Свои семнадцать лет Надя встретила с грустью. Никто этого не заметил, кроме Ленки. На день рождения пришли девочки, съели большой пирог, потанцевали, послушали музыку и разошлись не слишком поздно и не слишком рано — в половине одиннадцатого.

— Мама, мы с Ленкой еще немного посидим, — оказала Надя, — пусть свет везде горит: и в кухне, и в комнатах. Все лампочки.

— Зачем в кухне?

— Ну, в честь моего дня рождения. Хотя бы до двенадцати. Как будто все продолжается.

— Пусть, пусть, Наташа, — обнял за плечи жену Николай Николаевич. — Семнадцать лет человеку исполнилось. Такой яркий день.

Посмеиваясь, они ушли в большую комнату наводить порядок, а подружки с проигрывателем перебрались в Надину комнату. Все лампочки в квартире горели в полный накал, как бывает, когда в доме много гостей.

— Его ждешь? — спросила Ленка. — Как маяк оставила?

— Да. На всякий случай пусть погорит немножко. А то он приедет, увидит, что свет погашен, и постесняется зайти. Я была почти уверена, что он сегодня придет.

— Надо было позвонить, как я советовала, и пришел бы.

— Нет, звонить я не буду. Он не может не прийти. После того, как он хотел меня поцеловать, он же не может не прийти? Надо только ждать.

— Ждать, — безнадежным голосом произнесла Ленка. — Ты сколько уж ждешь? Больше полгода.

— По-твоему, это много?

— Не знаю. Я, наверное, не смогла бы, плюнула на него и закрутила бы кому-нибудь в отместку голову. Тем более, что у него жена и дочь.

— Вот из-за Дуськи и Тани я и не могу позвонить. Мне кажется, если я позвоню, то я в чем-то их обману. А я их тоже люблю, понимаешь?

— А если он к тебе придет, он их обманет, — рассудительно сказала Ленка.

— Это меня больше всего и мучает. Но он же хотел меня поцеловать. Он же не может после этого не прийти. Как ты думаешь? Я почти не ждала его все эти дни, просто знала, что он придет, но не скоро. А сегодня почему-то решила, что это случится сегодня. Я сама виновата. Я не так ответила, когда он спросил меня. Если бы я по-другому сказала, ничего бы не случилось, и мы встречались бы, как раньше: Дуська, Таня и я. Таня очень хорошая. Ты ее не знаешь. И актриса она хорошая.

— А мне она все равно не нравится, — сказала Ленка.

— Почему? Ты же ее не видела.

— И видеть не хочу. И на фильмы, в которых она играет, не пойду.

В двенадцать часов Николай Николаевич потушил свет на кухне, потом погасла настольная лампа у родителей, и, наконец, нагрянула темнота в комнату к Наде. Темнота была не только вокруг, она пробралась и внутрь и поразила часть души, образовала частичное затемнение в груди около самого сердца, подобное тому, что врачи обнаруживают в больных легких. Небольшое пятнышко этого затемнения появилось еще тогда, когда она убежала от Марата.

Учиться с каждым днем становилось труднее. Назревал конфликт с математикой. Собственно, уже назрел. Накануне семнадцатилетия Михаил Назарович поставил Наде двойку. Не сумела собрать правильно в левой и правой части функции с одинаковыми углами, не сумела применить метод вспомогательного угла.

Рассерженный учитель с такой свирепостью надавил на карандаш, что большая жирная двойка отпечаталась на многих страницах тетради.

— Что, совсем перестала заниматься математикой? — спросил он, передавая тетрадку, и в его голосе прозвучали уничтожающе-презрительные интонации.

Этот грубоватый неприятный человек, отказавшийся ехать в Ленинград, с ревнивой любовью относился к своему предмету. Ему казалось совершенно естественным, что Надя должна быть первой ученицей у него. Он так и сказал ей:

— Не забывай, что Леонардо да Винчи был не только прекрасный рисовальщик, но и инженер. Не забывай, что конь Петра Первого никогда не смог бы удержаться на задних ногах, если бы не строгий математический расчет Фальконе. Я уже не говорю про сферический купол собора Святого Петра в Риме. Его, между прочим, построил и рассчитал Микеланджело.

Он любил самозабвенно свои трудные задачи и примеры. Флегматичный и ленивый в обычной жизни, вызывающий у своих коллег-учителей скуку, он мгновенно выпрямлялся и оживал при виде первой цифры на доске, выведенной неуверенной рукой. Всякая неуверенность и медлительность его раздражали и просто бесили. Выхватив мел, он начинал сам записывать и решать. Впрочем, «записывать» сказано слишком мягко. Он размахивался и ударял мелом о доску, выдавливая на ней уродливое подобие осыпающихся цифр и знаков. Он крушил, уничтожал трудность, заключенную в скобках, квадратных корнях и углах. Очень часто одного кусочка мела ему едва хватало для решения одного примера, и последние цифры он писал пальцами, и ребятам приходилось угадывать их по движению его руки.

— Ну что? Трудно? — спрашивал он обычно. — Это же простой пример. Его давали в МГУ на мехмате в 1966 году на экзаменах. Кому трудно, поднимите руки.

Трудно было многим, и Михаил Назарович обескураженно разглядывал лес рук. Он хотел сделать из них современных кибернетическому веку люден, а они голосовали против. Он им не верил и Наде не верил больше всех. Ее двойку он считал личным оскорблением.

Война началась до того, как учитель и ученица осознали это. Надя особенно старательно готовилась к урокам математики, а Михаил Назарович изобретал все новые и новые способы напомнить девушке о двойке, о пренебрежении к точным наукам.

— Так! — многозначительно произнес математик, входя в класс. — Все на месте? И Надя Рощина?! Какая приятная неожиданность! Я думал, она не придет.

— Почему вы так думали? — спросила Надя.

— Ну, перекличку мы сделаем потом, — радостно потирая руки, сообщил учитель классу, — а сейчас почитаем газетку. Вот тут одна из наших учениц, давая интервью, в частности сообщила, что точные науки ей, вероятнее всего, не понадобятся. Вот тут, — и, отчеркнув слова, он похлопал по газете рукой, но читать не стал. — Так, Рощина?

— Да, я так говорила, — ответила Надя, поднимаясь и чувствуя неприятное покалывание в сердце. — Я так считаю. Я собираюсь поступать во ВГИК или в полиграфический, точные науки мне там не придется сдавать на экзамене. Это я и имела в виду…

— Значит, я напрасно сюда прихожу? — В голосе учителя прозвучали ничем не прикрытые обида и разочарование.

— Почему вы так должны понимать мои слова? Я говорила об институте, но это когда еще будет! А пока я учусь в школе и обязана знать все, что вы задаете. А когда не знаю, получаю двойку.

— Значит, ты оставляешь за мной право ставить тебе двойки? Ну и прекрасно. Тут вот еще сказано, что твой любимый художник Боттичелли, Так это?

— Да, — недоумевая, ответила Надя.

— А как тебе нравится Жергонн?

— А кто это?

— Математик, геометр. Мне кажется, мы с вами проходили метод Жергонна, когда строили окружность, касающуюся трех данных окружностей. Но для тебя это, конечно, слишком сложно. Ладно, выходи к доске, возьмем у тебя полегче интервью.

Он оставил газету на столе и отошел к окну, освобождая Наде место у доски. С неприятным чувством неловкости и побаливающим сердцем Надя вышла к доске и взяла кусочек мела.

— Чертить тебе ничего не придется, — сказал Михаил Назарович, — мы не смеем тебя утруждать. Что бы у тебя полегче спросить? Ну, скажем, что такое ромб?

— Ромб, — начала отвечать Надя, не глядя на учителя, — это геометрическая фигура.

— Что?! — удивленно вытянулось его лицо.

— Геометрическая фигура, — повторила она тихо.

— Фигура с руками и ногами, да? — мстительно спросил учитель и попятился назад с такой силой, что чуть не выдавил подоконник наружу. Его острый аскетический подбородок презрительно заострился.

— Ромб, — поправилась Надя, — это такое геометрическое тело, у которого…

— Что? — совсем уж преувеличенно изумился Михаил Назарович.

— Тело, — машинально повторила Надя.

— Ну, давай, давай…

Он крепко обхватил себя обеими руками, показывая, что теперь непременно ее выслушает, какую бы глупость она ни сморозила. Но девушку оскорбило его пренебрежительное «давай-давай», и она замолчала, хотя поняла, в чем заключается ошибка. Он требовал, чтобы она точно по учебнику дала определение ромбу.

— Антонов, внеси ясность, — сказал Михаил Назарович.

— Ромбом называется четырехугольник, у которого все четыре стороны равны, — быстро ответил аккуратный, всегда подтянутый А. Антонов.

— Садись, пять, а у Рощиной мы спросим… Что такое?

На предпоследней парте поднялся во весь рост Чиз и бросил на пол со всего размаха портфель с книгами.

— Что такое? — крикнул учитель.

— Извините, Михаил Назарович, — подобострастно сказал Чиз, — у меня замок у портфеля не открывается. Я подумал, если его бросить, может, откроется. Кажется, открылся, — нагнулся он.

— Забирай свой портфель и вон из класса.

Эти его слова подняли Ленку, и она в порыве вдохновения тоже грохнула свой портфель в проход.

— Что такое? И у тебя замок?

— У меня два замка, — с вызовом ответила она. — И оба не открываются. Я не знала, что есть такой способ.

— Ты тоже можешь оставить класс. У кого еще замок?

Ребята молчали. Чиз и Ленка, гордые собой, покинули класс, Надя получила разрешение сесть на место. Она понимала, что война объявлена и что у нее есть союзники.

На другой день учитель и ученица сделали по одному шагу. Михаил Назарович не пожаловался директрисе на Игоря Сырцова и Лену Гришину, он написал родителям Нади короткое письмо: «Прошу обратить внимание, ваша дочь рискует закончить четверть с тройкой по алгебре и с тройкой по геометрии!!! В то время, как способности ее позволяют рассчитывать на более высокий балл».

Надя, в свою очередь, готовясь к очередному номеру «КОС», еще раз перечитала маленькую книжечку Ивана Пущина, в которой тот рассказывал о лицейских годах Пушкина. Эта книжечка должна была помочь ей объясниться с Михаилом Назаровичем. Со свойственной ей художнической принципиальностью Надя видела всю педагогическую беспомощность талантливого математика. Он старался выработать у своих учеников навыки для решения сложных задач, превышающих объем знаний любого самого способного ученика из такого же класса любой другой не математической школы. Он не мог понять: что хорошо для А. Антонова, не нужно Наде Рощиной. В таком же классе любой другой не математической школы Наде за ее знания ставили бы пятерки и четверки, а здесь она получала тройки и была вынуждена ходить на дополнительные занятия.

По сути дела, по-настоящему легко и радостно на уроках Михаила Назаровича чувствовал себя один А. Антонов. Он побеждал на олимпиадах, читал специальные книги и даже в художественной литературе ухитрялся находить числовой интерес. Иногда, довольный собой, загадочно улыбаясь, А. Антонов поднимался, поправлял одним пальцем очки и говорил с нарочитым недоумением:

— Михаил Назарович, я у Гоголя читал и что-то не понял. По-моему, наврал классик.

— А что такое? — сразу оживал учитель.

— «Портрет» помните? Я читал «Портрет» Гоголя. Ну, там разные переживания, это все понятно. А вот в раме художник нашел сверток, в котором была тысяча червонцев. По-моему, этого не может быть. Как вы считаете?

— А ты как считаешь? Иди к доске, вместе проверим. Сколько примерно весит одна монета?

— Я знаю точно, я узнавал, — скромно опустив глаза, говорил А. Антонов, — старинный червонец весил 884/11 доли. А тысяча червонцев весит 920 золотников, почти десять фунтов. Толщина монеты — примерно возьмем полмиллиметра. Таким образом сверток получается длиной почти в полметра.

А. Антонов, говоря это, быстро набрасывал на доске цифры, красуясь четкостью решения и упоминая, как само собой разумеющееся, незнакомые всем остальным доли, золотники и фунты.

Требуя от всех учеников такого же интереса к своему предмету, Михаил Назарович приносил в жертву А. Антонову Надю Рощину и весь класс. Сам он этого не сознавал, и подсказать ему никто не мог. Кому бы пришло в голову упрекать учителя, который, не жалея свободного времени, приходит на дополнительные занятия с отстающими и добивается от учеников более творческих, более серьезных знаний алгебры и геометрии.

Перечитывая маленькую книжечку воспоминаний Пущина, Надя завидовала и радовалась тому, что Пушкину преподавал математику замечательный учитель Карцев.

«— Что ж вышло? Чему равняется икс? — спросил его наконец Карцев.

Пушкин, улыбаясь, ответил:

— Нулю!

— Хорошо! У вас, Пушкин, в моем классе все кончается нулем. Садитесь на свое место и пишите стихи.

Спасибо Карцеву, — следовала дальше благодарность Пущина, — что он из математического фанатизма не вел войны с его поэзией».

Надя считала, что Михаилу Назаровичу свойственен именно математический фанатизм. Она не ставила себя на место Пушкина, не сравнивала себя с ним. Просто эта сценка была хорошим аргументом в пользу правильного понимания способностей учеников. Надя не могла высказать вслух свое мнение, не могла даже поделиться с родителями: они твердо держали сторону учителей. Но зато она могла поговорить с Михаилом Назаровичем через газету «КОС».

Очередной номер открывался сценкой, которая происходила одновременно в прошлом и настоящем, в Царскосельском лицее и в московской школе. Александр Сергеевич Пушкин сидел, сгорбившись, за партой перед огромной тетрадью, в которой был записан пример с графиками, косинусами и синусами. Надя его не решила и так, нерешенным, и переписала в тетрадь к великому поэту. Девушка получила за этот пример двойку и теперь с улыбкой наблюдала за тем, как Пушкин воткнулся пером в последнюю цифру и замер. Глаза его были печальны, потому что он тоже не мог решить пример. Весь его вид говорил, что он так давно бьется над непосильной математической задачей, что успел состариться. Подпись под рисунком гласила: «Еще одно, последнее сказанье — и летопись окончена моя».

Михаил Назарович принял вызов.

— Как прикажете понимать эту суперметафору? — мрачно спросил он и, поставив одну ногу на стул, тяжело облокотился на нее, хищно посунувшись вперед плоским костлявым подбородком. — Как мне вас прикажете понимать?

Класс замер. Все знали: когда математик водружает ногу на стул, это означает высшую степень его гнева. Но о том, что вывело Михаила Назаровича из себя, никто, кроме Ленки и Нади, не догадывался.

— О чем вы, Михаил Назарович? — искренним голосом спросил Недосекин. — Мы ничего не знаем.

Умные выпуклые глаза учителя метнулись в его сторону, и тот под испепеляющим взглядом пригнулся, расплющился на парте. Выдержав паузу, Михаил Назарович спросил:

— Значит, Пушкин за вас будет решать задачи? Так я понял вашу суперметафору, уважаемые члены редколлегии оппозиционного печатного органа нашего класса газеты «КОС»? Правильно я вас понял?

Он обхватил себя обеими руками и начал свирепо сжимать, словно сам себя хотел задушить в железных объятиях. Глаза его сделались еще более выпуклыми, а острые аскетические скулы еще больше обозначились.

— Кстати, я с удивлением обнаружил, что наша уважаемая Надежда Рощина и Александр Сергеевич Пушкин решали один вариант и допустили одни и те же ошибки. Интересно, кто у кого списал? Я думаю, что Пушкин списал у Рощиной.

Он расцепил руки и с высоты своего математического гнева не опустился, а обрушился на стул с такой силой, что тот под ним застонал и заскрипел.

— Неужели в классе никого не нашлось, кто бы помог корифею русской литературы решить простейший пример? Попросили бы меня, чтобы не заставлять краснеть классика. Как ты считаешь, Рощина, дело я говорю?

— Нет, — тихо, но решительно ответила Надя, — Пушкину и не надо, чтобы было правильно по математике. Он плохо учился по этому предмету.

— Как это не надо? — сорвался со стула Михаил Назарович и пошел по проходу к газете. — А приписывать гению свое скудоумие надо? Приписывать великому поэту свою бездарность надо?

Надя опустила голову, но тут же ее подняла, потому что учитель, быстро пробежав мимо нее к щиту, крикнул:

— Вы что думаете, я побоюсь Пушкину поставить двойку? Я не Карцев, я и Пушкину влеплю двойку.

Он изогнулся у газеты, изловчился и поставил в тетрадь Пушкину двойку.

— А кто это Карцев? — спросила Таня Опарина шепотом.

— Учитель математики в лицее, — тихо ответила Надя.

— Два! — торжествующе выкрикнул Михаил Назарович и, повернувшись к газете, с чувством исполненного долга, довольный собой двинулся в обратный путь.

И тут произошло неожиданное. Чиз хмыкнул, за ним Половинкин, Недосекин, Толя Кузнецов. На черных ворсистых штанах учителя отчетливо отпечатался белый след от подошвы ботинка. Видимо, математик успел потоптаться в меловой крошке около доски, прежде чем поставить ногу на стул. А потом сел на собственный след и теперь нес на штанах через весь класс нелепый отпечаток, глядя на который можно было подумать, что он сам себя в исступлении лягнул. Легкое движение прошло по классу. Половинкин фыркнул, но, когда Михаил Назарович обернулся, успел сделать сверхсерьезное лицо и превратился весь во внимание. Таня Опарина не умела так быстро перестраиваться. Она встретила взгляд учителя безмятежной простодушной улыбкой.

— А ты что улыбаешься? — рявкнул математик. — У тебя тоже нет никаких оснований для улыбок.

У Тани от грубого окрика выступили слезы на глазах, по на остальных его крик не подействовал.

— Да в чем дело, черт побери?! — удивился он. Но в ответ видел только веселые лица.

— Староста, что с классом?

Рассудительная Наташа Миронова с готовностью поднялась.

— У вас… — сказала она, и по ее подбородку пробежала судорога смеха. Наташа опустила голову на грудь.

— Что у меня? — крикнул математик.

Наташа молчала. На выручку своему любимому учителю поспешил А. Антонов. Он был единственный в классе, кто не смеялся, а осуждающе поглядывал на ребят.

— Михаил Назарович, — сказал он громко и четко, — вас сзади штаны испачканы в мел.

— В мел? — не поверил учитель. То есть он допускал мысль, что его штаны могут быть испачканы в мел, но не поверил, что такой пустяк мог рассмешить класс.

— Ну и что тут смешного? — сказал он и стал свирепо отряхивать штаны, будто выбивал мешок с мукой. — Если бы вы узрели у меня на этом месте числа Фибоначчи, — закончил он грубо, — вот тогда бы это было смешно. Кстати, Половинкин, что это за числа?

— Не знаю, — улыбнулся тот.

— Встань, когда с тобой разговаривают, и постой, послушай. Недосекин нам поможет.

— Кажется, я не был на том уроке, когда проходили эти числа. Я не помню.

— Прекрасный ответ… Рощина Надежда, автор бессмертного шаржа на великого поэта.

— Я тоже не помню, — сказала Надя и осталась стоять вместе с Половинкиным и Недосекиным.

— Гришина, а ты что скажешь?

— Ничего, — отрезала Ленка.

— Кузнецов?

— Первый раз слышу про эти числа.

— Опарина?

— Я тоже не помню.

Вызвав еще несколько человек, Михаил Назарович сбил с лиц улыбки, как сбивают пламя начавшегося пожара.

— Нет, — сказал он, — вы помните. Я бы сказал, даже отлично помните, что никаких чисел Фибоначчи мы не проходили. Но это вовсе не значит, что вы не должны знать, что это такое. Их нет в программе? Может быть, не знаю. Но ведь и Боттичелли нет в программе. Я в одном журнальчике читал интервью, где Рощина говорит, что ее любимый художник Боттичелли. Антонов, ты тоже ничего не можешь сказать про числа Фибоначчи?

— Почему, могу, — пожал плечами А. Антонов.

— Так скажи, что же ты молчишь? Твои товарищи устали стоять столбами.

— Ну, числовой ряд Фибоначчи — это очень просто, как знаки плюс или минус. Каждый последующий член этого ряда равен сумме двух предыдущих, например: 1, 2, 3, 5, 8… И так далее. Тут все действия, в общем, на сложение. Это и есть числовой ряд Фибоначчи. Настоящая фамилия этого итальянского ученого Леонардо Пизанский Фибоначчи.

— Трудно это, да? Садитесь все.

И сам сел, безнадежно и устало махнув рукой. Нужно было отдать ему должное. Михаил Назарович легко справился с классом, усмирил его, победил, заставил себя слушать. Он покинул поле сражения со щитом, а не на щите. Надя видела его талантливость и целеустремленность, но от этого ей было не легче. Даже в том, как он поставил Пушкину двойку, проскользнуло не самодурство, а полемическая непримиримость со своим мягкотелым коллегой из Царскосельского лицея Карцевым, Его фанатизм заслуживал если не уважения, то понимания. Но и свою точку зрения Надя считала правильной. Все эти противоречивые чувства соединились в ней и отразились в шарже, который она тут же набросала и пустила по классу. Карикатура вышла злая: плоский, как топор, подбородок, чрезмерно выпуклые глаза, в этом сказалась ее неприязнь к учителю. Но под рисунком было написано «Фибоначча». И в этом Надя выразила свое невольное уважение к математику.

Прозвище быстро прижилось, перекинулось в другие классы, в учительскую, и, узнав, что его за глаза именуют Фибоначчей, Михаил Назарович был даже польщен.