Осень, дни короче. Ранним утром, еще сонный и безвольный от недавнего сна, через пустое, увядающее поле между двумя новобелградскими кварталами я веду своих дочерей, Анну и Ханну, в садик. Они, по обыкновению, что-то щебечут. Младшая, четырехлетняя Анна, держит меня за руку, и на самом деле она меня тащит, а не я ее, а Ханна, ей шесть лет, идет на пару шагов впереди и напевает английскую песенку: hickory dickory dock, the mouse run up the clock, the clock stick one the mouse run down. И так целыми днями, уже надоело. Они всегда просыпаются раньше меня, сквозь сон я слышу, как по паркету топочут маленькие, босые ножки, и мгновение спустя дочки уже у меня в кровати, под одеялом. Они ласковые, я глажу их кожу, молочную, в «мурашках», которая когда-то станет гладкой, женской. Раньше, проснувшись, я мучительно освобождался от снов, но теперь у меня нет на это времени, я встаю, помогаю им одеться. Обрывки увиденных во сне историй потом целый день возвращаются ко мне.

Поле, которое мы переходим, огромно и негостеприимно, то тут, то там поблескивают лужи после недавнего дождя, хмуро, над нами медленно тянутся облака. Мы идем по дорожке среди уродливых, дикорастущих кустов, встречаемся с редкими прохожими. Время от времени натыкаемся на бродячих собак, днем они спокойны и осторожны, почти безобидны. Ночью, под луной, в опустевшем квартале я слышу их печальный вой. Иногда, под низким небом, придавленный его близостью, вот так, как в эти дни, когда наша маленькая семья, мы трое, неохотно выбирается из теплой берлоги, город напоминает огромный резонаторный ящик, наполненный шумами. Тогда мне начинает казаться, что я шагаю во внутренностях контрабаса. Скудный, процеженный утренний свет льется сквозь облака и сопровождает нас до тех пор, пока мы не оказываемся в соседнем квартале, среди холодных теней зданий, в которых люди медленно просыпаются и с отвращением готовятся прожить еще один пустой, безликий день. В школу мы всегда приходим первыми, я помогаю снять куртки и переобуть кроссовки, целую их, они меня, прощаемся, ухожу, не увидимся до вечера, я последним из родителей прихожу за своими девочками.

Иду дальше, в супермаркет, покупаю все, что нам нужно на сегодня. На выходе меня уже поджидают: трое утренних промерзших пьянчуг, в изношенной, запущенной одежде. Они возятся с бутылкой, завернутой в пакет из грубой бумаги. Мы с ними сверстники, одного я даже довольно давно знаю, его зовут Краста. Обычно мы только приветствуем друг друга, разговариваем редко, чаще примерно так:

— Приветствую вас, господа.

— Всех благ вам, спасатель. Как дела с утра?

— Как всегда. Вы, вижу, день начали неплохо.

— Не жалуемся, — говорит тот, кого я хорошо знаю. — Привет вашей уважаемой супруге.

— Конечно, конечно, — бормочу я, протягивая им несколько смятых мелких купюр.

«Конечно, конечно», — повторяю про себя, но мне некому передавать привет, уже давно, уже два года. До того дня все было более или менее в порядке, так сказать статистически средне убого, недостойно упоминания: школа, брак, семья, смерть родителей, поиски квартиры, рождение детей. Милена была более предприимчивой и практичной, она, преподаватель английского, быстро нашла работу, я гнил на бирже труда, археологи с неполным высшим были, сами понимаете, нарасхват, потом пошли дети, сначала Ханна, потом Анна, я стал высококвалифицированной няней, девчонки росли, денег нам нужно было все больше, и тогда мне, наконец, пришлось согласиться на первую попавшуюся работу. Сегодня-то я понимаю, что работа спасателя в бассейне это не самое худшее из всего, что жизнь может предложить человеку. Даже наоборот, из-за того, что на этом месте никто подолгу не задерживался, через пять-шесть месяцев, закончив какие-то курсы, я стал руководителем спасательной службы, потом закончил летнюю школу тренеров ватерполо, стал вести занятия с юниорами клуба спортивного центра, в котором работал, и очень скоро у меня уже не оставалось времени ни на что и ни на кого. Целый божий день, понедельник, вторник, среда, четверг, пятница, суббота, воскресенье, понедельник, вторник, среда… с утра и до ночи я проводил в бассейне, кроме того я стал пить, сначала понемногу, из вежливости, в компании, а потом все больше и все основательнее. Домой я возвращался поздно, пешком, во мраке и тишине улиц. В два или три часа ночи Новый Белград — это глухое и немое дно бывшего моря. Иногда, и только перед своим домом, я, просто так, активировал сигнализацию на каком-нибудь автомобиле и вместе с ней долго завывал, как призрак среди этой глухой тишины. Пьяный, я входил в дом и сразу пробирался в узкое жерло кухни, мыть посуду (flashback). Холодная вода стекает по моим рукам, пока я разбираю гору жирных тарелок и другой посуды, которой завалена раковина. Трезвею. Покончив с этой, достаю из кухонного буфета чистую посуду и мою ее тоже, пока в голове полностью не проясняется. Иду в ванную, долго стою под душем. Надеваю пижаму, проверяю, закрыта ли на ключ входная дверь и вся ли техника в доме выключена, укрываю и целую детей, а потом виновато забираюсь в кровать, осторожно убрав Миленину руку со своей подушки.

Милена ушла от меня в тот день, когда мы с ней в последний раз занимались любовью. В то утро у меня было такое сильное похмелье, что я проспал начало рабочего дня, и мы вместе отвели Анну и Ханну в садик. Возвращаясь молча, через пустырь, пестревший кучами мусора, в кроне одинокой карликовой липы мы услышали жужжание пчелиного роя. Я подошел совсем близко и протянул руку на высоте глаз к бледно-зеленым листьям. Звенящий шум издавал не рой, а отвергнутые трутни.

— Осень близко, — сказала Милена. Это прозвучало меланхолично, а может это так кажется сейчас, когда я прокручиваю фильм в обратном порядке. Тогда меня тошнило, и я спешил вернуться домой.

— Похоже на то, — пробормотал я.

Утром стало холоднее, а днем все еще было очень тепло, просто непонятно, как одеваться. Если увидишь трутней, говорил мне отец, знай, что это последние хорошие дни года. Пчелы выставляют их вон, предчувствуя скорое изменение погоды и нехватку пищи.

— Так им и надо, — сказал я, как мне помнится. — Они сделали то, для чего Бог их создал, и теперь, милости просим, на выход.

Мы не пошли на работу. Трахались, со страстью и упоением, как когда-то раньше, забыв, что давно этого не делали. Головная боль и тошнота исчезли, как только мы разделись. У Милены, и эта картина нисколько не выцвела в моей памяти, было прекрасное хрупкое тело, которое, казалось, принадлежит то ли женщине, то ли девочке. Познакомились мы еще в гимназии, и уже тогда кое-что между нами было, но так, без каких-либо обязательств, длилось недолго, быстро закончилось, в те годы мне хотелось всего и сразу, да и она не была особенно во мне заинтересована, потом мы несколько лет не виделись, а потом снова встретились, перед торговым центром, я там что-то покупал, а она стояла одна возле входа и ела попкорн, эй, привет, привет, давненько не виделись, ты сейчас где, и все такое, было лето, и нам было скучно, по стечению обстоятельств ни она, ни я никуда не уехали, она тут же потащила меня в кино, а потом к себе, в квартиру ее родителей, они были где-то на море, в соседней комнате сестра-заика слушала музыку, очень громко, В. С. Rollers, David Casidy и другую bubble gum, то есть все развивалось по такому же сценарию, как и в остальных тримиллионашестьсоттысячдвестисемьдесятсеми не то что похожих, но полностью идентичных нашему случаях.

В тот наш последний день вместе мы ни о чем особенно не разговаривали, за исключением нескольких бесстыдных, похабных слов, которые обычно произносятся при интимной встрече на высшем уровне. Если бы сейчас я захотел признаться себе в том, чему мы все годы нашей совместной жизни отказывались посмотреть прямо в лицо, я бы сказал, что нас всегда тянуло друг к другу, но нам не о чем было разговаривать. До того как у нас появились Ханна и Анна, мы были ошеломлены нашими телами, их взаимной притягательностью, все остальное казалось второстепенным и неважным, а потом появление детей стало бесспорным алиби за все неиспользованные позже возможности, за вечное откладывание всего, что мы когда-нибудь возьмем и сделаем, только не сейчас, еще не пришло время, дети успешно заполняют внутреннюю пустоту, боже мой, с ними мы приобретаем уважительную причину забросить все другое, прежде всего, разумеется, самих себя. Милена заснула, я смотрел на нее и думал о совершеннейшей пустыне до миллиметра одинаковых, полностью предсказуемых дней. Наконец я встал и на цыпочках, как вор, крадучись, выбрался из комнаты.

В полдень в бассейне никого не было. Я сидел на трибуне один, над водой, которая поблескивала, и пытался собраться с мыслями. Под огромным сводом купола слышалось только жужжание вентиляторов и кондиционеров. И так я сидел и молчал до тех пор, пока бассейн не заполнила толпа калек — инвалидов и дистрофиков вода неодолимо влечет к себе. Они держатся на воде прекрасно, словно это их врожденное свойство, и плавают великолепно, поначалу это выглядит гротескно, потом привыкаешь. Я никогда не был нужен им как спасатель.

Когда, вскоре, я вернулся домой, то застал там пустые шкафы. В ванной не было косметики. Я понял, в чем дело, хотя не нашел никакой записки. Дети были еще в садике. Я пошел за ними, весь остаток дня мы гуляли. Я сказал Ханне, что мама уехала и ее несколько дней не будет. Анна не спросила ничего, когда тебе два года, важно только, что ты сытый и сухой. На следующей неделе, как-то вечером, когда я кипятил им молоко, в дверь позвонили. Я открыл и увидел ту самую ее сестру-заику, она сказала, что пришла забрать кое-какие мелочи, которые Милена забыла, она просила передать мне, чтобы я берег детей, она уезжает за границу, она со мной свяжется.

Не связалась. Я проводил сестричку до двери. Перед этим она по списку собрала вещи, кое-что из графики, зонтик, что-то из оставшейся одежды, мелкие подарки. Посуду и мебель не трогала, должно быть, эти вещи были слишком громоздкими, да и какого дьявола моя бывшая, теперь я это понял, моя окончательно бывшая жена стала бы за границей делать со старым комодом или набором столовых приборов. Я вернулся на кухню как раз, чтобы увидеть, как пена от сбежавшего молока стекает на пол. Ханна плакала, а Анна обкакалась. Я стал каким-то тупым и отсутствующим и только позже пришел в себя. Ту ночь я провел в кухне, проливая над раковиной слезы.

Вот так, втроем, мы прожили несколько месяцев, а потом я дал объявление. Я довольно основательно пришел в себя, перестал пить, регулярно и вовремя уходил на работу и регулярно и вовремя возвращался, разумно использовал выходные, мы ездили за город, ходили в театр, иногда и на дни рождения к двум-трем сохранившимся семейным знакомым, я стал примерным, заботливым папой, главной фигурой за обеденным столом, мастером по приготовлению блюд интернациональной кухни, по работе с пылесосом, по стирке и глажке белья, а также генеральной уборке пещеры в современном жилом доме. Если хорошенько вдуматься, то одиночки, живущие в новобелградских многоэтажках, очень похожи на монахов-отшельников, которые всю свою жизнь проводят в кельях, спрятанных где-то высоко, наверху, в скалистых горах. Разница, может быть, только в том, что у нас есть лифт, а у них нет, и еще, конечно, в молитвах. Я, в частности, молюсь своим бытовым приборам: холодильнику, бойлеру, микроволновке, стиральной машине, телевизору. Каждый вечер я благодарю их за то, что и в этот день они успешно служили мне, не сломались, я не переношу незапланированных потерь. Я и так трачу слишком много времени на несущественные вещи, почти всю свою жизнь. В конечном итоге, я обращаюсь со временем, как мышь с часами. Я овладел всеми навыками, необходимыми в повседневной жизни, но мне стало скучно, девочки росли одиноко рядом со мной, им был нужен еще кто-то, так что я дал объявление, что ищу помощницу по хозяйству, и скоро я опять смог, пусть совсем ненадолго, оставаться наедине с самим собой. Мне не хватало именно этого.

Как-то в бассейне, в вечернюю смену, пока одна студентка присматривала за Анной и Ханной, произошел несчастный случай. Точнее, мог бы произойти. Посетителей было немного, вечером приходят в основном те, кто следит за здоровьем, а кроме того типы, которые не знают, куда себя деть, и любители выпить — у нас в бассейне было кафе, которое стало для них священным местом сокровенных посиделок. Выпивка у нас дешевая, настоящие спортивные демократические цены, так все говорили. Я запомнил многих из тех, кто обычно приходил: они наряжались в махровые халаты и тут же усаживались за столик, отделенные от самого бассейна прозрачным стеклом. Смотрели на плавающих и потихоньку накачивались. С водой у них ничего общего не было, последний раз плавали во чреве матери. Но в тот вечер одного из них, изнутри уже изрядно мокрого, черт его знает зачем, понесло в бассейн, он собирался прыгнуть и проплыть стометровку быстрее Джонни Вайсмюллера, это я узнал позже, речь шла о пари, вот ты вообще не умеешь плавать, кто, я, вот именно, ты, ошибаешься, я плаваю как Тарзан, первоклассным кролем — короче говоря, он поскользнулся, упал, ударился головой и рассек лоб. В полубессознательном состоянии он стоял согнувшись и его рвало прямо в бассейн, а кровь лилась и изменяла химический состав воды. Я подбежал, поднял его, как мешок, мешок оказался наполнен камнями, и кое-как, оттащил в амбулаторию. Его привели в порядок и отправили, куда положено.

— Вовремя вы подоспели, — сказала дежурная медсестра. — Нехорошая рана.

— Думаете, обойдется? — спросил я, как будто меня это хоть как-то касалось. — Он был таким пьяным, у него в крови наверняка один алкоголь.

Медсестра улыбнулась. Она была уже в зрелом возрасте, гораздо старше меня, красивая, как позднее лето.

— Не беспокойтесь, все будет в порядке. Не похоже, что у него какие-то внутренние повреждения, а кожа зарастет. Вы работаете у нас?

— Да, — сказал я.

— Никогда вас не видела.

— Не было случая. К счастью.

— В каком смысле?

— К счастью для посетителей. Не требовалась ни ваша, ни моя помощь.

— А, понятно.

Нам принесли кофе, мы еще немного поговорили, так, ни о чем, тут подошло время закрывать, погасили свет, я сходил за плащом и проводил ее до автобусной остановки. Я виделся с ней и в следующий, а потом и во все последующие дни, звали ее Эмма, ни хрена себе, имя прямо как из женского романа, но ее действительно так звали, мы с ней подружились, иногда вместе обедали, я каждый день провожал ее до автобуса, однажды она меня спросила, женат ли я, нет, больше не женат, но у меня есть дети, две девочки, Анна и Ханна, красивые имена, она захотела на них посмотреть. Хорошо, мы договорились на субботу, я приготовил обед и сказал детям, что к нам в гости придет одна тетя, они одевались очень старательно, с той врожденной женской тщательностью, которая в девочках проявляется гораздо раньше разума, если разум вообще себя обнаруживает. Нас охватило коллективное семейное волнение. Она вовремя позвонила в дверь, с точностью до секунды, потом она призналась, что почти полчаса прождала внизу, перед подъездом, не хотела застать нас врасплох, это было выражением внимания к нам, девочкам она принесла сладости, а мне гипсовый оттиск бога Кайроса, запомнила, чем я занимался в университете, об этом мы с ней тоже говорили, она сказала, что я еще молод и может быть было бы неплохо все-таки довести дело с этой археологией до диплома, хорошо, правда нет работы, но человек чувствует себя увереннее, когда у него что-то есть, конечно, она была права, но я ее не послушался, никогда.

Она осталась у нас. Не только в тот день, но все следующие месяцы, до самой смерти. Анне и Ханне она нравилась, хотя я так до конца никогда и не понял их отношений, у нее был к ним подход, она сумела установить ту доброжелательную связь между совсем маленькими девочками и взрослыми, зрелыми людьми, которая так много дает и одной и другой стороне, у одних формирует воспоминания раннего детства, у других оттесняет на второй план просыпающийся страх. Летом мы поехали вместе отдыхать, в один из душных вечеров Эмма пришла в мою постель. Она была в среднем возрасте, в его конце, с крупным, еще крепким телом, никогда не рожавшим, мы целовались, как безумные, молча, она устроилась своей большой, горячей задницей у меня на коленях, я взял ее как-то чертовски страстно, ничто этого не предвещало, я чувствовал к ней только сердечность, а она никак не связана с эротикой. На следующее утро я проснулся весь мокрый и скользкий, как в плаценте, как новорожденный ребенок. Хотел все это забыть… Только когда она умерла, несколько недель спустя, быстро, от болезни, которую скрывала, я кое-что понял. О смерти говорить не стоит.

Так что я опять стал заботливым папой. Объявлений больше не даю. Ухожу в бассейн, возвращаюсь из бассейна. Тот пьяница, по прозвищу Краста, которого я тогда спас, каждое утро поджидает меня перед супермаркетом. Я все делаю сам. Ханна уже начинает понемногу мне помогать. Следующей осенью она пойдет в школу. Дни проходят однообразно, но они наполнены, время равномерно тратится на существенные и несущественные вещи, вожу девочек в садик, делаю покупки, готовлю обед, спешу на работу, возвращаюсь, иду за Анной и Ханной, мы едим, потом идем гулять. Вечером готовлю их ко сну, раздеваю, вдыхаю терпкий запах их пота, мою их маленькие тела, они похожи на кошек, скольжу рукой по изгибам, целую их, укладываю в кроватки. Иногда рассказываю истории, Анна устраивается поудобнее, и всегда что-нибудь спрашивает, потом вдруг разом проваливается в сон, Ханна слушает внимательно, и когда, закончив, на цыпочках выхожу из комнаты, гася по дороге свет, я слышу, как она шепчет в темноте:

— Папа, я тебя люблю.

— И я тебя, детка, — говорю я и потом ныряю в пустоту квартиры, кружу по комнате, не включая телевизор.

Утром я опять шагаю по улице. И мне ни до кого нет дела. Никому ни до кого нет дела.

Перевод

Ларисы Савельевой