В пятницу после школы Надя в своем подъезде неожиданно встретила Чиза. Он шагнул к ней из темноты под лестницей и перегородил дорогу.

— Ой! — отшатнулась девочка. — Чиз? Что ты здесь делаешь?

— Надь! Я ждал тебя.

— Как тебе удалось оказаться раньше меня в моем доме?

— Я забежал и спрятался, чтоб Ленка не видела. Надь, можно я тебе задам один вопрос?

— Спрашивай, Чиз!

— Тогда давай выйдем на улицу, а то кто-нибудь пойдет и помешает.

— Вообще-то у меня нет времени, — сказала Надя в раздумье. — Но давай выйдем.

На улице Чиз зачем-то снял с головы шапку, повертел ее в руках, посмотрел сверху на завязки.

— Надь, ты встретила того человека, которого хотела встретить?

— Надень шапку. Надень, надень, а то я с тобой разговаривать не буду. Понимаешь, если бы я знала, что ты придешь учиться в нашу школу, я не сказала бы тебе тогда, что хочу встретить одного человека.

— Но ты его встретила или нет?

— Мне не хочется отвечать на этот вопрос, и, я думаю, ты на него не имеешь права.

— Значит, я зря учусь в вашей школе? — Вид у него был жалкий, смешной. — Ну, ладно, пока! Пойду на автобус.

Он снял шапку, высоко подбросил ее над собой и попытался поймать на голову, как клоун в цирке, но шапка упала в снег.

— Подожди, — сказала Надя, — тебе же в другую сторону.

— Не, — грустно покачал Чиз неприкрытой головой. — Это я для школьной канцелярии живу здесь, а так я живу там, — он махнул рукой.

— А бабушка?

— Бабушка вообще-то живет здесь, у кинотеатра, но у них там места нет. Она и сама сейчас переехала к третьей дочери в Куйбышев пожить.

— А как же тебе разрешили перейти в нашу школу?

— А я справку с места жительства подделал. Печать из картошки вырезал. И приняли.

— Знаешь, кто ты после этого? — возмущенно спросила Надя, но ответить ему не дала: — Ты сумасшедший тип.

— Нет, я хороший человек, — не согласился Чиз.

— А родители?

— Я им сказал, что записался в кружок юннатов и до школы должен кормить зверей: крокодилов там, обезьян.

— Уму непостижимо, — сказала Надя, — хоть в роман Булгакова вставляй тебя с твоими крокодилами.

— В какой роман?

— «Мастер и Маргарита». Не читал?

— Нет. Дай прочитать, если у тебя есть.

— Значит, ты поэтому и спрашивал у меня, зря ты учишься в нашей школе или нет? Устал каждый день ездить через всю Москву?

— Да, — признался Чиз и вздохнул, — очень рано приходится вставать. В шесть часов.

— Чиз, я встретила того человека, — глядя ему прямо в глаза, проговорила Надя. — Встретила, понимаешь? В воскресенье я его опять увижу. Я очень хочу его увидеть.

— Понимаю, — очень серьезно кивнул он.

— Я все тебе сказала. Мне давно надо было сказать, чтобы ты не ходил так далеко в школу. Но я не знала, что ты способен на такую нелепость.

— Это не нелепость. «Ваш сын прекрасно болен», — вот как это называется. Я все равно буду учиться в вашей школе.

— Зачем, Чиз?

— Вдруг тебе будет плохо и надо будет подойти и сказать: «Надьк, держи хвост трубой». Я подойду и скажу.

— Почему мне будет плохо?

— Когда девушки дружат со взрослыми мужчинами, их часто обижают. Пока!

И, не дожидаясь ответа, побежал к автобусной остановке.

В понедельник Надю остановила в коридоре Тамара Ивановна и спросила:

— Ну, как дела?

— Ничего.

— Ты, наверное, думаешь, что я забыла о том уроке? Нет, не забыла. Я тебе отплачу за него, — она как-то странно улыбнулась, — но не сейчас, а чуть позже. И при всех. Мне это важно, понимаешь?

Кочан капусты вспоминался Наде теперь после книги Булгакова так, словно был оттуда, из романа, из той сцены, где Воланд давал свое дьявольское представление в варьете. Он открутил голову несчастному конферансье, а потом опять приставил по просьбе публики. Можно было подумать, что Тамара Ивановна достала из портфеля кочан капусты не сама, а ее подтолкнул кто-нибудь из ассистентов главного черта: Азазелло, Коровьев или Кот-Бегемот. Это могло быть вполне шуткой мессира. Да и Чиз со своими крокодилами, которых нет, вписывался в свиту Воланда. Главный консультант мог держать его около себя для каких-нибудь милых нелепых поручений.

Надя с удивлением убеждалась в там, что роман Булгакова вбирает в себя всю ее жизнь, и то великое чувство, которое она испытывала в образе Маргариты, и все смешное и нелепое. Книга «Мастер и Маргарита» в ее представлении как бы растекалась по жизни без глав и границ и действующими лицами были не только она сама и Марат, но и ее учительница, и товарищи по школе, и знакомые, и родители.

В воскресенье со стороны набережной в узенький переулок вливались беспрерывным потоком люди, спешащие в Третьяковку. У обочины тротуара стояли туристские автобусы. Во дворе музея змеилась длинная очередь. Надя первый раз прошла мимо автобусов, мимо очереди, мимо музея. Ее ждали Марат, Таня и Дуська. Она несла папку с рисунками и чертежом их общего дома «Нерастанкино».

С водосточных труб свисали причудливые сосульки. Кое-где на тротуаре дымился, подсыхая, высвободившийся из-под снега асфальт. Город как бы приподнимался на воздух от этих весенних испарений, и Надя не шла, а парила под синим небом и праздничным солнцем.

Дверь открыл Марат. Белая парадная рубашка на нем топорщилась, янтарные запонки тускло поблескивали.

— А Таня дома?

— Заходи сюда, — Наде показалось, что он чем-то смущен. — Садись.

Он усадил ее в кресло, а сам сел напротив на диван и положил на колени руки. Это был его кабинет. В глаза бросилась фреска во всю стену над диваном. Голые тела женщин, синие птицы, языческое двурогое солнце. Краски ядовито выпирали из штукатурки.

— Таня там, — показал Марат за спину пальцем, чуть не ткнув в коленку одной из женщин. — У этого художника. Он спутал нам все карты. Я хотел тебя познакомить с интересными людьми, но ничего не выйдет, Надюш. Он испортил в Москве еще одну стену в квартире наших общих знакомых из театра «Современник» и увез всех туда смотреть, в том числе и мою жену. Она будет ему жарить сома.

— А кто он? — спросила Надя, не в силах отвести взгляд от навязчивой фрески.

— Тоже актер. Талантливый актер. Посиди, я пойду скажу тете, чтобы она приготовила нам кофе. Ты какой любишь? Тетя моя заваривает и по рецепту Наполеона, и по рецепту Фиделя Кастро.

— Не знаю, я черный еще ни разу не пила.

— Ну, тогда для первого раза просто по-турецки.

На окне вместо шторы висела обыкновенная рыбацкая сеть, а вместо багета была пристроена неструганая береза. У письменного стола на деревянной подставке раструбом кверху стояла граммофонная труба, полная доверху скомканными бумагами. Надя не сразу догадалась, что это корзина для мусора. На боковой станке Надя увидела выставку железных табличек «Во дворе злая собака». Это был мир, кричащий о своей оригинальности.

— Кофе сейчас будет, — сообщил Марат и, сев снова напротив, спросил: — Ну, что скажешь? Или я должен сказать?

— А зачем жарить сома?

— У каждого своя причуда. Я бросаю бумаги в граммофонную трубу, а он придумал после каждой фрески угощать зрителей жареным сомом. Это у него называется СОМОутверждаться.

Надя смотрела на Марата, а глаза ее все время испуганно косили на фреску за его спиной.

— Пересядь на мое место, — усмехнулся вожатый, — и будем смотреть твои рисунки. Я еще в Артеке решил, что попрошу тебя заново расписать эту стену: что-нибудь прекрасное, детское. Для Дуськи.

Они поменялись местами, тетя принесла кофе, поздоровалась одними уголками губ, неприветливо опущенными книзу.

— Я никогда не писала на штукатурке.

— Это ничего, у тебя получится. Я развяжу, — он поднял с пола папку.

— Без Тани? Разве мы ее не подождем?

— Она увидит потом. Обычно эти СОМОутверждения длятся до поздней ночи. Они поедут потом к нему домой. Его жена будет лежать лениво поперек тахты в красном платье. Она балерина, красивая и любит демонстрировать свои линии.

— А вы не поехали из-за меня?

— Благодаря тебе, Надюш. Благодаря тебе. Я с удовольствием остался дома.

— А Дуське нельзя прийти в эту комнату из-за фрески?

— Нет, ее тоже нет дома. У бабушки. В шесть часов мне велено ее забрать.

— А мне можно с вами поехать?

— Конечно, Надюш. Будущим обитателям Дома мечты пора познакомиться. Между прочим, все твои вопросы почему-то начинаются со слова «а». Ты стеснена?

— Немножко.

— Это лишнее, чувствуй себя свободнее. Устраивайся, как тебе удобно, можешь с ногами, — он развязал папку. — Что я вижу?

— Проект Нерастанкино. Я нарисовала, как договорились… Я думала, Таня будет и Дуська.

— Будут, будут, никуда не денутся. Слушайте, ваше величество господин придворный архитектор, мне нравится наш дом. Он же просто прекрасный!

— Я сделала пока общий вид, а планировку можно будет потом и размеры.

— Эти окна откуда?

— Из вашего кабинета.

— Сразу попал куда нужно, — засмеялся он. — Значит, мой кабинет в башне?

— В основании башни, — сказала Надя.

Она нарисовала простой прямоугольный дом, одна стена которого переходила в полукруглую башню и вырастала над вторым этажом куполом с тремя шпилями.

— А сама башня чья? — поинтересовался Марат.

— Это будет метеорологическая флюгерная башня, — объяснила Надя. — Когда Дуська пойдет в школу, она будет вести отсюда наблюдение за погодой. На одном шпиле будет флюгер в виде ленинградского кораблика, ну, знаете, с адмиралтейской иглы. На другом таллинский Томас, на третьем я пока нарисовала всадника на коне. Такой есть в Каунасе на ратуше Белая Лебедь. Но можно будет взять из Амстердама, из других городов мира. Шпилей может быть много. Три я взяла условно. Если Тане и вам нравится, я буду разрабатывать.

— Главное, что Дуське понравится. А мы с Таней обеими руками. Но где же стеклянные стены мастерской? Где мастерская?

— Я не хочу стеклянные. Я хочу в крыше фонарь, как в парниках. Тогда свет будет падать всегда и отовсюду.

Они обсуждали проект серьезно, заинтересованно, забыв о кофе, о фреске на стене, о корзине для бумаг в виде граммофонной трубы.

— Знаешь что? — поднялся Марат. — Пойдем на улицу. Нет, не просто на улицу — в антикварный магазин на Арбате. Выберем какую-нибудь стоящую вещь для нашего дома.

Он сделал жест рукой, и Надя, повторив его жест, сказала:

— Выберем!

Ей очень нравилась игра, и она верила в будущий дом гораздо больше, чем нужно.

На углу в киоске Марат купил сигареты.

— Спрячь в сумочку, — попросил он Надю.

Играл ли Марат всерьез так, как она? Надя не знала, но фальши в его действиях не было, и сигареты он попросил ее спрятать в сумочку, потому что между ними установились простые доверительные отношения.

— Стоп! Зайдем сюда! — предложил он. — Нам нужно подобрать книги для круглой гостиной. Посмотрим, нет ли чего подходящего.

Старые корешки книг тесно стояли на полках, девушка в синем халате с раздвижной лесенки тянулась к толстому тому в коричневом переплете с серебряным барельефом на обложке. Увидев вошедших, она кивнула и улыбнулась вожатому. Марата здесь знали. Откуда-то сбоку подошел потрепанный тип с голодной физиономией.

— Привет, старик! Ну, как, все в порядке с теми книжками?

— Как всегда, — ответил вожатый, — без тебя я просто осиротел бы. Спасибо, старик.

— Пожалуйста, старик, — ответил тип и пообещал: — На днях тут один грозился принести Мишле, протоколы допросов Жанны д’Арк. С комментариями, с рисуночками. Но на французском. Оставлять, если что?

— О чем ты спрашиваешь, старик? Разумеется. А сейчас нам нужно, — Марат положил руку на плечо Нади и, освобождаясь от неприятного знакомого, подвел к прилавку, где на полках стояли энциклопедии, словари, справочники. — Вот что нам нужно. Ниночка, — окликнул он продавщицу, — за сколько идет Брокгауз и Ефрон?

На двух верхних полках, блестя золотыми обрезами, красовались все девяносто томов знаменитой энциклопедии.

— За сто двадцать, — ответила девушка и бойко добавила: — По шестьдесят рублей с носа. Я имею в виду старика Брокгауза и старика Ефрона.

— Вообще-то не советую, старик, — протиснулся все тот же назойливый тип. — Говорят, в Ленинграде этого добра навалом и лучшей сохранности. Можно достать за полцены.

— Ты ничего не понимаешь, старик, — ответил ему Марат, стараясь попасть в его доверительный тон и явно не попадая. — Мы не собираемся платить деньги. Мы покупаем без денег. Важно, что мы это берем. Берем? — спросил он заговорщицки у Нади.

— Конечно, — смущенно опустила она глаза, — у нас же в круглой гостиной все полки пустые.

— Поставим на стеллаж, что против камина. Огонь будет играть на золотых корешках, — озорно рассуждал вожатый, видя, как к нему с удивлением прислушиваются и тип, и Ниночка.

— Он пригодится потом и Дуське, — напомнила Надя.

— Пока, старик, — похлопал вожатый по плечу своего ошарашенного знакомого, — спасибо за совет.

В обычном разговоре Марат не употреблял жаргонных словечек, но сейчас у него было озорное настроение, и Надя видела, что знакомый хотел, чтобы его называли «старик».

Они унесли в пустых руках все девяносто томов из магазина и, весело переглядываясь и хохоча, как дети, двинулись дальше. Немного успокоившись, придя в себя после удачной покупки, Марат закурил. Остальные сигареты он опять положил в сумочку, и Надя наслаждалась хорошим днем и сладковатым дымом сигареты, который изредка относил в ее сторону налетающий из переулков ветерок.

Они были довольны собой. Они играли в игру, родственную той, которую любили затевать герои Булгакова: Азазелло, Коровьев, Кот-Бегемот и прекрасная ведьма Гелла. Оба одновременно подумали об этом, и Марат, кивнув на низенькую темную арку, ведущую в глубь арбатских дворов и двориков, сказал:

— Где-то здесь находится дом застройщика, у которого Мастер снимал комнату.

— Да, — согласилась Надя. — Мы с Ленкой все здесь облазили. Нашли много похожих.

— Ты, Надюш, все поняла в романе?

— Два человека любят друг друга, несмотря ни на что… Чего же тут не понять? — ответила она, глядя себе под ноги.

— Пожалуй, — с запинкой сказал Марат.

Он собирался ей объяснить, что это «мениппея», «космическая эпопея», «сатирическая утопия», «философская книга», а она всю сложность фигурных и квадратных скобок свела к простому уравнению.

— Пожалуй, — повторил он. — Но это только одна линия в романе: о людях. А есть еще о боге и дьяволах. Понтий Пилат, Пятый прокуратор Иудеи, вынужденный подписать смертный приговор проповеднику Иешуа Га-Ноцри. Сложность всего этого тебя не испугала, когда ты села рисовать?

— Вторую линию тоже поняла, — сказала Надя. — Казнили же невинного. Разбойника второго помиловали, а его казнили, хотя он был не виноват.

Дома у нее остался рисунок, на котором она изобразила столбы на Голгофе с распятыми на них людьми. Разбойник Гестас, обезображенный страданиями, обвис на своем кресте, а Иешуа Га-Ноцри Надя вознесла так высоко, что и крест, и вся фигура, и невыносимые страдания остались за обрезом листа. Видны лишь прикрученные к столбу веревками ноги. Она как бы хотела доступными ей средствами избавить от мук мужественного проповедника, взошедшего за свои убеждения на крест так же, как Джордано Бруно на костер.

— Так ведь казнили же невинного, — сказала она еще раз, думая, что Марат не понял ее.

— Я слышу, Надюш. Твое объяснение трагедии ершалаимского проповедника так просто, что почти гениально. Вероятно, можно и так. Я привык к более громоздкому оформлению мыслей, к длинному говорению. Может, мы в самом деле распустили головы, как некоторые люди распускают животы. И там, где можно сказать фразу, пишем книгу. Ведь действительно весь миф о Христе строится на том, что казнили невинного… Ну, а третья линия, Надюш?

— Об этой всей чертовщине? — спросила она. — Я не люблю, когда Азазелло, Коровьева, Воланда и вообще всю эту шайку-лейку называют чертовщиной, дьявольщиной. И ну, в общем, как-то опошляют этим, что ли. Хотя они, конечно, принадлежат к виду чертей, — она помолчала, подыскивая слова. — Не знаю, они очень милые какие-то, особенно Азазелло. Я сделала его немножко похожим на Пушкина. Папа рассердился, сказал, что он этого не понимает.

Надя не могла объяснить ни отцу, ни сейчас Марату, что черти в романе Булгакова ей кажутся такими же близкими, как Чиз с его крокодилами и обезьянами. Они носят нелепое обличье, но представляют не злые, а добрые силы мира, и просто несправедливо, что Азазелло, сделавший столько хорошего для Маргариты, — такой урод. У него огромный клык, который торчит над губой, обезображивая внешность. Она придала его облику едва уловимое сходство с Пушкиным, и, несмотря на свой клык, Азазелло стал симпатичным.

— А почему ты сделала его похожим на Пушкина? — спросил Марат. — Может, отец в чем-то прав? У Булгакова такая подробность не упоминается.

— Это неважно. Азазелло черт, а Пушкин был чертовски талантлив, — пошутила Надя. — Он не очень похож, а едва заметно, совсем немножко. У меня так получилось, потому что я к нему лучше всех отношусь после Мастера. А папа возражает. Он хвалит мои прежние рисунки, еще детские, когда было все ясно и понятно. Ему надо, чтоб я и сейчас так рисовала. А я не могу. Мне трудно, я уже повзрослела. В детстве нас учили, что параллельные линии не пересекаются, а сейчас я знаю, что пересекаются. Я даже зачеркивать стала иначе.

Неожиданно для себя она пожаловалась на отца, сказала лишнее, то, что должна была прятать от посторонних людей. Но Марат не посторонний, благодаря ему она постигла то, что было закрыто широкой спиной отца. Да и сама она теперь находилась в более сложных отношениях со всеми людьми, чем раньше. Полюбила человека, у которого жена и дочь, — одна линия. Внушила любовь смешному мальчишке, за поступки которого так или иначе несет теперь ответственность, — вторая линия. Заставила замученную домашними делами женщину вместо книги Толстого выложить на стол кочан капусты — третья линия. Ленка — четвертая линия, родители — пятая. И все эти линии не плавно переходят одна в другую, как раньше, а именно пересекаются в ней одной. Роман «Мастер и Маргарита» — модель сложных человеческих отношений. Булгаков научил Надю понимать красоту сложных переплетений и пересечений. И она зачеркивала теперь неудачные рисунки не плавной линией, которая, обвиваясь вокруг тела гимнастки, нигде не пересекалась, а крест-накрест по лицу Мастера, по лицу Маргариты. То, что она теперь браковала, она уничтожала резкими штрихами, подчеркивая трагическую судьбу героев.

Мать Тани жила у Савеловского вокзала в старом доме с балконами и статуями, изображающими рабочих разных специальностей. Дверь открыла пожилая женщина. Она не успела ничего сказать, потому что за ее спиной раздался воинственный клич:

— Он пришел! Папа пришел!

И по длинному коридору навстречу тянувшему руки присевшему на корточки Марату промчалась малышка в матрешковом платочке. Надя только и успела увидеть мелькнувшую красную косынку и выскользнувшие по локотки из платья ручонки, которые обвили шею вожатого. Дочь в самое ухо что-то зашептала отцу, косясь одним глазом на дверь в боковую комнату, и Марат, засмеявшись, сказал:

— А люди, которые прячутся, могут выходить. Они разоблачены.

— Выдала все-таки, — раздался голос Тани. — Ну, погоди, папина дочка. Здравствуй, Надя! Как здорово, что ты пришла, — очень искренне обрадовалась она. — Значит, я ничего не потеряла. Раздевайся, мама чай поставила. Мы сейчас хорошо так посидим, по-семейному.

— А ты почему нарушаешь правила игры? — сказал Марат, опуская Дуську на пол. — Ты почему здесь?

— Ушла я. Каждый раз одно и то же и одни и те же пошлости. Да еще эта дама пришла, которую я не выношу. Но вы, сеньор, опоздали на полчаса.

— У нас есть оправдание. Мы тебе сейчас расскажем, — обернулся к своей спутнице вожатый.

— Да, мы сейчас расскажем, — смущенно подтвердила Надя.

Дуська, предоставленная самой себе, преградила незнакомой тете в очках дорогу, и некоторое время они друг друга с интересом разглядывали. Дочь Марата была похожа на Аленку с шоколадной обложки: деревенский платочек, румяные щеки, голубые глаза и соломенные волосы. Дуська не сумела составить мнения о тете путем простого рассматривания.

— Ты кто? — спросила она в упор.

— Она президент, — сказал Марат и положил Дуське ладонь на макушку.

Но дочь сердито сбросила его ладонь движением головы.

— Президент кого?

— Президент всего красивого на земле.

— И президент меня?

— И тебя, если учесть, что ты у нас очень красивая. А еще она твой личный архитектор.

— Мой?

— Ну, хватит вопросов, — забрала ее Таня. — Руки мыть и за стол.

Квартира Таниной мамы была обставлена старомодной мебелью, на пианино лежала кружевная дорожка и стояли слоники, на стенах висели фотографии в резных рамочках. В центре стола, покрытого тяжелой бархатной скатертью, — вазочка с искусственными ромашками. И этот мещанский уют вместе с деревенским платочком Дуськи показался Наде более близким, чем обстановка в кабинете Марата. Она быстро освоилась и без стеснения наложила себе полную розетку вишневого варенья.

— А теперь докладывайте, — сказала Таня.

— Ну, во-первых, тебя дома ждет сюрприз, мы сейчас не будем говорить какой… Нет, скажем. Надя принесла проект нашего Нерастанкино.

— Правда? Мы сейчас же едем на такси домой.

— Подожди, не спеши. А во-вторых, мы сегодня ходили по городу и присматривали вещи для круглой гостиной.

— Нам встретилось хорошее зеркало, — сказала Надя, — но мы решили его не брать. У нас над камином будет зеркало прямо в стеке, как в Эрмитаже, в павильонном зале, где стоят часы-павлин.

— А взять мы решили, — Марат загнул первый палец, — энциклопедию Брокгауза и Ефрона — раз! Картину Айвазовского — два!

— Я все-таки отказалась бы от картины, — глядя на Таню и ища у нее поддержки, сказала Надя. — Это очень слабая его вещь. Наверное, самая слабая. Одна вода в золотой раме.

— Зато Айвазовский, рама большая и подпись художника крупными буквами внизу. Ты что, Надя, — шутливо нахмурился вожатый, — ты же там согласилась?

— Но, может быть, Таня против?

— Я должна посмотреть, — заявила Таня, — на Арбате небось видели, в антикварном?

— Да. И там же мы видели вазу из зеленого камня. Три рыбы, встав на головы, образовали из хвостовых плавников фигурную чашу, — Надя показала руками, какую чашу. — Мы решили, что она будет стоять на тумбочке при входе в круглую гостиную со стороны улицы. Но для чего, мы пока еще не придумали.

Танина мама ходила вокруг стола, подкладывая в розеточки гостям варенье, подливала чай и понимающе улыбалась. Руки у нее были бугристые, натруженные. Наде все время хотелось их погладить.

— А теперь я буду говорить, — торжественно подняла руку Таня. — Я тоже не теряла зря времени. Когда мне стало так скучно, что хоть ложись и помирай, я оттуда сбежала и пошла по комиссионным. И в одном мебельном мне попался стол, от которого я два часа не могла отойти. Я записала, — она перегнулась, взяла с дивана сумочку и, достав миниатюрный блокнотик, прочитала: — «Стол орехового дерева с верхней доской, украшенной маркетри, изображающим города мира». Там такие выложены на крышке в овальных рамках замки, соборы, фонтаны. И цена, конечно, соответствующая. Я вот только не знаю, что такое маркетри.

— Инкрустация, — сказала Надя.

— Да? Так просто? — удивилась Таня. — А мне он и понравился из-за этого красивого слова «маркетри».

— Стол мы тоже берем, — заявил Марат, — найдется в этом доме тетрадь? Впрочем, не надо, сойдет пока и твой блокнотик. Итак, — он многозначительно всех оглядел, — под первым инвентарным номером записываем Брокгауза и Ефрона, под вторым — картину Айвазовского, под третьим — рыбью вазу, под четвертым — стол-маркетри. Потом купим инвентарную книгу и будем все заносить туда.

Игра в общий дом продолжалась.