Лондон

29 августа 1803 года

Подбирая подол черно-белого одеяния послушницы, Мадлен Фокан неловко спустилась с империала дилижанса во дворе лондонской станции Грейт-Джордж и сразу по щиколотку утонула в грязи. Кругом толпились усталые, недовольные пассажиры, хрипели взмыленные лошади. Мадлен с трудом вынесла утомительное пятидневное путешествие из Фалмута на самом дешевом месте дилижанса. За пять миль до предместий города пассажиров, сидящих снаружи, до нитки промочил летний ливень.

– Эй, поберегись!

Вскинув голову, Мадлен увидела движущийся прямо на нее дилижанс и отпрянула в сторону.

– Посторонитесь, мисс! – крикнул сзади кучер другого дилижанса.

Она увернулась, чудом избежав удара копытом ближайшей пристяжной. Раздраженные пестротой, гулом толпы и в особенности вонью и теснотой двора, лошади фыркали и мотали головами.

– Извиняюсь, мэм, – крикнул ей вслед первый кучер, взмахивая хлыстом и осаживая разгоряченных лошадей.

Путешествуя на верхнем сиденье дилижанса, Мадлен вдоволь налюбовалась живописной природой Англии. Иногда на недавно проложенных ровных дорогах с заставами кучер нахлестывал лошадей, разгоняясь до одиннадцати миль в час. Но чаще дилижанс еле тащился по ухабистым колеям, дребезжа, трясясь и подскакивая, так что все суставы Мадлен теперь ныли. Впрочем, поездка в дилижансе оказалась самой легкой частью ее путешествия.

Ошеломленная шумом после тихой и мирной жизни в стенах монастыря, Мадлен с трудом пробиралась в толпе почтовых смотрителей, мальчишек-курьеров, кучеров и пассажиров, которые напирали друг на друга, требуя свой багаж. Хор голосов то и дело прерывали пронзительный свист и зловещее щелканье хлыстов, от которого лошади в страхе прядали ушами.

Прежде Мадлен не доводилось бывать в Англии. Оставшись во Франции, под крышей монастыря, когда ее мать и тетки бежали от революции в благополучную Англию, девушка тринадцать лет терпеливо ждала, когда за ней пришлют. Томительное ожидание отучило ее питать большие надежды. Близкие желали ей только добра – в этом Мадлен была уверена, но она давно смирилась с мыслью: рассчитывать на то, что они сдержат свои обещания, не стоит.

Однако месяц назад она получила странное письмо от матери, умоляющей ее приехать в Англию. Не имея в кармане и пары су, девушка предприняла полное опасностей путешествие, надеясь лишь на молитвы.

Монахини монастыря Святого Этьена из предосторожности уговорили Мадлен облачиться в одежду послушницы. Добрую половину пути через всю Францию она прошла пешком, ночуя в заброшенных сараях, а иногда – на обочинах дорог. Но даже молитвы и решимость не могли помочь пышущей здоровьем, воспитанной в монастыре девятнадцатилетней девушке преодолеть все препятствия, встречающиеся на пути. Одним из таких непреодолимых препятствий стал Ла-Манш.

В Бресте нашелся только один капитан, согласившийся помочь Мадлен, да и тот оказался контрабандистом. В обмен на проезд и несколько золотых монет Мадлен согласилась переправить контрабандное вино на английский берег.

Бредя по улице, гомон голосов на которой громкостью не уступал шуму на станции дилижансов, Мадлен была готова зажать уши, лишь бы не слышать оглушительных воплей уличных торговцев и лоточников, выставивших на обозрение пестрый товар.

Свернув за угол, Мадлен не удержалась и замедлила шаг, с вожделением глядя на репу на прилавке. Зеленые хвостики аппетитно торчали из крутобоких и белоснежных верхних половинок корнеплода, а нижние половинки отливали лиловым, словно их окунули в чернила.

У Мадлен засосало под ложечкой. За время путешествия ей часто приходилось испытывать голод. Она считала его искуплением грехов – реальных и воображаемых, но, несмотря на все старания, такое искупление давалось ей нелегко. Сейчас Мадлен снова поняла, что она эгоистичное и суетное существо из плоти и крови и что ореола святости ей не видать как своих ушей. Она хотела сберечь остатки денег, полученных от контрабандиста, но поддалась искушению и со вздохом потянулась за самой бокастой репой.

– Стой, воровка!

Запястье Мадлен оказалось в тисках громадной ладони с толстыми пальцами. Изумленная девушка вскинула голову, глядя в багровое лицо коренастого торговца. Редеющие волосы на его макушке торчали дыбом, грязный фартук натянулся на объемистом животе.

– Я не воровка, месье, я могу заплатить. – Мадлен достала из кармана медную монету.

Торговец с удивлением воззрился на деньги, но не отпустил девушку. Не торопясь он ощупал ее взглядом заплывших голубых глазок.

– Знаю я вашу породу!.. Но зачем же тратить деньги?

Во внезапной панике Мадлен отпрянула.

– Нет, нет, месье, я передумала. Я не стану покупать вашу гнилую репу…

– А ну, отпусти ее!

Вздрогнув от неожиданного окрика, Мадлен и торговец огляделись: она – в надежде, а он – в досаде.

В открытом ландо с нежно-розовой обивкой восседала очаровательная молодая женщина, лицо которой было искажено гневом. Ее локоны оттенка спелой пшеницы поддерживал золотой ободок, над ним грациозно покачивались два пышных пера. В ушах и на шее незнакомки сверкали бриллианты. Раздраженным движением она закрыла зонтик, который держала над головой.

– Ты что, оглох, приятель? Немедленно отпусти послушницу!

Лавочник в гневе вскинул голову.

– Не суй нос куда не просят, Иезавель!

Он обхватил мясистой ручищей талию Мадлен и потянул ее к себе. Девушка с отвращением отвернулась, чтобы не испачкать щеку о свежее пятно от помидора на фартуке торговца.

Молодая красавица вскочила на ноги, явив миру стройную фигуру, задрапированную в муслин цвета слоновой кости.

– Отпусти послушницу, иначе я велю задать тебе трепку! – задыхаясь от ярости, выпалила она. Низкий вырез ее лифа притягивал взгляды всех мужчин, находящихся поблизости.

Лакей соскочил с запяток ландо и поглубже натянул треуголку на напудренный парик, предчувствуя неприятности.

Тучный торговец смерил худощавого лакея пренебрежительным взглядом, а затем с оскорбительной медлительностью уставился на грудь красавицы.

– Что это нынче всякая мелюзга разгавкалась? Кому какое дело, что я сделаю с этой потаскухой?

Последнее слово привело Мадлен в чувство.

– Я не потаскуха!

Рванувшись, она попыталась высвободиться из лап лавочника, но, ничего не добившись, схватила репу за хвостик. К счастью, удар пришелся прямо промеж глаз торговца.

С ревом он отпустил Мадлен и схватился за нос.

– Сюда, скорее! – послышался знакомый голос, и Мадлен увидела, что красавица в ландо машет ей рукой. Не дожидаясь особого приглашения, Мадлен бросилась к экипажу и очутилась рядом в тот миг, когда лакей опустил подножку. С благодарной улыбкой она забралась внутрь. Лакей убрал подножку и встал перед ландо, сжав кулаки. Торговец спешил следом за Мадлен.

– Что же это творится! – Взбешенный торговец повернулся, взывая к толпе зевак, которая быстро собралась вокруг. – Нет, она от меня не уйдет! Вы все видели – она украла у меня товар!

– Да вон же он! У нее в руке! – выкрикнул мальчишка из толпы, указывая на репу, хвостик которой Мадлен по-прежнему сжимала в кулаке.

Опомнившись, Мадлен швырнула злополучный овощ на прежнее место. С глухим стуком он приземлился на гору репы. К сожалению, удара хватило, чтобы вся пирамида рассыпалась: овощи катились по улице, натыкаясь друг на друга и подпрыгивая, зеваки галдели, а некоторые, самые предприимчивые, принялись под шумок набивать карманы.

– Ты за это поплатишься! – возопил торговец. – А ну, высадите ее, иначе я вытащу ее сам!

– Не посмеешь! – Нарядная дама взяла шелковый зонтик наперевес, как палку, и усмехнулась, слыша, как толпа подбадривает ее противника. Внезапно дама просияла, заметив кого-то. – Вот теперь посмотрим, чья возьмет! – Она откинулась на атласные подушки.

Любопытные зеваки завертели головами, глядя в ту же сторону, куда смотрела дама. Их взгляды привлек направляющийся к экипажу дворянин с пакетом моркови, пышные хвостики которой рассыпались ярко-зеленым плюмажем по модному сюртуку табачного оттенка.

Этому человеку не понадобилось проталкиваться сквозь толпу. Прохожие, с удовольствием наблюдавшие, как неотесанный торговец угрожает двум беззащитным женщинам, мгновенно сообразили, что расстановка сил изменилась, и испарились.

Джентльмен застыл словно пораженный громом, обнаружив посреди толпы собственную коляску, а в ней – хорошо знакомую ему юную леди в модном светлом платье и неизвестную монахиню.

– Ну и ну! Что здесь происходит?

– Эта девка обворовала меня! – заявил торговец, указывая пальцем на Мадлен. – Она украла репу!

– Я хотела заплатить, – подала голос в свою защиту Мадлен.

Несмотря на явное замешательство, дворянин быстро опомнился и перевел взгляд с перепуганной монахини на репу в сточной канаве.

– И опрокинула прилавок? Неудивительно. Подумать только, монашка на Пиккадилли! Явление столь же редкое, как зубы у курицы.

Сунув руку в карман, он выудил монету и швырнул ее торговцу.

– Проваливай, приятель! – И повернулся к даме в экипаже: – Черт побери, Оделия, я же просил не устраивать уличных скандалов!

– Негодяй сам пристал к нам, – надув губки, объяснила дама, – но, похоже, тебе все равно! – Она скрестила руки на пышной груди и отвернулась.

Притворная вспышка женского недовольства достигла цели. Покраснев от досады, молодой джентльмен швырнул в канаву морковный букет и жестом велел лакею открыть дверцу ландо.

– Теперь, сестра, можете идти куда вздумаете, – произнес дворянин, окинув Мадлен насмешливым взглядом.

Оделия тут же вмешалась:

– Ричард, дорогой, я как раз хотела подвезти ее!

С недовольным вздохом джентльмен устроился на сиденье напротив дам и, не оборачиваясь, кивнул кучеру.

Молодая дама расцвела чарующей улыбкой и протянула Мадлен руку.

– Мы еще не успели познакомиться. Меня зовут Оделия.

– А меня – Мадлен, мадемуазель.

– Француженка! – Молодой дворянин не отличался привлекательностью, но в число его достоинств входили явное богатство, крепкое здоровье и большие карие глаза. Он приподнял шляпу. – Я Ричард Болтри, барон Троун. Как поживаете?

– Bien, merci. По-моему, жители Лондона очень добры – за исключением лавочника, – улыбнулась Мадлен.

– Ошибаетесь! – отрезал Болтри, лениво играя позолоченными часами-луковицей, украшенными эмалью. – В городе советую вам смотреть в оба. Здесь найдутся мерзавцы, готовые за пару грошей прикончить родную мать.

– Ричард! – укоризненно воскликнула Оделия. – Напрасно ты запугиваешь святую сестру!

– Что ты сказала? – Густые брови барона приподнялись. – Да, верно. Не принимайте мои слова всерьез, сестра. В Англии царит мир и порядок. – Он подмигнул Мадлен. – Повсюду стража. О большем невозможно и мечтать. И все-таки женщине не стоит появляться на улицах одной, без сопровождения. Это не подобает даже монахине.

– Я запомню ваш совет, месье.

– Я не прочь прокатиться по парку, – вдруг заявила Оделия.

Болтри недовольно нахмурился:

– Оделия, тебе же известно, как я отношусь к подобным развлечениям… – Но, взглянув на полуобнаженную грудь собеседницы, на которой платье держалось чудом, барон заранее почувствовал себя побежденным. – Надеюсь, ты не станешь настаивать? – почти грубо осведомился он.

Мадлен переводила взгляд с Оделии на барона. Джентльмен мрачно усмехался, дама нервно теребила холеными пальчиками оборку подушки. Мадлен не сразу поняла, что они затеяли бы ссору, не будь ее рядом.

Чувствуя себя непрошеной гостьей, она пробормотала:

– Если вас не затруднит, не могли бы вы высадить меня и объяснить, как пройти к Уайтхоллу?

Мгновенно утратив весь светский лоск, леди пронзительно свистнула, и кучер осадил лошадей.

– Дьявол! – выругался Болтри, метнув на Мадлен смущенный взгляд. – Прошу прощения, сестра, я забылся. Оделия, что такое?

Оделия ответила спутнику оскорбленным взглядом.

– Оставь нас вдвоем, Ричард. Я намерена прокатиться по парку.

– Одна? Или это только предлог? – Лицо барона побагровело. – Я не потерплю никаких свиданий у меня за спиной!

– Нет, не одна. – Оделия злорадно улыбнулась. – Я возьму с собой сестру Мадлен. – И она ободряюще потрепала Мадлен по руке. – Мне надо побеседовать с ней с глазу на глаз. Это разговор не для мужских ушей.

Смирившись с поражением, Ричард отдал кучеру краткий приказ, и тот подвел лошадей ближе к тротуару.

– Ради тебя я готов на все, дорогая, – недовольно процедил Ричард сквозь зубы и, приподняв шляпу, одарил дам улыбкой. – Стало быть, до вечера?

Глаза Оделии, оттенка зеленого яблока, сверкнули, и она кивнула.

– Ваш муж – на редкость добрый человек, – заметила Мадлен, когда экипаж тронулся с места.

– Он самый лучший мужчина на свете. – Оделия скромно опустила золотистые ресницы. – Только он мне не муж.

Мадлен вспыхнула, осознав свой промах.

– Прошу простить меня, мадемуазель! Но он был так… любезен с вами! Должно быть, вы влюблены в него!

– Да, сестра, в этом вы не ошиблись. – Оделия порывисто пожала Мадлен руку. – Едва увидев вас, я поняла: это знамение небес! Вы представить себе не можете, как я воспрянула духом!

На ее розовых губах расцвела улыбка.

– Я уже была готова расстаться с Ричардом ради… ну, скажем, ради другого. Но вы правы: он любит меня. Он не самый богатый и обаятельный мужчина в Англии, однако он добр и великодушен и при этом всецело предан мне.

– Тогда вам следует выйти за него замуж, – наивно заметила Мадлен.

– Замуж? Но ведь он… – Оделия смущенно хихикнула. – Вы правы, я должна выйти за него. Непременно!

Мадлен не понимала, почему в зеленых глазах новой подруги отразилась боль, пока вдруг не вспомнила оскорбительные слова торговца. Он назвал Оделию Иезавелью, а она промолчала.

– Значит, вы… возлюбленная лорда Болтри?

Лицо Оделии на миг стало совершенно безжизненным.

– Я его любовница. Это оскорбляет вас?

Мадлен покачала головой:

– Ну что вы! Во Франции любовницы нередко занимают почетное место в жизни мужчин. Но я не могу понять одного: как торговец узнал, кто вы такая?

Оделия рассмеялась:

– Он увидел меня одну в экипаже, принадлежащем мужчине, который не приходится мне ни мужем, ни родственником. Этого довольно.

– Неужели все настолько просто? – искренне изумилась Мадлен.

Оделия покачала головой:

– Беда в том, что я несправедлива к Ричарду и слишком редко задумываюсь о том, что скажут люди. Именно поэтому мы с Ричардом так часто ссоримся, особенно в последнее время. Я настаиваю, чтобы он сопровождал меня во время выездов, хотя нам обоим известно: это непозволительно. Я сама навлекаю на нас неприятности.

Пока экипаж катился к Гайд-парку, Оделия успела подробно поведать о том, как они с Ричардом Болтри познакомились в Королевской опере, где Оделия пела в хоре. Ричард долго добивался ее расположения, Оделия тщетно боролась с чувствами. Первое предложение Ричарда она отвергла, зная, что его семью возмутит подобный альянс: Оделия была ирландкой, не имела ни состояния, ни положения в обществе, мало того – принадлежала к католической церкви. Именно она приняла решение стать любовницей барона. С гордостью Оделия рассказала о том, как Ричард купил и обставил для нее небольшой особняк, как она украсила его по вкусу барона, чтобы он чувствовал себя как дома, как смирилась с мыслью, что ему придется подчиниться воле родных и жениться на едва знакомой дальней родственнице, которую он не любил. Мадлен слушала рассказ Оделии, затаив дыхание.

– Я не желаю расставаться с ним. – Оделия залилась краской. – Предстоящий брак Ричарда вызывает у меня безумную ненависть. Но в последнее время он слишком много страдал по моей вине – вот почему я подумывала бросить его. – Она до крови прикусила губу. – Но ведь я люблю его! – сдавленным голосом произнесла она. – Боюсь, в конце концов брошенной окажусь именно я, поскольку не найду в себе силы расстаться с Ричардом. Стало быть, я проиграю!

Рассказчица и слушательница погрузились в молчание.

Мадлен сочувственно выслушала Оделию. Однако скудные познания о мире не позволили ей принять соломоново решение. В монастыре Мадлен уверяли, что мир опасен и коварен. Несмотря на это, она смутно догадывалась о существовании другого мира, в котором любовницы-аристократки некогда считались самыми желанными женщинами Франции.

Она хорошо помнила мадам Селину, бывшую графиню д’Экслижи, временно нашедшую убежище от революции в монастыре Святого Этьена. Мадам Селина привезла с собой целую свиту слуг, роскошную мебель и даже винный погреб. Ее жизнь разительно отличалась от существования монахинь. Избалованная, холеная и праздная аристократка, мадам Селина не утратила красоту и вызывала вполне понятную зависть. О ней осуждающе перешептывались те, кто знал ее за стенами монастыря. Говорили, будто у нее перебывали десятки любовников, в том числе и сам Людовик XVI.

Мадам Селина принесла в обитель запахи и звуки грешного мира. Стоя за спиной аббатисы, она пародировала ее гримасы, сразу поняв, что настоятельница не упускает случая лишить паству маленьких радостей жизни, упрекнуть ее за каждый миг счастья и связать даже любовь с самопожертвованием и страданием.

«Любовь – величайшее из чувств, которые способна познать женщина, – часто повторяла мадам Селина. – Она подобна дурману. Стоит раз вкусить его, и остановиться уже невозможно».

При этом воспоминании Мадлен охватило чувство, мало чем отличающееся от острых мук голода. Но между ними имелась существенная разница: первое из вожделений было давно знакомым, сладким и опасным, и по сравнению с ним голод казался пустяком. Мадлен вожделела мирской жизни. Именно по этой причине она покинула монастырь.

– Несомненно, вы осуждаете меня, – после краткой паузы сказала Оделия.

– Нет. – Мадлен увидела новую знакомую совсем в ином свете. – По-моему, вы избрали самый трудный путь, мадемуазель. Но вы же любите этого мужчину, верно? Любовь причиняет вам боль, но ошибиться в том, что ваши чувства – любовь, невозможно.

Оделия окинула Мадлен взглядом неподдельного удивления.

– Вы не похожи на невесту Христову.

Мадлен придвинулась к ней и прошептала:

– Открою вам тайну: я не монахиня, я только училась в монастыре.

Рассмеявшись, Оделия откинулась на спинку сиденья.

– Мне бы не хотелось лишаться вашей дружбы, Мадлен. Вы долго пробудете в Лондоне?

– Да. Я приехала в гости к матери.

Оделия перевела взгляд на запачканную и мокрую одежду Мадлен.

– Ваша матушка придет в ужас, если вы явитесь к ней в таком виде. – Помедлив, она предложила: – Мы можем заехать ко мне, и моя горничная почистит вашу одежду. По крайней мере я сумею хоть чем-то отплатить вам за приятную беседу.

Мадлен смущенно оглядела собственное монашеское облачение. От усталости у нее слипались глаза. Встретиться с матерью часом раньше или позже – какая разница?

– Похоже, у меня нет выбора.

Оделия сверкнула ослепительной улыбкой:

– Вот именно! И за это я обещаю вам чудесное чаепитие с сандвичами и пирожными.

Мадлен поудобнее устроилась на подушках, размышляя о том, какие таинственные повороты совершает жизнь. Благодаря тому что ее обвинили в воровстве, она обзавелась первой подругой в Лондоне.