Конрад Аденауэр стал признанным отцом ФРГ и ее идейным вдохновителем. Воспользовавшись возможностями, возникшими в результате тотального поражения Германии во Второй мировой войне, и инстинктивно ощущая необходимость основательной перемены курса, он перевел стрелку истории, после чего германский «локомотив» помчался в будущее. Разумеется, ему были присущи человеческие слабости и ограничения в силу особенностей характера. На многие вещи он смотрел с позиций консерватора и к концу долгого пребывания на посту канцлера стал бременем для своей партии и государства.

Аденауэр является ключевой фигурой кардинальной переориентации Германии и выдающимся государственным деятелем. В результате его политики Германия впервые заняла место в мировом демократическом сообществе. После прихода к власти Гитлера в 1933 г. Аденауэр остался не у дел. К счастью, ему удалось сравнительно благополучно пережить зловещий период нацизма и начать вторую за свою жизнь карьеру, куда более успешную, чем первая, — и это в возрасте, который обычно исключает активное участие в политической борьбе! Однако его богатый жизненный опыт пришелся в данном случае как нельзя более кстати. Ему не было нужды пересматривать свои политические взгляды, они давно вошли в его плоть и кровь.

Едва вступив в должность канцлера, Аденауэр сразу же вписался в систему «канцлерской демократии», словно она была создана специально для него. Ни один из его преемников не обладал такой властью, как он. Понятие «канцлерская демократия» своими корнями уходит в конституцию, оно не принадлежало к его лексикону. Вероятно, «канцлерская демократия» была возможна только в политических условиях первых послевоенных лет. Эта система требовала наличия у канцлера огромного авторитета и качеств настоящего лидера.

Аденауэру очень пригодился печальный опыт Веймарской конституции, согласно которой канцлер представлял собой слабую в политическом отношении фигуру, а практически вся власть принадлежала президенту. Теперь все стало наоборот: президент играл роль статиста и не располагал какими-либо реальными полномочиями, канцлер же стал центром власти.

Начало пути

Конрад Герман Йозеф Аденауэр родился 5 января 1876 г. в доме своих родителей в Кёльне, на Балдуинштрассе, 6. Будущий канцлер Федеративной Республики Германии был третьим ребенком в семье и обладал хорошим здоровьем. Годы учебы Конрада прошли в гимназии в Кёльне, где он был незаметным средним учеником. В 18 лет Конрад сдал экзамен на аттестат зрелости и 1 апреля 1894 г. начал обучаться банковскому делу. Однако это обучение продолжалось только две недели, так как отец выхлопотал стипендию для сына. Таким образом Конрад Аденауэр в 1894 г. приступил к изучению юриспруденции и экономики во Фрейбургском, а затем в Мюнхенском и Боннском университетах. В Бонне он сдал в 1899 г. экзамен на стажера с оценкой «удовлетворительно». Таким же был результат экзамена на чин асессора осенью 1901 г. Затем он работал в прокуратуре при суде земли Кёльн, до тех пор пока в 1903 г. не перешел в самую крупную в городе адвокатскую контору Германа Каузена. Но это была внештатная должность, и Аденауэр вступил на путь политической карьеры. В 1906 г. он занял при поддержке Каузена место заместителя бургомистра, в 1909 г. стал первым заместителем ив 1917 г. — обер-бургомистром Кёльна. Во время Веймарской республики он входил в имперское правление партии Центра, был депутатом ландтага Рейнской провинции.

Конрад Аденауэр

В октябре 1904 г. Аденауэр женился на Эмме Вейер, происходившей из уважаемого в Кёльне, но совсем небогатого рода. Новая семья начала счастливую самостоятельную жизнь в небольшой уютной квартире по Клостерштрассе.

1906 г. стал переломным для Аденауэра. Ему исполнилось тридцать лет, он начал новую карьеру на государственной службе, переехал в более престижный дом, потерял отца и сам в первый раз стал отцом: в сентябре в семье появился Конрад-младший.

Семейную жизнь резко осложнила тяжелая болезнь жены. Главе семьи пришлось взять на себя все обязанности по воспитанию троих детей и по уходу за больной. В сентябре 1916 г. здоровье Эммы стало быстро ухудшаться. Она не поднималась с постели, боли не отпускали ее ни на минуту. Она скончалась 16 октября 1916 г. в возрасте тридцати шести лет.

Зима 1916–1917 гг. вообще была тяжелой. Верденская «мясорубка», в которой погибло 364 тыс. французских и 338 тыс. немецких солдат, к тому времени прекратилась, зато развернулась битва на Сомме, и поток раненых вновь захлестнул Кёльн. Работы и забот Аденауэру прибавилось. На фотографии, сделанной в этот период, он выглядит неважно: глубоко запавшие глаза, на лице печать какой-то скрытой ярости. Он сильно похудел, волосы заметно поредели.

В сентябре 1919 г. 43-летний вдовец женился на доброй и терпеливой дочери соседнего домовладельца Августе (Гусей) Цинссер, которой не исполнилось еще 24 лет. Несмотря на жесткий характер Конрада, и этот брак, благодаря душевной теплоте жены, оказался в целом счастливым. Гусей не дожила до звездного часа Аденауэра: она скончалась в марте 1948 г.

В конце апреля 1921 г. комиссия по репарациям представила свой доклад. Ее рекомендации предусматривали удовлетворение репарационных претензий победителей путем выпуска трех видов облигаций с разными сроками погашения и на разные — но равным образом чудовищно огромные — суммы. Схема была исключительно сложна, и в ней было нелегко разобраться даже эксперту. Смысл ее заключался в том, что Германия должна была выплатить в общей сложности 12,5 млрд долларов, или по тогдашнему курсу 750 млрд марок. Представляя этот счет германскому правительству 5 мая 1921 г., союзники потребовали не только его безоговорочного принятия, но и немедленной выплаты 250 млн долларов. Правительство Ференбаха обратилось к США с просьбой о посредничестве, но Вашингтон ответил отказом. Кабинет, не желая брать на себя ответственность за последствия своего решения принять требования союзников, подал в отставку.

Для Аденауэра эта ситуация способствовала тому, что он чуть было не стал канцлером. 9 мая депутаты Центра в рейхстаге собрались для обсуждения кандидатуры преемника Ференбаха. Это было логично: ушедший канцлер был членом их партии, и они имели право первыми высказать свое мнение о том, кто должен стать следующим.

Выступивший на заседании Генрих Брауне, который в правительстве Ференбаха был министром труда, предложил образовать правительство в коалиции с СДПГ и поручить его формирование Аденауэру, который в это время оказался в Берлине, был проинформирован об этой идее и согласился ее обдумать.

На следующее утро в дело вступил президент Эберт. До него дошли слухи, что его собственная партия не склонна вступать в коалицию с Центром на тех условиях, которые предложил Брауне. Он попытался переубедить руководителей СДПГ в необходимости такой коалиции и пригрозил отставкой.

Трудно сказать, чем бы все это могло кончиться, если бы не странное поведение самого Аденауэра. После некоторых размышлений он заявил, что, конечно, был бы готов принять предложение канцлерства, — это большая честь для него, — но при этом выставил столько условий своего согласия, что это обрекло весь план на неудачу. Более того, Аденауэр умудрился испортить отношения со всеми. Он заявил, что канцлер должен иметь полную свободу в подборе министров, и это не очень понравилось его партии; что «пора прекратить всякие разговоры о социализации», и это не могло понравиться СДПГ; что для выравнивания бюджета следует ввести вместо восьмичасового девятичасовой рабочий день, а это уже не понравилось всем.

Кандидатура Аденауэра отпала сама собой. Коалиционное правительство с участием социал-демократов возглавил другой представитель партии Центра — Йозеф Вирт. Но Аденауэр получил возможность выстроить для себя неплохой имидж: честный политик, способный откровенно излагать неприятные истины, не стремящийся к власти любыми методами, не гоняющийся за популярностью. Вероятно, внутренне Аденауэр был даже счастлив, что канцлерство ему не досталось. Он не был специалистом в экономике, но понимал, что состояние дел таково, что пока лучше не брать на себя тяжелый груз ответственности за управление страной.

Зато 7 мая 1921 г. Аденауэр был избран председателем Государственного совета Пруссии. По сути, этот представительный орган мало что решал. «Юридическая конструкция без плоти и крови», — так отзывался о нем один из комментаторов. Тем не менее сессии проходили регулярно, что давало отличную возможность членам совета наладить полезные контакты с властными кругами.

К концу лета 1923 г. экономическая ситуация в Кёльне еще более ухудшилась. Новый урожай не принес ожидаемого улучшения положения: цены, даже с учетом индексации, непрерывно росли, особенно на картофель. На оккупированной территории вспыхивали волнения, полиция не справлялась с беспорядками. В Золинген пришлось послать английских солдат. Последней каплей стала стачка берлинских печатников в начале августа. Станки остановились, банкноты из центра перестали поступать в Кёльн, местные служащие, трамвайщики, строители, медсестры, не получавшие своей ежедневной зарплаты, отказались выходить на работу. Это была катастрофа. В городе начали ходить слухи, что для Кёльна лучше всего было бы получить статус «вольного города». В Рейнланде вновь оживились сепаратисты.

В августе 1923 г. пало правительство Куно, и канцлером стал Штреземан. Для Рейнланда первые шаги нового кабинета обернулись худшей стороной: министр финансов Лютер дал понять, что там не должны больше рассчитывать на автоматическое продление субсидий. Еще раньше Аденауэр уже подумывал о возрождении идеи Рейнско-Вестфальской автономии внутри рейха. Демарш Лютера менял всю ситуацию: рейнландцев буквально толкали в объятия сепаратистов.

21 октября люди из «Движения за свободный Рейнланд» под руководством Лео Деккера захватили ахенскую ратушу и провозгласили «Рейнландскую республику». Через два дня другие авантюристы, Йозеф-Фридрих Маттес и Адам Дортен, возглавили захват зданий в Висбадене и Трире, затем последовали такие же акции в Майнце и Бонне. Беспорядки охватили Кобленц — резиденцию верховных комиссаров. В Кёльне пока было спокойно, но и там ситуация грозила взрывом. По всему Рейнланду были развешены плакаты, извещавшие о французской поддержке сепаратистского движения, что и без того ни у кого не вызывало сомнений.

Аденауэр и нацизм

Отношения Аденауэра с нацистами не сложились. Дело было не в том, что Гитлер плохо относился к нему и отметал всякую возможность сотрудничества. Напротив, есть свидетельства, что фюрер отзывался об Аденауэре как о «человеке способном», хвалил его за «упорство», чуть ли не восхищался его градостроительными проектами и даже выражал сожаление, что «политическая некомпетентность» кёльнского бургомистра помешала развитию конструктивных отношений между ними.

Однако пути Аденауэра и Гитлера никогда не пересекались не только в плане налаживания политического взаимодействия, но и в прямом смысле слова. Хотя Гитлер в начале 1933 г. дважды посетил Кёльн, а Аденауэр регулярно бывал в Берлине на заседаниях прусского Государственного совета, они ни разу не встретились, несмотря на то что возможности для встречи были.

Переговоры Папена с Гитлером 4 января 1933 г. в Кёльне прошли без участия первого лица города. С точки зрения Гитлера, присутствие Аденауэра дало бы даже определенные преимущества: он был не только бургомистром Кёльна, но и председателем прусского Государственного совета, и заручиться его поддержкой не помешало бы. По мнению Аденауэра, доводов за его участие в переговорах было никак не меньше: он сам выступал за включение нацистов в правительство — сначала Пруссии, а затем и всего рейха, так что имело смысл познакомиться и завязать отношения с тем, кто, как предполагалось, станет главной фигурой будущей германской политики.

Вероятно, Гитлер все-таки решил, что ему стоит иметь дело только с Папеном.

В начале февраля 1933 г. Аденауэр осознал иллюзорность своих представлений о том, что с нацистами можно найти общий язык. Действия нового правительства явно лишали его почвы под ногами. 4 февраля декретом Папена было распущено городское собрание Кёльна. 12 марта, спустя неделю после общегерманских выборов, жители города отправились на выборы нового состава высшего органа местного самоуправления; новые депутаты должны были выбрать и нового бургомистра. У Аденауэра на этот раз не было никаких шансов быть переизбранным.

После прихода Гитлера к власти Аденауэру стало небезопасно оставаться в Кёльне. В апреле 1933 г. он обратился к старому приятелю еще по гимназии аббату бенедиктинского монастыря Мария Лаах Ильдефонсу Хервегену с просьбой разрешить ему пожить некоторое время в монастыре, где он и оставался до января 1934 г. Затем Аденауэр снял квартиру в Бабельсберге, но в «ночь длинных ножей», 30 июня 1934 г., был арестован. Через несколько дней его освободили, однако придирчивые нападки властей не прекращались, и Аденауэр вынужден был скитаться по различным католическим пансионатам до лета 1936 г. После провала покушения на Гитлера 20 июля 1944 г. он вновь был арестован и помещен в концлагерь. Впрочем, никаких доказательств причастности экс-бургомистра к заговору обнаружено не было. В ноябре 1944 г. его выпустили на свободу. В марте 1945 г. американские танки ворвались в Рендорф, для семьи Аденауэра война закончилась, а он вновь был назначен бургомистром Кёльна. Но в октябре британские власти отправили его в отставку. Казалось бы, политическая жизнь Аденауэра окончательно завершилась, но уже в феврале 1946 г. его избрали председателем Христианско-демократического союза (ХДС) всего Рейнланда.

На развалинах рейха

В июле 1946 г. Аденауэр уже практически не имел соперников в борьбе за власть в ХДС, где его авторитет был почти непререкаемым. Может создаться впечатление, что это далось Аденауэру легко, но это далеко не так: непрерывные разъезды в старом «хорьхе» с засыпающим на ходу от усталости водителем, речи и выступления на митингах, на заседаниях различных партийных органов, Зонального совета, на встречах с англичанами — все это требовало огромного напряжения сил, а для человека, уже перешагнувшего 70-летний рубеж, граничило с чудом. Можно только поражаться тому, как ему удалось все это выдержать и не сломаться, тем более что в это время он переживал и личную трагедию — тяжелую болезнь супруги.

Весьма позитивно была воспринята им речь Госсекретаря США Джеймса Бирнса, произнесенная в Штутгарте 6 сентября того же года. По благожелательному тону она резко отличалась от того, что немцы прежде привыкли слышать от союзников. Госсекретарь заявил, что главное желание США — помочь немецкому народу войти в «сообщество свободных наций земного шара». Примерно такой же характер носило заявление, которое сделал министр иностранных дел Великобритании Эрнст Бевин. Пожалуй, единственным диссонансом прозвучало решение французского правительства о фактической аннексии Саарской области.

Для Аденауэра вывод из этих событий был ясен: Германия скоро обретет более или менее независимый статус, и тем более важно, чтобы она подошла к этому рубежу уже сформировавшейся в духе его собственных представлений и образов. Другими словами, борьба и еще раз борьба, и не только с лидером СДПГ Шумахером и его партией, но и с теми политиками в собственной партии, которые хотели сдвинуть Германию «влево».

В апреле 1947 г. предстояли выборы в ландтаг земли Северный Рейн-Вестфалия, и обострение отношений между правыми и левыми в ХДС могло стоить партии многих голосов электората. Два человека — Иоганнес Альберс от левого профсоюзного крыла и Роберт Пфердменгес от правого, представлявшего банковские и промышленные круги, — принялись под руководством Аденауэра за выработку компромисса. В начале февраля 1947 г. результат их творчества был представлен на обсуждение руководства ХДС британской зоны. Оно состоялось в маленьком городке Ален в Вестфалии и закончилось единодушным одобрением представленного документа, который получил название «Аленская программа».

Это была программа весьма радикальных экономических и социальных преобразований. Важнейшие ее положения предусматривали перевод угольной промышленности в общественную собственность, введение антимонопольного законодательства и право рабочих на соучастие в управлении предприятиями. Аденауэр пошел на принятие этих положений с единственной целью — утихомирить левых в своей партии. Тем, кто его знал, было ясно, что, как только пройдут выборы, он сделает все, чтобы нейтрализовать Аленскую программу и ее радикальное содержание. Так оно и произошло.

Главный соперник Аденауэра в годы становления ФРГ Курт Шумахер обладал такой же, как и он, сильной волей и был таким же, как и он, антикоммунистом. Шумахер был антиподом Аденауэра не только как личность, но и как политик. Социалист сугубо марксистского толка, он в то же время являлся ярым антикоммунистом и националистом, приверженцем единой, сильной и централизованной Германии. Свои взгляды Шумахер имел обыкновение выражать почти в истерической манере, что позволило многим британским офицерам в частных беседах сравнивать его как оратора с Гитлером. С другой стороны, он был в достаточной степени реалист, чтобы понять, что главная массовая база СДПГ всегда была на востоке — на территории, которая вошла в советскую зону, и что раскол Германии чреват проигрышем для социал-демократического электората. Аденауэр, кстати, понимал это не хуже, но выводы оба соперника делали разные: Аденауэр был за создание Рейнско-Вестфальского государства, ориентированного на Запад, Шумахер — против.

На политическое соперничество между Аденауэром и Шумахером накладывалась и личная взаимная антипатия. Шумахер во многом отличался от Аденауэра манерой поведения и воинственностью, переходящей в фанатизм. Блестящий оратор, он был уже лидером национального масштаба, тогда как Аденауэра знали только в Рейнланде. Однако это преимущество носило временный характер. Курту Шумахеру было суждено прожить лишь первые три года существования ФРГ: в 1952 г. его несгибаемый дух покинул хилое тело. Наследие, оставленное им социал-демократии, еще долго оказывало на нее большое влияние.

Создание Боннской республики

Рекомендации Лондонской конференции в мае 1948 г., в которой кроме трех западных держав участвовали и страны Бенилюкса, легли в основу «Франкфуртских документов», врученных премьер-министрам западногерманских земель 1 июля 1948 г. Немецким политикам было предложено не позднее 1 сентября созвать Учредительное национальное собрание. Кроме того, был оглашен Оккупационный статут, регулирующий отношения между будущим немецким правительством и оккупационными державами.

Обсуждавшие эти документы в Кобленце премьеры германских земель сомневались, следует ли им способствовать расколу страны. Перелом в настроение собрания внесло темпераментное выступление западноберлинского бургомистра Рейтера, который страстно убеждал своих западных коллег отважиться на создание собственного демократического государства, поскольку только это сохранит надежду на присоединение к нему в будущем и восточной зоны. Это сепаратное государство рассматривалось как временное явление, поэтому по предложению гамбургского бургомистра Макса Брауэра было решено обсуждать и принимать не конституцию, а Основной закон и не Учредительным собранием, а Парламентским советом, 65 членов которого избирались земельными ландтагами. Чтобы еще более подчеркнуть временный характер нового государства, лидеры земель отвергли рекомендацию «Франкфуртских документов» утвердить конституцию на референдуме: ее должны были ратифицировать земельные парламенты. Западные державы были несколько разочарованы отсутствием у немецких политиков должного энтузиазма, но согласились с их предложениями, не преминув при этом заметить, что следует принять пусть и временную, но добротно составленную конституцию, как бы она там ни именовалась.

Работавшая в августе в южнобаварском городке Херренхим-зее конституционная комиссия выработала проект конституции и представила его Парламентскому совету, который собрался 1 сентября 1948 г. в зале боннского Зоологического музея. Совет состоял из представителей всех ландтагов. ХДС/ХСС и СДПГ имели в нем по 27 мест, либеральная Свободная демократическая партия (СвДП) — пять, а КПГ, партия Центра и Немецкая партия — по два места. В стороне скромно сидели пять делегатов от Берлина, имевших право только совещательного голоса. Председателем единодушно был избран Аденауэр, за которого высказались и социал-демократы, «протащившие» в руководители рабочего комитета блестящего тюбингенского юриста, обаятельного человека и умелого переговорщика Карло Шмида (1896–1979). Предполагалось, что 72-летний Аденауэр, которого в СДПГ называли «старой перечницей», будет мирно подремывать в председательском кресле и не мешать работе собрания, однако все просчитались. Пока в комитете велись конфиденциальные дискуссии, Аденауэр постоянно встречался с военными, губернаторами и журналистами. В результате его стали воспринимать как главного представителя еще не родившегося государства.

После долгих дебатов 8 мая 1949 г. Основной закон был принят. За него высказались 53 делегата, против — шесть представителей КПГ, Центра и Немецкой партии, а также шесть из восьми делегатов баварского ХСС. Земельные ландтаги быстро ратифицировали Основной закон. Бавария же отвергла его как чересчур централистский, но обязалась уважать и соблюдать его.

Избирательная борьба шла вокруг выбора экономического курса страны. СДПГ выступала за плановую экономику и социализацию основных отраслей тяжелой промышленности. Выступая на центральном предвыборном собрании ХДС в Гейдельберге, Аденауэр заявил, что речь идет о том, кем будет управляться Германия — христианами или социалистами, которые не смогут противостоять наступлению коммунизма. К тому же антиклерикальные выпады лидера СДПГ Шумахера отталкивали от партии католических рабочих в Северном Рейне-Вестфалии, а их голоса были решающими для исхода выборов.

После выборов Аденауэр договорился с либералами и Немецкой партией о создании коалиции. Пойти на союз с СДПГ он не захотел, поскольку избиратели отдали явное предпочтение социально-рыночному, а не плановому хозяйству. 12 сентября лидер СвДП Теодор Хойс был избран президентом ФРГ и предложил на пост канцлера Аденауэра. При выборах в бундестаге он получил 202 голоса из 402 и прошел с минимальным большинством в свой собственный голос. Впрочем, было бы странно, если бы Аденауэр не голосовал за себя.

Для западных держав пришел час уступить власть новому кабинету и ввести в действие Оккупационный статут, сохранявший за ними контроль за политикой ФРГ прежде всего на мировой арене (в кабинете первого канцлера не было даже поста министра иностранных дел), а также по главным экономическим вопросам — демонтаж, репарации, контроль над Руром.

Аденауэр с самого начала своего канцлерства стремился добиться большей самостоятельности для ФРГ. Символическим в этом плане стала передача канцлеру текста Оккупационного статута. Верховные комиссары принимали канцлера и его министров в своей резиденции в Петерсберге, стоя на красном ковре, на который немцы не должны были ступать, — тем самым подчеркивалась разделявшая их дистанция. Прекрасно зная это, Аденауэр тем не менее непринужденно встал на ковер и зачитал приветственное слово, выслушанное опешившими комиссарами с кисло-сладким выражением лица. В общем замешательстве текст самого статута вручить забыли, его второпях сунули помощнику канцлера Герберту Бланкенхорну в гардеробе. Своим бесцеремонным поступком Аденауэр дал понять, что ФРГ является равноправным партнером Запада, на что и была направлена вся его внешняя политика.

«Экономическое чудо»

В историю ФРГ 50-е гг. вошли как период «экономического чуда», отцом которого по праву считали Людвига Эрхарда, ставшего своеобразным «избирательным локомотивом» для ХДС под девизом «Благосостояние для всех».

Политика Эрхарда, превратившая Западную Германию в третью по величине экономическую державу в мире, в период становления республики спасла ее от финансовых и социальных трудностей, которые являлись причиной многих прежних неудач. То было великое благо, но не решившее само по себе многих проблем. Вопрос, стоявший перед ФРГ, был, скорее, психологического, чем экономического характера. Болезненное влияние нацистского правления, потрясение, полученное от поражения в войне и его последствий, поколебали доверие немцев к любым формам политической организации и деятельности, наделив их подсознательным стремлением к твердому руководству. Такой разброд в мыслях представлял потенциальную опасность развитию демократии, и то, что Конрад Аденауэр оказался способен благодаря лишь своим личным качествам нейтрализовать и преобразовать такие настроения, вероятно, явилось его важнейшим достижением. Он стал первым государственным деятелем Германии, кто смог преодолеть скрытую тенденцию своих соотечественников воспринимать всерьез лишь лидеров в униформе.

Больше всего затруднений приносила политика демонтажа, угрожавшая задержать восстановление немецкого промышленного производства. В ноябре 1949 г. в Петерсберге после долгих переговоров, на которых западные державы убедились на собственном горьком опыте в дипломатическом искусстве германского канцлера (французский верховный комиссар тяжело вздохнул после одной из сессий: «До чего трудная задача — преподносить подарки немцам!»), Аденауэр добился соглашения о завершении демонтажа в самых важных секторах экономики взамен на обязательство соблюдения немцами Рурского статута, провозглашенного оккупационными державами в декабре 1948 г., который устанавливал международный контроль над этой промышленной областью. Это была необременительная, с точки зрения Аденауэра, уступка, учитывая экономическую пользу, вытекавшую из завершения демонтажа. Во всяком случае он верил, что Рурский статут может оказаться «отправным пунктом в деле общего и всестороннего сотрудничества между европейскими нациями». В этом он был не далек от истины, ибо Статут скоро сменился Объединением угля и стали, а затем появились такие международные институты, как Евратом, Общий рынок и призрачное Европейское оборонительное сообщество.

В ноябре 1949 г. промышленное производство достигло уровня 1936 г., а через год увеличилось еще на одну треть. По Петерс-бергским соглашениям 22 ноября 1949 г. был прекращен демонтаж еще 700 предприятий. ФРГ получила доступ к управлению Руром, разрешение на строительство океанского торгового флота и включение в Европейское сообщество. С 1 марта 1950 г. была отменена еще оставшаяся для некоторых продуктов распределительная система. Но имелись и значительные проблемы. Так, число безработных в 1949 г. по сравнению с 1948 г. увеличилось вдвое и продолжало расти, достигнув в 1950 г. 1869 млн человек (11 % лиц наемного труда). Низкой оставалась зарплата, она редко превышала одну марку в час, а служащие были рады получить в конце месяца 300–400 марок. Во многом положение спасала дисциплинированность профсоюзов, не требующих резкого увеличения заработной платы, выросшей тем не менее к середине 50-х гг. на 119 %.

Вполне возможно, что рыночный эксперимент Эрхарда мог закончиться провалом, если бы не начавшаяся в 1950 г. корейская война. Она породила поток заказов на машины, станки и оборудование тяжелой промышленности, которые не могла удовлетворить работавшая только на войну американская индустрия. Но это могла сделать и сделала ФРГ с ее высокими производственными мощностями.

Особое внимание в социальной политике уделялось пострадавшим от войны людям — инвалидам, потерявшим кров изгнанникам и беженцам. На эти цели в 1948–1953 гг. было выделено 24 млрд марок, а к 1981 г. общие социальные затраты превысили 104 млрд марок. В 1951 г. они составили 36,5 % государственного бюджета, а через четыре года возросли до 42 %. В 1955 г. около 20 % населения получало социальные выплаты, поскольку свыше миллиона домашних хозяйств находились ниже официального порога бедности в 130 марок в месяц. Это показывало, что социальная система ФРГ требовала реформирования, и одержавший вторую победу на парламентских выборах 1953 г. Аденауэр объявил о подготовке назревшей реформы.

При ее разработке выявились две концепции. СДПГ и Объединение немецких профсоюзов (ОНП) выступали за введение единой системы страхования для всех профессиональных групп, экономические союзы предпринимателей настаивали на сохранении прежнего раздельного страхования в отдельных группах лиц наемного труда. Но до 1955 г. так и не появилось никакого конкретного проекта реформы, и возникла опасность, что она вообще не будет проведена.

Со своей стороны канцлер накануне выборов 1957 г. торопил с проведением реформы, хотя было уже ясно, что до выборов реализовать ее не удастся. Поэтому было принято решение ограничиться частичной пенсионной реформой, требующей безотлагательного решения. Ее суть состояла в так называемом договоре поколений, когда работающие вносили часть своей зарплаты в пенсионный фонд. Из этих платежей, размера среднего ежегодного заработка, и взносов предпринимателей рассчитывался размер пенсии, названной динамичной, поскольку она зависела от заработка и стажа работы. Реформа начала действовать с мая 1957 г. Для рабочих пенсия увеличилась в среднем на 65 %, для служащих — на 72. Реформа существенно способствовала победе ХДС/ХСС на выборах в бундестаг в 1957 г., когда консерваторы, получив 50,2 % голосов и 270 мест, добились абсолютного большинства и далеко опередили СДПГ с ее 169 мандатами и 31,8 % голосов избирателей. Была сформирована коалиция консерваторов и Немецкой партии, но в 1960 г. оба ее министра перешли в ХДС, а сама партия сошла с политической сцены.

Курс на Запад

Ревностный сторонник западной ориентации ФРГ, Аденауэр воскресил кредо идеолога южногерманского либерализма первой половины XIX в. Карла фон Роттека (1775–1840): «Лучше свобода без единства, чем единство без свободы». По Петерсбергским соглашениям Аденауэр признал международное управление Руром, рассматривая это как основу будущей западноевропейской интеграции. Такой шаг вызвал резкие нападки лидера СДПГ Шумахера, назвавшего Аденауэра «канцлером не немцев, а союзников». Желчный человек, острый на язык, Шумахер своими нападками на оккупационные власти и жесткими требованиями предоставить Германии самостоятельность вызвал такое негодование Запада, что его лидеры отвернулись от этого «надменного и слишком социалистического немца».

Аденауэр же принял разработанный в 1950 г. план французского министра иностранных дел Робера Шумана о создании западноевропейского Объединения угля и стали, более известного как Монтанунион. Канцлер был убежден в том, что союз преобразит не только экономические связи на европейском континенте, «но и весь образ мышления и политического чутья европейцев». Вторым столпом нового европейского порядка он считал создание Европейского оборонительного сообщества (ЕОС), фактическим инициатором которого был Черчилль, призвавший в августе 1950 г. к созданию единой «европейской армии». Кроме того, этот план проистекал из стремления Запада держать под контролем будущую западногерманскую армию в рамках межнациональной военной организации. Но 30 августа 1954 г. французское Национальное собрание отказалось ратифицировать договор о создании ЕОС и торпедировало план. Для канцлера это стало чувствительным ударом. Но корейская война привела США к убеждению, что без немецкой армии невозможно защитить Западную Европу от экспансии коммунизма. Американцы усилили нажим на Францию. К этому времени, 26 мая 1952 г., был подписан Германский, или Боннский, договор, отменивший Оккупационный статут и предоставивший ФРГ государственный суверенитет.

Пытаясь предотвратить союз ФРГ с Западом, СССР в марте 1952 г. выступил со знаменитой «нотой Сталина», предлагавшей создание единого и нейтрального германского государства путем проведения свободных выборов под наблюдением четырех держав. Западные страны сразу отвергли советское предложение как уловку, чтобы помешать вхождению ФРГ в их военно-политическую структуру. Правительство Аденауэра безоговорочно последовало за ними, поскольку канцлер был убежден в том, что интеграция с Западом гораздо важнее, чем создание слабой единой Германии, нейтральный статус которой сделает ее беззащитной перед возможным вторжением с Востока. К тому же у Аденауэра, собственно говоря, не было выбора: даже если бы он согласился с советской нотой, реализовать этот план не дали бы западные державы. Впрочем, дискуссии о возможности воссоединения Германии на основе предложений СССР не утихают до сих пор, поскольку действительные намерения Сталина так и остались не совсем ясными. Были основания рассматривать ноту Кремля только как тактический ход и стремление в последний момент воспрепятствовать интеграции ФРГ в систему западноевропейской безопасности.

5 мая 1955 г. вступили в силу Парижские соглашения, важнейшим из которых была договоренность о приеме ФРГ в НАТО. Однако суверенитет ФРГ был неполным. Иностранные войска продолжали оставаться на ее территории, а ФРГ отказывалась от обладания рядом видов стратегического оружия, включая ядерное. Хотя Франция высказывала опасения по поводу вступления ФРГ в НАТО, Вашингтон настоял на своем, мотивируя это тем, что членство ФРГ в НАТО позволит держать ее под контролем, не страшась былой непредсказуемости немецкой политики. Трагический опыт Версальского договора как раз показал, какой роковой ошибкой стало отлучение Германии от западного сообщества.

Когда Черчилль в цюрихской речи 16 декабря 1946 г. ратовал за создание Соединенных Штатов Европы, которые должны основываться на партнерстве Франции и Германии, тогда это казалось немыслимым. Но времена менялись. Вслед за Объединением угля и стали его участники в марте 1957 г. создали Европейское экономическое сообщество (ЕЭС) и в 1958 г. — Европейское сообщество по атомной энергии (Евратом). Сближение стран Европы нашло символическое выражение, когда после заключения франко-германского договора о дружбе и сотрудничестве 22 января 1963 г. Аденауэр и президент Франции де Голль на полях Шампани, обильно политых кровью немецких и французских солдат, принимали совместный парад воинских частей своих стран.

Шарль де Голль и Конрад Аденауэр

В ответ на Парижские соглашения Москва и ее союзники, включая ГДР, создали свое военно-политическое объединение — Варшавский пакт. Когда в июле 1955 г. на Женевской конференции четырех держав новый британский лидер Энтони Иден предложил план объединения Германии после проведения всеобщих свободных выборов, то советский премьер Н.А. Булганин ответил, что после вступления ФРГ в НАТО не может быть и речи о «механическом объединении» двух германских государств, и предложил строить отношения на признании такого факта. В ФРГ и ГДР это вызвало чувство глубокого разочарования.

Визит в Москву

В мае 1955 г. СССР через посольство ФРГ в Париже направил западногерманскому правительству послание, в котором выражалось пожелание установления нормальных дипломатических отношений между обеими странами. Аденауэр лично приглашался в Москву для переговоров. Сам же канцлер заявил, что едет в советскую столицу, чтобы добиться освобождения последних тысяч немецких военнопленных.

Редко Аденауэр испытывал столь сильные сомнения в успехе, как в 1955 г. перед поездкой в Москву. Последовавшие события показали, какой сильной волей он обладал и как жестко мог вести переговоры.

Аденауэр отнесся к подбору членов делегации самым тщательным образом. Он включил в нее не только министров своего кабинета, но и председателя и вице-председателя внешнеполитической комиссии бундестага — Курта Георга Кизингера (ХДС) и Карло Шмида (СДПГ), а также председателя соответствующей комиссии бундесрата Карла Арнольда; всех их сопровождал штат советников и экспертов. Таким образом, он явно пытался избежать обвинения в единоличном и узкопартийном подходе к серьезной внешнеполитической инициативе, исход которой заранее невозможно было предугадать. Делегацию разместили в гостинице «Советская»; по московским стандартам это было нечто запредельно роскошное, однако руководитель политического департамента МИДа ФРГ Вильгельм Греве отозвался о предоставленной делегации резиденции как об «отеле среднего класса, с уровнем комфорта прошлого века и обстановкой под вкус мелкого буржуа».

Николай Булганин, Конрад Аденауэр, Никита Хрущев (слева направо)

Переговоры шли шесть дней. Начались они с грандиозного приема, устроенного в честь делегации в первый день ее пребывания на московской земле. Утром гостей ожидал сверхплотный завтрак: на столах красовались огромные судки с икрой. Каждый день после окончания заседаний следовал банкет, потом, после небольшого перерыва, — либо еще один ужин, либо посещение Большого театра. Естественно, все это сопровождалось обильными возлияниями, и одной из обязанностей статс-секретаря ведомства канцлера Ханса Глобке было снабжать членов делегации перед приемами хорошей дозой растительного масла как средства против быстрого опьянения. Аденауэр, кстати, заметил, что сами хозяева вместо водки пьют минеральную воду, и начал настаивать на соблюдении принципа равенства.

Обе стороны открыто высказывали свои мнения и давали выход годами копившемуся недовольству. Это подействовало, словно очистительная буря, и хладнокровный по натуре Аденауэр, которому ожесточенные споры обычно доставляли удовольствие, заметил впоследствии: «Мы говорили совершенно откровенно и благодаря этому достигли определенного взаимопонимания».

Если подходить к оценке переговоров с точки зрения формальных критериев, в целом единственным их результатом было установление дипломатических отношений и обмен послами.

Было много длинных и нескладных речей и даже драматическая сцена, когда Хрущев замахнулся на Аденауэра кулаком, а тот ответил таким же красноречивым жестом. Удивительно, что проблема, о которой Аденауэр говорил в Бонне как о главной цели своего визита (возвращение немецких военнопленных), почти не упоминалась в ходе официальных бесед. Когда она была затронута, Булганин сказал как отрезал: никаких военнопленных в Советском Союзе нет; остались только военные преступники, получившие от советского правосудия то, что они заслужили. Лишь в последний день пребывания западногерманской делегации на приеме в Кремле Булганин неожиданно предложил Аденауэру написать официальное письмо с просьбой об установлении дипломатических отношений, и тогда, добавил он, «мы отдадим их вам всех — всех до единого! В недельный срок! Даю вам честное слово!» Сцена была несколько странная, и многие ее свидетели заключили, что Булганину явно не помешало бы до приема выпить растительного масла. Когда к лету 1956 г. последние из уже потерявших надежду немецких солдат возвратились на родину, это заметно подняло популярность Аденауэра.

Берлинский кризис

Во второй половине 50-х гг. руководство ГДР настойчиво уговаривало советского лидера Н.С. Хрущева предпринять перед западными державами демарш относительно статуса Западного Берлина, словно заноза торчавшего в центре восточногерманского государства. В ноябре 1958 г. германский вопрос и ситуация с Берлином вновь оказались в центре мировой политики.

27 ноября появилась советская нота с требованием в течение шести месяцев пересмотреть все прежние соглашения четырех держав относительно немецкой столицы и превратить Берлин в «самостоятельную политическую единицу» со статусом «демилитаризованного вольного города». Во второй ноте Кремль предложил заключить мирный договор с обоими немецкими государствами, запрещавший им обладать ядерным оружием.

Одновременно полиция ГДР начала чинить препятствия западным транспортным средствам на их пути в Берлин. Первоначальная реакция Англии и США, утративших после запуска советского спутника Земли свою неуязвимость и военное превосходство, была сдержанно-осторожной. Они выражали неопределенную готовность к переговорам. В этой ситуации Аденауэр обратился за поддержкой где Голлю, который вынашивал планы превращения Франции в самостоятельную ядерную державу и нуждался для этого в экономической помощи ФРГ. Это строительство «своеобразной оси» Бонн-Париж определило последнюю фазу аденауэровской внешней политики в 1958–1963 гг.

Отклонение странами НАТО советского требования и опасность столкновения между двумя блоками привели к росту тревоги населения ГДР. В ноябре каждый день в Западный Берлин перебиралось более тысячи восточных немцев. В ответ на советские ноты, грозившие новой блокадой, в ФРГ были разработаны два плана, не исключавших априори возможности признания ГДР в ответ на угрозу Москвы заключить с ней сепаратный мирный договор. Первый план был выдвинут одиозным из-за своего активного нацистского прошлого статс-секретарем ведомства федерального канцлера Хансом Глобке (1898–1973). По плану Глобке, который отклонял демилитаризацию ФРГ, для Берлина такая возможность не исключалась. После переходного периода в Германии должны были состояться свободные выборы единого парламента как первого шага к объединению. Второй план, рожденный СДПГ, предусматривал создание в Центральной Европе зоны, свободной от ядерного оружия, и постепенное создание конфедерации двух германских государств. Но политика западных держав, внушавшая Аденауэру опасения, что они за спиной Бонна и за его счет смогут договориться с СССР, была направлена на то, чтобы склонить Хрущева к переговорам. В мае 1959 г. советская сторона дала согласие на созыв конференции министров иностранных дел, а это означало, что она может отказаться от своего ультиматума. Состоявшаяся летом в Женеве конференция четырех держав, на которой в качестве наблюдателей присутствовали и две немецкие делегации, закончилась фактическим признанием сложившегося положения и была прервана на неопределенное время.

Проблемы авторитарного канцлерства

Триумф Аденауэра на выборах 1957 г. стал высшей точкой его политической карьеры. Но произошло это в то время, когда были выполнены задачи политического и экономического возрождения и надо было ставить новые цели. Однако канцлер, все внимание которого занимали внешнеполитические проблемы, не выдвигал никаких новых внутренних задач.

В руководстве ХДС стали осторожно поговаривать, что 80-летнему Аденауэру пора уступить место более молодому политику. В то же время его длительное пребывание у власти создавало ощущение стабильности и преемственности. Возник своего рода парадокс. Все больше политиков ХДС стали проявлять недовольство авторитарным стилем правления канцлера, его мелочными и ядовитыми нападками на оппонентов, безразличием к сомнительному политическому прошлому многих его сотрудников, в частности Глобке, который был известен как автор пухлого тома комментариев, написанных им в 1935 г. к пресловутым Нюрнбергским законам.

Эра Аденауэра приучила немцев к демократии и создала условия для запрета экстремистских партий. Так, в 1952 г. была запрещена деятельность неонацистской Социалистической имперской партии, а в 1956 г. — КПГ, хотя в этом не было особой необходимости, поскольку партия уже со вторых выборов в бундестаг не набирала более 2–3 % голосов и не могла попасть в парламент из-за введенного 5 %-ного ограничительного барьера. Но коль скоро КПГ открыто призывала к «революционному свержению режима Аденауэра», то это было прямым нарушением конституции, запрещавшей призывы к насильственному изменению демократического строя.

Летом 1959 г. Аденауэр начал подбирать себе преемника, однако столько раз менял свои решения, что это стало вызывать раздражение в ХДС. Поколебавшись, он отверг кандидатуру популярного Эрхарда и даже пытался всячески опорочить его в глазах ведущих функционеров ХДС. Правда, Аденауэр не без оснований сомневался в том, что превосходный экономист окажется столь же умелым политиком. Да и внешняя силовая политика Аденауэра после Суэцкого и венгерского кризисов 1956 г. обнаружила, что ее жесткость стала бесперспективной.

Накануне выборов 1961 г. новый лидер СвДП Эрих Менде выдвинул условие участия его партии в коалиции: с ХДС, но без Аденауэра. Это условие показало ту фактическую роль, которую играла либеральная партия, зачастую балансирующая на роковой грани в 5 %. В ситуации, когда ни одна из ведущих партий не могла получить абсолютного большинства, роль СвДП как партнера по коалиции становилась особенно весомой и либералы могли выдвигать свои условия. Это положение метко отобразила карикатура в гамбургском журнале «Шпигель», самом авторитетном общественно-политическом журнале ФРГ: два грустных льва, символизирующих ХДС/ХСС и СДПГ, сидят в запертых клетках, а между клетками бойко приплясывает шустрая обезьянка с нарисованной на животе аббревиатурой «СвДП» и приговаривает, размахивая ключами: «Кому захочу, тому и открою».

Конец эры Аденауэра

Первый звонок заката эры Аденауэра прозвенел в 1961 г. в Берлине, когда канцлер не решился посетить город, разделенный после возведения стены 13 августа. Началось восхождение к вершинам власти правящего бургомистра Вилли Брандта. На выборах в бундестаг ХДС/ХСС не набрал абсолютного большинства.

Непререкаемый на протяжении долгого времени авторитет патриарха начал подвергаться сомнению. Государство Аденауэра приобрело реставрационные черты. Прошлое забывалось, его опасность приуменьшалась. Причины этому следует искать в первых послевоенных годах, когда у людей были другие заботы и создать более продуманную государственную структуру не представлялось возможным, поскольку на них взвалили бремя радикального «очищения» от нацистского прошлого. Кроме того, надо учитывать, что немцы в то время еще не были готовы к критическому осмыслению нацистского режима.

С учетом тех ужасных условий, в которых оказались немцы в первые послевоенные годы, неудивительно, что среди них существовал коллективный заговор молчания в оценке содеянного Германией, являвшийся как бы защитной реакцией. Можно полагать, что без этого демократизация не произошла бы такими быстрыми темпами.

Как выяснилось в конце 60-х гг., преодоление прошлого было неразрывно связано со сменой поколений. Страшная правда о Холокосте застигла врасплох поколение, которое не имело к нему никакого отношения. В воздухе витало стремление наверстать упущенное, ибо в той же мере, в какой новая республика обрела стабильность, ее граждане поспешили забыть историю.

Потребовалось немало времени для того, чтобы агония эры Аденауэра наконец закончилась. В 1961 г. канцлер был вынужден подчиниться обстоятельствам и создать коалицию с ненавистной ему СвДП, которая вела против него предвыборную борьбу. В тот момент Аденауэру было 87 лет, и четырнадцать лет он уже находился у власти — дольше, чем все канцлеры Веймарской республики вместе взятые. Тем не менее и в отношении этого человека действовал закон политики: десяти лет пребывания в должности вполне достаточно. Это крайний срок, который способна выдержать демократия с присущей ей потребностью в постоянных изменениях и реформах, затем наступает паралич.

Реакция канцлера на события 13 августа 1961 г., когда он проявил нерешительность, как бы подвела черту под этапом, начавшимся в 1959 г. с запутанной игры вокруг его возможной кандидатуры на пост президента и неприятной дискуссией о его преемнике на посту канцлера. Все еще чувствовались последствия потрясения, вызванного тем, что Аденауэр колебался и не сразу решился занять высшую государственную должность, и поэтому не был преодолен связанный с этим кризис доверия. По-прежнему нерешенным оставался вопрос о преемнике канцлера.

Аденауэр хотел передать своему преемнику лишь внешние атрибуты власти, а свои прерогативы удержать за собой. Однако точный анализ Основного закона привел его в конце концов к выводу, что эта должность не отвечала бы его сокровенным чаяниям и запросам. Неправильная оценка им возможностей главы государства тем более была удивительной, что Аденауэр сам довольно часто ограничивал действия президента Теодора Хойса и всегда настаивал на узком понимании президентских прав. Аденауэр отказался от намерения стать президентом, понимая, что должность президента не позволяет активно заниматься политикой, особенно в той форме, к которой канцлер привык.

Аденауэру не удалось провести на пост канцлера желанного для него кандидата — министра финансов Франца Этцеля, и он вынужден был согласиться на кандидатуру Людвига Эрхарда. В случае если бы Этцель стал канцлером, а он — президентом, Аденауэр имел бы возможность и впредь определять основные направления политики. Как и Аденауэр, Этцель пришел из рейнской организации ХДС, и канцлер всегда проявлял к нему доброжелательность. По предложению Аденауэра он был в 1952 г. назначен немецким представителем в правлении Европейского объединения угля и стали. В 1957 г. Этцель стал министром финансов. В его лице Аденауэр имел бы канцлера, который обеспечил бы ему влияние, чего нельзя было добиться при Эрхарде из-за принципиальных и личных расхождений с ним.

Безуспешные попытки любой ценой сделать преемником Франца Этцеля и одновременно всеми силами воспрепятствовать приходу на этот пост нежелательного кандидата Людвига Эрхарда значительно подорвали авторитет Аденауэра. В ХДС чтили исторические заслуги Аденауэра, но в то же время там вошло в практику не обсуждать открыто в присутствии заинтересованных лиц текущие кадровые дела. Все это не дало возможности обсудить в кругу ответственных лиц партии актуальный вопрос о преемнике.

Было несколько других возможных преемников, и их кандидатуры обсуждались. С начала и до середины 50-х гг. в этой связи упоминалось имя Фрица Шефера, пользовавшегося большим авторитетом как весьма дельный министр финансов. Однако уже скоро возникли значительные расхождения между канцлером и его министром. Аденауэр обвинял Шефера в упрямстве, уличал его в проявлении старческой слабости, хотя сам был на 12 лет старше него. Кандидатура Шефера в качестве возможного преемника оказалась случайной. Совершенно по-другому обстояло дело с министром экономики Эрхардом, хотя Аденауэр с самого начала заявил, что в политическом плане невысоко ценит его. Между ними постоянно обострялись отношения, в частности в 1961 г. из-за повышения курса немецкой марки. У Аденауэра были два возражения против кандидатуры Эрхарда. Во-первых, его полная неосведомленность в области внешней политики. «Людвиг — это ребенок», — говорили в окружении Аденауэра. Во-вторых, Аденауэр, на которого сильно влияли центристские силы и христианско-социальная профсоюзная политика, высказывал опасения в связи с его экономической политикой. Он боялся, что ХДС при Эрхарде приобретет ярко выраженные либеральные экономические черты и может потерять связь с массой христианских избирателей, работающих по найму.

Уже внешний вид Эрхарда — прямая осанка, высокий рост, — выражение лица, напоминавшего чем-то индейца, манера поведения — все отдаляло его от Аденауэра. Он внушал уважение, за него говорил его авторитет. Аденауэр был полной противоположностью Людвигу Эрхарду, который источал добродушие и жизнерадостность. К тому же в отличие от Эрхарда Аденауэр был абсолютно некурящим. Во второй половине 50-х гг. курение за столом в его кабинете было запрещено. Всем членам правительства было сообщено, что у канцлера слабые бронхи — и это соответствовало действительности. Для давнего курильщика Эрхарда это была мука. Аденауэр сердился уже тогда, когда Эрхард лишь тянулся к сигаре. Хотя, по словам Ф.Й. Штрауса, Аденауэр отнюдь не был аскетом: он охотно пил шампанское и хорошее рейнское вино.

Если в первые 12 лет своего существования Федеративная республика была демократией канцлера, то после выборов в бундестаг и образования правительства в 1961 г. на первый план выдвинулась коалиционная демократия. Более важной стала роль партий, а их выступления более уверенными. После неожиданно благоприятных итогов выборов (12,8 % — результат, о котором до строительства стены нельзя даже было мечтать) воодушевленная своей антиаденауэрской позицией СвДП стала настаивать на том, чтобы канцлер был избран на ограниченное время.

Скрытое недоверие, которое Аденауэр всегда испытывал к американцам, усилилось еще больше, что привело к углублению германско-французских контактов, завершившихся подписанием договора, и пышной церемонией примирения в Реймском соборе с президентом де Голлем. Вскоре после этого разразилась дискуссия между «атлантистами» (сторонниками оси «Бонн-Вашингтон») и «голлистами» (приверженцами оси «Бонн-Париж»). Антиамериканская доктрина голлизма произвела впечатление на боннского канцлера. Он вдруг увидел альтернативу Атлантическому союзу. Аденауэр сделался нерешительным, он утратил ориентацию на внешнеполитическом поле, чей рельеф становился все сложнее и больше не согласовывался с хорошо знакомыми ему простыми моделями решений.

На выборах 17 сентября ХДС/ХСС получил голоса 14,4 млн избирателей (45,4 %), СДПГ — 11,3 млн (36,2 %), СвДП — 4,0 млн (12,8 %). Имиджу Аденауэра повредило следующее обстоятельство. Когда в разгар избирательном кампании 13 августа появилась Берлинская стена, он в отличие от кандидата СДПГ бывшего бургомистра Вилли Брандта, сразу же помчавшегося в Западный Берлин, чтобы подбодрить и воодушевить его жителей, туда не поехал. Однако теперь пришло время выполнять коалиционное соглашение с либералами, по которому Аденауэр пообещал уйти с поста в середине срока, чтобы дать своему преемнику время для подготовки к следующим выборам 1965 г.

Но политическая кончина Аденауэра пришла еще раньше. В ночь с 26 на 27 октября 1962 г. полиция заняла редакцию «Шпигеля», якобы разгласившего в статье о маневрах НАТО государственные секреты, касающиеся плохой подготовки бундесвера. Канцлер по этому поводу заявил, что в нашей стране «бездна государственной измены», и взял под защиту министра обороны Франца Йозефа Штрауса, бывшего одновременно и лидером баварского ХСС, замешанного в этой неблаговидной акции. Хотя Штраус был вынужден все-таки уйти в отставку, общественное доверие к государственной власти оказалось весьма поколебленным. По всей стране прошли многочисленные стихийные демонстрации с протестом против подавления свободы прессы. Следствием этого явился правительственный кризис, улаженный только после возвращения министров от СвДП в кабинет. На этой минорной ноте заканчивалась эра Аденауэра, покинувшего свой пост 15 октября 1963 г. С его уходом завершилась и послевоенная эпоха истории ФРГ.

Уход Аденауэра был обставлен с подобающей торжественностью. Три недели продолжались помпезные церемонии. Все были настолько рады, что скоро от него избавятся, что не пожалели ни денег, ни усилий на торжества. В Гамбурге его чествовал Союз немецких крестьян. В Берлине он получил звание почетного гражданина города, а Брандт выступил с большой речью, посвященной заслугам высокого гостя. Довольно двусмысленно прозвучала в ней, правда, фраза о том, что западноберлинцам очень недоставало присутствия канцлера в первые дни после возведения стены. Потом было прощание с Баварией, где ХСС позаботился, чтобы все было на высшем уровне. После Баварии — посещение Ганновера и присутствие на параде частей бундесвера.

Самый пышный прием устроили Аденауэру его земляки на Рейне. В выставочном центре в Дейце прошел музыкальный фестиваль в его честь. Хоры пели отрывки из Гайдна. Изобилие флагов и транспарантов — все было оплачено из партийной кассы ХДС. Аденауэр не был бы самим собой, если бы удержался от мрачных предупреждений согражданам: расслабляться не время, разрядка — вещь коварная, тем более что на преемника надежда плоха.

14 октября папский нунций отслужил в честь Аденауэра торжественную мессу в Бонне. Вечером президент Любке устроил для него прием, на котором присутствовали три тысячи гостей. 15 октября прошли торжественные проводы канцлера в бундестаге. Речь председателя бундестага Ойгена Герстенмайера длилась почти час.

Славословия, однако, закончились, и Аденауэру пришлось привыкать к жизни в новых условиях. Как бывшему канцлеру и председателю крупнейшей политической партии ему был выделен небольшой кабинет в здании бундестага, к которому примыкало еще меньшее по размерам помещение.

Личность и политика

Аденауэр был замкнутым, трезвым мужчиной. Одевался он всегда в высшей степени аккуратно. Как правило, носил темно-серый костюм с жилетом, изысканный, тоже обычно темно-серый галстук, белую рубашку, безупречного фасона обувь. Тщательно ухоженная прическа, безукоризненно выбритое лицо завершали облик господина с утонченными манерами. Он был чрезвычайно обходителен, а если хотел кого-то привлечь на свою сторону, то способен был продемонстрировать неотразимое обаяние. В то же время он мог обвести собеседника вокруг пальца.

Напитки в доме Аденауэра подавались без излишней щедрости, вино сервировали только к ужину или же по особым случаям, в остальное время выбор ограничивался чаем, кофе или водой. Дамы в его приемной, с которыми он обращался по-отечески вежливо, были от него в восторге. Они считали великой честью и исторической заслугой возможность работать на Аденауэра. Первое место среди них занимала Аннелиз Поппинг, которая поступила к нему на работу, когда он достиг вершины своей карьеры. Позднее ей пришлось служить у дряхлеющего Аденауэра, это время она трогательно описала в своих воспоминаниях.

Аденауэр пользовался успехом потому, что большинство людей хотели слышать то, что он им говорил. К тому же говорил он то, что обычно считал своевременным, и при этом не всегда придерживался истины. Конечно, все это проделывали в политике и раньше, хотя и не всегда так умело и столь успешно. Он стремился к тому, чтобы все осуществлялось только по его усмотрению. Он хотел придать своей сборной политической группировке вид государственной партии и утвердить на европейском Западе при американской поддержке более или менее обеспеченное, ни в чем не нуждающееся общество.

Аденауэр был одержим идей, что социал-демократы пойдут на поводу у коммунистов. Таким образом, Боннская республика зародилась под знаком «союза правых», которые договорились, что федеральный президент должен быть из рядов либерального крыла партии. Выбор пал на профессора Теодора Хойса, солидного швабского демократа, ученика Фридриха Наумана. Зачастую он был лишь воском в руках Аденауэра, но при этом являл собой одухотворенного и исполненного достоинства представителя молодого государства.

От заместителя Аденауэра в ХДС Генриха Кроне, одного из немногих, кто пользовался его доверием, стало известно, что еще в конце 1961 г., во время кризиса, вызванного строительством стены, он говорил следующее: самое важное, что я должен сделать в конце своей жизни, — это «навести сносный порядок в наших отношениях с Россией». С другой стороны, известно, что еще в начале 1967 г., незадолго до своей смерти, Аденауэр был возмущен Договором о нераспространении ядерного оружия, который собирались заключить мировые державы, назвав его «сверх-Версалем» и «планом Моргентау в квадрате». За четыре года до этого, еще будучи канцлером, он отклонил Соглашение о прекращении ядерных испытаний, так как в его подписании должна была участвовать и ГДР.

Известно, что Аденауэр рекламировал себя союзникам как незаменимого человека. На его преемника, заявлял он, они уже не смогут положиться. Ради удовлетворения собственных внутриполитических потребностей он побуждал западные державы лишь на словах выступать за воссоединение и уверял их, что, если ему предоставят свободу действий, им нечего будет бояться этой «опасности». Нейтралитет или неприсоединение, как их ни назови, были, по его убеждению, лишь на руку Москве и в лучшем случае поощряли опасную соглашательскую политику и справа и слева. Против советских нот, полученных весной 1952 г., Аденауэр развернул ожесточенную полемику не потому, что сомневался в их серьезности, а потому, что не верил в стремление немцев к блоковой независимости и ни при каких обстоятельствах не хотел прокладывать к ней дорогу.

При этом он часто указывал на цели, являвшиеся недостижимыми, ибо само достижение их вовсе не входило в его политические планы. В своих речах Аденауэр заявлял, что Силезия и Восточная Пруссия вновь станут немецкими, но в беседе о землях по ту сторону Одера и Нейсе в августе 1953 г. сказал: «Они для нас потеряны». И о первых двенадцати дивизиях бундесвера, еще до того как они были сформированы, во время одной из бесед с лидером СДПГ Олленхауэром в Гамбурге он сказал: «Они совсем неплохи, когда я говорю с Западом». Собеседник его перебил: «Вы хотели сказать: с Востоком». «Нет, господин Олленхауэр, — возразил он, — именно с Западом. Оттуда исходит давление. Другая сторона более реалистична. У них своих дел хватает».

Аденауэр был просто очарован мощью США. Во время своего первого визита туда весной 1953 г. он сидел вечером у генерального консула в Нью-Йорке и, глядя на силуэт Манхэттена, обратился на рейнском диалекте к статс-секретарю Хальштейну: «Вы можете понять то, что господин Олленхауэр не желает, чтобы мы стали союзниками такой могущественной страны?» Однако очарование Америкой никогда не закрывало ему вид на Париж. Франция всегда притягивала Аденауэра, и не последнюю роль в этом играло его рейнское чутье. Кроме того, он трезво рассчитал, что для Европы хорошо лишь то, что исходит от немцев и французов. В желании держать Великобританию на расстоянии он сходился во взглядах с де Голлем, который был зол на англичан за их неуважительное отношение к нему во время лондонской эмиграции военных лет.

Характерным для стиля руководства Аденауэра было то, что он старался как можно более ограничивать круг участников или посвященных в то или иное начинание. Петерсбергское соглашение он выработал практически в одиночку. Кабинет он, можно сказать, вообще не информировал; фракции, в том числе ХДС и ХСС, смирились с этим. Господствовало всеобщее убеждение, что Аденауэр действует правильно, что у него хорошее чутье, чтобы совладать со сложными внешнеполитическими делами, — и он действительно обладал таким чутьем.

Во многих отношениях Аденауэр был более гибок, чем это многим казалось. Внутри ФРГ он мог пойти навстречу профсоюзам в вопросах их участия в управлении предприятиями угольной и сталелитейной промышленности или с помощью социал-демократов принять вопреки значительной части собственной коалиции решение о возмещении ущерба в пользу Израиля. В области политики, которая называлась общегерманской, а в действительности являлась внешней, он не был исключительно упрям, хотя никогда не поднимался выше тактических вопросов.

В январе 1959 г. Аденауэр высказывался за «гуманизацию» в отношениях с ГДР, а летом 1962 г. — за своего рода «гражданский мир». По его мнению, для того чтобы нынешнее состояние в ГДР сохранилось еще лет десять, восточные власти должны дать больше свободы своему народу. Но из этого ничего не получилось. В октябре 1962 г. канцлер заявил в бундестаге, что правительство готово многое обсудить, если только «наши братья в зоне» смогут устроить жизнь по своему усмотрению: «В данном случае гуманные побуждения играют для нас еще большую роль, чем национальные».

Британский биограф Аденауэра Чарлз Уильямс подробно описал распорядок дня канцлера.

В старости его быт приобрел черты почти монашеской строгости и размеренности. Все было подчинено раз и навсегда заведенному порядку: шесть часов ночного забытья, в которое он погружался, приняв приличную дозу снотворного; в пять часов утра — подъем, омовение ног холодной водой в ванне — для лучшего кровообращения, как он объяснял; потом, если позволяла погода, — прогулка по саду, осмотр любимых роз с выговором садовнику, если на каком-то черенке обнаружится плесень или цветок покажется недостаточно подкормленным. Затем между шестью и семью часами начинали прибывать курьеры из Бонна с обзором прессы и посланиями, требовавшими немедленного ответа. Просмотрев их, он, как правило, звонил своему помощнику Герберту Бланкенхорну в Хоннеф, чтобы обсудить тот или иной вопрос. Потом примерно в течение часа надиктовывал своей секретарше Хоман-Кестер срочные письма и записки. Пока она расшифровывала свои записи и печатала их, он выпивал чашку кофе и начинал собираться в дорогу.

В 8.30 Аденауэр спускался по ступенькам к служебному «мерседесу» и отправлялся к паромной переправе в Доллендорфе. Впереди «мерседеса» ехала машина с охраной; как только оба автомобиля оказывались на пароме, он отчаливал.

Конрад Аденауэр и Бен Гурион

Строгий режим поддерживался и на рабочем месте. Обедал он в одиночестве, в небольшой комнатке рядом с его служебным кабинетом. Пообедав, переходил в соседнюю комнату, оборудованную как спальня, там переодевался в пижаму и около часа дремал. Потом Аденауэр снова надевал рабочий костюм, пил чай и отправлялся на прогулку в дворцовый парк. Затем возвращался в кабинет, чтобы продолжить свой рабочий день.

Буквально по минутам был расписан и обратный маршрут из Бонна в Рендорф. Если не было какого-либо вечернего мероприятия, Аденауэр возвращался домой около восьми часов вечера. Ужинал что-нибудь легкое, приготовленное прислугой, потом проводил полчаса с детьми, расспрашивая их о делах или местных новостях. «Он всегда хотел все знать: выполоты ли сорняки, как куры несутся, как морковь растет», — вспоминала дочь Лотта. Перед сном он любил послушать пластинки Гайдна, Моцарта, Шуберта или Бетховена; к числу нелюбимых его композиторов относились Брамс и, конечно же, Вагнер, поскольку его любил Гитлер; записи этих авторов отсутствовали в его коллекции. Иногда вместо музыки он подолгу рассматривал одну из своих картин. Лежа в постели, читал стихотворения Шиллера или Гейне и засыпал.

Собственно, недолгие посиделки, музыка или картины перед сном — вот и все, что канцлер мог себе позволить в качестве разрядки в течение рабочей недели. Что касается выходных, то в субботу он обычно читал бумаги, до которых не доходили руки в течение недели, а также обдумывал свои публичные выступления. Воскресенье же Аденауэр полностью посвящал церкви и семье.

В последние месяцы жизни Аденауэр по пути из Испании заехал в Париж, где в последний раз повидался с де Голлем, а затем прочно осел в Рендорфе. Там он делал черновые наброски для последнего тома своих мемуаров. Ритм жизни замедлился. Обычными стали музыкальные вечера, когда Аденауэр с удовольствием погружался в чарующий мир Гайдна, Моцарта и Шуберта.

29 марта 1967 г. у Аденауэра случился второй инфаркт. Как и первый, произошедший весной 1962 г., он был неглубокий, однако выздоровление затянулось из-за хронического бронхита. Врачи рекомендовали ему полный покой, но он не хотел лежать. Аденауэр написал длинное письмо новому канцлеру, пригласив его приехать к нему в Рендорф. Кизингер навестил его 3 апреля. Это был последний визит официального высокопоставленного лица к Аденауэру. На следующий день, 4 апреля, последовал третий инфаркт. Беда никогда не приходит одна: бронхит перешел в воспаление легких. Прибыла команда из семи звезд медицинской науки, но ничто не помогало. Аденауэр постепенно слабел. 12 апреля произошел четвертый инфаркт, после чего пациент впал в кому. На протяжении следующих двух дней он несколько раз приходил в себя; в один из тех промежутков времени, когда он был в сознании, ставший священником Пауль совершил обряды, предусматриваемые канонами католической церкви для умирающих. Последние дни Аденауэр провел в глубокой коме. Он скончался 19 апреля 1967 г.

Сценарий похорон был разработан до мельчайших подробностей. Утром 22 апреля шестеро офицеров федеральной пограничной службы вынесли гроб с телом покойного из его рендорфского дома, где он прожил целых тридцать лет, и доставили его на паром, который медленно отчалил от пристани и отправился к другому берегу Рейна. До вечера следующего дня гроб находился в зале заседаний правительства во дворце Шаумбург. Десятки тысяч желающих проститься прошли через этот зал. Из Бонна гроб с телом был доставлен в Кёльнский собор, где в течение суток последние почести покойному могли воздать его земляки. Похоронен был Аденауэр на небольшом кладбище в родном Рендорфе.

* * *

Историк Голо Манн, сын Томаса Манна, однажды метко охарактеризовал Аденауэра словами Платона как «лукавого идеалиста». Хотя долгая политическая жизнь дала ему почти циничную уверенность в нравственной неустойчивости людского рода (он как-то посетовал, что Бог ограничил человеческие способности восприятия, но не положил предела человеческой глупости) и наделила его всеми приемами убеждения и настойчивости, полезными при манипуляции людьми, он использовал это умение для достижения целей, которые не были ни эгоистичны, ни националистичны. Заняв пост канцлера, Аденауэр решил в основном возложить экономические и внутренние проблемы на плечи Эрхарда и других министров и посвятить себя задаче восстановления в соотечественниках уверенности в себе. Он не больше, чем президент Теодор Хойс, желал возвращения национальной гордыни. «Когда падаешь с высот на землю, как это произошло с нами, немцами, — сказал он как-то, — понимаешь необходимость разрыва с прошлым. Невозможно жить плодотворно, не расставшись с ложными иллюзиями». Эпоха Великого Германского рейха подошла к концу. Будущее Германии виделось в сотрудничестве с остальными демократическими государствами в рамках объединенного Западноевропейского сообщества.

Литература

Уильямс Ч. Аденауэр, отец новой Германии. М., 2002.

Bucerius G. Der Adenauer. Subjektive Beobachtungen eines unbequemen Zeitgenossen. Hamburg, 1976.

Koch P. Konrad Adenauer. Eine politische Biographie. Hamburg, 1985.

Osterheld H. Konrad Adenauer. Ein Charakterbild. Bonn, 1973.

Terence P. Konrad Adenauer. Vier Epochen deutscher Geschichte. Frankfurt, 1976. Schwarz H.-P. Adenauer: 2 Bd. Stuttgart, 1986–1991.

Stemburg W von. Adenauer. Eine deutsche Legende. Frankfurt, 1987.