Маймонид мог списать это на игру воображения, но ему показалось, что время остановилось. Тронный зал султанского дворца был на удивление тих и недвижим. Воздух застыл, как будто весь двор Айюбидов задержал дыхание. Даже вездесущие мухи таинственным образом исчезли из украшенного колоннами зала, вероятно испугавшись самого противостояния, которое назревало под покровом убийственной тишины. В этом подавляющем вакууме, настолько мощном, что он вобрал в себя даже память о звуке, раввин понял истинный смысл высказывания замкнутых знатоков каббалы: «В тиши раскрывается бесконечность». В этот решающий момент, когда все другие мысли вылетели из головы, Маймонид почувствовал присутствие Господа. И Судьбы.
На мраморном полу, всего в тридцати шагах от раввина, стояли испуганные герольды. Они принесли вести — пока еще не озвученные — от прибывших недавно полководцев, вести, которые перевернут ход истории. Троих отрядил король по прозвищу Ричард Львиное Сердце, чьи корабли были впервые замечены у берегов Палестины всего четыре дня назад. Новость о прибытии неверных захватчиков тут же облетела округу, вселяя ужас в сердца евреев и мусульман и неуверенность — в сердца оставшихся в Иерусалиме христиан, которые уже привыкли к снисходительному и беспристрастному правлению Саладина. Шпионы аль-Адиля сообщили, что у северного побережья кинули якорь более двухсот судов, на борту которых от пятнадцати до двадцати пяти тысяч человек. Новоприбывшие присоединились к своим осажденным братьям в окрестностях Акры. Такая армия, объединившись с остатками сил крестоносцев из Палестины, представляла собой довольно серьезную и непосредственную угрозу мусульманскому господству.
Султану удавалось сохранять внешнее спокойствие, но Маймонид заметил первые признаки неподдельного напряжения на лице друга; таким он не видел султана почти два года — со дня сражения при Хаттине. После того как пал Иерусалим, а выжившие франки были нейтрализованы на побережье, где, как надеялся раввин, они в конце концов умрут от голода или тифа, Саладин разрешил большей части своих сподвижников, принимавших участие в священной войне против неверных, вложить оружие в ножны и вернуться домой, в Сирию и Египет. Он сохранил ядро боевых сил, чтобы оборонять Палестину, но этого было недостаточно для противостояния угрозе подобного масштаба.
За минувшие несколько дней султан послал гонцов во все города Святой земли, призывая всех годных к военной службе мужчин присоединиться к армии султана. Но понадобится несколько недель, прежде чем войско султана нарастит былую мощь. Да и порядок в государстве быстро рушился. Мрачный покров нервного ожидания, который в течение нескольких месяцев окутывал Иерусалим, сейчас превратился в истерию, грозившую перерасти в настоящий хаос. Целые семьи бежали в поисках иллюзорной безопасности в горы, оставляя свои дома на разграбление мародерам. Ситуация ухудшилась, когда пришло известие о том, что франки перехватили и потопили судно, перевозившее из Египта так необходимое сейчас оружие.
А потом прибыли гонцы. Под ненавистными — золотой крест на темно-красном — знаменами франков. Маймонид думал, что больше никогда не увидит эти стяги. Все трое прибыли в Иерусалим без оружия. Нервные лучники Саладина пристрелили бы их еще у городских ворот, но герольды обернулись в голубые плащи дипломатов, зная, что закон султана запрещает стрелять в переговорщиков.
Гонцов проводили в тронный зал, куда поспешно созвали всю знать. Сотни дворян (притязания некоторых были по меньшей мере сомнительными) собрались в огромном помещении с высокими потолками, а полководцы и более мелкие чины армии Саладина выстроились в ожидании в два длинных ряда. Военные облачились в лучшие церемониальные одежды бирюзовых тонов, их головы венчали идеально накрученные белые чалмы, в руках — поднятые в знак приветствия ятаганы, усыпанные драгоценными камнями. Герольды стояли в самом центре почетного караула — острые лезвия находились в опасной близости от их плеч. Маймонид, как, вероятно, и сами посланники, прекрасно понимал, что воины готовы изрубить их на мелкие кусочки, если султан внезапно отменит закон о дипломатической неприкосновенности незваных гостей.
Пока аль-Адиль с сердитым видом сидел рядом с пустым троном, весь зал с трепетом ждал появления султана. Саладин редко опаздывал на официальные события, но сегодня задержался намеренно. Маймонид понимал, что султан хочет дать понять гонцам крестоносцев, что у него есть дела и поважнее. На самом деле за минувшие несколько недель на повестке дня у султана не было ничего более важного, чем прибытие крестоносцев.
В то время как придворные во всепоглощающей тишине замерли, ожидая начала переговоров, Маймонид рассмотрел гостей. Одного из них он уже видел раньше — это был герольд по имени Уолтер Алджернон, молодой человек с соломенными волосами и щедро усыпанным веснушками лицом. Уолтер состоял на службе у спасшегося бегством франка Конрада, который отказался принять дарованную великодушным Саладином амнистию и присоединился к уцелевшим франкам близ Акры. За последние полтора года армия Саладина несколько раз сталкивалась с войсками Конрада, но ни одна из сторон не одержала победу, поэтому стычки переросли в неофициальное перемирие, так как и те, и другие устали от непрекращающихся боевых действий. За эти месяцы Уолтер, выступавший в роли посланника Конрада и главного посредника в переговорах, стал при султанском дворе если не желанным, то частым гостем. Для Уолтера, родившегося и выросшего на берегах реки Иордан, которая протекала на границе владений крестоносцев с мусульманской Сирией, арабский был родным. Он заслужил уважение самого султана своим добросовестным посредничеством.
Остальные двое были незнакомы. Один — явно воин европейской армии, только что сошедшей на берег. Высокий, с ниспадающими темными волосами и печальными глазами, он имел разительное сходство с изображением Иисуса из Назарета, которое висит в церквях в Иерусалиме. В то время как Уолтер, казалось, нервничал и суетился, стоя в самом центре огромного зала (ранее, когда герольд доставлял послания от Конрада, его никогда не окружали вооруженные до зубов воины), европеец оставался потрясающе спокойным перед лицом возможной смерти. Он не сводил взгляда с пустующего трона и терпеливо ждал.
Маймонид был заинтригован. Даже несмотря на то, что вновь прибывший гость, вероятнее всего, никогда не находился в окружении арабов и никогда не бывал в таком роскошном зале, украшенном чужеземными фресками и геометрическими фигурами, он, казалось, был полностью поглощен возложенной на него миссией. Этот крестоносец не проронил ни слова с того момента, как два брата-близнеца — телохранители Саладина — проводили их в зал, но Маймонид сразу почувствовал, что в нем нет ни высокомерия, ни ярости, присущих крестоносцам. Европеец, наоборот, излучал спокойствие, которое непостижимым образом лишь подчеркивало мистическую власть тишины, нависшей над залом.
Третий гонец, если его можно было так назвать, оказался самым необычным. Темная, как сажа, кожа, густые курчавые волосы, выступающий крючковатый нос, пара золотых серег, которые оттягивали мочки ушей, — этот человек явно был либо из Йемена, либо из Эфиопии. Он, несомненно, был рабом; низко склонив голову и скрестив перед собой руки, он стоял за спиной европейца. Чернокожий раб был напуган, и Маймонид с жалостью смотрел на его дрожащую фигуру. Что делает здесь этот раб? При разговоре, имеющем такую дипломатическую важность?
Массивная, отделанная серебром дверь распахнулась, пронзая тишину тяжелым металлическим лязгом, — и все мысли тут же вылетели из головы раввина. Большой и сильный телохранитель, чью макушку и лоб покрывали витиеватые татуировки, поднял трубу, вырезанную из бивня африканского слона, и в тот же миг мощный звук возвестил о прибытии султана. Этот звук эхом пронесся по огромному залу, и многие восприняли его как сигнал о приближении Судного дня. Маймонид вдруг почувствовал, как у него болезненно завибрировали барабанные перепонки.
Вошел Саладин, и все присутствующие пали ниц, за исключением почетного караула и Уолтера с европейцем. Раб же, со своей стороны, просто распростерся на земле, когда султан проходил мимо него. Саладин лишь мельком взглянул на неожиданного гостя, потом опустился на свой трон с подлокотниками в форме львов. В то же мгновение лысый паж, стоящий у трона, поднял серебряный жезл, украшенный резными витыми листьями и цветами, и трижды ударил им оземь. Все по сигналу поднялись с колен, включая и чернокожего раба, прибывшего с герольдами. Затем крестоносцы поклонились султану в пояс. Протокольные формальности были соблюдены, и Саладин обратил свое внимание на посланца Конрада.
— Благородный Уолтер, в моем дворце ты всегда желанный гость, — по-арабски приветствовал гонца султан. — Вижу, ты привел своих друзей. Пожалуйста, представь их.
Пока Саладин говорил, Маймонид заметил, что раб что-то нервно шепчет на ухо незнакомцу. По-видимому, чернокожий — переводчик. Странно, учитывая, что Уолтер и сам способен оказать такого рода услугу своему сотоварищу. Раввин обратил внимание на Саладина, который удивленно приподнял темные брови, — ему в голову тоже пришла подобная мысль.
Уолтер, игнорируя шепчущего раба, громко ответил по-арабски:
— Для нашей делегации, как всегда, большая честь, великий султан, что ты удостоил нас своим гостеприимством. — Его голос звучал почти по-женски высоко. — Позволь мне представить сэра Уильяма Тюдора, недавно прибывшего из Англии — страны, расположенной за самым дальним горизонтом, где садится солнце.
Саладин смерил Уильяма долгим взглядом. Казалось, султан пристально рассматривает молодого рыцаря, пытаясь заглянуть ему в самую душу.
— Приветствуем тебя именем Всевышнего на земле Авраама, сэр Уильям, — произнес султан на превосходном французском.
Молодой рыцарь невольно открыл от удивления рот, и Маймонид заметил мелькнувшую на лице Уолтера улыбку. Придворные, не владеющие языком неверных, переминались с ноги на ногу, ибо уже не могли сдерживать охватившее их волнение. Старый доктор, который сам хорошо владел языком варваров, без труда следил за речью султана. Однако Маймонид был удивлен: зачем Саладин снизошел до того, что обратился к ничтожному посланнику на его родном языке?
Человек по имени Уильям быстро справился с изумлением, поклонился, но промолчал. Саладин повернулся к рабу, возбудившему его любопытство.
— А это кто? — спросил он Уолтера, вновь переходя на арабский.
Уолтер попытался скрыть презрение, но не сумел.
— Это всего лишь жалкий раб, — ответил Уолтер и после минутного колебания сообщил очевидное: — Он служит сэру Уильяму вторым переводчиком.
В глазах Саладина появилось неподдельное веселье.
— Вижу, с течением времени уровень доверия между франками ни капли не возрос.
При этих словах султана раздался взрыв хохота, который тут же стих, потому что аль-Адиль, призывая сохранять тишину, шикнул на придворных.
Саладин взглянул на печальное, но исполненное чувства собственного достоинства лицо раба, пожал плечами и вновь повернулся к герольду.
— Полагаю, вы принесли мне очередное послание от моего старого друга Конрада, — произнес султан.
Уолтер нервно замялся.
— Честно говоря, это послание от полководца, возглавляющего армаду франков, которая недавно прибыла к благословенным берегам, о чем ты, без сомнения, слышал, сеид.
Маймонид заметил, как напряглось лицо Саладина. Значит, вот оно — первое официальное обращение военачальника армии захватчиков.
— Продолжай.
Уолтер вытянул из-за пазухи своей черной бархатной хламиды свиток, запечатанный сургучом с изображением льва, купающегося в лучах восходящего солнца. Посланник неспешно развернул свиток. Откашлялся и начал читать.
— От Ричарда, короля Англии, Саладину, султану сарацин. Да пребудет с тобой мир и Божье благословение…
— Мир под сенью мечей! — Эти слова подобно тому, как кобра выплевывает свой яд, бросил аль-Адиль.
— Тишина! — В редких случаях Саладин публично урезонивал брата, и придворные втянули головы в плечи от непривычной вспышки гнева. Аль-Адиль, извиняясь, низко склонился перед султаном.
— Прошу, продолжай, — обратился Саладин к Уолтеру.
Гонец кивнул и продолжил читать вслух:
— Наши народы находятся на грани жестокой и бессмысленной войны. Вести о твоем милосердии достигли даже лондонских дворцов. Молю тебя предотвратить эту войну, которая принесет лишь страдания невинным. Приглашаю посетить мой лагерь в Акре, где султана встретят с величайшими почестями.
Уолтер помолчал, как будто не мог дочитать послание до конца. Глубоко вздохнув, он быстро закончил:
— И мы, два человека чести, сможем договориться о мирной сдаче твоей армии.
На мгновение повисла такая глубокая тишина, что Маймониду показалось, что он слышит шум моря, раскинувшегося за далеким горизонтом. Потом в зале раздались возмущенные крики придворных и военачальников. Раввин взглянул на султана, который, услышав оскорбительное предложение, смог сохранить хладнокровие. Но старик заметил, что глаза Саладина пылают едва сдерживаемым гневом.
Брат Саладина был, как и ожидалось, менее сдержан.
— В ответ мы отошлем на блюде голову этого герольда, — заявил он.
При этих словах Уолтер побледнел, и Маймонид решил, что он вот-вот лишится чувств. Обычно Саладин не казнил гонцов, но в этой части земли подобная практика давно и широко применялась.
Раввин также заметил, что вновь прибывший Уильям не сводит глаз с султана, как будто оценивает врага по его реакции на обидное предложение.
Минуту Саладин позволил придворным пошуметь, затем сделал знак пажу, который неоднократно ударил серебряным жезлом по мраморному полу, чтобы восстановить порядок в зале. От его частых ударов плиты покрылись трещинами, словно паутиной. Наконец воцарилась относительная тишина.
Саладин повернулся к придворным. Он переводил взгляд с одного на другого, как будто пытался вселить в них спокойствие, которое излучал сам.
— Тихо, братья мои, — мягко произнес он. — Сейчас нам нужна ясная голова.
Султан повернулся к Маймониду:
— Что известно нашим шпионам об этом Ричарде?
Раввин почувствовал, что все удивленно уставились на него, некоторые (включая аль-Адиля) с ненавистью. Маймонид, выучившийся на лекаря, за эти годы стал негласным советником султана. Саладин стал доверять суждениям старика как в делах медицины, так и государства. Но недавняя просьба султана — побеседовать со шпионами аль-Адиля и дать беспристрастное заключение об опасности, которую таит этот новый завоеватель, — была по меньшей мере необычной и превратила во врагов тех придворных, которым ранее поручалась работа с разведкой. Саладин, пытаясь развеять тревогу Маймонида о его репутации при дворе, сказал: «Кто лучше сможет разобраться в людских душах, как не человек, который лечит тела?» Раввин не совсем был согласен с подобным толкованием, но у него не было иного выбора, и он повиновался.
— Король Анжуйский, который сам себя называет Львиное Сердце, молод и дерзок, — ответил он, надеясь, что его оценка соответствует действительности. — Воины одновременно любят и боятся его.
Маймонид заметил, как чернокожий раб что-то быстро зашептал на ухо Уильяму. Лицо рыцаря посуровело, он холодно посмотрел в глаза раввину.
— Действительно ли он человек чести? — Казалось, султана совершенно не заботит ворчание придворных, недовольных тем, что он полагается на обтекаемые высказывания старого еврея.
— А вот этому уже я свидетель, великий султан, — заговорил по-французски Уильям Тюдор. По залу пронесся испуганный ропот, придворные стали переговариваться друг с другом, пытаясь истолковать слова неверного.
Саладин улыбнулся Уильяму как отец, которого развеселило воодушевление чада.
— Ты слишком добр, сэр Уильям, — ответил он по-французски, к вящему недовольству арабской знати. — Но я должен полагаться на менее предвзятые источники.
Уильям поклонился, потом повернулся к Маймониду, который, будучи одним из немногих, кто понимал этот краткий обмен репликами, чувствовал себя ужасно неуютно.
— Его воины заработали зловещую репутацию, — продолжал раввин, стараясь не обращать внимания на враждебные взгляды, подобные крошечным иглам, пронзающим его сердце. Затем он выдержал паузу, понимая, что Уильяму, верному псу мерзкого Ричарда, скорее всего, не понравятся его следующие слова. — Они грабили и мародерствовали по всей Европе. Целые деревни были разорены подчистую. Они ничем не отличаются от неотесанных варваров, которые, словно чума, прибыли на Святую землю сотню лет назад.
Столь резкое публичное осуждение крестоносцев наверняка помогло бы лекарю завоевать уважение, если не восхищение многих придворных султана, но Уильям по понятным причинам был взбешен.
— Я должен возразить! — выкрикнул он по-французски, прерывая речь Маймонида.
Аль-Адиль встал, нависнув над пажом Саладина, который испуганно отступил в сторону.
— Еще раз откроешь пасть без разрешения, и я вырву твой язык. — Слова были произнесены на ломаном французском, которому, в отличие от безупречного произношения султана, недоставало замысловатого акцента. Тем не менее смысл сказанного был абсолютно понятен.
Маймонид заметил, как затрясся Уолтер. Посланник Конрада положил руку на плечо Уильяма, пытаясь обуздать его пыл, поскольку последний, удивленно приподняв бровь, встретился взглядом с аль-Адилем. Перешептывание придворных переросло в равномерный гул, ибо те немногие, кто понимал по-французски, переводили остальным слова аль-Адиля. Саладин дал знак пажу, чтобы тот постучал жезлом по полу и восстановил тишину, но прежде повернулся к брату. Маймонид стоял достаточно близко, поэтому слова султана, от которых у него похолодело сердце, достигли его ушей:
— Если ты еще раз позволишь себе выказать неуважение к гостю, брат мой, я отрежу тебе не только язык, но и уши, и выколю глаза.
Аль-Адиль, красный от обиды, опустился на свое место. Некоторые придворные с изумлением увидели, как этого курда-великана резко поставил на место собственный брат, но в большинстве своем они понимали: Саладин мудрый правитель, который пытается, насколько это возможно, деликатно урегулировать ситуацию. Армия неверных пристала к берегам их земли — от этого факта уже никуда не денешься, гневом и яростью ничего не изменишь. Войско варваров под предводительством Ричарда Львиное Сердце можно победить только с помощью железной воли и самообладания — качеств, которые Саладин всегда демонстрировал в критические моменты. А сейчас наступил самый напряженный момент в жизни всех присутствующих.
— Молю, прости его невоспитанность, он все еще дитя дикой пустыни, — вновь заговорил султан по-арабски. — Я готов дать ответ вашему королю, если вы окажете мне любезность его передать.
Уолтер, явно обрадовавшись тому, что султан сумел сохранить самообладание (несмотря на то что его придворных раздирали негодование и ярость), достал из-за пазухи чистый свиток и перо и начал записывать ответ султана на послание Ричарда.