, которые открылись им.

Полина замерла. Она дышала неровно и горячо, прикрыв глаза и покусывая губы. Смуглые руки её, до сих пор свободно лежавшие на столе, вдруг напряглись, будто что-то отталкивали.

– Не надо, Илюшенька, – она покачала головой. – Не смотри на меня так... Мы должны разгадать тайну Окна. А потом... Потом мы найдём остров. Необитаемый остров. Я не могу любить между делом, Ил. Да, да, я, наверное, бешеная, ненасытная, чересчур искренняя. Какое счастье, что я родилась именно теперь, а не в прошлые века. Тогда всё путали, путали... И ничего не понимали до конца – ни душу, ни тело...

– Не обижай предков, – улыбнулся Илья. – Ты несправедлива.

Просмотрев остальные ленты, он вызвал Антона.

– О-о-о! – обрадовался кибернетик. – Вы, конечно, не Норберт Винер, Илья, но кое-что в машинной логике соображаете. Вы знаете, что учудил наш общий друг? Знаете, откуда эта лавина перепланировок?

Илья пожал плечами:

– Наверное, увлёкся театром. Смена декораций.

– Нет, нет! – Антон замахал руками. – Никаких отклонений. Наш друг всего-навсего развил целевую программу, причём в лучших традициях гуманизма.

– То есть? – их разговор заинтересовал и Полину.

– О-о-о! Мы с вами не поняли элементарного, уважаемая Лоран. Я же всем говорил – на Станции великолепный мозг. Так вот. Целевая программа обязывает его производить корректировки нашего «изменяющегося мира» раз в шесть-семь месяцев. Верно я говорю?! Но программа рассчитана на нормальных людей, работающих в нормальных условиях. А у нас что? Одни неврастеники.

– И логический блок решил... – начал Илья.

– Вот именно, вот именно, – экспансивный Антон чуть не захлопал в ладоши. – Машина решила нас ублажать. И мебель перетаскивает, и Григом потчует.

– Ну и ладно, – Полина устало улыбнулась. – На одну загадку меньше. А то уж очень неуютно было: за бортом амёбы изощряются, а тут ещё на Станции чудеса. Ты уж попроси свои машины, Антон. Пусть помогают нам. До конца исследований.

– До победного! – согласился кибернетик.

– Послушай, Антон, – попросил Илья. – Требуется помощь твоего «великолепного». Есть сейчас свободный канал?

– О-о-о! – оживился кибернетик. – Служба Солнца у меня вне очереди. Сколько исходной информации?

– Пустяк, – Илья приподнял ворох лент. – Хочу систематизировать архив диагноста.

– Ладно, присылай.

Антон отключился.

Несколько минут в медотсеке царило молчание. Затем Полина резко отодвинула пульт управления диагностом, поднялась.

– Ты ведь не просто частности ищешь, Илья? Все они – в отчётах «лунатиков». Ты ищешь то, чего нет в отчётах. Ты ищешь Боль?

– Да! – Илья упрямо сдвинул брови. – Если боль чувствуешь только ты, то это, наверное, в самом деле частность, странный вторичный эффект, присущий только твоей психике. Но если это действительно Боль, то такое сильное чувство не может обойти других медиумов. Значит, другие тоже мучаются и... тоже скрывают. А раз так, то Большая Боль – суть реальность и реальность чрезвычайно странная для волновода хаотической информации. Ты же знаешь я бывший хирург, для меня боль слишком знакомый симптом.

Полина поморщилась.

– Не понимаю, к чему ты клонишь, – с досадой сказала она. – Но всё равно – не мучай людей, Илья. Им и без тебя тошно. Это моя боль, мне за неё и расплачиваться. Отправь меня на Землю – и дело с концом.

– Буду рад, – Илья приоткрыл дверь и заглянул в бокс, куда поместили после операции Исаева. Иван дремал или делал вид, что дремлет. – Это нелепо звучит, но я в самом деле буду рад, если твоя боль окажется только твоей.

Станция спала.

Было около трёх условной ночи.

– Дин-дон, дин-дон! – отозвался колокольчик, и Илья, мгновенно сбросив покрывало сна, пригласил видеовизитера. Однако объём экрана не зажёгся.

– Ваш срочный заказ выполнен, – сообщил бесцветный голос большого логического. – Информация обработана. Данные анализа отосланы.

Илья поспешно взял из окошка, доставки тонкий рулончик, развернул ленту.

– Так, та-а-ак, – бормотал он, всматриваясь в кривые графиков. – Пусто, пусто, и слава богу, что пусто. И здесь – норма. Прекрасно. Тоже пре...

Он замер.

«Это оно! – подумал Илья. – Четыре случая, как у Полины... Но пики на ленте, что за пики?! Они в несколько раз выше, чем на контрольной ленте Лоран. Значит... Бедняга, как он выдерживал? Как он мог выдержать такое!»

Ефремов поспешно надел тяжёлый кокон формы. И сразу же тихий голос Помощника обрадованно прошелестел в сознании:

– Требуется ли помощь? Определите сферу моих действий.

– Я ещё сферу своих не определил, – вздохнул Илья. – В общем так. Сейчас будет сплошная юриспруденция прошлых веков: сначала изобличение, потом дознание. А ты веди протокол – то есть фиксируй наш разговор.

В коридорах Станции не было ни души. Илья нашёл нужную дверь, положил руку на белый квадратик вызова и не убирал её до тех пор, пока дверь не распахнулась.

– Позвольте, – сказал Илья и, не ожидая приглашения, шагнул в каюту. «Для начала неплохо, – подумал он. – Противник ошарашен моей немыслимой бесцеремонностью, моей бестактностью – ворваться к человеку среди ночи!»

– Что-нибудь случилось? – спокойно поинтересовался Юрген Шварц. – Вы... так неожиданно да ещё при полном параде.

– Помните, Юрген, нашу первую встречу? – Илья присел, а Шварц, чью костлявость и нескладность не мог скрыть даже пушистый халат, стоял возле дивана. – Вы тогда заявили, что это по моей части – разобраться в аномалиях психики отдельных исследователей. Я внял вашему совету и разобрался! Я даже больше сделал: теперь я определённо знаю, почему вы, когда остальные с нетерпением ожидали выброса Скупой, сидели в кресле и вас снедала дикая тоска.

– Любопытно, – Шварц отпрянул в тень, затаившуюся в углу каюты. – Вы говорите так, будто я преступник, а вы – удачливый детектив.

Илья не принял шутки.

– Отчасти это, наверное, так и есть, – жёстко сказал он. – Можно быть вредным для общества и для дела не только какими-то действиями, но и бездействием... А теперь выполните, пожалуйста, мою небольшую просьбу. Мне нужен подробный отчёт о ваших действительных ощущениях во время приёма хаотической информации.

Слово «действительных» Илья произнёс громче остальных, и во взгляде Юргена что-то дрогнуло.

– Не морочьте мне голову, – грубо сказал он. – Я давным-давно сдал все необходимые отчёты.

– Ваши отчёты – фантастика! – Илья оставался совершенно спокойным. Иначе говоря, – фальсификация, выдумка, ложь. А мне нужна правда.

– Я свободный человек, – гордо заявил Шварц. Он ступил шаг вперёд, в круг света, выпрямился. – И никто не заставит меня делать то, чего я не хочу делать. Вы мне надоели, Садовник, кроме того, я не приглашал вас в гости.

– Странное у вас понимание свободы, – покачал головой Илья. – Вы что, забыли: жить в обществе и быть свободным от него...

– Не трудитесь вспоминать, – Шварц, по-видимому, вконец разъярился. – Я тоже читал классиков марксизма-ленинизма... Но я вовсе не обязан выворачивать перед вами душу. Кстати, меня ограждает право вето. Или вы и об этом забыли?

– Юрген, – устало сказал Илья, – вы же умный человек, умнейший даже. Как вы не понимаете, что нам крайне важно выяснить сущность этой Боли. Узнать, что скрывается за ней. И ваша ложь сейчас вредит общему делу. Впрочем, как вредила и раньше, как вредит любое сокрытие истины... Мне некогда вести дискуссию об аморальности вашего поведения. Мне нужна информация. И немедленно. Если вы не расскажете обо всём сами, я буду вынужден просить совет Мира прозондировать ваше сознание.

Шварц побледнел.

– Вы не посмеете, – прошептал он недоверчиво. – Это унизительно... И для меня, и для вас...

– Ещё как посмею, – заверил его Илья. – У меня, повторяю, нет выбора.

– А чего вы хотели? – закричал вдруг Юрген. Космолог заметался по каюте, пиная попадающиеся на пути предметы. – Чтобы я разнюнился, как ваша Лоран? Чтобы случайная, глупая боль, – да, я уверен, что это тоже вторичный эффект, в крайнем случае, сигнал о каких-то неполадках в энергетической системе, – чтобы эта боль обрушила на Окно и его исследователей океан вашего безотказного гуманизма?! Да эта «беспредельная боль», – он явно передразнивал Полину, – в сравнении с океаном вашей обязательной доброты – жалкая лужица! Я расскажу, если вы настаиваете, я, конечно, всё расскажу...

Шварц как-то сразу потускнел, сгорбился, будто прошлая боль вдруг вернулась к нему, нахлынула, и не было сил сопротивляться неизбежному.

В Пустыне было страшно холодно.

Ефремов знал всю подноготную этой человеческой выдумки, да в конце концов форма-скафандр могла оградить его даже от космического холода, и тем не менее шёл и шёл, забыв обо всём, ёжась и кутаясь в куртку.

Он вспомнил всё. Скупые сведения и пышные гипотезы о сущности Окна промелькнули пред его внутренним взором. Боль Полины умножилась на боль Шварца, а изо всех признаний космолога вдруг высветлилась одна странная фраза: «Вы знаете, Илья, я удивляюсь не силе боли, не её масштабам, а её отвлечённости. Мне постоянно казалось, что это какая-то инородная боль. Будто возле сердца трётся и трётся кусочек металла».

Илья присел на камень. Какая-то зверюшка – суслик, тушканчик? пристроилась у его ног. Немного отогревшись, запищала, засуетилась.

Мысли не складывались.

Наугад, интуитивно Илья, наконец, выстроил цепочку: инородное тело, то есть Станция, находится в энергетической системе, об этом поступают сообщения, так называемые сигналы боли, и, как результат, как защитная функция Окна, – деятельность амёб. Единственным, что не вписывалось в логическое построение, была Боль. Откуда она? И почему? Почему энергетическая система, то есть главный узел её – пульсар Скупая, реагирует на их присутствие в Окне именно Болью?! Так ли это? Как проверить, что боль не просто боль (вторичный, третичный эффект восприятия человека), а непосредственная реакция системы на инородное тело?

«А что если попробовать усилить эффект инородности? – обожгла Илью догадка. – Каким образом? Очень просто. Берём предполагаемый жизненно важный центр системы и... воздействуем на него. Центр в данном случае пульсар. Господи, как я могу воздействовать на пульсары? Где я возьму раздражитель для звезды? Нет, это утопия!»

Зверёк – тушканчик, крыса, мышь? – отчаянно пищал и теребил Илью за брюки. Так и не определив, какая живность беспокоит его, Садовник встал и пошёл вслед за зверюшкой.

Серое тельце сливалось с песком, пропадало в сумерках, по зверёк постоянно пищал – жалобно, призывно – и Илья определял его местонахождение «по голосу».

В ложбинке, под сенью колючих кустов, чернел колодец водосбора. Оттуда тоже послышался писк – ещё более жалобный и тоненький. Зверёк заметался вокруг колодца.

– Как же тебя угораздило, малыш, – сказал Илья, доставая из ямы крохотный тёплый комочек. – Бегите домой, прячьтесь.

«Ну и что? – подумал он. – Мы в самом деле ещё не экспериментировали на уровне звёзд. Но это же ровным счётом ничего не значит! На Станции должны быть запасы антивещества, а через четыре дня придёт „грузовик“. Вот и прикинь...»

 

...ТЕМ НЕ ВЛАДЕЮТ

 Грузовой корабль автоматы разгрузили за полтора часа.

Его широкий чёрный цилиндр был виден на всех экранах, и на Станции царило оживление: прибыли долгожданные космоботы, мощный блок неформальных аналогий для «лунатиков», ещё целая куча какой-то аппаратуры, свежие фрукты.

В командную рубку поминутно заскакивали нетерпеливые получатели грузов, торопили Крайнева, и только один человек, контрольный пилот «грузовика» Вячеслав Ганюшкин, смотрел на эту суету безучастно и устало. Он уже знал, какая судьба уготована его верному спутнику, сотни раз битому на Наковальне и успевшему побывать во всех Обитаемых мирах. Знал, но никак не мог свыкнуться с мыслью, что ещё ходовой, как говорят звездолётчики, корабль сегодня бросят на такую «наковальню», где от него останется облачко электронного пара. Впрочем, пара тоже не будет – на борт корабля уже начали погрузку контейнеров с антивеществом.

– Не грустите, Вячеслав, – успокоил его Крайнев. – Вам, как пострадавшему, Служба Солнца выхлопочет та-а-кой лайнер... Куда там нашему «Бруно». Верно я говорю, брат Илья?

Илья развёл руками: куда мы, мол, денемся.

Все эти дни «Галактика» готовилась к эксперименту. Навигаторы рассчитали курс «грузовика», специалисты защиты позаботились, чтобы корабль пробился к звезде сквозь любые скопления амёб, а Крайнев лично проверил рекомендации логического блока Станции относительно силы заряда. Пока готовились, пока ждали ни о чём не подозревающего Ганюшкина, Илья чувствовал себя сносно. Но когда Крайнев, выпроводив из командной рубки очередного «анархиста от науки», вдруг выключил один за другим все каналы связи, прошлые опасения и дурные предчувствия вновь вернулись к Илье.

– Через два часа – старт, – сказал Фёдор Иванович. – Всё готово.

– О транквилизаторах не забыли? – встревожился Илья.

– Сразу видно новичка, – укоризненно покачал головой руководитель Станции. – В космосе не принято забывать о чём бы там ни было. Я не разделяю ваших опасений, но тем не менее за полчаса до взрыва весь экипаж получит ваше снадобье.

Шварц, который во время их разговора что-то пересчитывал на малом логическом блоке, насмешливо хмыкнул и вышел из рубки. «Не забыл Юрген ночной разговор. И не простил. Что ж, ему виднее».

– А что у нас с защитой? – спросил он.

– Дадим максимум. Этого вполне достаточно, даже если на нашу «Галактику» набросятся все амёбы Окна.

– Ладно, – кивнул Илья. – Пойду проведаю больного. А то он за своих помощников распереживался. Причём совершенно напрасно.

Про себя же подумал: «Больше всех распереживался ты сам. Нехорошо, брат. Вон даже. Шварц заметил...»

В холле медотсека он встретил Полину и обрадовался ей так, будто расстались они не утром, а по крайней мере год назад.

– Поль, – прошептал Илья, обнимая её маленькие плечи. – Я начинаю бояться своей затеи. Плохие предчувствия.

Полина на миг прижалась к нему.

– Всё будет хорошо, милый. Станция защищена, психику людей мы тоже защитим. Всё будет хорошо.

– Да, да, защитим, – встрепенулся Илья. – Проследи, пожалуйста, Поль, чтобы все приняли препарат. Лоран и Шварц – максимальную дозу.

– Будет тебе командовать, – Полина потёрлась подбородком о его плечо. Крайнев уже предупреждал.

Она ушла, а Илья в который раз подумал, что не будь здесь руководителем Крайнев, кто знает, не свернули бы работу Станции ещё несколько месяцев назад. Из-за кажущейся или явной – опять же, кто знает? несостоятельности исследований, из-за враждебности Окна, которое уничтожает всё земное... Плохо, правда, что Крайнев воспринял идею эксперимента так схематично: взрыв – раздражитель – ответная атака амёб. Ну и что?

«А чего бы ты хотел? – кольнул его внутренний оппонент. – Чтобы все поверили в твоё смутное, страшное предположение? Ну, допустим, поверили. Допустим, что Боль в самом деле естественная реакция системы на инородное тело, то есть на наше присутствие, на нашу „Галактику“. Но ведь это шаг в сторону. Есть огромное болото непонимания. И есть маленький, зыбкий островок наших представлений о сущности Окна. Шаг в сторону ведёт к мысли о живой материи. А ведь даже тебе кажется нелепостью усмотреть в Окне жизнь. Пульсар, амёбы, Питатель и... жизнь? Ты запутался, брат».

«Нет, нет, – ответил воображаемому сопернику Илья. – Как бы там ни было, но Боль – суть реальность, а я слишком хорошо знаю боль в лицо. И сбросить её со счетов, отнести к разряду курьёзов восприятия „лунатиков“ я не могу. Никак не могу!»

Станция вздрогнула. Это был не толчок, а скорей всего лёгкая дрожь освобождения: громадина «грузовика» сорвалась с магнитных захватов и, ведомая автоматикой, устремилась к Скупой.

Разговоры в рубке затихли.

Илья, посидев в кресле минут десять, не выдержал:

– Пойду в народ, – объявил он.

Фёдор Иванович кивнул. Взгляд его говорил: понимаю, мол, но всё же напрасно твоё беспокойство.

На смотровой палубе негде было повернуться.

По ярким нарядам женщин, радостному возбуждению, сквозившему в каждом взгляде, Илья понял: эксперимент в самом деле интересен исследователям и только дисциплина мешает им сейчас вернуться к своим приборам – там работали только дежурные.

С Ильёй дружески здоровались, незнакомые люди улыбались ему. «А меня, оказывается, приняли, – смущённо подумал он. – Я – свой. Уже свой, несмотря на все их опасения относительно моих пресловутых полномочий».

– Садовник, – позвала его смуглая девчушка в форме медработника. – Ваше снадобье. Примите, пожалуйста, при мне.

– Уговорила, глазастая, – рассмеялся Илья и разгрыз кисленькую таблетку.

Над головами людей в объёме большого экрана привычно кипело желтоватое варево туманности. Чёрная иголка земного корабля в этом беспредельном пространстве казалась чем-то игрушечным, особенно в сравнении с огромным шаром Скупой, пылавшим в правой полусфере экрана. Илья знал, что это ощущение обманчиво – в «грузовике» до поры таилась огромная мощь.

Шло время.

Вокруг корабля на экране уже кружился вихрь чёрных полотнищ. Амёбы пока не нападали, но число их множилось с каждой секундой. Зонд-наблюдатель следовал за «грузовиком» на постоянном удалении, и перспектива в объёме изображения почти не менялась. Только вырастал и вырастал беспокойный лик звезды да беспрестанно сыпались отовсюду «листья» амёб.

Илья вызвал Крайнева.

– Нет, – покачал тот головой. – Нет никакой атаки. В районе Станции их крутится десятка три. Так сказать, дежурные.

– Хорошо, – кивнул Илья, а сам подумал: «Одна задача решена. Нет у амёб никакого разума, ибо они не поняли очевидного: связь корабля и Станции. И „руководства извне“ у них нет – по той же причине. Чистая функция защиты, слепая функция. Как, например, у лейкоцитов в крови – найди и уничтожь врага».

В объёме изображения вдруг выделился контур видеоокошка. Из него выглянуло встревоженное лицо Лоран. Рядом с ней стоял Шварц.

– Садовник, – Полина метнула в сторону космолога колючий взгляд. – Профилактика экипажа закончена. Юрген Шварц категорически отказывается принять препарат.

– А почему я должен верить вашим выдумкам и мифическим угрозам? – сердито бросил Юрген. – И хватит меня понуждать.

Разговоры на смотровой палубе стихли. Исследователи и звездолётчики непонимающе поглядывали то на Илью, то на космолога.

– Юрген, – как можно мягче сказал Илья. – Я не знаю, почему вам во всём видится понуждение и принуждение. Вы их путаете с понятиями дисциплины и самодисциплины. Отсутствие таковых в самом деле рождает понуждение... Так вот. У нас в запасе ещё семнадцать минут. Если через три минуты вы не выполните просьбу врача Станции, я дам команду медавтоматам, и они принудительно введут вам препарат. Не унижайте себя, пожалуйста.

– Нас рассудит совет Морали, – надменно буркнул Шварц. – Я подчиняюсь грубой силе.

– Одиннадцать минут, – прошептал Калчо Драгнев, касаясь руки Ильи. – Посмотри, что творится.

Огромный лик светила заполнил уже половину экрана. В сиянии Скупой давно потерялась иголка корабля, и только всё густеющий рой чёрных точек указывал на его местонахождение. Амёбы слетались туда целыми роями, будто лесные пчёлы, потревоженные непрошеным гостем. Живой клубок разрастался, грозно шевелился. Простейшие во что бы то ни стало пытались остановите уничтожить чужака, ворвавшегося в их владения.

– Лоран, Садовник, – загремел вдруг над толпой голос Крайнева. – Треверсу плохо. Что предпринять?

– Где он? – спросил Илья.

– Здесь, в рубке.

– Немедленно отнесите его в медотсек. Там экранизация, – приказал Илья. – Поспешите!

Зонд-передатчик, сопровождавший корабль, порядком поотстал. Детали баталии стали неразличимы, однако приборы свидетельствовали: защита «грузовика» успешно справляется с атаками амёб.

– Время! – выдохнул Калчо.

Илья одновременно увидел эти разные события: чёрный клубок, шевелившийся уже в атмосфере звезды, вдруг ярко вспыхнул и исчез, в тот же миг безжизненно рухнул Шварц, а Полина, чьё лицо всё ещё было в видеоокне, негромко вскрикнула...

Острая кинжальная боль пронзила каждую клеточку тела, ударила так сильно и стремительно, что у Ильи подогнулись ноги. Невидимая волна бросила людей на пол, исковеркав их лица гримасами отчаяния и непонимания, плеснула в глаза безумием, разверзла их рты для крика.

Волна ударила и ушла.

Илья, бессознательно хватаясь за воздух, стал подниматься. Он видел, как рядом с ним пытается встать Ганюшкин – пилот очумело вертел головой, как судорожно дышит позеленевший Калчо. Не сразу, напрягая все свои силы, он, наконец, понял: чужая Боль ушла, импульс кончился. С запоздалым ужасом Илья подумал, чем мог кончиться эксперимент, если бы люди не приняли препарат или окажись импульс сильнее.

Надсадно выла сирена биологической тревоги.

На смотровую палубу и во все отсеки Станции хлынули ледяные потоки кислорода, насыщенного комплексом стимуляторов.

Ступая нетвёрдо и тяжело, Илья ходил между людьми, вглядываясь в их растерянные лица, и никак не мог сообразить, куда подевалась его маленькая Поль, его одуванчик, существо настолько драгоценное, что смутную мысль о возможной беде он отогнал как невозможную.

– Я же здесь, – позвала его Полина. – Ты что, забыл? Тебе плохо?

Голос шёл откуда-то сверху. Он поднял взгляд, но не сразу понял, почему лицо любимой плавает над ним в объёме изображения да ещё рядом с грозным пылающим шаром звезды. Глаза Полины после болевого удара выцвели, она машинально оттирала с рассечённого подбородка кровь.

– Успокойся, милый, – сказала она, кривя губы. По-видимому, отголоски чужой боли всё ещё звучали в её сознании. – Всё обошлось, все живы-здоровы. У Юргена, правда, шок, но он скоро придёт в себя.

Илья кивнул ей, улыбнулся и вызвал Крайнева.

– Фёдор Иванович, – попросил он, превозмогая головокружение. Переключите на меня общую связь.

– Вы всё решили? – спросил руководитель Станции.

– Да, решил, – твёрдо ответил Садовник, и слова его облетели все закоулки «Галактики». – Мы уходим, друзья. Немедленно и безоговорочно. Полномочия у меня на этот счёт простые – разум и совесть.

Илья сделал паузу, обвёл взглядом знакомые лица. В большом объёме изображения появились десятки видеоокон – его слушали, за ним наблюдала вся Станция.

– Мы, – продолжал Илья, – предположительно нашли путь к пониманию Окна, как некой гигантской энергетической системы. Система эта принадлежит другой вселенной, случайно приоткрывшейся нам. Мы смутно догадывались, а теперь наконец убедились, что амёбы не хозяева её и даже не посланцы хозяев, а нечто непонятное для нас, выполняющее, однако, вполне понятную роль в Окне. Их функция – защита. Действия амёб ясно показали, что наше присутствие в Окне крайне нежелательно. Наша Станция – инородное тело для этого мира. Более того, мы – активный раздражитель. Чужая Боль, отголоски которой воспринимали Лоран и Шварц, – следствие нашего присутствия в Окне. Сегодняшний эксперимент убедительно доказал это. Прямое воздействие на звезду вызвало немедленную ответную реакцию. И реакция эта теперь известна нам всем...

Илья помедлил, будто собирался с мыслями.

– Я не хочу сейчас гадать о сущности чужой Боли. Это уводит в такие дебри, где нет и намёка на истину. Живая звезда? Возможно! Сверхгигантская космическая медуза? И это возможно! Целый мир, обладающий чувствами, живой и неделимый? Кто знает? Короче, возможно всё, что способно испытывать боль. Мы не можем пока и не знаю сможем ли в будущем заглянуть в эту маленькую щёлку и определить, чем или частью чего является псевдотуманность Окно в иной вселенной. А раз так, надо уходить! Великий Гёте давным-давно говорил: «Чего не понимают, тем не владеют». Мы же, ничего не понимая, пытались хозяйничать в Окне, пытались владеть. И причинили... Мне даже страшно подумать, что мы по неведению могли причинить иному миру боль!

Станция уходила.

Мелкая вибрация проникла даже сюда, в жилые каюты, и у Ильи возникло странное ощущение: будто Станция вовсе и не станция, а огромное животное, всё ускоряющее свой бег, чтобы в какое-то из мгновений взвиться в прыжке. Ощущение не исчезало, хотя Илья, как и все остальные, знал: прыжка не будет.

Станция уходила из Окна с тем, чтобы лечь в дрейф у его границ и продолжить исследования. На совещании, которое закончилось полчаса назад, было оговорено: кроме обычных наблюдений, остаётся в силе и расширяется программа зондирования, так как амёбы, очевидно из-за крошечных размеров зондов, этими разведчиками человеческого разума пренебрегали.

– Ты улетаешь с «Бруно»? – спросила Полина. Она сидела на низкой тахте, опершись подбородком о колени. Взгляд у неё был усталый и грустный.

– Завтра, – ответил Илья.

– Я тоже улетаю, – Полина решительным движением отправила золото волос за спину. – Завтра. С тобой.

Илья стремительно пересёк каюту, опустился перед Полиной на колени, чтобы лучше видеть, что творится сейчас в зелёных глубинах её глаз.

– И это говоришь ты? Женщина, привыкшая быть свободной и сильной? Считающая, что любовь расслабляет?

Полина молча потянулась к нему, и Илью вновь захлестнул тонкий и несравненный аромат. Любимая пахла молоком, травой и ещё бог знает чем сладко, волнующе, знакомо.

– Разве ты не понимаешь, что о музыке говорят только до тех пор, пока не зазвучит первая скрипка... Так и со мной... После всего, что было, после четвёртой боли, ты мне однажды приснился. Я проснулась вдруг от ужасной мысли, что настанет какой-то день – и ты улетишь, а меня раздавят месяцы ожидания. Месяцы без жизни. Мёртвые месяцы. Я вскочила с постели и побежала к Крайневу, чтобы сказать ему: на Станции больше нет врача. Я поняла тогда, что думаю о тебе, о себе больше, чем о других. А в космосе ты же знаешь это – так нельзя. Я сказала ему, что улетаю. Немедленно. С тобой! Старик, – да, да, ему уже сто сорок шесть, – хлопал глазами и, казалось, не понимал мою сумбурную речь.

– И что он тебе сказал?

– Ничего, – Полина вздохнула, расслабилась. Голова её откинулась назад. – Ничего, – прошептала она. – Рассмеялся, поцеловал меня и ушёл в свою каюту. Я тогда почувствовала, что все слова мои и мысли умные опали с меня, как листья с деревца. А ты говоришь о свободе!

Всё – былые волнения и страхи, чувство бессилия перед лицом тайны и яростное желание познать её, опасность и боль – всё это ушло от них. Ушло легко и просто, как вздох облегчения. А ещё ушло то, главное, скорей всего даже неосознанное, – ощущение абсолютной чуждости окружающего мира.

С каждой секундой Станция всё глубже погружалась в лоно обычной вселенной. Понимать это было несказанно приятно. С неким внутренним содроганием Илья подумал, что они, экипаж станции, наверно, единственные из людей познали чувство родины в масштабе вселенной: после Окна даже самые отдалённые галактики приблизились к ним на расстояние сердца, а в вечной мерзлоте вакуума за бортом угадывался аромат Земли.

Услышав сигнал торможения, Полина воскликнула:

– Включи, пожалуйста, иллюминатор. Там – звёзды.

Им открылся родной, знакомый мир. Не было больше отвратительного жёлтого варева, перенасыщенного чужой и непонятной энергией, растворились, сгинули в чёрной бездне призрачные тени амёб. Знакомые узоры созвездий, как старые друзья, вошли в каюту. Они говорили: «Вы – дома!»

– Мы увлеклись, – спохватилась Полина. – Тебя давно вызывает рубка связи.

– Слушаю вас, – отозвался Илья.

В объёме изображения появилось смущённое лицо дежурного связиста.

– Вам ментограмма, Садовник, – сказал он. – Текст, правда, не очень понятный. Возможно, сказываются помехи Скупой. Мы можем послать дубль-запрос.

– Что за текст? – нетерпеливо спросил Илья.

– «Ольга может и хочет тебя видеть. Мир чертовски прекрасен. Егор».

– Не надо запроса, – Илья рассмеялся. – Разве не ясно – мир чертовски прекрасен! «Чертовски» – архаизм.

В дальней дали, на вышивке звёздного неба, тускло светилось пятно псевдотуманности. Оно так напоминало окошко, в котором по ночам теплится мягкий жёлтый свет, что Илья подумал: человеку, давшему псевдотуманности название, право, не пришлось напрягать воображение.

И ещё он с грустью подумал: «Увы, друзья мои, свет в окне не всегда обозначает приглашение в дом».

Но грусть была лёгкая, тающая, как льдинка на языке, потому что Садовник знал и другое: были бы у дома хозяева, пусть самые неприветливые, а договориться с ними можно. Рано или поздно.

Боль, наконец, ушла.

Нейтронный ветер был свеж и приятно ласкал псевдоэпителий. Он вызвал сложную гамму свечения в листьях кодо, и на них распустились нежные венчики. Кодо жадно пили нейтронный ветер, и структуры их полей, несколько апатичные после промежуточной пульсации Светила, наполнялись живительной энергией.

Сад просыпался, и утро Пульсации обещало новое возрождение, в котором уже не будет ни апатии, ни, тем более, этого противного жжения в области сердца. После возрождения он обязательно искупается в Ядре галактоса, а потом отправится по делам: в остывающих мирах всегда хватает работы.

При упоминании об этих вырождениях материи Ирр-медлительный с сочувствием подумал об обитателях параллельных вселенных.

Если и там высшие цивилизации не сумели изменить закон цикличности, то и они, несомненно, несут тяжкое бремя наведения порядка в остывающих мирах. Как странно и расточительно поступает природа! Даже представить трудно, что из мёртвой материи, скатившейся по энергетической лестнице в самый низ, могут образовываться стабильные структуры или более того жизнь. И уж вовсе невероятным казалось открытие Ирром-неугомонным на окраинах остывших миров разумной жизни. Жизнь – на уровне атомов! Абсолютно нерационально. Зачем природе такие эксперименты, если она даже им – иррам – не дала совершенства? Каждый раз растворяйся и возникай заново в слабеньких пульсациях Светила, когда рядом щедрое лоно Ядра галактоса, в котором жизнь их обрела бы и новое могущество, и новый смысл...

Рядом возник Ирр-неугомонный и прервал размышления приятеля.

«О, так ты до сих пор ещё в коконе, – послал он насмешливую мысль. Или ты выращиваешь дополнительный мозг?»

У самого Неугомонного их было уже целых шесть: сквозь псевдоэпителий проглядывали их пылающие сфероиды, которые вращались вокруг общего центра.

«Нет, я заболел, – грустно ответил Ирр-медлительный. – После промежуточной пульсации я вдруг почувствовал жжение в области Питателя. Попытался отыскать причину, но ничего, кроме исчезающе малой инородности, там не нашёл...»

«Ты становишься мнительным, – беспечно заявил Неугомонный и поудобней расплылся вокруг силовых линий ближайшего кодо. – Надо поменьше нежиться в коконе. К тому же твои защитные тела уже давно бы растворили любую инородность».

«Я не всё ещё рассказал, – Ирр-медлительный хотел было обидеться, но передумал. – На четырнадцатом толчке утра Пульсации резкий укол в сердце заставил затрепетать все мои волноводы информации... Правда, после этого вроде стало легче. Жжение прекратилось».

Неугомонный тотчас вырастил гравитационный щуп и ввёл его в тело приятеля.

«Ничего там нет, – заявил он микротолчок спустя. – Насыщенность нейтронного потока нормальная. Период вращения и температура сердца стабильные. Есть незначительная остаточная флуктуация, но это абсолютно не страшно... Инородность, кстати, тоже рассосалась. Так что ты здоров, как Ядро галактоса».

Ирр-медлительный потускнел и начал разматывать свой силовой кокон.

Чтобы успокоить его окончательно. Неугомонный послал ещё одну мысль: «Что тело? Скоро возгорится день Пульсации, и мы, растворившись в его тепле, возродимся опять – ещё более сильными».

– Ты кричал во сне. Что-нибудь приснилось, милый?

Илья задыхался. Сознание его только что вернулось в тело – крохотное, неуклюжее, отвратительное человеческое тело, не умеющее не то что играть наперегонки со светом, но даже просто парить, растекаться, ощущать сладкий ток нейтронного ветра, не знающее возрождений. Он больше не Хозяин Вселенной! Он – обломок остывающего мира, жалкая капелька протоплазмы. Нет, не искупаться теперь, никогда не искупаться ему в Ядре галактоса!

Ощущение потери было столь огромное и безвозвратное, что Илья заплакал.

– Что с тобой, Ил, ты слышишь меня, Илюша? Ты заболел? Сейчас, милый, сейчас... Выпей! Ну выпей же лекарство.

Зубы Ильи отбили дробь по чашке. Преодолевая отвращение ко всему земному – воздуху, воде, этим грубым чужим рукам, – он глотнул горько-мятную жидкость, всхлипнул.

Сознание, наконец, завладело телом. Истерика, вызванная несовместимостью духа Хозяина Вселенной и человека (так потом объяснил своё поведение Илья), кончилась так же внезапно, как и началась.

Он сидел в постели – потный, измученный – и сжимал в руке микроблок поливита. Индикатор приёма пылал, будто глаз дьявола.

– Почему он включён? – хрипло спросил Илья и тут же вспомнил: они играли вечером в подслушивание мыслей – кто ласковей подумает, наверное, уснул, забыв выключить.

– Ты знаешь, Поль, – он говорил медленно, словно заново осваивал человеческую речь. – Я только что был им... Существом. Это параллельный мир... Мы вовремя ушли, Поль. Иначе нас бы уничтожили. Как инфекцию... Они – хозяева своей вселенной. Это жизнь на уровне энергии звёзд и звёздных скоплений... Извини, Поль. Возвращаться было очень страшно!

– Я понимаю, – прошептала Полина. – Ты отталкивал меня... Я понимаю. У меня тоже было нечто похожее. Тогда, во время приёма... Нет, ничего конкретного, я бы рассказала. Ощущение недуга, что ли? Ощущение разума? Нет, нет, просто ощущение присутствия чужого.

Илья встал, пошатываясь, подошёл к иллюминатору. Жёлтый огонёк Окна по-прежнему теплился среди стылых звёзд.

«Скоро он уйдёт, – подумал Илья. – Через год, два, а может, через месяц. У них там другое течение времени. Само Окно, может, и останется, что с него возьмёшь – прореха. Но Ирр выйдет из кокона, и не станет ни Скупой, ни волноводов, ни амёб...»

– Если это так, – обрадовалась Полина, – то ты нашёл универсальный способ общения с разумом – любой формации и уровня. Прямой контакт. Перевоплощение. Не изучение и понимание, а осознание. Изнутри. Подумай на досуге, Ил.

– Я не напугал тебя? – Илья целовал солёные глаза, щёки.

Затем они долго пили кофе и ждали конца условной ночи.

Тихонько бормотал Инфор. В объёме изображения шли сюжеты из жизни Обитаемых миров. Илья разговаривал, шутил, а сердце продолжало щемить. Были в этой тонкой боли и жалость к невообразимо огромному существу, которое они заставили страдать, и необъяснимое послевкусие, которое всегда бывает после прикосновения к великому, будь то музыка, индийская пагода или параллельная вселенная, и, наконец, странная смесь тоски: ему сейчас одинаково дороги были и Птичий Гам, и Ядро галактоса, в котором – увы, увы! – не суждено нырять и смеяться светом.

– Посмотри, – позвала его вдруг Полина. – Красота какая.

Инфор показывал берег неведомого океана.

Там синело и таяло небо. Там мчался, оседлав крутую волну, смуглый наездник, а вдоль кромки прибоя бегали смуглые дети. Там зелёные валы вырастали на отмелях и выбрасывали на песок гирлянды подводных цветов. Там весело кипел, котёл пляжа, а в кругу отдыхающий человек пятнадцать юношей и девушек исполняли ритмичный танец Мануэля Косты.

Такова была «визитка» планеты.

Может, поэтому, когда объём экрана трижды полыхнул малиновым огнём спецсвязь! – дальнейшее сообщение диктора показалось нелепой шуткой, розыгрышем:

– Ненаглядная, – сказал он. – Ведущий курорт Обитаемых миров, аналог Земли. Вчера среди отдыхающих и обслуживающего персонала зарегистрирована вспышка острой спонтанной лейкемии. Больным оказывается помощь. В этот же день на планету прибыли консультанты Объединённого медцентра. Решением совета Мира в зоне Ненаглядной объявлен карантин.

– Там Антуан! – с тревогой воскликнул Илья, обращаясь к Полине. – Кто бы мог подумать: планета-курорт, здравница на здравнице и такое редчайшее заболевание... Что же там произошло?!

Никаких особых поводов для тревоги не было – мало ли где объявляют карантины, – однако сердце Ильи вдруг сжало предчувствие беды. Необъяснимое, но тем не менее, пронзительное, требующее каких-то немедленных действий.

Конец второй части