Ленка встретила Надю, как и пять дней назад, в красных вельветовых штатах и красных домашних туфлях с белыми шарами-помпонами. Но вместо кофты на ней был свитер, и она еще куталась в плед.

— Представляешь, у наших соседей батареи потекли, и весь подъезд отключили. Хожу, замерзаю. Ты не раздевайся.

Надя сняла шапочку и, держа ее в руке, прошла в комнату, не раздеваясь.

— Помнишь, ты хотела купить виды зимнего Ленинграда и не нашла? Я тебе привезла, — сказала она.

Ленка приняла буклетик, развернула, но смотреть не стала, отметила только верхнюю открытку:

— Лошади на Аничковом мосту. Вот мерси.

Она от смущения сказала «лошади», а не кони. Ей было очень приятно получить подарок от Нади.

— Как снимались? Что нового видела в Ленинграде?

— Снимались, как все снимаются, а нового… Видела, как Медный всадник шевелит ногами. Пушкин не зря оживил Петра I и заставил скакать за Евгением. Случайно открыла… Есть одна точка, когда идешь от Исаакиевского собора к набережной вдоль ограды памятника. У всадника ноги свисают с крупа лошади параллельно, и вот, когда внезапно посмотришь на самой середине, а сама продолжаешь идти, то видишь, как одна нога уходит вперед, а вторая — назад. И передние ноги лошади, вздыбленные вверх, также шевелятся. Оптический фокус. Все в жизни оптический фокус. Сама идешь, двигаешься, а кажется, что двигается и идет тот, на кого ты пристально смотришь.

— Какая-то ты странная, Надьк, как будто еще не приехала.

— В Эрмитаже были с отцом очень коротко. В зале Рубенса видела дикторшу Центрального телевидения Анну Шилову. Оказывается, она позировала Рубенсу для картины «Союз земли и воды». На переднем плане стоит, облокотившись на кувшин. Еще один оптический фокус.

— Надьк, ты не то говоришь, — забеспокоилась Ленка. — Что было в Ленинграде?

— Ничего не было.

Взгляд Нади упал на маленькую скамеечку, стоящую под торшером сбоку тахты. На скамеечке лежала раскрытая книга. Надя нагнулась, взяла книгу и посмотрела обложку.

— Альбрехта Дюрера читаешь?

— Вынуждена читать, — сказала Ленка. — Я сижу с тобой за одной партой, а ничего про твоих художников не знаю. Что было в Ленинграде?

— Помнишь, в Эрмитаже, в египетском зале, мы видели папирус? Папирус, на котором написана сказка о потерпевшем кораблекрушение. Фараон послал одного из своих приближенных на рудники, но его корабль попал в бурю. Корабль утонул, а приближенный оказался на необитаемом острове. И вот он пишет отчет своему фараону. Там есть такая фраза: «Я провел на нем три дня в одиночестве, и только сердце было моим спутником». Только сердце. Я поняла в Ленинграде, как это бывает, когда только сердце остается спутником. Ты, Ленк, никому не говори. Я встретила Таню на киностудии, и она поблагодарила меня за то, что я им не звоню. Я не должна больше им звонить. Я решила его больше никогда не видеть. И когда я это решила, у меня даже сердце остановилось. Не знаю, как я завтра проснусь. Я же сразу вспомню, и мне не захочется вставать. Она у меня отняла надежду.

— Что же ты теперь будешь делать?

— Я уже сделала. Я посвятила Марату свои рисунки к «Мастеру и Маргарите». Написала на папке с внутренней стороны: «Посвящается М. А.». У меня осталась только одна эта возможность приблизиться к нему, вернее, приблизить его к себе.

— А знаешь, Надьк, даже хорошо, что так случилось, — бодро заявила Ленка. — Быстрей забудешь.

— Да, я тоже так думаю, — сказала Надя, — а иногда думаю по-другому.

— Как по-другому?

Пальто нее больше и больше обременяло Надю, давило на плечи.

— Ну, ладно, я пойду. Мама мне готовит ванну, а у тебя сегодня неуютно.

— Отключили весь подъезд и второй день сидим вот так. Может, я тебя провожу?

— Не надо. Встретимся завтра в школе.

— Встретимся на баррикадах, — пошутила Ленка, имея в виду войну с учителем математики.

После ухода Нади она долго сидела на тахте, глядя перед собой в стену. Потом постелила себе постель, пододвинула торшер и легла с книгой. Судьба великого немецкого художника ее сегодня волновала гораздо меньше. Мысль все время перескакивала в сегодняшний день, и многие страницы она прочитывала невнимательно, почти машинально. Но вдруг она встрепенулась, села на кровати и, не подбирая сползавшего с плеч одеяла, перечитала еще раз предыдущую страницу. Желая украсить фресками базилику Святого Петра, папа Римский разослал монахов по всему миру искать самого лучшего художника. Они являлись в мастерские и просили живописцев показать свое мастерство. Один из посланцев приехал во Флоренцию и явился к Джотто.

— Сейчас покажу вам, как я пишу, — ответил Джотто.

Он взял лист бумаги, кистью на нем нарисовал правильный, безукоризненный круг и вручил лист изумленному монаху. Когда римский владыка увидел круг и услышал рассказ своего помощника, он спросил:

— Неужели это сделано без циркуля?

— Джотто при мне это делал рукой…

Папа покачал головой и наконец вымолвил:

— Ну, значит, Джотто самый ловкий и самый талантливый художник. Мы поручим ему расписать стены базилики Святого Петра.

Ленка продолжала читать, не до конца осознавая, что ее так сильно задело в этой истории. И только когда она прочла, как Дюрер повторил фокус и вслед за Джотто взял угольный карандаш, лист бумаги, быстро очертил правильную окружность от руки, она отчетливо поняла, до мурашек, пробежавших по всему телу, что ей это напомнило.

В последнее время она перестала приносить в школу отцовскую готовальню и, когда требовалось провести круг, толкала Надю локтем и говорила:

— Дай циркуль.

А Надя, улыбаясь, протягивала ей два растопыренных пальца.

Ленка пододвигала свою тетрадь, на ней появлялась нужная окружность, проведенная Надей от руки, «на глазок», и обе, не придавая этому никакого значения, посмеиваясь над добродушным учителем черчения, который ни разу не разоблачил их, чертили, что там требовалось еще.

Глаза Ленки продолжали машинально скользить по страницам книги: «Вольгемут отыскал центр круга. Ножка циркуля описала круг, который полностью совпадал с кругом, нарисованным рукой Дюрера». Она отбросила книжку и спрыгнула на пол, не чувствуя холода. Старые тетрадки лежали в нижнем ящике стола в правой тумбе. Она стала их выбрасывать прямо на пол, лихорадочно разыскивая какую-нибудь по черчению. Наконец одна попалась. Ленка быстро ее перелистала, отыскала урок, во время которого они чертили абажур. Вот и Надькина окружность. Теперь только найти циркуль. Под руки попадались огрызки карандашей, резинки, пустые флаконы из-под духов, значки, а циркуля не было. Готовальню отец забрал у нее, когда убедился, что черчение и вообще точные науки его дочь мало интересуют. Ленка не знала, где сейчас лежит готовальня.

Она огорченно вздохнула и полезла в кровать. Попробовала читать — не смогла. Погасила свет, закрыла глаза, но лицо ее тотчас же вписалось в окружность. Снова зажгла свет, снова села на кровати. Часы показывали половину второго ночи. Родители давно спали.

Ленка решительно спрыгнула на пол, надела тапочки, закуталась в плед и двинулась ощупью в коридор. Перед дверью в спальню родителей она секунду постояла без движения, потом, зажмурившись, громко постучала и, не дожидаясь, когда отец и мать проснутся, сказала:

— Мама, где у тебя лекарства? Мне нужен аспирин.

— Что? — раздался испуганный голос за дверью. — Какой аспирин?

— Я плохо себя чувствую, мне нужно выпить таблетку аспирина, — продолжала врать Ленка.

— Подожди, сейчас, — сказала мама и через минуту появилась заспанная, растрепанная. Поправляя на ходу волосы, она сердито посмотрела на дочь: — Ты что, не знаешь, где у нас аптечка? Что с тобой?

— Ничего, не волнуйся. Дай мне одну таблетку и спроси у папы, где у него готовальня.

Матери спросонья вопрос о готовальне не показался странным. Она дала таблетку дочери, та добросовестно ее проглотила и напомнила:

— Спроси у папы, где готовальня.

— Отец, где у тебя готовальня? — спросила мама за дверью.

— Что? — удивился тот. — Моя готовальня? На шкафу, в коробке. А в чем дело? — спросил он громко, чтобы услышала и Ленка в коридоре.

— Завтра в школу нужно взять, — соврала, дочь. — А я забыла.

— Ты сошла с ума! Из-за какой-то готовальни будишь людей.

— Спокойной ночи, — сказала Ленка и заспешила к шкафу, который стоял в коридоре.

По дороге из коридора в свою комнату она нетерпеливо открыла готовальню, достала циркуль, поставила ножку в центр круга, нарисованного Надей от руки, попробовала другой ножкой проверить линию. Она не совпала. Ленка подвинула центральную дужку немножко в сторону и снова попробовала проследить другой дужкой правильность линии. Отклонений ни в ту, ни в другую сторону не было. Окружность Нади была такой же идеальной, как у Джотто и Дюрера.

Полежав немного, родители окончательно проснулись.

— Слушай, мать, зачем она нас разбудила?

— Я тоже думаю.

И в тот момент, когда ошеломленная своим открытием Ленка в сотый раз проверяла ножкой циркуля Надину окружность, родители появились, сердитые и встревоженные, в дверях ее комнаты.

— Мама! Папа! — крикнула им Ленка. — Я сделала открытие! Надька великая художница.

Утром Николай Николаевич встал, как всегда, раньше всех, поставил чайник, открыл форточку на кухне.

Вслед за ним поднялась мать. Она уходила на работу первой и поэтому села завтракать одна. Муж за ней ухаживал, намазывал булку маслом, подливал чай. На минутку выйдя из кухни, он легонько постучал согнутым пальцем в дверь комнаты дочери и сказал нараспев:

— Надюшка-а-а!

— Встаю, — ответила Надя.

Отец и дочь позавтракали молча и стали собираться. Красный портфель из чертовой кожи стоял на полу, приготовленный с вечера.

— Надюшка, положи в портфель, — сказал Николай Николаевич, входя в комнату с яблоком.

Надя как-то странно посмотрела на это яблоко. Она взяла его в руки, как муляжное, лишенное того содержания, какое вкладывала в него, когда создавала свой рисунок «Адам и Ева». Нагнувшись к портфелю, она вспомнила о своем решении никогда больше не встречаться с Маратом. Никогда!.. Эта мысль метнулась в пустоте сознания от виска к виску и отдалась в голове такой болью, что Надя закричала, страшно, дико, нечленораздельно. Выпрямиться она не смогла.

Ужас, пронзивший Николая Николаевича насквозь, на секунду парализовал его. Но уже в следующую секунду он подхватил дочь и положил на кровать.

— Надюшка, что с тобой?

На лице была мука, которую девушка испытывала в бессознательном состоянии.

Николай Николаевич ринулся на лестничную клетку, нажал сразу все кнопки звонков.

— Кто-нибудь, помогите! С Надей плохо. Побудьте с ней.

И ринулся на улицу без пальто, без шапки, в домашних тапочках. Телефонная будка была на углу, но Рощин вовремя сообразил, что быстрей добежать до больницы, которая была недалеко.

Он побежал напрямик по снегу, сокращая расстояние, тапочки соскользнули с ног, он не остановился, чтобы их подобрать. «Господи! — думал он. — Что же это такое! Скорее! Скорее!» Так с этой мыслью, опустошенный, раздавленный криком Нади, который и сейчас звучал в его ушах, он вбежал в больницу.

— Скорее! — крикнул он врачу, вбегая в кабинет, в мокрых носках, без шапки, без пальто, с почерневшим лицом.

— Успокойтесь, папаша! — сказал врач.

— Девочка, дочка, девочка, семнадцать лет, упала, закричала. Без сознания. Скорее! Скорее!

— Обморок? — спокойно предположил врач. — Ясное дело. Успокойтесь, папаша, сейчас все сделаем. В семнадцать лет от обмороков теперь не умирают.

Ленка шла в школу и улыбалась. В портфеле она несла книжку про Альбрехта Дюрера. Она вбежала в вестибюль вприпрыжку, сдернула на ходу пальто, кое-как зацепила его за воротник на вешалке и помчалась вверх. Звонка еще не было, и ребята толпились в коридоре. Чиз двинулся к ней навстречу, странно улыбаясь.

— Привет, старик, — крикнула ему Ленка с некоторым удивлением. Она не видела, чтобы он раньше так улыбался, и особенно ей.

— Ленк, подожди, — сказал он.

— Чего тебе, красавчик?

— Надя умерла.

Портфель Ленка держала в левой руке, а правой со всей силой ударила Чиза по щеке так, что голова у него качнулась, а улыбка съежилась и превратилась в гримасу страдания. Глаза Чиза и глаза ребят, стоявших за его спиной, были наполнены недоумением и горем, Ленка хотела спросить, но почувствовала, что у нее нет слов и дыхания нет. Ужас и боль оглушили ее, приковали к тому месту, где она стояла, лишили дара речи.

Посмертно вышел еще один номер газеты «КОС», подготовленный при жизни Нади. На парте Недосекина был обнаружен маслянистый отпечаток ладони, видимо, не вытер руки после пирожков. Надя нарисовала эту пятерню. Подпись гласила: «Обнаружен след снежного человека. Спешите опровергнуть».

А. Антонов стал победителем еще одной математической олимпиады. Надя нарисовала его бюст на высокой подставке. Подпись была дружески-насмешливая: «Объявляется сбор средств для бюста А. Антонова под девизом «Золотая голова». Бюст будет установлен в том месте, которое укажет благодарным потомкам сам А. Антонов».

Был опять Пушкин. Девочка, похожая на Ленку Гришину, с карандашом и блокнотом стояла перед памятником, брала интервью у великого поэта:

«— Александр Сергеевич, в последнее время наши мальчики стали носить на шее какие-то странные цепочки. В частности, с такой цепочкой пришел в школу Витя Половинкин. Что вы можете сказать по этому поводу?

— Златая цепь на дубе том, — ответил Пушкин».

Ребята, изображенные в газете, подходили к щиту и смотрели на себя с щемящим чувством печали. Карикатуры не воспринимались как карикатуры. Это были рисунки Нади, замечательной девочки, которая в последний раз со страниц «КОС» прикасалась озорными линиями к своим школьным друзьям. Внизу шел перечень фамилий членов редколлегии. Имя Нади стояло в траурной рамке.

Прозрачная, просвечивающая на солнце стела из белого мрамора была установлена на могиле и окружена такой же решеткой, как в Ленинграде на Мойке. На нежной глади мрамора резчики изобразили палитру и кисть с двумя гвоздиками. Но настоящий памятник Наде Рощиной не здесь, а в Артеке. Как и в те счастливые времена, на границе двух дружин «Лесной» и «Полевой» возвышается, застывшая в стремительном беге, девочка, обгоняющая оленя. Скульптурная композиция из белого серебристого металла аккумулирует в себе свет вечного дня, чистоту и верность. Артековская девчонка бежит наперегонки с оленем. Она никогда не выиграет этого состязания, но и никогда не остановится.