Этой ночью мама опять разговаривала во сне. Иногда она говорит отчетливо, будто кому-то там, на той стороне, рассказывает историю, каждое слово слышно через тонкую стенную перегородку между моей и ее комнатой. Так нам и надо, раз мы нашу шикарную квартиру в старой части города с видом на реку и луна-парк разменяли на это новобелградское «откуда не возвращаются». Мне потребовалось полгода, чтобы привыкнуть к многоэтажке, где мы сейчас живем и где уже в пять минут девятого, сразу после заглавных новостей, чувствуешь себя как в глубокой провинции. Оглушающая тишина и пустота. Но, если что-то должно случиться, то так тому и быть: мой брат, Гаврило, захотел для себя отдельную квартиру, хоть какую-нибудь. Он едва дождался отцовской смерти, чуть ли даже ни обрадовался ей. Если получше поразмыслить, а ведь сестры всегда поддерживают братьев, наш домашний минифашист, может быть, лучшего и не заслуживал. Спустя три месяца, после того как мы его похоронили, Гаврило за торжественным ужином объявил, что хочет свою долю, у мамы из руки выпала ложка. Через два дня у нее случился мозговой удар, и дальше ее состояние только ухудшалось, вопреки заверениям моих знакомых из клиники, что все будет в порядке.

Ничего подобного, левая сторона так и осталась частично парализованной, и временами, когда я смотрю на нее, спящую, мне кажется, что передо мной одновременно два человека: шестидесятидвухлетняя, еще весьма привлекательная женщина с той никогда не исчезающей горделивостью бывших красавиц и сморщенная, с искаженным лицом старушка в ожидании последнего причастия. Этой ночью она бредила, я не могла разобрать ни слова, как будто она говорила на некоем неизвестном, давно освоенном, но забытом языке, теперь вновь пробудившемся, из какого-то уголка глубоко в подсознании, освобожденного лопнувшим сосудом. Я слушала, не успевая вникнуть в то, что она хочет сказать, через стенку доносилось только долгое, безостановочное бормотание, из-за него и из-за усталости я не могла уснуть, я была измучена ежедневными повторениями одного и того же: Теперь глубоко вдохните и выпускайте воздух громко, так, чтобы чувствовалось, как воздушная струя ударяется о переднюю часть нёба. Скажите «хам»; и ритмично повторяйте за мной «хам», «хам», «хам», «хам», так, хорошо. Потом я приподнялась в постели, облокотившись на руку, посмотрела на окно. С улицы в комнату струился скудный свет, ничего не было слышно, кроме маминого бормотания, и я подумала, что это последней степени идиотизм — самой себе лгать… На этот раз причиной бессонницы были не мамины ночные путаные исповеди и не магнитофонная лента, вживленная в мои мысли — навязчиво, часами, днями и годами один и тот же повторяющийся текст, — а то, что я думала о нем. И то, что я не знаю, хочу ли утром его увидеть, для меня имеет значение; да, именно так: имеет для меня значение, следовательно, я хотела бы его увидеть.

Он постучал и вошел в кабинет, не ожидая отклика или приглашения. Семилетняя девочка, которой я всеми возможными способами пытаюсь поставить «л» и «р», удивленно посмотрела на меня. А я — на него.

— Пожалуйста, — сказала я, — что вы хотели?

Он стоял, будто смущенно и немного нервничая. Это было две недели назад.

— Меня направил главврач Пенджер, вы доктор Алиса?

— Я Алиса, но я не доктор.

— Как, извините…

— Вот так. Я никакая не доктор, я логопед. Какая у вас проблема?

— У меня нет проблем, у меня сорван голос.

— Слышу, на самом деле вы прекрасно держитесь. А вы не думали о том, что все-таки вы сами проблема? Подождите меня в коридоре, я должна сначала закончить с этим остреньким язычком.

— К сожалению, я страшно тороплюсь, в девять у меня начинаются лекции. Знаете, меня направил главврач Пенджер, — повторил он, как будто я не услышала, а я услышала, только из-за его некорректности притворилась, что нет. Доктор Ненад — удивительный человек, не оставляет без внимания ни одной просьбы и готов для каждого что-нибудь сделать, а сам никогда ни на чем не настаивает; и почему он послал ко мне этого, спрашивала я себя, должно быть, этот все-таки особый случай.

Как выясняется, очень особый.

— А вы кто?

Он состроил такую мину, выглядело, будто он оскорблен тем, что я его не узнала; отчасти похоже на реакцию Манойловича полгода назад; я имею в виду известного актера Манойловича; то есть хочу сказать, мужские ужимки схожи лишь отчасти, поскольку Мики сделал это, один к одному, не из-за того, что я его не узнала, кто б его не узнал. «Любят только раз» для меня, пожалуй, самый лучший отечественный фильм про любовь, из тех что я когда-либо смотрела; вспоминаю, как Павле и я, Павле — мой бывший муж, будто влюбленные гимназисты, смотря его в неотапливаемом кинозале «Ядран», дрожали то ли из-за зимы, то ли из-за роковой любви, нашей и их — Владицы и Мики. Нет, Мики возмутился не потому, что я его не узнала, а потому, что я ему велела весь следующий месяц каждое утро ходить на ингаляции и на дыхательную гимнастику…

— Профессор Зечевич, — ответил он наконец, показав при этом передние зубы, с расщелиной, какая бывает у счастливчиков, — я профессор Зечевич, знаете, доктор Ненад Пенджер — мой товарищ детства, он осмотрел меня и сказал, что у меня сорваны голосовые связки. Это от долгого говорения и от сухого воздуха, на факультете у нас теплые аудитории, но паровое отопление — для голоса смерть.

— А-а, — отозвалась я, — очевидно, вы все знаете, и тогда я вам зачем?!

— Доктор Ненад упомянул некие упражнения, он объяснил мне, что я дышу поверхностно, используя лишь верхнюю часть легких, а нужно отсюда, из живота, — и он показал, легонько хлопнув ладонью, на свое округлившееся пузо. Господи, посмеивалась я про себя, есть ли в этом городе хоть один-единственный мужик за сорок без пуза? Нет, по крайней мере я о таком не слышала, а вообще-то мне всегда нравились крупные мужики, скажем, вот такие, как он. Да.

— Верно, есть такие упражнения. Я попросила вас немного подождать, вы вошли без очереди, а здесь уважают порядок.

— Я сказал вам, что тороплюсь, даже опаздываю.

Знаю я таких, из тех, что всегда торопятся, и кажется, будто они в самом деле каждую секунду куда-то безостановочно движутся, чем, вероятно, сами себе придают значимости. Возможно, им и можно объяснить, что они дышат поверхностно и недостаточно используют диафрагму, голосовые связки быстрее изнашиваются, если их напрягать без поддержки горловых и брюшных мышц и если не давать воздуху правильно струиться сквозь них, но кто бы смог им объяснить, что этими своими истерическими догонялками и перегонялками они, по сути, заполняют внутреннюю пустоту, забалтывает страх — смерти, нехватки идей, наконец, любви или боли. Да-да, знаю я таких, один из них был моим отцом, этот нас заставлял выполнять все точно до секунды и никогда ничего не оставлять на потом, быть болезненно ответственными и доедать всё, что положено на тарелку. В этом доме все должны уважать порядок, постоянно повторял он, другие дети голодают, а вы привередничаете, и измывался над нами, пока мы ни делали, как он хотел, а сам всю свою жизнь спешил и опаздывал, и после себя оставлял незавершенные дела.

Когда отец умер, Гаврило сказал мне, что ему кажется, даже свой уход из жизни создатель семьи совершил, куда-то спеша, и мы двое — это его самые очевидные незавершенные дела; и рыбий жир мы не пили регулярно, за что и получали от него оплеухи; и внуков мы ему не родили — и на нас сыпались упреки и брюзжанье. Откровенно говоря, он нас никогда от себя и не отпускал, старательно не давая нам становиться взрослыми и постоянно повторяя, как он нам нужен. На этом чрезмерном участии в жизни своих близких покоился единственный оставшийся смысл его существования. На двадцать лет старше мамы, он моментально любовь заменил заботой, и умер так же внезапно, без предупреждения; после воскресного обеда сказал нам, что у него как-то ноги болят и он хочет немного вздремнуть. Он не проснулся, послеполуденный кофе мы пили без него…

Гавриле тогда уже исполнилось тридцать семь, а он все еще был без работы и неженат, целыми днями без толку шатался по окрестностям и играл у себя в комнате на бас-гитаре. Он всегда хотел играть на бас-гитаре в какой-нибудь группе, знал всех белградских рокеров своего поколения и постарше, но отец буквально принудил его закончить сельскохозяйственный, и мой брат-красавец остался нереализованным бас-гитаристом с дипломом по силосному кормлению молочных коров, а я вышла замуж и развелась — соответственно на первом и четвертом курсе. Как? Распрекрасно. Сдаю вступительные экзамены и выхожу замуж, поступаю в интернатуру и развожусь. Отец бесился в обоих случаях, это на самом деле был немыслимый брак, совершенная, очень быстро сгорающая дотла любовь. Павле жил у родителей, через две улицы, но ни он никогда не перебирался ко мне, ни я к нему, мы состояли в браке, но виделись временами, когда захочется. Что это за брак, вопил отец, что это такое, знаете ли вы, что всему есть границы… Мама защищала меня, моя идеальная, исполненная достоинства, прекрасная, перенесшая инсульт мама, университет она не закончила только потому, что слишком рано вышла за отца… Она никогда не говорила, что когда-либо в этом раскаивалась, наоборот, она любила его с тем чувством глубокой преданности, одновременно являющейся желанием быть защищенной и покориться; а это обычно появляется в браках с большой разницей в возрасте, вопреки болезненному пониманию, что тот, кто старше, уйдет гораздо раньше. Естественно, ведь отец был уже созревшим юношей, когда мама только родилась…

— Что ж, если вы так торопитесь, приходите завтра первым, скажем, без пяти восемь. Это никакая не терапия, это гимнастика, сегодня вы не сможете начать, — заключила я это утомительное обсуждение. — Ну давай, сердечко, — обернулась я к девочке, — не нужно так жестко ударять языком о передние зубки, свободно отпускай, чтобы язычок только мягко скользнул по гладкой стороне, видишь, вот так: л, л, л. Давай теперь вместе.

Он упорно продолжал стоять и смотреть на меня.

— Знаете, Алиса, — сказал он этим своим надтреснутым, сиплым голосом, — завтра я не смогу прийти без пяти восемь, я перегружен обязательствами, не буду вдаваться в объяснения, сейчас конец семестра, и у меня масса дел.

— Хорошо, когда вы можете?

— Думаю, я смог бы в понедельник, по понедельникам у меня нет лекций.

— Хорошо, приходите в понедельник, я сейчас запишу вас, только, пожалуйста, будьте точны. Я не могу работать в хаосе — когда каждый врывается, когда ему заблагорассудится. Вы сказали, что читаете лекции?

— Пожалуйста. Я постараюсь. Что я читаю? Я преподаю версификацию.

— Вообще не знаю, что это.

— Господи, да как же не знаете. Я преподаю стихосложение, наука о стихах.

— Значит, существует и такая наука.

— Существует.

— И кто-то это преподает?

— Преподает. Вот я, например, читаю лекции.

— Ну, прекрасно, читайте, — сказала я, решив окончательно прекратить этот разговор, из-за двери кабинета доносилось нервное ворчание тех, кто ждал в очереди, нет, это не пациенты, да и не клиенты, даже не знаю, как их можно назвать — люди с изъянами в произношении. Одновременно, где-то глубоко во мне промелькнула мысль, что этот человек не оставляет меня равнодушной и что мне трудно смотреть ему в глаза. Все начинается с глаз, я в этом уверена, сколько пустых, потухших взглядов вокруг меня. Если чьи-то зрачки начинают искриться — это можно считать событием. Его — искрились, из-за очков…

— Видимо, теперь мы обо всем договорились. До свидания.

— До свидания.

Он вышел, наконец.

— Тетя Алиса, мы на сегодня закончили? — спросила девочка.

— Нет, милая, мы только начали.

— А что хотел этот дядя?

— Чтобы я его научила дышать. Знаешь, так же, как я тебе показала. Вдыхаешь через нос, выдыхаешь через рот.

В понедельник, без пяти восемь, он уже ждал перед кабинетом. Я поймала себя на том, что рада его приходу. Как обычно, я была точна, до минуты, я никогда и никуда не опаздываю, давно научившись тому, что хорошо организованный день — лучшее лекарство от нервов, от тяжелых мыслей и от чувства, что тебя самого слишком много. Хорошо спланировав день, я ощущаю себя царицей, мне нравятся маленькие, достижимые цели и временные рамки, только тогда я могу сказать, что я свободна — странно, но это правда, — свобода оказывается свободой только, когда известны ее границы, за их пределами — всё хаос и безумие. Не знаю, откуда это во мне, наверно, я сама себя так приучила или где-то невзначай подхватила, может быть, и в самом деле от семьи, главное, я привыкла жить по плану, а это отпугивает так называемых мужиков и прочую подобную, безответственную, стихийную скотину мелкого пошиба, которая не любит обязательств.

— Доброе утро, как вы сегодня? — поприветствовала я его.

— Доброе утро, не чувствую никаких перемен. Хожу на ингаляции, но теперь они мне не помогают. Доктор Пенджер мне прописал и какие-то уколы, но я попросил пока их отложить, поскольку, как оказалось, такая терапия не приносит результата.

— Хорошо, посмотрим, что мы можем сделать. Входите, — сказала я, открывая дверь кабинета и пропуская его вперед.

— Садитесь. Что, вы сказали, преподаете?

— Науку о стихах.

— A-а. Никогда не слышала. Кому это нужно?

— Да находятся и такие. Будущие преподаватели языка, переводчики, актеры. Важно, как язык звучит, знаете, поэзия невозможна без стиха, но большинство людей обычно об этом не думает. Современный мир живет без поэзии или растрачивается на ее суррогаты, и поэтому мы живем так, как живем. Я не хотел бы вам слишком надоедать…

— Вы мне не надоедаете, спокойно продолжайте. Мне понравилось то, что вы сказали: важно, как язык звучит, мне это близко, я занимаюсь именно тем, как звучат звуки. Итак, теперь давайте посмотрим, как звучат ваши гласные, на них основывается правильная артикуляция. Откройте рот и кратко произносите вслед за мной: а, а, а, а, а, а, а.

Он открыл рот и кратко вслед за мной произнес: а, а, а, а, а, а, а. «А» у него был в порядке, один раз, правда, немножко ушел в сторону, но это можно было легко исправить.

— Теперь давайте подышим, десять минут. Я покажу вам упражнения. Для начала вдохните полной грудью через нос так, чтобы почувствовать, как у вас напряглись мышцы живота, и выдыхайте через рот короткими, ритмичными выдохами так, чтобы почувствовать, как брюшная полость постепенно расслабляется. Начали. Ху, ху, ху, ху, ху, ху, как паровоз, ритмично.

И пока мы дышали, я в первый раз внимательно посмотрела на него. Видный, слишком рано отяжелевший сорокалетний мужчина, волосы в беспорядке, блестящие острые зубы, он мне кого-то напоминал, только я не могла понять кого, нет, никого из моих бывших, а их не было слишком много. Кроме Павле, еще двое. Они ненадолго задержались в моей жизни, и первый, и второй, и третий, и у каждого были для этого какие-то свои причины, я не особо-то старалась понять их. Ушли они так же, как и пришли, моя жизнь шла по заведенному порядку, исключительно организованно: взросление, забота родителей, окончание школы, училище, слишком ранний брак и еще более скорый развод. Какое-то время я работала, потом получила специализацию, дважды ездила в Россию, один раз в Эдмонтон, в канадскую Альберту, и поняла, что Белград вместе с его новыми районами не самое плохое место для жизни в этом мире, здесь тебя, по крайней мере, кто-нибудь да окликнет, заметив, что ты женщина, а там — нет.

В России мужики вообще не ухаживают за женщинами, им это не нужно, Россия — райское место для них, стоит им повернуться, и на них уже смотрят десятки русых, кровь с молоком семнадцатилетних славянок, а в Эдмонтоне я не заметила даже случайного жеста, кроме одного частного случая, и я постоянно, в течение всей моей двухмесячной стажировки, спрашивала себя, как же они друг к другу подступаются, каким образом сообщают о своих желаниях, страх наказания за харрасмент просто заморозил любое влечение. Я дышала в унисон с профессором Зечевичем и думала о том, как быстро пролетела у меня прошлая неделя, на работе, такой, как моя, человек очень быстро учится включаться и выключаться по необходимости, в четверг и пятницу ко мне пришли хористы, небольшая группа, я показывала им как правильно дышать, они были красивы, два молодых человека и три девушки, и я все время думала, как ужасно то, что их ждет. Они стояли передо мной и дышали как-то бессловесно, инстинктивно, по необходимости дышать — чтобы жить и чтобы петь, не размышляя о том, что им в будущем придется пережить: все эти эмоциональные катастрофы, семейные беды, несчастные влюбленности, плохо прошедшие и еще хуже истолкованные страсти…

— Извините, Алиса, а сколько это продлится?

— Столько, сколько вам это будет нужно. Каждый день вы должны так, сконцентрировавшись, дышать по меньшей мере десять-пятнадцать минут и каждый раз, когда вынуждены долго разговаривать, вы должны себе напоминать о том, что нужно почаще глубоко вдыхать воздух, и так до тех пор, пока это не войдет в обыкновение, в привычку. Увидите, тогда вам станет легче, и голос перестанет хрипеть.

— Интересно, знаете ли, я сам пришел к случайному заключению. Длина фразы зависит от глубины вдоха.

— Именно так, профессор. Это похоже на пение или игру на духовых инструментах, фраза длится столько, на сколько у человека хватает дыхания. Все, кто долго и громко говорит, должны научиться дышать, в этом смысле нет никакой разницы между школьным учителем и оперным певцом. Все они, включая и актеров, и политиков, должны преодолеть рампу. Это непросто, и для этого необходимы кое-какие знания.

— Понимаю. Только одних знаний недостаточно. То есть без понимания можно все испортить, знание — это одно, а понимание — что-то совершенно другое, я это часто говорю своим студентам. Вы можете выучить все о стихах, говорю я им, можете выучить и многое о поэзии, но это даже близко не означает, что вы станете поэтами. Поэзия превосходит и знание, и понимание, она приходит после этого, если вообще приходит. Я имею в виду, что обычно она не приходит никогда, то есть она не может прийти без знания и понимания, это необходимое условие, хотя и недостаточное.

На самом деле я его не особенно хорошо поняла, все равно, он говорил интересно, пусть и немного невнятно, сиплым голосом. Да, мне показалось, что по сути, он говорит о любви. В моем логопедическом кабинете у меня было немного таких собеседников…

Мамина реабилитация проходила очень медленно, болезнь пришла в самое неподходящее время, если вообще может быть подходящее время для прихода болезни. Я хочу сказать, только мы свыклись с тем, что отца больше нет, и кое-как научились с этим жить, как Гаврило сообщил то, что сообщил; я его абсолютно понимаю, ведь жизнь длится не двести лет, чтобы все происходило естественно и легко, хотя я, бог знает с каких пор, считаю, что все, что началось, должно и закончиться. Пока мама была в больнице, сначала на «Бежанийской косе», а потом на трехмесячной реабилитации в Младеноваце, Гаврило и я сделали все необходимое в связи с наследством и нашу большую квартиру в Дорчоле разменяли на две меньшие. Он отправился в Банову Брду, а мы в Новый Белград, вверх по Саве, дом номер 66. Мне все удалось организовать так, чтобы это не отражалось на работе. Гаврило участвовал лишь в той мере, в какой это было необходимо, и то ли по причине занятости обоих, то ли из-за того, что жили мы в разных концах города, то ли вследствие того, что он лихорадочно искал себе работу, хоть какую-нибудь, а в итоге погрузился в отношения, оказавшиеся чем-то большим, чем случайная связь — он нашел себе девушку на пятнадцать лет моложе себя, фанатку хип-хопа, ничего не понимавшую в жизни, с которой мне невозможно было обменяться и парой слов, — и мы перестали видеться каждый день. Явно семейная история повторялась, наследник по мужской линии женился на малолетке и в сорок лет размышлял о том, что будет, когда она вырастет. Я поняла, какой обузой было бы для него заботиться о матери, которая после инсульта едва двигалась, и я просто освободила его от этой обязанности, сказав, что он не должен чересчур усердствовать, достаточно будет иногда ее навещать. А он так и сделал: приходил обычно в течение рабочей недели, в четверг или пятницу, потому что в выходные играл в плавучих ресторанах, и в самом деле не особо утруждаясь, только иногда очень скромный знак сыновней любви, а мама его любила до самозабвения, и сразу по возвращении после реабилитации из Младеноваца велела каждый месяц отдавать ему часть ее социальной пенсии — до тех пор, пока он ни устроится, как она сказала, а я всю свою жизнь подчинила ей. Я сбегала с работы, чтобы ее накормить и привести в порядок, только по субботам и воскресеньям спала чуть дольше, посвящая остаток выходных уборке квартиры и закупке продуктов.

И так четыре года. Мы стали похожи на двух старых дев, хотя у меня есть несколько приятельниц, родивших в тридцать восемь, мне же только тридцать пять, и я успокаиваю себя, что у меня еще есть время. В общем, дни перетекали один в другой, похожие во всем, и были так хорошо организованы, что едва ли я припомню, что на прошлой неделе я делала во вторник, а что в среду, поскольку разницы нет. Утром встаю, принимаю душ, одеваюсь, еду с пересадкой, в восемь открываю кабинет, учу людей говорить и дышать, в четыре заканчиваю, еду с пересадкой, прихожу домой, застаю маму сидящей перед телевизором, она следит за всеми событиями, новостями и сериалами, ее день состоит из обрывков телевизионной программы, мы обедаем, если погода хорошая, я вывожу ее на прогулку, к Саве, по реке плывут пластиковые бутылки и сучья. Иногда мне кажется, что я забыла про то, что я женщина; мама постоянно призывает меня куда-нибудь сходить, съездить, пригласить какую-нибудь дальнюю родственницу, чтобы в это время поухаживала за ней, только на кой черт мне куда-то идти, некуда мне идти, все мои сверстницы повыходили замуж или поразводились, у них дети, мужья, любовники, что им до меня…

И так я оказалась в рабстве у собственного планирования. Я успокаивала себя, что это не так, но знала — все именно так. Когда все наваливается, я всегда была в правильном месте в правильное время, и что с того, что жизнь не может сводиться к четкому исполнению обязанностей, к правильному дыханию и безупречному произношению. Я начала бояться, сначала это был едва ощутимый, невнятный страх, просто страх, подобный детским страхам, что вот, сейчас, из мрака пустой квартиры, потому что родители ушли куда-то, в гости или в театр, вылезет какое-нибудь чудовище, какое-нибудь ужасное нечто и изувечит меня до смерти. Может быть, все страхи — это, в сущности, только разные формы одного-единственного страха, страха смерти, я не особо много об этом знаю. Как логопед, я только могу сказать, насколько разговорному аппарату бывает тяжело, когда произносится именно эта группа согласных см, см, см, именно потому, что в ней недостаточно воздуха, см, два маленьких воздушных взрыва происходят последовательно, но это другая история. Впрочем, это был не тот страх, когда прощаешься с одним родителем, постепенно готовясь проститься и со вторым, мысль о смерти не становится менее ужасной, если ты ребенок, хотя и становится более естественной.

Поняв это, я начала догадываться, насколько мой страх связан с предусмотрительностью, да, это замечательно, когда у тебя хорошо организован день, и воскресенье, да и день рождения, уже сейчас, скажем, знать, что в следующем году поедешь куда-нибудь, хотя, конечно, я никуда не поеду. Однажды я узнала, и неважно так это или нет, что японцы чаще всего кончают с собой во время отпуска, не зная, что делать с избытком свободного времени. Иногда я сравниваю себя с какой-нибудь японской служащей, которая больше всего на свете ненавидит ежегодные отпуска, когда не знает, куда себя деть. С тех пор как я начала работать, а это уже почти десять лет, я ни разу не использовала больше одной недели отпуска — да и ту с грехом пополам. Да, постепенно я поняла, что это страх непредсказуемости. Прекрасно, когда знаешь, что тебя ждет через два часа или два дня, до безобразия тоскливо знать — если не случится любви — что тебя ждет через двадцать лет. Тогда мне будет за пятьдесят, утром я буду открывать кабинет, вызывать первого из списка в журнале, который, по всей видимости, будет того же цвета, что и теперь, и говорить: Теперь глубоко вдохните и выпускайте воздух громко, так, чтобы чувствовалось, как воздушная струя ударяется о переднюю часть нёба. Скажите «хам»; и ритмично повторяйте за мной «хам», «хам», «хам», «хам», так, хорошо. Ужас.

Профессор Зечевич приходил аккуратно в течение всей прошлой недели, до своих занятий в университете. Мы дышали, выполняли артикуляционные упражнения, периодически обмениваясь парой слов. Его голос стал немного лучше, доктор Пенджер был недоволен, потому что терапия кроме ингаляций и дыхательных упражнений подразумевала и покой, а профессор продолжал читать лекции. В среду вечером он совершил серьезный проступок. На праздновании годовщины выпуска, как он на следующий день мне признался, после двух бутылок вина он пел со старыми приятелями, м-да, пел, если это можно назвать пением. Все равно, он не стал мне из-за этого менее симпатичен, если это можно назвать симпатией, а не каким-то другим словом, не смею даже подумать каким; впрочем, я уже отвыкла от такого рода мыслей и от того, что кто-то смотрит на меня как на женщину. Может быть, это мне только кажется, что именно он так смотрит, может быть, я это себе придумываю. Все равно, я начала четко различать дни и перед выходом на работу дольше задерживаться перед зеркалом, и я точно знаю, что он сказал мне во вторник, а что в среду. В четверг у нас был такой разговор:

— Доброе утро, дышите?

— Доброе утро. Иногда вспоминаю. В самых необычных ситуациях: в лифте, в автобусе или когда мне кто-то что-то говорит, — и люди на меня немного странно смотрят. Дуюсь и пыхчу, как господин Фока.

— ?! Это кто?

— Ах, да. Я забыл, что вы младше меня. Это герой одной телевизионной пьесы из времен, когда я был еще подростком, Цицо Перович играл господина Фоку, вы не можете его помнить. Какой это был актер, если б вы знали. Играл он главным образом чудаков.

— A-а, понятно. Однако, мне кажется, что сегодня ваш голос не в лучшей форме.

— Куда там! Сорван начисто. Не знаю, выдержу ли я сегодня, днем у меня пара, а вечером выступление на презентации книги стихов моего коллеги Сувайджича.

— Что ж вы мало заботитесь о голосе. Доктор Ненад сказал вам, что нужно делать. Кроме того, видите, какая погода, воздух влажный, насыщен выхлопными газами, это опасно для горла. Дышите носом. Если дышать ртом, состояние только усугубится, постоянно меняющиеся влажность и температура наименее благоприятны для связок.

— Ради бога, Алиса, я все это знаю. А вот что я должен был делать на праздновании годовщины выпуска, так это молчать. Моя бывшая жена всегда мне выговаривала за то, что в обществе я остаюсь замкнутым. Расслабься, человече, говорила она мне, ты только в эти книжные дебри и погружаешься, как будто судьба человечества зависит от трохея и силлаботоники, выйди ненадолго в мир. И вот, я вышел, увиделся с людьми, правда, немножко и выпили, моя мера — бутылка, но случилась и вторая, потом мы запели, знаете, когда-то я пел в хоре, у меня баритон, в культурно-художественном обществе «Мика Митрович-Ярац».

Я прослушала то, что должна была прослушать. Я слышала, как он говорит, и думала о том, сколько времени прошло с тех пор, когда я в последний раз спала с мужчиной, — целая вечность. В Эдмонтоне на специализации со мной был один симпатичный поляк, Павел, хм, польская версия моей юношеской связи, немного старше меня, он ухаживал за мной, скорее так, чтобы вместе скоротать время, чем серьезно. Через два месяца после того, как вы покинули дом, все что угодно начнет бродить в вашей голове; жители севера раздражали меня этой своей заученной, стерильной осмотрительностью; нет, конечно, тому, что во всем чувствовался порядок, следовало бы поучиться, но не их выдрессированной любезности, которая всему придает облик сердечности, но на самом деле холодна, как пот покойника.

И так мы с Павлом заприметили друг друга, как родственные славянские души, мы постоянно над чем-то посмеивались, обменивались немного фривольными взглядами и полунамеками, так что остальные из группы, включая преподавателей, которые на самом деле не различали Краков и Белград — все это одно и то же, недоразвитая часть Европы, — начали воспринимать нас как нарушителей заведенного общественного уклада. Но нам обоим именно это нравилось, то, что мы владели тем языковым шифром, тем совершенным изъяном, который ни один духовный логопед не в состоянии исправить, и мы продолжали их раздражать, хотя, если подумать, между нами не было ничего, кроме той нежной, растекающейся телесной близости, многократно.

Это действительно так, истинная правда, лучшим подтверждением чему стало то, что по окончании специализации и возвращении домой мы друг с другом больше не связывались, да и зачем. Пусть так и останется, навсегда, легким освобождающим флиртом, скоротечным псевдолюбовным эпизодом без травматических последствий, прекрасным именно тем, что был сыгран в недозволенном месте. У меня больше нет никаких иллюзий, необходимость с кем-то делить постель затонула где-то глубоко во мне, пребывая у невозмутимости и смирении, не знаю, может, ждет кого-то, чтобы пробудиться, понятия не имею, только иногда меня охватывает трепет, стоит подумать об объятиях, о тех волшебных объятиях, уже после всего, когда душа разливается и мир становится безграничным, и когда ты и свой и ничей, когда у тебя больше нет жесткого эго, и ты ощущаешь себя как бы блаженно расслабленным и всецелосогретым, всецелообессиленным. Да, объятия — это единственное, чего мне недостает.

В пятницу он забежал ко мне в кабинет, он спешил, он сказал мне, что в эти выходные должен был посетить обездвиженного отца в доме для престарелых в Делиблате, а бывшая супруга попросила его в субботу сводить дочку пообедать, потому что сама поедет к матери помочь все приготовить к празднованию дня святого их семьи, и теперь у него никак не получается все согласовать и все организовать. У него не было времени ни для дыхания, ни для артикуляционных упражнений, он пришел только, чтобы показаться. После этих слов он стал мне еще ближе. Доктор Ненад Пенджер констатировал, что терапия результатов не дала и что ее следует повторить, но надвигаются праздники, рабочими были только следующий понедельник и вторник, а дальше — до следующего воскресенья. Он не знал, что делать. Его голос стал горловым и немного надтреснутым, работы здесь было не для одного, а для двух докторов и для меня.

Пару минут я молчала, у меня не было сил что-либо предложить ему, просто я не могла перешагнуть через себя, со мной такого никогда не случалось, и теперь я была в миллиметре от этого, и в тот момент, когда я действительно хотела сказать ему, что не нужно так просто от меня отказываться, он, к счастью, и тоже в какой-то нерешительности, сказал, что все равно хотел бы снова увидеться со мной, в кабинете или за его пределами. Я облегченно вздохнула, про себя, едва ощутимо. Прошлой ночью, слушая, как моя мама, в соседней комнате, во сне пускается в разговор с кем-то неизвестным, понятия не имею, кто это, я никак не могла заснуть, поскольку не могла себе простить того, что держалась так отчужденно, что не ответила ему, а ведь он, я это видела, ждал моего ответа. Да-да, очевидно я все знала, но ничего не понимала. Ха, это профессор в самом деле хорошо сказал, это относилось и ко мне. Я только пожала плечами:

— Когда вам будет угодно, — сказала я ему, — сами видите, что вам необходимо дополнительное лечение. Я работаю и в понедельник, и во вторник, коллеги перенесли часы приема или взяли дни в счет отпуска, а у меня столько дел, что это было бы излишним, — лгала я. Нигде мне не было так скучно, как дома, больше всего на свете я ненавижу, да, именно так, ненавижу эту невыносимую глухоту праздничных дней, когда город пустеет, а наша новобелградская многоэтажка тонет в безвестности, ложится на десять тысяч метров глубоко на дно бывшего моря. Само слово говорит за себя: праздник, праздный день, в этот день человек ничего не может с собой поделать, это меня выбивает из колеи, я люблю, чтобы часы были заполнены, люблю работать, чтобы не наложить на себя руки, чтобы не думать о страхе, не думать о себе.

— Хорошо, — обронил он неуверенно, надтреснутым голосом, — я постараюсь прийти в понедельник, хотя мне это неудобно: слишком много неотложных дел, в самом деле всё так некстати. Если не успею, значит это знак, что я не смог все организовать, приезжает моя сестра из-за границы, везет с собой оборудование и лекарства для отца, я должен снова ехать в Делиблато, отвезти все это. Может, у меня получится во вторник, но в городе это уже будет сумасшедшее время. Ехать придется по пробкам, потеряю полдня.

— Приходите как сможете, в эти два дня в любое время, я смогу как-нибудь сдвинуть расписание. Я не хочу вас пугать, доктор Ненад уже сказал вам, если не залечить повреждения и если на ваших голосовых связках образуются узлы, придется оперировать.

— Понимаю, этого мне действительно не нужно. Как-нибудь успею, хорошо, что я приехал. Если это будет в конце вашего рабочего дня, мы могли бы пойти куда-нибудь пообедать.

Глухо, тишина.

* * *

Предпраздничный понедельник, утро. Спала я плохо, только перед рассветом вздремнула час или два, кто-то неизвестный звал меня в этом сне, я ничего не запомнила, я не помню снов. Теперь я стою в коридоре, перед большим зеркалом, и рассматриваю себя, с некоторых пор мне стало очень важно, как я выгляжу. М-да, неплохо, хотя не успела покрасить волосы, я начала седеть в двадцать пять, из-за отца, все равно, будь я мужиком, окликнула бы себя на улице. Не хочу думать о том, увижу ли я его сегодня, мне достаточно того, что я знаю — я этого хочу. Я целую маму, которая после ночных кошмаров сидит в кухне за столом и на маленьком телевизоре смотрит первые утренние новости. Через несколько минут я вливаюсь в транспортные потоки города, когда буду переезжать через мост, увижу реку, она никуда не спешит, спокойно течет каждый день, включая и понедельник.

Я не знаю, почувствую ли себя несчастной, если он не придет, и будет ли мне от этого больно, скорее всего, это неизбежно. А ведь было достаточно просто кивнуть головой. Я этого не сделала, что ж поделаешь. Но я это как-нибудь решу вот только наберусь сил. Я же самая организованная в мире женщина.

Перевод

Юлии Созиной