Занимательная орфография

Панов Михаил Викторович

В занимательной форме рассказано, как связано русское правописание с фонетикой, о сущности основных принципов отечественной орфографии, ее законах.

 

Предисловие

Не успел я дописать эту книгу, как получил несколько писем о ней. Наверное, И. С. Полупшённый, мой сосед, очень общительный, рассказал о ней своим знакомым. (О Полупшённом прочтете дальше, в самой книге.)

Вот одно письмо:

«Я часто делаю ошибки, просто ужас. А вы написали книгу против ошибок. Я быстро ее прочту и перестану ошибаться в буквах. Пришлите мне безошибочную книгу. Федя». (Письмо было с ошибками, я их исправил.)

Федя не понял, зачем написана эта книга. Может быть, Полупшённый ему неверно объяснил. Она — не пособие для не успевающих по русскому языку. Тем, кто не в ладах с орфографией, она не поможет писать грамотно.

Эта книга рассказывает, как устроено наше письмо. Возьмем любую машину. Например, трактор. Будущие трактористы изучают, как он устроен, какие у него части, для чего они нужны, как друг с другом соединены, как они все вместе работают. Это полезные знания, они пригодятся. Но, узнав об устройстве трактора, еще не станешь трактористом. Не сядешь и не поедешь в поле на уборку хлеба. Вести трактор, управлять им, уметь со сноровкой на нем работать — этому надо учиться особо.

Так и здесь. Я рассказываю, как устроено наше письмо. Но умело владеть им, писать правильно, не ошибаться — это особое дело. Ему долго и упорно учат в школе. Для этого дела есть учебники, словари, справочники.

Правда, если знаешь устройство трактора, то и работать на нем научишься быстрее и лучше. Так и здесь: поняв, как устроено наше письмо, можно более сознательно, значит — более прочно, усвоить орфографические умения. Такая косвенная связь есть. Но не прямая: узнал устройство письма — поэтому перестал делать ошибки.

Я послал Феде не «Занимательную орфографию», а толстый орфографический словарь.

Пришло другое письмо:

«Глубокоуважаемый коллега!

Я с большим удовлетворением узнал, что Вы изучаете проблемы письма. Тема необыкновенно интересна! It is very interesting, как говорят англичане. Сколько здесь сложных вопросов! Например, соотношение перцептивной и сигнификативной функции буквенных знаков, типы их перекодирования в разных коммуникативных условиях — и так далее! Und so weiter, как говорят многие немецкие ученые!.. Не могли бы Вы мне посоветовать, где я могу приобрести Вашу книгу?

Целиком Ваш

профессор Калач».

Профессор тоже не понял, какая это книга. Не трактат. Не новый вклад в науку. А рассказ для школьников, для того, чтобы они, читая, не скучали, не томились. А понимали, какое наше письмо, почему в нем должны быть именно такие правила.

Профессору Калачу послано вежливое разъяснение.

А потом зазвонил телефон.

— Кто говорит?

— Слон. Николай Сергеевич Слон.

— Слон?

— Да, это моя фамилия. Не вы ли составляете «Занимательную орфографию»?

— Я.

— Оч-чень хорошо! Я вам вышлю наложенным платежом много кроссвордов, ребусов, песенок, загадок и прибауток.

— Зачем же мне они?

— Как зачем! Вы же знаете, что кроссворды и прибаутки состоят из слов? и слова надо писать правильно? Вот, например, слово капуста. Вы горизонтально пишете в кроссворде: капуста, с буквой а. Вертикально через это слово проходит другое: сапог. Вы догадываетесь, что сапог, и пишите — сапог! С буквой а! Кроссворд вам подсказал, как писать это слово! И капуста, и сапог — оба с а!

— Можно преспокойно на перекрестке этих слов поставить о и оба их сразу написать неверно!

— Зачем же писать о, если оба слова — через а? Кто сам себе враг, кто будет так неразумно поступать?

— Не присылайте мне кроссвордов, ребусов, песенок, загадок и прибауток!

— Пришлю!

— Не присылайте!

Еле-еле я его уговорил — не присылать. Я объяснил Н. С. Слону, что «Занимательная орфография» — не книжка для развлечения. Русское письмо устроено просто. Но тем не менее, чтобы понять его законы, нужен труд мысли. Многие страницы придется читать медленно, со вниманием, вдумываясь в текст. Нет, это не развлекательная книга, она требует серьезного чтения.

Кроссворды и прибаутки остались у Н. С. Слона.

И вдруг опять зазвонил телефон, да так громко!

— Тут автор «Занимательной орфографии»?

Я растерялся и ответил:

— Тут.

— Это что же вы задумали? «Занимательная орфография»! Противоестественное сочетание слов! Орфография — и вдруг занимательная? Нет, орфография — это серьезно! Учить ее надо! Долбить! Долбить! Долбить! В орфографическом словаре — 110 тысяч слов. По 30 слов в день — вот порция для каждого ученика! — (Слово порция было сказано с особым удовольствием.) — Писать и в алфавитном порядке, и в полном беспорядке, слева направо, справа налево… Тогда за 10 лет можно одолеть весь словарь. И спрашивать! Не знаешь? — Кол тебе! И выговор! И никаких «Занимательных». Вы размягчаете волю, вы отвлекаетесь от дела, сочиняя все эти штучки. Чтобы больше этого не было. Понятно? Моя фамилия Сусликов. Ясно? Об исполнении доложить по адресу…

И он назвал адрес.

От Полупшённого я узнал, что это очень добродушный и симпатичный человек, пенсионер-садовник, но почему-то он решил, что с орфографией шутки плохи.

Но я и не шучу. Я хочу занимательно, то есть не скучно, но в то же время и серьезно, рассказать о нашем письме. Орфографии от этого нет никакого ущерба. А удалось ли мне… Читателю виднее.

Вдруг принесли телеграмму:

НИКАКИХ УЖ ЗАМУЖ НЕВТЕРПЕЖ тчк ПОСЛЕДОВАТЕЛЬНОСТЬ знк вскл УРА знк вскл ВСЮДУ МЯГКИИ ЗНАК тчк РЫСИСТЫЙ

Эту телеграмму я сразу понял, потому что знаком с Рысистым. Я ему говорил о своей книге. У него есть рационализаторское предложение: все наречия на шипящую писать с мягким знаком. Если пишут настежь, вскачь, навзничь, невмочь, наотмашь, то и наречия уж, замуж, невтерпеж тоже надо писать с мягким знаком. Он всем досаждает своим требованием, как будто сам, по своему усмотрению, может менять правописание. И хочет, чтобы я в книге писал эти наречия по-рысистому. Верно то, что наше письмо изменяется, отшлифовывается, улучшается. И будет, наверное, улучшаться. Но кустарщина здесь нетерпима. Нельзя каждому вразброд менять правила орфографии. Я пишу книгу о современном письме, а не о том, которое, возможно, когда-нибудь будет. И не о его возможных улучшениях. Это — другая тема.

Поэтому я телеграфировал Рысистому:

УЖ ЗАМУЖ НЕВТЕРПЕЖ НИКАКИХ МЯГКИХ ПАНОВ.

Читатель, я чувствую, ворчит:

— Ну, это все автор выдумал.

Конечно, выдумал. Мне надо было объяснить, чего читатель не должен ждать от книги и что он в ней найдет. С помощью Феди, Калача, Сусликова, Слона, Рысистого я это и сделал.

Все. Предисловию конец.

 

Картинка и буква

 

Нет ли?

Вот как пишут по-арабски, на арабском языке:

А это письмо называется деванагари, оно — для языков Индии:

Посмотрите, как пишут по-японски:

А это по-грузински:

Можно и так написать:

Вы правильно догадались: это на русском языке.

Так что же: письмо всегда передает какой-нибудь язык? Обозначает речь на определенном языке? А нет ли письма просто так — ни для какого языка, а чтобы оно было само по себе?

 

Понятно всем

Наверное, есть. Поищем. Нам что нужно? Найти письмо, которое не передает какой-то язык, а само по себе понятно. На каком языке ни говори, а такое письмо в тупик тебя не поставит.

Вот такое письмо:

Тут вы скажете: это не письмо, это картинка!

А почему картинка не письмо? Подумаем!

 

Узор на горшке

Вот сидит горшечник. На каждом своем горшке он рисует узор:

Можно считать, что это письмо? Нет, письмо должно значить. Оно — средство передать мысль. Для мысли нужны разные знаки.

Ну, вот они разные:

Все равно не письмо. Во всяком письме есть условные знаки. Не изобразительные, не такие, что кто ни посмотрит — и поймет, про что этот знак. А условные.

Здесь, на втором рисунке, посмотрел — и видно: вот значок — это лев, художник про льва думал, когда рисовал.

Но такое письмо могут составить только художники, а настоящее письмо — для всех, для тех, кто не умеет рисовать.

Да и не всякую мысль передашь изобразительно, картинкой. Нарисуйте: «Берегите честь смолоду!» Нельзя это нарисовать.

Значит: письмо должно включать неизобразительные, условные знаки. Потому что оно для мысли, для ее передачи.

 

Письмо топором

У народа манси (живет на севере, между Уральским хребтом и Обью) есть такой вид письма: знаки, вырубаемые топором на деревьях; обычно — рассказ об охоте. Вот такие знаки:

Левый рисунок-письмо означает: «Два человека убили лося. С ними были две собаки». Правый рисунок читается так: «Один человек убил 15 белок. С ним была собака». Здесь есть и наглядные изображения (белка), и условные знаки. Например, собака обозначена горизонтальной черточкой.

Мы с вами прочли эти записи по-русски. Манси, посмотрев на запись, перескажут ее по-мансийски. Это запись на всяком языке.

 

С помощью обстановки

Такое письмо понятно на всяком языке, потому что обозначены в нем не слова (они в каждом языке свои), а наглядные представления о вещах и людях. Представления, пока они не связаны со словами, общие для всех людей. Поэтому такое письмо можно читать (разгадывать) на любом языке.

Хорошее письмо! Оно называется пиктография — рисуночное письмо (от латинского pictus «живописный» и греческого grapho «пишу»).

Но его «всеязычность» куплена дорогой ценой. Чтобы его понять, надо знать ситуацию — обстановку, обстоятельства, в которых писалась пиктограмма. Немногое может быть выражено таким письмом. Только то, что проясняется, что дорисовывается известной обстановкой.

 

Шорилэ

Свое рисуночное письмо юкагиры (народ, живущий на крайнем северо-востоке СССР) называют шорилэ. И так же они называют настоящее, буквенное письмо. Значит, и то, и другое для них — письмо.

Посмотрите, какое бывает шорилэ.

Путешественник, получивший это шорилэ, пишет: «В устье Коркодона мы должны были найти промышленников (т. е. охотников, промышлявших зверя), но вместо них мы нашли на дереве берестяное письмо. (1 — река Коркодон, 2 — приток его Poccoxa; средние линии между берегами рек означают направление пути.) Весной коркодонские одулы (юкагиры), имея 3 урасы (шатра), в которых помещались четыре семейства, поднялись с устья Коркодона вверх по реке. По дороге на левом берегу у них умер человек (нарисована могила на таком месте, где раньше не было никаких могил). Мои спутники сейчас же сказали, кто именно умер. Несколько выше могилы все 3 дома остановились для промысла. Потом разъехались. Два семейства (на это указывают два карбаса с гребными и рулевыми веслами) с одной урасой и двумя промышленниками (на это указывают две ветки с одним средним, двухлопастным веслом) поехали назад и поднялись по Россохе. Другие два семейства поплыли еще выше по Коркодону».

Много можно прочесть в пиктографичеком шорилэ! Но, видно, что для этого надо хорошо знать, на какие события может указывать письмо-рисунок. Надо знать обстановку, в которой было написано шорилэ.

 

Все-таки не настоящее

Да, настоящее письмо понятно без подсказки обстановки, обстоятельств. Пиктография — на пути к письму, но полноценным письмом ее не назовешь. Поэтому она широко используется на тех ступенях культуры, когда буквенное письмо еще неизвестно.

И используется в узком кругу людей. Среди тех, кто на четверть прочтет, на три четверти догадается. А если она адресована кому-либо за пределами узкого круга родственников или соплеменников, то надо такую пиктограмму нести к адресату и самому ее читать и объяснять.

Индейские племена отправили обращение американскому президенту, вот такое:

Понимается эта пиктограмма так: «Племена журавля, трех куниц, медведя, морского человека и морского кота поручили в едином порыве (это изображено линиями, соединяющими все фигуры) сердец главе племени журавля обратиться с просьбой к президенту о разрешении им переселиться в область озер». Послы индейских племен разъяснили президенту содержание послания. А сам-то он, наверное, не понял бы.

Зачем же нужна тогда пиктограмма? Пускай бы послы сказали ему на словах!.. Нет, пиктограмма нужна: она — документ. А то где бы президент поставил свою резолюцию?

 

Пиктография торжествует

Казалось бы, пиктография обречена на смерть. Буквенное письмо ее повсюду вытеснило. И вдруг во всех многолюдных городах — возрождение пиктографии! Ее расцвет! Ее торжество! Возьмите дорожные знаки:

Последний знак не для Москвы: он висит на одной сибирской дороге.

Все это настоящие пиктограммы. Условный рисунок, который не связан ни с каким языком. Глядя на него, и русский, и грузин, и казах, и француз, и чех, и суданец поймут одно и то же. И на каждом языке значение дорожного знака можно передать разными словами. Например, знак «Въезд запрещен» (его попросту называют кирпичом). Его словесно можно так перевести: «Стоп!», или: «Поворачивай назад!», или: «Проезд закрыт!», или «Куда едешь? Не пущу!» А для француза этот знак имеет другие, французские словесные истолкования. Для финна — опять свои, и тоже можно перевести разными словами.

Значит, это на самом деле пиктограмма: это рисунок, включающий условность, не связанный с определенным языком, потому что он не связан с определенным словом.

 

Спорт и пиктограмма

На международных спортивных соревнованиях — в Москве, Ленинграде, Киеве, Тбилиси, Алма-Ате — бывают люди из разных стран. И для них вывешивают такие знаки:

Видите знак — и понимаете: здесь — состязание по пятиборью или по гимнастике. А если знак со стрелкой — значит: во-о-он там пятиборье или гимнастика.

 

Ложки-вилки

А на улицах Москвы появились во множестве такие знаки:

Зачем нужны такие знаки?

В Москву приехало много туристов из разных стран. Они говорят на множестве разных языков. Сделать вывески сразу на всех языках невозможно. Выручила пиктография.

 

Ее недостатки несущественны

Почему пиктография так привольно обосновалась на улицах городов? Бесспорное ее достоинство — она понятна для всяко-язычных людей. А современный город вмещает много языков: много туристов, дипломаты, представители заграничных фирм, деятели культуры из дальних стран, студенты отовсюду, участники международных конференций… Надо заботиться о тех, кто не прочтет русскую вывеску.

Позаботится о них пиктограмма.

А ее недостаток (непонятна без обстановки) здесь не играет существенной роли. Увидел прохожий скрещенные вилку и ложку… Не столовая ли? — мелькнула мысль. Зашел и убедился: столовая. Обстоятельства ведь тут же, на месте. И помогают понять пиктограмму.

Так пиктограмма из зарубок и рисунков охотников и оленеводов стала жительницей машинного, вихревого города XX века.

 

По обед

У многих москвичей объединились те и эти знаки: спортивные и ложки-вилки. И те, и другие в большом количестве появляются во время спортивных соревнований.

А вот смешной рисунок:

Дядя с судками отправился по обед; на лыжах припустился с трамплина. Спортсмен!

 

Пришел Полупшённый

Мой сосед Иван Семенович Полупшённый — очень требовательный и настойчивый. Пришел ко мне, сел в кресло и говорит:

— Ты что-то пишешь. Советуйся со мной. Ведь ты многого можешь не знать, и я тебе буду помогать; надо ведь направлять твою мысль. Тем более что мы соседи.

Я говорю:

— Вот какая неясность, Иван Семеныч. Я про пиктограмму думаю. В одних книжках написано, что пиктограмма всегда должна быть наглядной, она рисует предмет…

— Конечно. Как же иначе? Тут сомнений нет, — решительно сказал Полупшённый.

— А в других книжках сказано, что у пиктограммы важно другое. Она не связана с определенным словом, ее можно прочесть по-разному.

— Именно так! Сознайся, что это убедительно! — воскликнул Полупшённый.

— А как же быть: знак «Проезда нет!» — из окна виден… Во-он там… Кирпич в красном круге. Пиктограмма или нет?

— Ты этот вопрос ставишь верно! Теперь ты на него должен ответить! Это главное!

— То-то и оно. Кирпич не изображает никакой преграды. Наглядности нет. Вроде бы и не пиктограмма. Но какой смысл у этого знака?

— Ясно какой. Ррраз! — и торможу!

— Ну, а слово-то, слово какое?

— Гм… Какое же слово?

— Либо «Стой!» Либо «Ехать нельзя!» Либо «Проезд закрыт». Либо «He въезжать!» Либо «Стоп!»

— Во-от! Во-от! Видишь, как это просто! Напрасно ты тут затруднялся. Стоило тебя чуть-чуть пошевелить, и ты сразу понял!

— Ну, а все-таки? Пиктограмма или нет? Так посмотришь — да. Этак посмотришь — нет. Вот и реши!

— Именно! Это надо решить. Вопрос нельзя оставлять нерешенным. Теперь решай.

— Я думаю, важнее второй признак: со словом не связано. Наглядный знак или нет — не так важно.

— Ты это должен обосновать. Может быть, ты и прав. Но докажи!

— Все дело в том, Иван Семеныч, что не наглядные, не изобразительные знаки есть во всяком письме. И в пиктограмме тоже! Вот посмотри — собака изображена черточкой. Непохоже на собаку…

Полупшённый взял рисунок в руки и с подозрением уставился на него, изредка посматривая на меня.

— Неизобразительность знаков, хотя бы немногих, отличает письмо — всякое! — от рисунка… И, значит, не может быть отличием одного вида письма от другого.

— Ты говоришь как-то длинно. В голове плохо укладывается.

— Вот пиктограмма: есть знаки-нерисунки. Мало, но есть. Вот иероглифы: есть знаки-нерисунки. Отличаются они этим?

— Этим — нет. А тем?

— Пиктограмма: нет единого чтения. Можно разными словами прочесть… А вот строчка иероглифов: читаются одним образом, кто ни станет читать, — слова одни и те же. Вот в чем разница! Каждый знак связан со словом (или словосочетанием).

— Наконец ты разобрался. А то ведь, сознайся, просто растерялся. Тебя надо поддерживать, направлять — и тогда ты быстро начинаешь понимать… Ну, я пошел.

— Спасибо, Иван Семеныч.

 

Буква «Ты»

У писателя Леонида Пантелеева есть рассказ «Буква «Ты». Девочка Иринушка учится читать.

«Я, как всегда, показал ей букву, дал ей как следует ее рассмотреть и сказал:

— А это вот, Иринушка, буква «я».

— Ты?

— Почему «ты»? Я же сказал тебе: это буква «я».

— Буква ты?

— Да не ты, а «я».

Она еще больше удивилась и говорит:

— Я и говорю: ты…»

Как ни бился рассказчик этой истории, не смог объяснить, что это за буква. Села после девочка книжку читать. Она «бегло, не переводя дыхания прочла:

— Тыкову дали тыблоко.

От удивления я даже на стуле подскочил:

— Что такое? Какому тыкову? Какое тыблоко?..

Посмотрел в букварь, а там черным по белому написано:

«Якову дали яблоко». Вам смешно? Я тоже, конечно, посмеялся. А потом говорю:

— Яблоко, Иринушка! Яблоко, а не тыблоко!

Она удивилась и говорит:

— Яблоко? Так, значит, это буква «я»?

Я уже хотел сказать: Ну, конечно, «я»! А потом спохватился и сказал:

— Да, правильно. Это буква «ты».».

 

Иринушка имела резон

Почему Иринушка, девочка догадливая и умница, с таким трудом одолевала букву «я»?

Я захотел нарисовать пиктограмму. О том, как Митя шел ко мне в гости. На пиктограмме я и себя показал — усатого, толстого.

Вот моя пиктограмма:

— А это кто? — спрашивают у меня, указывая на последнюю картинку.

— Я!

— Ты?

Знак пиктограммы может (и даже должен) читаться так: если один говорит: этот знак — я, то другой должен его прочесть: это знак — ты. Пиктограмма не связана со словом «я», не связана со словом «ты», а связана с самим предметом или лицом.

Девочка к букве подошла так, будто это пиктограмма. Как будто буква «я», минуя язык, обращена прямо к действительности: для нее «я» обозначает конкретное лицо. Вот этого дядю.

Ученые говорят: в онтогенезе повторяется филогенез. То есть каждый человек проходит в своем развитии те ступени, которые прошло все человечество (или даже все живые существа). В истории каждого человека повторяются, хотя и очень изменчиво, история рода человеческого.

Пиктография, иероглифика, буквенное письмо — три ступени в развитии письма, в развитии культуры. Может быть, в жизни человека, в его детстве, есть такое время, когда ему ближе пиктография, чем мир букв? Не потому ли девочка, умница, внимательная и усердная, букву приняла за иероглиф?

(Вы, пожалуй, скажете: пиктография — это письмо картинками. А разве «я» — картинка? Отвечаю: пиктография включает и некоторые некартинки, условные знаки. Об этом говорилось. Главное в пиктографии — то, что она прямо обращена к миру, минуя язык.)

 

Иероглифы

А то еще есть иероглифы. В древнем Египте была иероглифическая письменность, вот такая:

В Китае и до наших дней пишут иероглифами. Вот так:

Каждый иероглиф передает слово или часть слова. Это письмо уже связано с языком: слова в разных языках разные. Не зная китайского языка, китайские иероглифы не прочтешь.

 

Свои родные…

У нас тоже есть иероглифы. Ну-ка, прочтите: 1, 2, 3, 4, 5, 6… Каждый прочтет так: один, два, три, четыре, пять, шесть… Знак «6» читается: шесть, и только так. Он соответствует слову шесть. Никто, видя 6, не прочтет: три плюс три, или шестерюшка, шестерога, шестишечка. Знак «6» соответствует одному-единственному слову.

Это иероглиф.

Цифры отличаются от других иероглифов тем, что они интернациональны. Русский, видя «6», скажет: шесть, англичанин — six [сыкс], немец — sechs [зекс], но смысл этих слов один. В каждом языке знаку «6» отвечает одно слово, четко закрепленное за этим знаком. (Вы помните: пиктограмму можно раскрасить разными словами.) Но сами-то цифры — конфигурации, линии — во многих языках одни и те же.

Это редкий случай иероглифов-интернационализмов.

 

Попробуйте без цифр

Даны два числа: пять тысяч девятьсот тридцать семь и шестьсот восемьдесят девять. Сложите их, но не употребляйте цифр! И не только писать их нельзя, — и в уме не представляйте их написанными! Сложите, представляя их в буквенном облике…

Думаю, вам это не удастся. Чтобы сложить два числа (тем более — умножить или разделить), нам необходима цифра. Реально написанная или «написанная» в уме.

Очевидно, для обозначения чисел на письме цифра, т. е. иероглиф — основной знак, она здесь главнее буквы.

 

Творец иероглифов

Цифры (так называемые «арабские») пришли к нам давно. Изобретены они много веков назад. А сейчас создаются где-нибудь новые иероглифы? Ну, не сейчас, а вообще — в наше время? В XX веке?

В двадцатые годы нашего века чукотский пастух Теневиль изобрел иероглифическое письмо. До этого чукчи вообще не знали письменности. Теневиль был гениальный изобретатель: он догадался — сам, без подсказки со стороны, не зная о других письменностях, что можно слово обозначить линией, знаком; летучее, животрепещущее, неуловимое слово — поймать, пригвоздить, заставить жить долго… с помощью кривых линий.

Иероглифы у Теневиля были такие.

Они обозначают: 1. Отец. 2. Мать. 3. Сын. 4. Маленький. Тайный. 6. Вороватый. 7. Я. 8. Мой. 9. Наш. 10. Еда. 11. Бояться. 12. Сделал. 13. Действительно. 14. Вверх. 15. Теперь. 16. Еще нет. 17. Нет. 18. После того.

Некоторые иероглифы похожи на рисунки; они близки к пиктограммам. Такое начертание имеют знаки, предназначенные для понятий: тарелка, стакан, чайник, блюдце, банка с керосином или жиром. «По-видимому, по отношению к этим чужим малознакомым предметам мышление Теневиля оказалось не в силах подняться до условных начертаний, и он ограничился просто пиктографическим изображением».

Однако письмо Теневиля — иероглифическое, не пиктограмма: каждому знаку соответствует слово; иногда — два слова, но все равно эта связь закреплена, постоянна, ее не надо угадывать — ее надо знать. (Пиктография часто требует, чтобы ее знаки угадывали и обозначали словами по своему выбору.) И большинство знаков у Теневиля — не картинки, а условные кренделя.

Сохранились записи-таблицы Теневиля. «Таблицы написаны на узких деревянных дощечках по обеим сторонам. Некоторые из этих дощечек, по-видимому, сняты с товарного ящика. На них остались следы гвоздей. Надписи отчасти выцарапаны железным острием, тоже, должно быть, гвоздем, а отчасти написаны химическим карандашом».

Вот одна из этих табличек; внизу — расшифровка второй строки.

«Один человек хороший, другой — плохой, один мастеровитый человек, другой — вороватый, тайно ест» (у чукчей даже во время голода есть в одиночку считалось позорным, признаком дурного человека).

Какой же был великий мудрец Теневиль!

Но время иероглифов ушло. Изобретение Теневиля не пригодилось: в начале 30-х годов была создана чукотская буквенная письменность.

 

«И др.»

В нашей жизни иероглифика не занимает заметного места. И нового подъема она, в отличие от пиктографии, не пережила. И все-таки скромное место у нее есть.

Написано: «Помогают ему брат, сестра и др.». Что это значит? Тот, кто никогда не встречал такого «и др.», может по-разному его понять. «И друзья»? «И дрыгают ногами»? «И драгоценная его супруга»? Нет, значок «и др.» всегда обозначает «и другие». Да, «др.» — это единый, целостный значок: не бывает «др.» без начального «и». «Это сделают др.» — так никто не пишет, такая запись непонятна. «И др.» выступает как целостный иероглиф: такой значок всегда соответствует словам «и другие», а раз он связан с определенным словом, то он — иероглиф.

У замечательного советского поэта Б. Пастернака в одном из произведений сказано:

Суконщики, С. Я., то есть сыновья суконщиков (Форточки наглухо, конторщики в отлучке)…

Описывается старая, дореволюционная Москва. Московские улицы. На этих улицах были обычно такие вывески (их-то и вспомнил поэт).

Сокращение «С-я», или «Ся», или просто «СЯ» значило: «Такой-то фабрикант и его сыновья». Тоже иероглиф.

 

Две ступеньки. Где третья?

Пиктография не имеет непосредственной связи с языком. А язык — главное средство общения. И думаем мы с помощью языка. Тонкость мысли пиктограммой не передашь. И для точного сообщения о чем-нибудь новом, неизвестном пиктограмма не годится.

Иероглифическая письменность ближе к языку. Иероглиф соответствует слову. (Иногда — части слова.) Но и такое письмо не позволяет передать язык во всей его полноте, во всех его тонкостях. Для разных синонимов придумывать разные иероглифы? Очень уж громоздкая будет система письма.

Так оно и есть: иероглифика либо очень громоздка (китайское письмо), либо «толста», не берет всех тонкостей, на которые способен язык.

Нужна третья ступень. Буквенная. То есть такая, где знак (буква) соответствует звуку. (Потом мы точнее определим, чему соответствует буква, а сейчас хорошо именно такое определение.)

Буквенное письмо было изобретено в седой древности финикийцами, и, пройдя через века и народы, оно пришло к славянам — сначала к западным и южным, а потом к нам, восточным славянам. Об этом долгом пути буквенного письма нужна особая книжка, а сейчас мы говорим о нашем современном письме.

Буквенное письмо у нас господствует. Следы пиктографии и иероглифики в нашей современности нам пришлось отыскивать, а буквенное письмо искать не надо: это — океан. Мы живем в волнах этого океана.

 

Что может буква

Все знают слово певец. А у Маяковского — неологизм певун.

Представим себе, что у нас иероглифическая письменность… Для слова певец есть иероглиф (может быть, знак «петь», а перед ним — определитель, «детерминатив»; он указывает, что речь идет о человеке).

Но нам нужно передать не общеизвестное слово певец, а новое, созданное поэтом: певун. Как быть? Иероглифа для слова певун нет. Подождать, пока оно войдет в язык, станет обычным, и тогда для него «приготовят» иероглиф? А оно никогда не войдет в язык, то есть не станет общеупотребительным. Не для того оно придумано Маяковским. Оно — навсегда новое слово, то есть навсегда удивительное, необычное, праздничное, а не будничное.

Не ждать, пока появится для него, для этого неологизма, иероглиф, а самим его придумать? Мы-то придумаем, да никто его знать не будет. Не бегать же по всем знакомым и незнакомым, разъясняя: вот — видите? — это иероглиф обозначает певун…

(Полупшённый: «А пусть не придумывает! Еще чего! Напридумывают слов, а мы их употребляй!»)

Один из героев И. С. Тургенева говорил принсипы вместо принципы. У А. Н. Островского лакей произносит сумлеваюсь. Герой современного фельетона, невежда с притязанием на образованность, употребляет слово аксепт вместо аспект. Все это нужно для характеристики героев. Как это передать на письме? Буквами легко, а иероглифами — трудно или нельзя.

Выходит, с помощью букв мы можем передать все богатство языка: и необычные слова, и стилистические особенности произношения, и всякие языковые новшества — на это иероглифов не напасешься. А буква легко берет самые неожиданные, нетрадиционные, необычные слова.

 

Буква — слуга звука?

 

Как будто ясно

Что же передает буква? Например — д? или о? или м? Как будто ясно: звук она передает.

Вот слово дом.

Звук [д] — и буква Д.

Звук [о] — и буква О.

Звук [м] — и буква М.

(В квадратных скобках у нас будут обозначения звуков; так легче отличить их от букв. Если написано [о], в квадратных скобках — это не буква О, в виде баранки, а звук, который произносится с округленными губами.)

 

Нет, не ясно

Итак, буква — передатчик звука. Решено. Например:

домой

Снова начнем: буква Д — и звук [д].

Буква О — и звук … Какой же звук? Послушайте. Ведь [а] произносится! Звуки вот какие: [дамо́й]. Буква О передает звук… [а]!

Или так:

нос — носы

А звуки-то: [нос] — [насы́]. Буква О, а звук: то он [о], а то, как ни кинь, [а]!

Этого мало. Произнесем: Уроки заданы на дом. Он меня водит за нос. Ударение здесь падает на предлог: на́ дом, за́ нос.

А что произносится на месте буквы О? Странный какой-то звук. И на [а] непохож, и на [о] непохож. Явно не [о]. И кажется, что не [а] … Какой же он?

Языковеды говорят: может быть так, что звук мы хорошо, легко произносим, но сказать, какой он, не можем. Так бывает, если этот звук мы не привыкли произносить отдельно. Давайте поучимся наш таинственный звук в словах на дом, зй нос произносить отдельно.

Произнесите: [а] … Тяните, тяните его. Теперь произнесите [ы]. Тоже протяжно. Запоминайте мускульным чувством положение языка. Медленно пройзносите, переходя от [а] к [ы]:

— [а] … [ы] … [а] … [ы] …

Несколько раз.

Теперь самое главное: отправляйтесь от [а] к [ы] и остановите язык посредине пути! На равном расстоянии от [а] и от [ы]! А гласный произносите! Слышите, какой звук? Тот, который между [а] и [ы]? На полдороге? Это он и есть! Искомый звук.

Мы его искали — и нашли. В фонетике его обычно передают знаком [ъ]. В этом случае он уже не «твердый знак», а знак гласного… Какого? Того самого: на полпути от [а] к [ы]. Гласного [ъ].

 

Нехорошее междометие

Тот самый гласный, который вы научились произносить отдельно (а в составе слов произносили его каждый день множество раз), всегда бывает безударным. Это делает его особенно неуловимым, трудноузнаваемым: безударные гласные кратки, изменчивы, умеют хитро скрываться от наблюдения.

Хоть бы разок его послушать под ударением! Один разок, пожалуй, можно. Есть одно плохое междометие. Рассердится один человек на другого, да как крикнет: «Ах, чтоб тебя!..» А иной еще в сердцах добавит: «Ах, чтоб тебя разорвало!» Кричать-то незачем. Как будто криком делу поможешь… Но нам нужно послушать, как произносится это междометие. Поэтому давайте его разок прокричим.

Вот как произносится оно: Ах, [штъ́п] тебя! (Конечно, вы смогли верно его произнести, если слышали его. Тогда можете наблюдать свое произношение и делать выводы.) Под ударением — [ъ] произносится. Только в одном этом слове. Здесь наш неуловимый гласный легко расслышать.

 

Познакомились

А теперь слушайте такие слова (сами их произносите и слушайте): подбежал… хорошо… тосковать… золотой… колбаса… крокодил… докажи… возвратясь… пропустил…

Замечаете? Во всех этих словах в первом слоге произносится гласный [ъ]: п[ъ]дбежа́л, х[ъ]рошо́. Вы его должны узнать. Вы с ним теперь познакомились. Вы и раньше с ним все время имели дело: он — один из самых частых звуков в русской речи. Но вам его не представили. И вы с ним знакомы не были.

А теперь — замечаете, что он тот же самый, что в междометии [штъп]. И тот, который вы нашли, двигаясь из пункта [а] в пункт [ы].

Значит, буква О передает звуки [о], [а], [ъ] … и еще другие, о которых мы не говорили.

 

Многоликий согласный

Или вот буква С. Иногда она передает звук [с]: сколотить, сколочу. А иногда — [з]: сгладить, сглажу. Теперь послушайте: здесь. Какой согласный в начале? Вы думаете — [з]? Послушайте внимательнее. Мягкий согласный [зь] — именно он шествует в начале этого слова! Еще: понаблюдайте, какой согласный у слова сжать самый первый. Только произносите просто, естественно, как обычно его произносите. Наверное, вы смогли заметить, что здесь первый согласный — [ж]. Произносится: [жжать]. Именно так.

 

Если постараться

Один читатель, шустрый, расторопный, дотошный, мне и говорит:

— Еще чего придумали — [жжать]! Я вам вот как произнесу: [сжать]. У меня в самом начале — [с]. Слушайте…

И он с усердием произносит: с! жать!

Произнести, конечно, можно. Если постараться. Искусственно. Следя, чтобы непременно был [с]. Но у нас-то речь о другом: не о том, как можно со старанием исказить русское слово, а о том, что произносится обычно в речи культурных людей.

В обычной речи, когда не хотят «доказать», что буква равна звуку, а просто говорят, произносится: [жжать] или [ж̄ать] (записано по-разному, но звуки обозначены те же). Так все и говорят — если не кривляются, стараясь произнести почуднее или по какой-либо другой причине.

А мой знакомый, Иван Семенович Полупшённый, кричит (я ему дал прочесть то, что сейчас написал).

— Это безобразие! Кто смеет произносить не по буквам? Не допущу! Буду считать невыполнением буквы!

Ну, Полупшённый — известный буквоед. Что ему законы русского языка, правила произношения? Он их и знать не хочет. Он ото всего загородился своим самодовольством.

Пусть покричит. Толку от его крика никакого нет, но и вреда большого нет.