Во мне было 147,5 килограммов, и я никак не мог найти свою лучшую половину. Не знаю, почему я говорю об этом в прошедшем времени, если и ныне все обстоит примерно так же… мой вес все тот же, ну, может быть, плюс-минус… ах, да, я уже давно не посещаю танцкласс. Нет, в самом деле, отчего я начал повествование в прошедшем времени? Да оттого, что был в моей жизни период, в течение которого кое-что все же происходило.

Я всегда был толстым и фигурой походил на перевернутый кувшин — привык обжираться. Должен сказать, что похудеть я пытался, и не раз. Я отслеживал все газетные статьи, где говорилось о диетах и сжигателях жира, проходил курсы похудания, парился в бане, делал зарядку у открытого окна… И — ничего, кроме зверского аппетита; мне все время хотелось есть, и я ел — то и дело ел. Однажды отец, привстав с подушек, сказал: а не записаться ли тебе на танцы? Когда я был молод, сказал он, танцевали все. Сбросишь килограмм-другой, тебе полегчает, и никто уже не засмеется, когда ты будешь садиться в автобус; к тому же — вдруг тебе удастся хотя бы там, в танцевальной школе, с кем-то познакомиться, ты ведь у меня застенчивый, а в школу танцев чаще всего идут те, у кого нет пары.

Не то чтобы этот совет запал мне в душу — я даже забыл о нем: вот еще, мотаться по всяким танцклассам… К музыке я был равнодушен, да и слуха у меня не было, я был неуклюжим человекообразным существом, которому приходилось обихаживать престарелого отца, забытого автора забытых книг. Содержала нас его сестра: деньги из-за границы поступали регулярно, на них я покупал продукты, из которых готовил еду; мы знали, что кто-то не оставляет нас своей заботой, — и вдруг пришла телеграмма: тетя умерла точка иждивение приостановлено точка в наследство вам причитается такая-то сумма точка.

Отец схватился за голову, а я — я ощутил голод. На сумму, которая нам досталась, можно было прокормиться от силы две-три недели, и мы стали получать пособие. Я и хотел бы устроиться на работу, но у меня не было профессии; отец пребывал в отчаянии: истекали и последние дни его земного бытия, меня же все это ввергало в панику. А ведь чем больше паникуешь, тем сильнее хочется есть.

Пять месяцев или чуть более того, теперь это неважно, я ворочал его обмякшее тело, переодевал, подкладывал судно… Это был живой труп. И вот, наконец, он уже не был способен ни на что, кроме рассказов — бесконечного повествования. Он мог говорить часами, речь его была несвязной, в нее вплетались странные детали, вероятно, наполнявшие прожитую им жизнь, — можно ли было им доверять? Говорят, что умирающие не лгут, они изрекают святые истины, но мне никак не удавалось запомнить, что он говорит — я и теперь не могу вспомнить. И только иногда, когда я шагаю по улице, или моюсь в ванной, или поднимаюсь по темной лестнице в подъезде, у меня в голове нет-нет, да и всплывет одна-другая фраза из его долгих нечленораздельных монологов. Смысла их мне не понять, но так и должно быть: святые истины непостижимы, и никому не угадать, что же они на самом деле значат…

Он умер, я вызвал перевозку. Приехали, констатировали смерть, раздели его догола, укутали в белую простыню и увезли. Этим все и кончилось. Он умер во сне. На подушке, где покоилась его голова, расплылось большое пятно, которое мне так и не удалось вывести.

— Мы вам поможем, — сказал муниципальный клерк, которому я поведал свою историю. — Работу вы получите, но в порядке общей очереди.

Так оно и случилось — мне предложили работу в полевой кухне для неимущих, на набережной. С первой зарплаты я купил себе черную кожаную куртку: черный цвет — мой любимый. Сто сорок семь и пять (147,5) килограммов в черном цвете. Впечетляет. По штатному расписанию я «разнорабочий». Работенка не пыльная: закупаю продукты, доставляю их, помогаю готовить еду, мою полы, посуду, выношу помои. И еще — ем. От пуза, сколько влезет. А влезает в меня много. Поварихи посмеиваются, потчуют меня, любят. На работу я прихожу первым, ухожу последним. Домой меня не тянет, я ненавижу свободные вечера, выходные и праздники. Дома мне скучно и одиноко.

Ночью, когда в окрестных домах царит тишина, источаемая теми, кто спит без задних ног, а из-за двери доносится неясный шум (крысы, тараканы, капающие краны), я вылезаю из теплой постели и иду на кухню. Онемелые ноги шаркают по полу. Я открываю холодильник и в тусклом свете, озаряющем мое лицо, принимаюсь за жратву. Ем все подряд — и вкусное, и невкусное, набиваю едой свою ненасытную утробу. Мой голод первороден, ничем его не утолить.

И вот однажды, среди всей этой безнадеги, звонит телефон.

— Привет, Петар, — слышу я женский голос с хрипотцой.

— Я не Петар, — отвечаю, — вы ошиблись номером.

— Как дела, Петар? — продолжает женщина, пропуская мои слова мимо ушей.

Какое-то время я молчу, затем говорю:

— Спасибо, могло быть и хуже.

— Представляешь, Петар, сегодня я перепечатала тридцать листов статданных по суицидам.

— Здорово, — говорю я. — Должно быть, ты сильно устала. И что же ты делала потом?

— Забралась на крышу небоскреба и любовалась городом. Не так уж это и здорово.

— Ну, а потом что?

— Да ничего, жду вот.

— Могу ли я тебе как-то помочь? — спрашиваю я, просто из вежливости, едва прожевав кусок и уже поглядывая на новый.

— Можешь, только не знаю, как.

— И я не знаю.

— Ну, пока, Петар.

— Пока, — говорю. — Позванивай.

— Ага.

Да, чтобы не забыть. Я люблю читать. Библиотека отца мне не досталась — мы ее проели, а в последнее время он ненавидел все, что связано со словесностью, терпеть не мог даже письма, хотя и писать-то было некому. Помню, как он рассвирепел, обнаружив среди моих вещей книгу своих позабытых рассказов. Я тоже пытался сочинять стихи, когда-то, давным-давно, да и сейчас время от времени делаю это, стыдясь самого себя… Все это дрянь, говорил отец, и все же подарил мне две книги — одну о похудании, другую — о танцах. Я их так и не открыл, предпочел бы какой-нибудь приключенческий роман, в котором герои гибнут эффектно и безболезненно, или незатейливый рассказ, где все хорошо устроено, все на своем месте, а действительность предстает в лучшем виде. Я кутаюсь в плед, жую и читаю. Воскресенье — дьявольски долгий, беспросветный день.

Таких дней, когда я просто не знал, куда себя деть, становилось все больше. Отец был прав, когда говорил о моих проблемах с женским полом. И в раннем детстве, и в школе я не умел ладить с девчонками, да и потом не научился ухаживать за девушками. У меня заплетался язык, кровь приливала к лицу, стоило мне обратиться к кому-то из них даже за какой-нибудь мелочью… И в результате что мне оставалось? Только еда.

Однажды вечером, возвращаясь с работы, в подземном переходе я заметил объявление.

Оглянулся, вокруг — никого. Я сорвал его со стены и сунул в карман. Дома я его внимательно прочел:

Сколько бы Вам ни было лет, мужчина Вы или женщина — все это не столь важно, У Вас есть свои привычки и предпочтения. У Вас за плечами университет или начальная школа, и все же…

Если Вы одиноки, если Вам нелегко найти общий язык с окружающим миром, если у Вас нет любимого человека, если Вы мечтаете обрести идеальную физическую форму и, самое главное, если Вы стремитесь не отставать от жизни и хотите овладеть искусством танца, мы ждем Вас!

ТАНЦКЛАСС «МАРКУС ДЕМИДОФФ» на Яблановой улице.

Классический и современный танец, запись по вторникам и пятницам.

Отец говорил: не стоит начинать новых дел во вторник или в пятницу. Я же, как всегда, пренебрег его заповедью и в ближайший вторник, вечером, поспешил на поиски. Улицы этой я не знал, поэтому пришлось расспрашивать прохожих, но где она, сказать никто не мог. Карта города, доставшаяся мне от отца, как оказалось, устарела — город постоянно растет. И все-таки мне повезло, я уже было отчаялся, но тут одна старушка, оглядев меня с головы до пят, вдруг спросила:

— Вы, наверное, ищете школу танцев?

— Да, — сказал я, — именно. А как вы догадались?

— Мне так показалось. Такие, как вы, часто подумывают о том, чтобы научиться танцевать. Вам нужно совсем на другой конец города: сядете на автобус и доедете до конечной остановки, а там пойдете вперед, пока не увидите дом прямо посреди поля — его трудно не заметить. Маркус — хороший учитель.

— Вы знаете Маркуса?

— Конечно, юноша. Кто ж из эмигрантов его не знает!

— Спасибо, большое спасибо, — сказал я и повернул обратно. И откуда ей известно, что я хочу научиться танцевать? Колдунья, не иначе. Меня так и подмывало припустить рысцой, подальше от места встречи…

И в самом деле, этот дом я нашел без труда. Сначала позади остались все городские улицы и небоскребы, потом — одноэтажные домишки с огородами и, наконец, вдалеке я увидел дом, стоявший посреди поля. Не то чтобы это был дом, нет. Это была постройка, которую, похоже, возводили по частям и в разное время — ее фрагменты отличались по стилю. К тому же вокруг расстилалось не то чтобы поле, а, скорее, пустырь, поросший редким кустарником и усыпанный мусором. На Яблановой улице не оказалось ни яблонь, ни улицы как таковой. Большие черные птицы опускались на сумеречную окраинную целину, над которой нависало сизое небо. Мне стало страшно, вспомнились отец, тетя, и я разнюнился. Утирая слезы, голодный, я вступил в подобие фойе, сплошь оклеенное уже знакомыми мне объявлениями…

В тот же вечер я влился в группу. Два ассистента танцмейстера корректировали наши движения. Мы были похожи на манекены, которых учат ходить. Отличался лишь я — таких упитанных манекенов не бывает. Когда урок уже подходил к концу, в тускло освещенном классе возник сам Маркус Демидофф, негромким голосом дал нам несколько советов и скрылся. Лет ему было гораздо больше, чем могло показаться на первый взгляд; он был сед и худощав, держался прямо, несколько отстраненно. В группе нас было не более двадцати человек, мужчины преобладали, поэтому новички, последним из которых сюда пришел я, должны были ждать, когда освободится кто-то из дам, или тренироваться в паре с кем-нибудь из кавалеров. Сначала мне достался один дедок, неумолчно отсчитывавший ритм и, естественно, наступавший мне на ноги, поэтому я поблагодарил его за помощь и продолжал отрабатывать движения в одиночку. Ассистенты заводили на старом проигрывателе заезженные пластинки, указывали нам на ошибки, учили держать осанку. Я морщил лоб, пытаясь поймать ритм. И тут кто-то тронул меня за плечо:

— Это вы наш новый ученик? — спросил Маркус Демидофф. У него был странный мягкий акцент, как если бы он долго пережевывал слова, прежде чем их изречь.

— Да, я здесь впервые.

— Ваша проблема — координация движений. Советую вам практиковаться и дома. Чтобы раскрепостить ваше тело, нужно много работать. У вас есть партнерша?

— К сожалению, нет.

— Жаль, в танце все зависит от лучшей половины. Посмотрим, что можно будет для вас сделать.

— Спасибо. А что еще вы мне посоветуете?

— Купите самоучитель — любой, первый попавшийся. И еще — постарайтесь немного похудеть.

Вернувшись домой, я отыскал книгу, которую мне когда-то подарил отец. Гидеон Кикич. «Классический танец в современной аранжировке». Я пропустил дурацкий экскурс в историю танца и наткнулся на описание танго: «Латиноамериканский танец свободной композиции с двудольным размером, зародившийся в Аргентине и сопровождаемый характерной, крайне эмоциональной музыкой. Требует сосредоточенности, значительной гибкости и полной слаженности действий партнеров. Эффектен лишь в исполнении настоящих виртуозов».

За всем этим следовало описание мужских па.

Я вырезал из картона следы, пронумеровал их и разложил на полу. Включил музыку — «Болеро» Равеля, попытался что-то изобразить, но быстро сдался. Мне не удавалось поймать ритм, — быть может, потому, что мой желудок был пуст.

Так я начал осваивать танго.

* * *

Я все сильнее скучал по ночным беседам. Я привык к ее голосу.

— Петар, — однажды сказала она, — в этом городе на душу населения приходится девять крыс, двадцать семь тараканов и три тысячи восемьсот двенадцать муравьев. Мне это доподлинно известно, ведь сегодня я печатала бюллетень городской санэпидемстанции.

— Потравить всех! — сказал я и тут же пожалел о своих словах: перед глазами встала вся моя живность — флора и фауна ванной комнаты.

— Петар, ты просто изверг!

— Да шучу я, шучу! На самом деле я большой любитель природы!

— Петар, я хотела тебе еще кое-что сказать, но не могу вспомнить, что.

— Жалко, — расстроился я. — Наверное, это было что-то интересное.

— Скорей всего. Помнишь, в одном фильме Грейс Келли сказала: «Стоит лишь начать вспоминать, сразу понимаешь, сколько в нас позабытой жизни».

— Здорово сказано.

— Ну, Петар, пока.

— Пока, не пропадай.

— Ага.

Сколько в нас позабытой жизни. Недобрые старые времена. Нет больше ни отца, ни тети, я вкалываю на благотворительной кухне и вешу 147,5 килограммов… вот и все. Не то чтобы я опустил руки, но у меня просто ничего не получалось; я писал стихи — они были бездарными, читал забытые всеми рассказы отца, которые представляли собой не что иное как реестр его неудач, и, наконец, вышел на эту школу танцев. Я и тут ничему не научился: мои ноги вели себя, как плохо подобранные протезы. И как только земля носит таких, как я, неловких исполнителей танго и прочих зажигательных танцев…

Итак, нигде ничего у меня не вышло. Была работа, квартира, 147,5 кг, я даже писал стихи, но — не вышло, и точка. И все же я забросил все дела и слова — до последнего звука, до последней буквы, забыл о поэзии и отцовских рассказах, освободившись от языка, как от плохо пошитого, неудобного, ни разу не надеванного костюма, и продолжал посещать школу танцев «Маркус Демидофф». И по-прежнему обжирался, жрал постоянно, пополняя свою коллекцию лишних кило.

В следующий вторник Маркус Демидофф со свойственной эмигрантам терпеливостью и едва скрываемым омерзением вновь посвящал новичков в секреты танца. Я стоял в стороне, среди тех, кому не досталось партнерши, и пока мы выжидали, когда же наш Маркус осчастливит нас парой слов, размышлял о его судьбе: видимо, он, пережив лучшие, блистательные времена, на склоне лет вынужден завершать карьеру в этой дыре, из последних сил обучая искусству танго — и кого? Тех, в ком реинкарнировались динозавры. Между тем я заметил девушку — она стояла у самого входа, поодаль от всех, и безучастно смотрела на происходящее. Ну, наконец-то! Маркус направился в мою сторону.

— Добрый вечер, — первым поздоровался я — не то чтобы из вежливости, а, скорее, боясь, что он меня не заметит.

— Добрый вечер, — ответил он своим кротким голосом. Удостоил-таки, в последнюю минуту. — Надеюсь, на этот раз дело пойдет. Вы упражнялись?

— Да так, немножко.

— Дело мастера боится. Чтобы освоить танго, нужны тренировки, хорошая партнерша и полная самоотдача. Тот, кому по силам танго, может все.

Он жестом поманил девушку, и она подошла.

Сердце мое было готово выпрыгнуть из груди. Господи, как я перетрухнул!

— Думаю, вам стоит попробовать танцевать в паре, — сказал Маркус.

— Марта, — сказала девушка, протягивая мне руку.

Я волновался так, что даже не смог выговорить свое имя.

Маркус объяснял, как выполнять поддержки, но я уже мало что слышал и понимал. Я обнял Марту за талию, Маркус кое-что подправил в моей и ее осанке, и мы, шаг за шагом, как в замедленной съемке, выполнили два-три простейших прохода. Мне показалось, что это не так уж и сложно, и я тут же вообразил себя скользящим по паркету, в черном фраке, с невесомой танцовщицей в объятиях, склонившей голову мне на плечо и полностью отдавшейся моей воле. Сейчас мы завершим круг и, достигнув дальней стены зала, воспарим в небеса. Но, черт побери! Стоило чуть ускорить темп — и все рассыпалось в прах. Ноги меня уже не держали, да и у Марты подкашивались колени. Наверное, со стороны мы смотрелись как борцы разных весовых категорий, подпирающие друг друга, прежде чем рухнуть на ковер.

— Не торопитесь, милые, — сказал Маркус Демидофф. — Танго — все равно что преферанс. Чем больше сыграно партий, тем труднее его постичь. Я говорю о самой сути танца: техника — дело наживное. Отрабатывайте приемы — один за другим.

И повернулся к другим танцорам.

Мы с Мартой отрабатывали приемы молча.

В перерыве я призвал на помощь всю свою отвагу и спросил:

— Вы тоже начинающая?

— Я здесь всего второй раз, — голос ее показался мне знакомым.

— Я тоже. Вам нравится танцевать?

— Не знаю, что и ответить. Не очень. Я хожу сюда, чтобы убить время.

— Вы где-то работаете?

— Да так, в одной фирме, машинисткой.

Я был не прочь продолжить разговор, но заиграла музыка, и мы опять предались безуспешному экзерсису. Напоследок Маркус задал всем домашнее задание, и пока я внимательно слушал, Марта исчезла. Втихую, не попрощавшись.

В тот же вечер на пути домой, у кладбищенской стены меня остановили двое. Лица их во тьме были почти неразличимы. Я попытался обойти их, но они перегородили мне дорогу:

— Эй, жирдяй, куда прешь?

Я промолчал — а что тут ответишь? Автобусная остановка была в десяти метрах от меня, там стояло несколько человек.

— Что, оглох, да?

— Нет…

— Гляди-ка! Этот жиртрест еще и говорить умеет! Так куда ж ты прешь, а?

— Домой.

— А где был?

— В школе танцев.

— Что-о-о?

— Я хожу в школу танцев.

— Ну ничё себе! Оно еще на танцы ходит!

— Гы-ы!

— Не, ты прикинь: эдакая гора жира — и в школе танцев.

Хохотнули. Улыбнулся и я.

— Слышь, жирдяй, может, ты и ползать умеешь?

— Это еще зачем?

— А просто так. Поплясал — теперь маленько поползай.

Тем временем подошел автобус. Люди стали в него садиться. На нас никто так и не обратил внимания.

— Я спешу на автобус.

— Цыц. Сначала поползай, — сказал один из них, хватая меня за шею и пригибая к земле.

— Не буду, зачем это вам?

— Свинья должна ходить на четвереньках.

Ничего не поделаешь… Я опустился на колени. Те двое лыбились…

Я сцапал одного из них за ногу и изо всех сил дернул ее к себе. Он растянулся во весь рост. Другой ударил меня по лицу. Я выжидал. Он замахнулся опять, но тут я вскочил и дал сдачи. Теперь на коленях стоял он. Первого, который начал было подниматься, я заломал, как тростинку. Затем повернулся и побежал. Мне удалось впрыгнуть в автобус в последний момент, когда он уже тронулся. Черная куртка, а в ней — 147,5 килограммов, мы были на верном пути в погоне за лучшей половиной. Из рассеченной губы сочилась кровь. Пассажиры смотрели на меня с опаской, как если бы вдруг ощутили мой голод. Я знал, что все они наблюдали за дракой. Когда автобус покатился под гору, я подумал о Марте.

Я едва дождался пятницы. Но Марта не пришла. Не было ее и во вторник. И в следующую пятницу, и в следующий вторник тоже. Я решил, что больше никогда не буду посещать танцкласс «Маркус Демидофф», но по вторникам и пятницам менял свое решение, каждый раз говоря себе: еще только этот вечер — и все. Окончательное и бесповоротное решение переносилось на следующий раз.

Промежутки между вторниками и пятницами я проживал, используя все способы убить время.

Я погружался в затхлую тьму кинозалов. Вокруг дышали чьи-то чужие тела, Марты среди них никогда не было. Кадры мелькали, как в отцовских историях, я не мог состыковать их между собой, воздух был вязким, как тесто, я засыпал и просыпался, когда уже шли титры. Выходил на улицу, и на меня наваливался сонный город, а я как помешанный кружил по нему, влача свое тело по мостовым. Как-то раз в одной из подворотен я заметил старую, потасканную шлюху, которая приставала к пареньку лет пятнадцати-шестнадцати. Юноша не поддался на ее уговоры и ушел, я же стоял как вкопанный и смотрел на нее, а она молча, призывно смотрела на меня; уж не подойти ли, подумал я. Но нет: я был толст, застенчив, голоден, и я так устал… Эта сцена напоминала предсмертные монологи покойника, оставившего мне квартиру.

Я наведывался в Музей современного искусства. Он почти всегда пустовал: просторные залы открывались мне в ледяном блеске стекла и полированного камня. Я мог часами стоять над кучкой щебенки, небрежно вываленной на мраморный пол, у пирамиды из пивных банок, перед огромным белым холстом, в углу которого, едва заметная, рдела капелька крови. Мне крутило живот, меня пучило. Я удалялся в укромный уголок музея и, стоя у фото небезызвестной штучки, менструальную улыбку которой оттеняли пририсованные художником темные очки и усы, давал себе волю — пускал шептунов.

* * *

У меня зазвонил телефон.

— Привет, Петар, что делаешь?

— Да так, ничего. Ем.

— Тебе не скучно?

— Бывает.

— И в чем же причина?

— Ну, как сказать… Находит порой. А ты что делаешь?

— Сегодня набирала текст о чувствах. Там было сказано, что все они — лишь химические процессы, протекающие в организме, физиология, и только.

— И любовь?

— И любовь.

— Уж не появятся ли в скором времени таблетки, чтобы вызывать то или иное чувство? Хочешь любить — пожалуйста, принимай вот эти, три раза в день до еды…

— Не знаю, об этом там ничего не было. Пока, Петар.

— Пока, не исчезай.

— Ага.

Я слоняюсь по городу и жру. Вот я перед киоском с бургерами. Очередь длинная, как если бы их давали даром. Я голоден, и ждать невмоготу. Подхожу к женщине, стоящей поближе к окошку, и прошу ее взять мне пять штук — якобы сильно спешу. При этом я не поднимаю глаз — и так знаю, что меня буравят гневными взорами те, у кого больше терпения, чем у меня. Мой аппетит ни в ком не пробуждает сочувствия. Я хватаю свою еду — вот они, у меня в руках, раздутые, рыхлые комья фастфуда, благодарю и тут же скрываюсь в толпе. Забиваюсь в полутемную, провонявшую мочой подворотню и заглатываю все в два-три приема. Теперь на очереди бурек. Я спокоен, жую на ходу, и сознание собственной правоты отражает взгляды прохожих, словно броня. Утроба моя полна. Я вытираю рот промасленной салфеткой. Хорошо бы раздобыть пирожков. Маркус Демидофф — уж тот наверняка любит пирожки. Говорят, где-то неподалеку готовят дешевый гуляш — надо попробовать. Куплю-ка еще по дороге пару банок консервов, на всякий случай, да еще печенья, чтобы продержаться до ужина. В автобусе я поглощаю сардельки, еще горячий хлеб с хрустящей корочкой, тугие моченые яблоки, орешки, попкорн. Мороженое — это потом, чуть погодя. Жизнь чересчур длинна, и сколько же усилий приходится прилагать к тому, чтобы не нарушить магии числа 147,5. Вот почему каждый день, будь это пятница или вторник, приносит мне утешение: с каждым истекшим днем жизнь становится на день короче.

В школу танцев я ходил словно из-под палки; я подпирал углы, тронутые разводами от протекающей кровли. Маркус Демидофф больше не уделял мне внимания. Те, с кем я начинал, танцевали уже неплохо, а я все еще разучивал основные приемы танго. И вдруг, во вторник, когда я уже твердо решил, что на занятия больше не приду, у входа меня подстерегла Марта. Она обратилась ко мне так, словно мы были близки целую вечность:

— Добрый вечер.

— Добрый вечер. Я думал, вы решили покинуть школу, — сказал я, едва скрывая волнение.

— Собиралась, но сегодня мне было некуда пойти.

— А я вот не пропускаю ни одного занятия, — похвастался я.

— Неужто? И как успехи?

— Да вроде стараюсь…

— Ну что — потанцуем или пойдем? — спросила Марта напрямик, не обинуясь.

— Раз уж мы здесь, отчего бы не потанцевать.

— Ладно, потанцуем.

Маркус любезно поздоровался с нами, более того — мне показалось, что он одарил нас улыбкой. Я с нетерпением ждал музыки. Конечно же, мы танцевали кошмарно. Ноги у нас заплетались, как у мультяшек. Бог свидетель, мы были самой бездарной парой этого города, где проживает столько исполнителей танго, напрочь лишенных таланта. Да что там города — мы были самой дурацкой парой этого века, явившего миру столько изящных и страстных танцоров; я, невзрачный толстяк, вечно голодный тупица, раздатчик благотворительных супчиков, сын забытого автора забытых историй, и она, малозначащая сотрудница затрапезного машбюро захудалой и, может быть, даже обанкротившейся фирмы.

Я завидовал другим парам. Они так слаженно двигались! Марта первой решилась прекратить эту пытку:

— Пойдем отсюда.

Не раздумывая, я поплелся за ней. Потрепанный жизнью потомственный эмигрант Маркус Демидофф на нас даже не глянул.

— Куда мы идем? — спросил я.

— К тебе, — ответила Марта так, словно для нас это было обычным делом.

Я был смущен. Я стыдился всего. Своего раскормленного рыхлого тела, своей запущенной квартиры, бессмысленности своего существования и, конечно же, неспособности разучить хотя бы пару самых несложных па. Пожалуй, стыд мой будет жить, даже когда я умру.

По дороге мы купили кое-какой еды. И несколько бутылок пива. Я распахнул окно, мы пили и танцевали, и даже совсем недурно — Марта и я, великолепная пара идеальных пропорций — 49 и 147,5 кг, лучший дуэт этой комнаты. Когда же окончился наш второй танец и мною вдруг стало овладевать неизведанное доселе оцепенение, Марта встала на цыпочки и поцеловала меня.

— Ты замечательный, — сказала она, не зная, что в тот момент я был готов ради нее на все. Даже похудеть.

Она взяла меня за руку и повела к кровати, за всю свою бытность не знавшей ни одной женщины. Я хотел перевернуть отцову подушку, чтобы скрыть пятно, однако не успел.

— Что это? — спросила она, указывая на единственный след, оставленный отцом в этой жизни.

— Да так, ничего…

— Странное пятно. Что-то оно мне напоминает… Ты пробовал его вывести?

— Да.

— И что — не получилось?

— Ничто его не берет.

Она без слов смотрела на меня.

— Знаешь, Марта, я…

— Тихо, малыш, — произнесла она, и мое смущение как рукой сняло; это был первый и единственный раз, когда я подумал, что 147,5 — не такое уж и большое число. Она раздела меня, как младенца, я не противился; мой жирный живот, выпростанный из-под брюк и рубахи, обвис; она уложила меня на кровать, сбросила с себя всю одежду и склонилась к моим чреслам. Я готов был уверовать, что я гениальный любовник, которому, увы, просто не довелось раскрыть свой единственный дар. Я стал огромным темным ядром в ночи, пробужденной тушей кита.

Боже ты мой, она, моя Марта, была так решительна и безгласна, я же стонал, боясь — вдруг она затеряется в складках моей ниспадающей кожи, но хрупкая точеная фигурка легко справлялась с волнами моей растекшейся плоти, Марта сумела ее приручить…

Наутро она исчезла. Я спал, как китенок, а когда проснулся, ее уже не было — я не заметил, как она ушла. Скверная мелодрама, сказал бы отец. В безмолвии комнаты я слышал собственное дыхание, и — рядом с пятном, прощальным оттиском души отца, — стук своего сердца.

* * *

По ночам на баскетбольную площадку, пустеющую прямо под окнами моей квартиры, приходят собаки. Под тусклым фонарным светом, словно на призрачной сцене, они обнюхиваются и скулят. Опасности они не представляют. Город уродует их, притупляя инстинкты. Псы пожирают отходы, бродят по темным улицам и увядающим паркам, отбрасывая причудливые тени, и оставляют свой след — кучки дерьма.

Я возвращаюсь из школы танцев в затхлость своей квартиры. И в сотый раз вывожу на полу фигуры танго, бормоча себе под нос то, что должно послужить мне и ритмом, и мелодией; я обнимаю воздух и пробую с ним танцевать. Город — мертвая плазма, говорю я, готовый вот-вот разрыдаться, но никто мне не внемлет. Я говорю сам с собой:

— Добрый вечер.

— Добрый вечер.

— Вы часто здесь бываете?

— Часто. Я люблю танцевать, да и оркестр неплох — пожалуй, это чудесное место.

— Мне тоже здесь нравится. Позвольте же пригласить вас на танец.

— С удовольствием.

И я танцую — танцую, пока не закружится голова, пока не свалюсь без сил.

Я отрабатывал па и грезил о Марте. Я знал, что уже не встречу ее в школе танцев, и все же еще какое-то время ходил туда. Однажды вечером, вернувшись домой и наевшись до отвала, я подошел к окну. Город увязал в полуночном иле, как утопленник. И вдруг мне послышался голос, он звал Петара. Я открыл окно и высунулся наружу. Внизу, на дне двора, осел туман, и я не мог ничего разглядеть. А голос, тихий, как вздох, произнес:

— Петар, отзовись.

— Я мигом! — воскликнул я и понесся вниз по ступеням. На тротуаре не было никого, и только клубы тумана ползли по баскетбольной площадке. Промчалась карета скорой помощи. За угол соседнего дома свернула женщина с собакой на поводке. Собачьи когти скребли по асфальту, пес — упирался. Еще одна забытая история.

* * *

Я помню день, когда я бросил школу танцев «Маркус Демидофф». Как это уже повторялось не раз, во вторник или в пятницу — теперь уже трудно установить, потому что на тот момент я потерял счет времени и жил по графику, диктуемому чревоугодием, — в привычный час я отправился на танцы. Там, где дома кончались и Ябланова улица принимала облик поля, под рекламной вывеской с щербинами погасших букв я увидел Марту — она обнималась с каким-то рохлей, весом примерно 62,5 кг. Он походил на одного из тех, с кем я вступил в потасовку у кладбища. Когда я поравнялся с ними, Марта заметила меня и, отвернув лицо, произнесла всего два слова:

— Прощай, Петар.

* * *

Ту ночь я провел у радиоприемника, стараясь поймать мелодию для моего одинокого танго, но ничего не получалось — только бесконечный шум и временами трескучая смесь голосов и звуков, сигналы азбуки Морзе. А еще — низкий сумрачный гул басового спектра: это Бог посылал мне смутные наставления. Меридианы молчали. Я ждал: вдруг зазвонит телефон, но — нет. Город спал крепким, спокойным сном. Я был один, без лучшей половины, и весил 147,5 кг. Мне столько времени потребовалось, чтобы понять — настоящие мужики никогда не танцуют.

Перевод

Жанны Перковской