Клык

Паттерсон Джеймс

Книга первая

Встреча с профессором Богом

 

 

1

Нет во мне ничего среднего, ничего умеренного — сплошные крайности. Коли что люблю — не оберешься щенячьих восторгов (правда, без облизываний). Коли психую — оса, или даже целый осиный рой. А в гневе — разъяренная медведица, охраняющая своих медвежат.

Я это к тому, что в последнее время вся моя жизнь — сплошные крайности. Например, сейчас. Лечу над землей на высоте двадцати тысяч футов. Все пятеро, кого я больше всего на свете люблю, со мной рядом. Мы не в самолете, не в корзине воздушного шара и даже не на параглайдерах — нам больше по душе добрые старые крылья, технология, испытанная и природой, и временем.

Если вы когда-нибудь мечтали полететь, мечты ваши абсолютно оправданы. Ощущение именно такое, какое вам грезится, только умножьте как минимум на сто.

Даже если, спасая жизнь, летишь в туннеле подземки, все равно кайфово. А сегодняшний полет над Африкой вообще ни с чем не сравнишь. Может, самое лучшее в этом полете то, что в первый раз за тысячу лет мы не драпаем от всяких психов, которые на нас охотятся, а летим на задание. Творить добро!

— Макс! — зовет меня Игги. — Почему они себя Чадом назвали? Все равно что целую страну Бифом или Треем назвать. У меня лично это в голове не укладывается.

— Иг, прекрати говорить глупости. Ты прекрасно знаешь, люди себя так сами не называют.

— Откуда ты знаешь? Мы-то себя сами назвали, — встряла Надж.

Как будто мы без нее не помним, как росли в лаборатории и как измывались над нами психованные генетики.

— Это потому, что мы особенные. — Я махнула рукой на ее крылья в двенадцать футов размахом. И, заметив в отдалении марсианские голые скалы, скомандовала стае:

— Внимание! Проверьте-ка вот те камешки.

Клык повернул голову и одарил меня одной из своих классических полуулыбок. Как у Моны Лизы. Была бы Мона Лиза парнем, подростком с длинными волосами, черными глазами и в кожаной куртке — о-о-о-о! — она бы именно так улыбалась.

И наше путешествие такое же классное, как клыковские улыбки. Хотя мили и мили загадочных зыбучих песков пустыни там, внизу. Вообще-то нас удивить трудно. Кто-кто, а мы завзятые путешественники. Нас носит по свету от Долины Смерти до Антарктики. Но пустыня — это нечто! Ее ни с чем не сравнишь! А все те страны, над которыми мы пролетали… О черт! Опять забыла, какие мы пролетали страны.

— Мавритания, Алжир, Мали, Нигерия и Чад. Пустыня составляет шестьдесят процентов территории этих стран, — как по писаному декламирует Ангел, прочтя мои невысказанные вопросы. Вот она у нас какая! Мысли чужие читает, как не фиг делать. И географию где-то выучить успела!

— А по мне, так больно много этой треклятой пустыни, — причитает Газзи, брат Ангела. — По мне, пусть бы лучше внизу коровки паслись и травку зеленую жевали.

— Ангел, тебе за географию пятерка с плюсом. Газзи и Игги, отставить критиканство и скулеж.

Скажите, чудеса: родителей у нас нет, откуда только я, спрашивается, всех этих воспитательных штучек поднабралась? Но должна честно признаться, без них командиру не обойтись.

— Я, ребята, прекрасно понимаю, перелет у нас был долгий, и вы от него немного… того… прибалдели. Но теперь нам представился случай помочь людям. Настоящим живым людям. Подчеркиваю, на-сто-я-щим.

Настоящим, в смысле того, что не тем, которые за стеклом в теплице выросли, типа нас. Если, конечно, собачью конуру в лаборатории можно считать теплицей. А Клык уточняет:

— И не разным там ученым фанатикам.

— Вот именно. Вам, друзья мои, когда-нибудь приходило в голову, — с пафосом продолжаю я, — что наше предназначение спасти мир, вполне вероятно, означает спасти конкретных людей, всех по одному. Оповестить мир о людях в беде — дело, безусловно, важное и благородное. Но реально накормить одного за другим, конкретных голодающих мужчин, детей и женщин, доставить им лекарства и прочее — это совсем другое дело. Ничего такого раньше нам делать не доводилось. И я хочу вам сказать, что, возможно, в этом и состоит наша великая миссия.

— Макс права, — соглашается Ангел. Что на нее совершенно не похоже, особенно в последнее время. Мы с ней давненько уже с глазу на глаз как следует не беседовали, и я — хоть убей — не пойму, что у нее теперь на уме.

— Знаешь что, Макс. Ходят слухи, что мир спасать — это твоя задача, — продолжает гундеть Игги. — А про нас я ничего такого не слышал.

Вот трус. Вечно он норовит легкие пути искать. Одно спасение, Клык не такой. Хоть на него положиться можно.

— Макс, я за тобой хоть на край света пойду, где бы ты ни вздумала мир спасать… — Клык снова улыбнулся мне своей неотразимой улыбкой. — Мать Тереза ты наша.

Сердце у меня екнуло, будто, сложив крылья, я в свободном падении ухнула вниз. Да здравствуют щенячьи восторги!

Но на наслаждение моей праведностью мне было отпущено ровно пять секунд. Потому что через пять секунд на горизонте появились три черные точки. И они надвигались прямо на нас.

Похоже, медвежата снова в опасности. Не буду лишний раз объяснять, что это значит: отставить щенячьи восторги! Пора просыпаться грозной медведице.

 

2

Неопознанный объект идет на сближение. Немедленно все вниз!

Быстро приближающиеся к стае объекты обычно принадлежат к одной из трех категорий:

А. Пули.

Б. Мутанты с нездоровыми намерениями убить детей-птиц.

В. Транспортные средства, зафрахтованные злодеями, страдающими манией величия, с целью нас похитить и использовать наши способности, чтобы подчинить себе человечество.

Потому-то я и действую, исходя из предположения, что три черные приближающиеся точки означают единственно возможное, а именно — неизбежную смерть.

— Макс, расслабься! — Клык ухитрился остановить меня прежде, чем я нырнула головой вниз. — По-моему, это грузовые самолеты КППБ.

КППБ — это Коалиция по Прекращению Безумия, партия, в которой состоит моя некрылатая мама. Это по просьбе КППБ мы отправились в Африку с гуманитарной миссией помочь распространению информации о деятельности партии в республике Чад. Это КППБ своими заданиями медленно, но верно превращает нас из грязных помоечных отщепенцев в благородных Робин Гудов. Мы уже участвовали в их борьбе с глобальным потеплением и загрязнением океана радиоактивными отходами. И вот теперь у нас новая задача и новое место назначения. К тому же никто не отменял стоящего у меня на повестке дня спасения мира. Господи, я совсем закрутилась — ни дня свободного нет. И не предвидится.

Короче, Клык прав. У меня совершенно из головы выскочило, что где-то в этом районе мы должны встретиться с самолетами КППБ и лететь с ними вместе дальше в лагерь беженцев.

Бросаю Клыку благодарный взгляд, мол, спасибо тебе, хоть у одного из нас голова на плечах. Наши глаза встречаются, и меня пробирает озноб. Это любовь.

Меж тем Газзи орет мне во все горло:

— Макс! Где? Я ничего не вижу!

— И я ничего не вижу! — вторит ему Игги.

— Иг! Прекрати паясничать! — Как ему только не надоест спекулировать своей слепотой. Но, если честно, Игги, хоть и слепой, но с нами совершенно на равных. Так что это наша семейная шутка.

— Да нет же, я тебе правду говорю, что ничего не вижу, — настаивает на своем Газзи. — Посмотри, какое внизу пыльное облако.

Я глянула вниз. Мутная в жарком мареве поверхность пустыни затуманилась еще больше.

— На пыльную бурю как-то не похоже, — говорит Клык, у которого перья потускнели от пыли, а вокруг рта нарисовались черно-серые усы.

— Не похоже, — соглашаюсь я.

И в ту же секунду Ангел бормочет:

— Ох-хо-хо…

От ее «ох-хо-хо» кровь обычно стынет у меня в жилах. Еще раз внимательно поглядев вниз, замечаю перед пыльным облаком несколько черных точек. Над одной из них вертикально вырастает крошечный восклицательный знак.

Уж теперь-то я не паникую.

— Пушки! — ору я. — Они вооружены!

 

3

В воздухе вокруг меня зловеще запели пули, и Клык командует:

— Быстро все вверх!

Забираю вверх, чуть не врезаюсь в брюхо КППБешного самолета. Посадочная полоса где-то совсем рядом, самолеты пошли на посадку.

— Вниз, быстро все вниз, — ору я во все горло. Наши практически вертикально пошли вверх, а самолеты резко сдали вниз и чуть не на голову нам сели. Моторы прямо в уши ревут — оглохнуть можно. Вот нас и прижало, так сказать, между молотом и наковальней.

— Берегись! — дернула я Игги вниз за ногу, отпихнув его от вылезающих шасси. — Вниз, давай вниз!

В пуле, конечно, мало приятного. Но пуля — дура. Промажет, и дело в шляпе. А вот рядом с самолетом, пусть даже союзным, нас вот-вот раздавит в лепешку, поджарит раскаленными выхлопными газами или засосет в мотор. Согласитесь, перспективы не из приятных.

Мне уже видны на земле почерневшие от солнца лица мужчин. Боже… Да они на верблюдах! И продолжают в нас целиться. Мне пулей только что прядь волос срезало. В полсекунды мой мозг обрабатывает имеющуюся информацию:

1) попадание пули в бензобак самолета — хреново;

2) сбросить скорость и затормозить — хреново. Затормозить — значит упасть камнем вниз;

3) прибавить скорость — хреново. Прибавить скорость — значит оказаться впереди самолета. Того и гляди расплющит.

Выход один: переходить в наступление.

К счастью, атака и наступление — мое призвание. В атаке я в родной стихии. По крайней мере, в тех нередких ситуациях, когда обстреливают мою стаю.

— Ныряйте! — кричу я. — Валите их с верблюдов!

Прижимаю крылья плотнее к спине и ракетой лечу вниз. На такой скорости им в меня ни за что не попасть. Радар нужен или тепловой прицел. Да и то промажут. Ошеломленно задрав головы, стрелки подняли на меня округлившиеся от неожиданности глаза.

— Иййа-а-а-а! — лихо взвизгиваю я и с налету вбуравливаюсь пятками наезднику в спину. Его винтовка летит в небо в одну сторону, а сам он — в другую. Пусть испытает радость полета, пока через три секунды не плюхнется прямо под ноги ошалевшим верблюдам.

— Валите остальных, — командую я стае. — Свобода верблюдам!

На шестерых порядком разозлившихся детей-птиц десять стрелков — дело плевое. Тем более что мы к пулям привыкли, а им стремительные летающие мутанты — в диковинку и в новинку. А о преимуществах нападения с воздуха я и говорить не буду: нет ничего проще, чем, зайдя сверху из-за спины, выхватить винтовку у обалдевшего мужика.

Но у каждого из нас свои излюбленные приемчики. Игги нападает сбоку. Газ хлопает крыльями прямо вояке по роже. Результат у обоих блестящий — потерявшие своих седоков верблюды радостно уносятся в пустыню. Подбираю выпавшую винтовку и, как бейсбольной битой, впиливаю ею очередному всаднику под дых. Он кубарем летит с верблюда, но я — увы — не успеваю вовремя взмыть вверх.

И это означает, что я — стыд мне и позор — оказываюсь под копытами у верблюда, изрядно психанувшего и начисто лишенного чувства юмора. Пригнув голову, он бодает меня в живот, как тряпичную куклу, подкидывает в воздух, и я, пару раз перекувырнувшись, неизвестно каким образом оказываюсь в седле.

— Ты, Макс, молоток! Эк ты его ловко оседлала! — восхищенно комментирует Надж откуда-то у меня из-за спины. Чего она без толку глазеет? Нет чтобы противника атаковать.

Не успела я вскинуть руку в победоносном салюте, как сумасшедшая верблюдица, взбрыкнув, выкидывает меня из седла и оголтело несется вскачь. Едва мои кроссовки чиркнули по песку, я обеими руками хватаюсь за повод и вишу на нем, из последних сил подтягивая ноги наверх. Крылья в моем плачевном «висячем» положении — увы — бесполезны. Главное сейчас — подоткнуть их поплотнее, только бы по земле не волочились.

Постепенно забираюсь обратно в седло и, накрепко сжав его коленями, подхлестываю верблюдицу вожжами:

— Эгей, милая. Чья теперь взяла? Ну-ка пошла! Вперед!

— Макс! — кричит сверху Клык. — Кончай вольтижировку! Вверх и вперед!

Бросаю поводья, вскакиваю в седле на ноги, пружиню, подпрыгиваю и резко распахиваю крылья. И в один миг становлюсь легче воздуха, тверже стали и быстрее, чем… обезумевшая верблюдица.

Гляжу, как она чешет к ближайшей деревне. Кому-то сейчас достанется спятившее животное. Дела…

Классно начинается наша африканская миссия.

 

4

— Итак, стая! — Я бинтую свои обожженные о песок колени. — Кто из вас готов к спасению мира? Не мира вообще, а каждого человека в отдельности, одного за другим.

— Я готова! — бодро откликается Надж, сделав последний глоток воды из стакана.

Двадцать минут назад мы приземлились перед толпой изумленных местных жителей. Стая еще не отдышалась после освобождения верблюдов от их всадников, поэтому особого энтузиазма в их голосе не слышно. Оптимизм не изменил только Надж и Клыку, который молча поднимает вверх оба больших пальца.

Патрик Руни Третий, член КППБ, с которым нам здесь предстоит работать, ведет нас в лагерь беженцев, через нескончаемые гектары потрепанных палаток и глинобитных хижин. Ничего подобного я в жизни своей не видела.

— Нам туда, — показывает он на два самых больших тента — медицинский и для хранения продуктов.

Надж и Игги поручают распаковать доставленные ящики и разобрать их содержимое; Клык помогает устраивать походную лабораторию для анализов крови. Правда, походная лаборатория — это громко сказано. На самом деле он просто по четырем углам ставит ящики один на другой, а между этими колоннами со всех сторон натягивает занавески.

Газзи и Ангел развлекают собравшихся. От их белокурых волос и голубых глаз здешние дети просто с ума посходили. А уж о крыльях и говорить не приходится. Ребятня помладше бегает вокруг них кругами и машет разведенными в стороны руками, мол, смотрите, мы тоже летаем. И на всех черных рожицах восторженно сияют белозубые улыбки.

Но лично я особенных поводов для восторгов не вижу. Уж на что мы, стая, всякого на своем веку навидались, из помоек еду таскали, крыс и мышей на обед ловили, но у здешних людей совсем ничего нет. Абсолютно, совершенно ни-че-го. Все тощие — не передать. У нас кожа да кости, но здесь никого с нами даже сравнить нельзя!

— Вот здесь будет вход. Здесь будут делать прививки от гепатита, от столбняка, от кори, скарлатины и множества других болезней, — объясняет нам медбрат по имени Роджер. — Предупреждаю вас, многие взрослые относятся к прививкам с большим подозрением. Само собой, дети будут плакать. Так что вы приготовьтесь.

Это ничего, с этим я справлюсь. Никто нам легкой жизни не обещал, а Матерью Терезой и подавно быть нелегко.

— Вон там, смотри, — Роджер показывает в другую сторону, — мешки с рисом. Каждый по шестьдесят фунтов. Пойди найди кого-нибудь, пусть тебе помогут передвинуть их поближе к пункту раздачи.

— Не нужно мне ничьей помощи. Щас все сама быстренько перекидаю.

Даром, что ли, я в генетической лаборатории сработана. Нас там всех так усовершенствовали, что шестьдесят фунтов для нас — детские игрушки. Но Роджер, видать, брифинга никакого не получал и с сомнением окидывает меня оценивающим взглядом с головы до ног.

— Как знаешь. На, держи. — Он протягивает мне мерный ковшик. — Взрослым будешь выдавать по две чашки сухого риса. А детям в придачу полагается по пакетику сушеных фруктовых трубочек. Только не забудь объяснять, что их можно есть, а то местная ребятня ничего подобного никогда не видела. Кстати, ты по-французски говоришь?

— Не-е-е… — Как это он так быстро обнаружил очередной прокол в моем образовании? — И по-африкански тоже не говорю.

Роджер улыбается:

— В Африке тысяча языков. Только в одном Чаде двести различных языковых групп. Но Франция когда-то владела Чадом. Вот и получилось, что французский язык здесь государственный. И арабский тоже.

Я насупилась:

— Как это «владела»? Они же так далеко друг от друга?

— Да так же, как Англия владела Америкой.

Терпения Роджеру не занимать, а мне страшно стыдно. Чувствую себя круглой дурой, что, уверяю вас, случается со мной крайне редко.

Пару минут спустя Клык стоит рядом со мной на раздаче, и мы бесконечно отмеряем по две чашки риса. Спина сразу заныла, рука скоро отвалится, но знаете, что в этом самое трудное? Не давать больше двух мисок. Если бы могла, я бы им все-все отдала. Мы с Клыком переглядываемся.

— Знаешь, на что это похоже? Давно-давно, еще до того, как Джеб нас из лаборатории увел и мы в собачьих конурах жили… — Горло у меня свело, но Клык кивает. Он и так знает, о чем я. У нас с ним общее прошлое.

Но мне сейчас не от воспоминаний больно — больно видеть, как столько людей живут, точно в клетках, и без всякой надежды из них выйти. Получается, что какие бы трудности и горести нам в жизни ни выпали, мы намного счастливее, чем беженцы в этом лагере.

Когда Ангел подводит ко мне маленькую девочку, от протянутых рук, голодных глаз, от постоянных наклонов и от жары голова у меня идет кругом.

— Привет, — говорит Ангел. Лицо у нее — плотная серая пыльная маска, а золотистые кудрявые волосы встали дыбом так, что вокруг потемневшего лица светится золотистый ореол. Но им меня не обманешь — кроме этого нимба ничего ангельского в ней нет и в помине. — Знакомьтесь, это Жанет. Жанет, это Макс и Клык.

В глазах у Ангела я читаю нечто, от чего на ум мне сразу же приходят самые решительные выражения, наиболее доступно и безоговорочно объясняющие ей, почему мы никогда и ни при каких обстоятельствах не сможем удочерить эту очаровательную кроху. Напомню, двух псов мы уже усыновили (только на сей раз Тотал и Акела остались в Аризоне с моей мамой, доктором Валенсией Мартинез). Но, честно скажу, Жанет такая славная, что, боюсь, сердце у меня вот-вот дрогнет — так и быть, пусть остается с нами.

Девочка улыбается:

— Merci pour tout les aides.

Она подходит и крепко меня обнимает. Шершавой ручкой она нежно гладит мне плечо, лицо и шею, а потом так же ластится к Ангелу.

— У Жанет есть дар. — Ангел серьезно смотрит на меня. — Как у нас. Она необыкновенная. Жанет, давай покажем Макс, что ты умеешь!

Жанет улыбается и протягивает мне руку ладонью вверх. Наверное, ждет, что я что-нибудь ей сейчас в нее положу. Еще один отчаянно голодный ребенок, на все готовый ради еды.

Ангел достает из кармана шорт камень, похожий на наконечник стрелы. И уж точно такой же острый.

— Ангел, ты с ума со…

— Макс, да не кричи ты. Лучше смотри. — И она полоснула острием по раскрытой ладони Жанет.

Из раны закапала кровь.

 

5

— Прекрати! — взвизгнула я, бросилась на Ангела и изо всех сил стукнула ее по руке. Камень взлетел в воздух, закрутился, упал и затерялся в пыли. — Ангел! Ты совсем ума лишилась!

— Да ничего страшного, — уверяет меня Ангел. Она потрясла рукой, но даже не надулась. А Жанет кивает:

— Oui, oui. Да, да.

Встаю на колени, беру ее руку и, пока Жанет сосет палец на здоровой руке, осматриваю ее глубокую рану как минимум в инч длиной.

— Подожди. Потерпи немножко. Я сейчас быстро сгоняю, аптечку принесу, — говорю я ей, задыхаясь.

Нераненой рукой Жанет схватила меня за запястье:

— Non, Non! Вот! — Она показывает на свою кровоточащую ладонь.

— Я знаю, знаю. Прости нас, Жанет. Прости Ангела. У нее, у нас немного… того… не все дома… — бормочу я в полной растерянности. — Я сейчас тебе все забинтую. Я тебе обещаю. Честное слово. Ладошка у тебя заживет.

— Вот и я говорю, что заживет, — спокойно возражает Ангел.

Все. Чаша моего терпения переполнилась. Уж я ей наподдам по первое число!

Жанет приложила обслюнявленный палец к надрезу и прижала его к ране.

— Ой! Не трогай! Микробов занесешь! Заражение крови будет! — лихорадочно верчу головой. — Есть здесь кто-нибудь, кто по-французски говорит? Скажите ей, что…

И тут я лишаюсь дара речи. Чего я только в жизни не перевидала, но такого даже представить себе не могла. Прямо у меня на глазах происходит чудо.

Прижимая палец к кровавому надрезу, Жанет медленно ведет им вдоль раны. Которая тут же закрывается, точно ее и не было.

Она себя сама исцелила.

 

6

Так-так-так… Теперь в любой момент… — В обрывках слов слышен сильный акцент. Мистер Чу навис над ассистентом, нетерпеливо глядя на пустой экран компьютера. Монитор замигал, разделился пополам, и на обеих половинах засветились две таблицы. Указательные стрелки запрыгали по клеткам двух крайних левых колонок, перескакивая со строки на строку: числа ударов сердца в секунду; температура; содержание кислорода в крови и т. д. и т. п.

Ассистент с минуту поразмышлял, уставившись на таблицы, и напечатал на одной стороне «Максимум», а на другой — «Ангел». Мистер Чу с головой ушел в цифры и выкладки биологических показателей.

— Мистер Чу, к вам посетитель. — Второй ассистент вырос в дверях трейлера, как и полагается по уставу, положив руку на кобуру пистолета.

Два шага по короткому узкому коридору, и мистер Чу входит в крошечную приемную. Перед ним маленькая девочка в желтом платье нервно теребит тощую косичку.

— Здравствуй, Жанет, — улыбаясь, говорит мистер Чу. — Молодец, ты хорошо справилась со своим заданием.

Жанет с трудом выдавливает из себя слабую ответную улыбку:

— Les filles oiseaux sont tres belles.

Кивком головы мистер Чу подзывает ассистента.

— На, вот тебе награда за труды. — Чу берет у ассистента леденец и протягивает его девчушке. Глаза у нее расширяются от восторга, она торопливо срывает обертку, засовывает леденец в рот и блаженно закрывает глаза.

Мистер Чу снова кивает, и ассистент несколько раз проводит по руке Жанет проспиртованной салфеткой. Рука у нее по всей длине испещрена чуть заметными красными точками — доброй сотней следов от уколов. Новый укол не заставил себя ждать — ассистент вводит содержимое шприца в практически несуществующую мышцу Жанет. В следующие двадцать четыре часа ее ожидает еще дюжина таких же уколов.

Жанет к ним давно привыкла, как смирилась и с капельницами, и с таблетками. Уж лучше они, чем мучительные побочные явления ее способности к самоисцелению. К тому же леденцы — вполне достойное вознаграждение.

Игла вошла под кожу, ее опущенные веки слегка дрогнули, но она перекатила во рту леденец и не сказала ни слова.

 

7

Мы проработали весь день до темноты. В целом мы необыкновенно выносливы. При одном условии: нам вынь да положь три-четыре тысячи калорий в день. А где их здесь возьмешь? Поэтому к шести вечера мы все здорово приуныли.

— Макс. — Патрик волочет ко мне набитые чем-то жестким мешки из рогожи. — Вот ваши постели. Боюсь, роскошными их не назовешь, но уж не обессудьте. Чем богаты. Вон там, видишь, справа, мы вам палатку поставили. Идите, располагайтесь. У вас до обеда есть минут десять.

— Спасибо. Кстати, Патрик, не знаешь, что это за чуваки на верблюдах на нас напали?

— Точно не скажу. Многие местные на американцев большой зуб имеют. В здешней политике сам черт ногу сломит. Так что это длинный разговор. Если хочешь, можем потом на эту тему отдельно побеседовать. А сейчас иди быстренько обустройся…

— Ладно, ладно, иду.

Беру у него тюки и оглядываю мою стаю:

— Вы ребята, оставайтесь здесь. Похоже, сейчас хавку раздавать будут. И пейте воды побольше.

— Давай я тебе помогу. — Клык берет у меня половину тюков и поворачивает к нашей палатке.

— Давай, — откликаюсь я походя, но сердце у меня подпрыгивает от радости.

Ныряем под изношенный нейлон тента, бросаем мешки на землю и, забыв о жаре, пыли и песке на губах, о том, какие мы оба липкие, потные и грязные, всем телом приникаем друг к другу.

— Классный был перелет, но я хотел быть только с тобой… — шепчет мне на ухо Клык.

Он пытается погладить меня по волосам, и его пальцы застревают в моих колтунах.

— Я тоже. Только вряд ли нам с тобой здесь куда-нибудь вдвоем удрать удастся. Сдается мне, это наш единственный шанс.

— Я чуть не умер от страха, когда в тебя сегодня стреляли, — говорит Клык, целуя мне шею.

Я чуть не подпрыгнула от удивления:

— Ты же миллион раз видел, как в меня стреляли.

Он щекотно проводит пальцами мне по спине между крыльев, так что у меня побежали мурашки:

— Раньше было по-другому. А теперь мне за тебя страшно.

— А мне за тебя.

Я беру его лицо обеими руками и целую его в губы, медленно и долго. Кажется, что время остановилось. Кажется, на всей земле никого, кроме нас с Клыком, нет. И я никак не пойму, отчего я вся горю в этой сорокапятиградусной жаре.

— Макс! Клык! Обедать!

Я вскочила и отпрянула от Клыка. Но в палатку никто не входит, и, пока мы безуспешно пытаемся сделать нормальные безразличные лица, Клык продолжает ласкать мне руки и плечи. Вот бы остаться здесь навсегда, целоваться с ним бесконечно и забыть обо всем на свете. Но меня тут же кольнуло жало вины: а как же стая? Они там ждут нас снаружи. Они же моя семья. Я же за них в ответе.

 

8

— Передай мне вот ту… шамовку, — минуты спустя говорит Игги, протягивая ко мне руку.

— Желтую или коричневую? — Щеки у меня все еще пылают после нашего с Клыком короткого «свидания». Что, надеюсь, никому не заметно.

— Без разницы. — Игги пытается пригладить свои рыжеватые волосы, но они слиплись от пыли и пота и упрямо стоят дыбом. Надо будет после обеда отвести стаю к единственной в лагере колонке, накачать пару галлонов воды и попробовать их отмыть, если это, конечно, возможно. Что бы вы ни говорили про относительность наших гигиенических стандартов, я их свято соблюдаю.

— Вы, ребята, здорово нам сегодня помогли, — хвалит нас Патрик. — Поди, с непривычки совсем из сил выбились?

— Мммм… — мычу я с полным ртом, пытаясь проглотить бесцветную просяную лепешку. Вымоченная в арахисово-козьем соусе, она на моей шкале кулинарных изысков обогнала жареную пустынную крысу и шашлык из ящерицы, но существенно уступает ростбифу.

Медбрат Роджер вручает Игги маленькую гнутую жестяную миску:

— Вот, держи, сушеная рыба со… всякой всячиной. Угощайся.

Чем мы только ни кормились! Нам, бездомным, не до разносолов. К тому же мы сжигаем калории, как гоночная машина бензин. Поэтому нам без еды никак не прожить — что под руку ни попадет, все подметем.

Рядом в темноте заиграли языки пламени. Красиво, уютно. Но вонища такая, ни в сказке сказать, ни пером описать! И не мудрено — костер развели из верблюжьих лепешек. Должна сказать, и сам-то верблюд розами не пахнет, а уж лепешки его воняют — страшное дело. Особенно когда горят. Единственный, кто не морщит нос, это Газзи. Но без костра пропадем: только солнце село, температура опустилась градусов на тридцать. Пусть уж лучше воняет.

Ем, стараясь не вспоминать про шоколад. Чувствую, как под покровом темноты Клык прижимает ко мне свою ногу, и по третьему разу прокручиваю картинки нашего недавнего уединения в палатке. Когда-то мы теперь с ним снова один на один останемся? Последнее время я что-то невероятно часто мечтаю о Клыке. И о том, как мы с ним удерем ото всех. На целый день…

— Вы ведь сегодня уже с Жанет познакомились? — спрашивает Патрик. — Помните, маленькая девочка в желтом платье?

— Познакомились, — серьезно отвечает Ангел. — Она совершенно необыкновенная.

— Это точно. — Патрик качает головой. — У нее когда-то были отец и четверо братьев. Они все за последние два года умерли. Кто от спида, кто от голода, а кого местные банды убили. Теперь только Жанет с мамой остались. Но ее мама тоже больна спидом.

— Вот горе какое! — На глаза у Надж навернулись слезы. — Выходит, она скоро сиротой останется?

Патрик печально кивает:

— Скорее всего. В других странах люди могут довольно долго со спидом прожить. Там лекарства новые есть. Но здесь — все по-другому. А самое ужасное, что таких детей, как Жанет, страшно много.

Я подавилась очередной просяной лепешкой (не забыть: НЕ брать рецепт) и оглядела мою любимую стаю, мирно рассевшуюся в кружок вокруг костра. Игги не мигая смотрит прямо на огонь. Газзи и пальцем, и языком исследует каждую миску — вдруг пропустил где последнюю оставшуюся крошку. Надж положила подбородок на руки и задумчиво смотрит в землю. Я знаю, она размышляет о горестях здешней жизни. Без каждого из них жизнь моя совершенно лишится смысла.

Мельком глянула на Клыка. Он пристально смотрит на меня черными блестящими в темноте глазами, и щеки у меня снова заливает краской. Может, получится тихонько шмыгнуть куда-нибудь подальше, где бы нас никто не увидел. Хоть на минуточку!

Вот теперь-то лицо у меня по-настоящему пылает. Я размечталась, как стая пребывает в полной безопасности, Тотал и Акела у мамы, никто нас без конца не тормошит. У меня нет ни забот, ни хлопот, и можно просто расслабиться на все сто.

Ладно, ладно… Только не надо напоминать мне, что я расслабляться не умею. У меня просто практики нет.

— Ничто, Макс, вечно не длится. — Это Ангел, царапающая по грязи косточкой какого-то давно съеденного животного, мрачно перебивает мои мысли. — Мне очень не хочется тебя расстраивать, но должна тебе все-таки сказать, что Клык умрет первым. И случится это совсем скоро.

 

9

Головы детей-птиц разом мотнулись в сторону Ангела. У Надж отвисла челюсть, у Газзи глаза вот-вот вылезут из орбит. Мальчишеское лицо Игги сморщилось от слез. Только мой темный, таинственный Клык даже бровью не повел, будто Ангел между делом сказала что-то о предстоящем дожде.

А я… мне показалось, что Ангел изо всех сил врезала мне под дых, и я едва прохрипела:

— Что? Что ты имеешь в виду?

— Я? Что? Я только говорю, что знаю. — Ангел продолжает играть с костью. — Ты всегда хочешь, чтоб все оставалось, как было. Но так не бывает. Мы все становимся старше, взрослеем. У тебя теперь есть мама. Вы с Клыком сейчас только и делаете, что друг на друга любуетесь. Все меняется. И мы не предназначены жить вечно. Так уж получилось: я знаю, что Клык умрет первым. А тебе придется научиться жить без него. Ты уж прости меня за правду.

Глаза у меня сузились, я поднялась на ноги и прошипела:

— Откуда ты это знаешь?

Стая напряженно наблюдает за нами. Один Клык по-прежнему спокоен.

— Макс, ничего страшного не произошло. — Он погладил меня по коленке. — Успокойся, пожалуйста. Не психуй.

Ангел, качая головой, грустно на него смотрит. И тут внутри у меня что-то оборвалось. Я вцепилась в ее рубашку, с силой встряхиваю и ставлю на ноги:

— Что. Ты. Имеешь. В виду.

Клык бросается ко мне, пытаясь схватить за руки. Надж старается оттащить меня от Ангела. Но, впившись глазами в эту белокурую бестию, я едва их замечаю.

— Немедленно объясни, откуда тебе это известно. А не то я тебя сейчас… — Что бы такое с ней сделать? Не убить, конечно, но что-нибудь почти такое же ужасное? — Я тебе во сне все твои распрекрасные кудри наголо обстригу.

— Макс! Прекрати! — шипит мне Клык, продолжая оттаскивать от Ангела, которую я тряхонула с новой силой.

— Перестань. Макс, перестань, — умоляет Надж, чуть не плача. — Пожалуйста, не надо.

— Ребята, что происходит? — В мое помутненное сознание просачивается голос Патрика, и я постепенно начинаю отдавать себе отчет, что я такое делаю. Ни разу в жизни я никого в моей стае пальцем не тронула. Быстро отпускаю Ангела. Она, помертвев, стоит с белым как снег лицом.

— Макс, не надо так. — Надж обнимает Ангела за плечи.

Я задыхаюсь, а Клык осторожно оттесняет меня от Ангела. Как? Как она могла сказать ТАКОЕ и ничего никому не объяснить!

— Макс, хватит, остановись, — говорит Клык.

Только было я хотела открыть рот, чтобы сказать им всем, что я на эту тему думаю, как замечаю, что к нашему костру приближаются двое чужаков. Ладно, пока отложим.

 

10

— Добро пожаловать к нашему костерку, — радушно приветствует незнакомцев Патрик. Они подходят поближе, и пламя освещает две высокие фигуры, мужчины и мальчика-подростка.

— Добрый вечер, — церемонно и с заметным иностранным акцентом отвечает старший гость. Как только ему пришло в голову надеть в этой грязище такой безукоризненный тщательно отглаженный полотняный костюм?

— Чем могу вам помочь? — спрашивает Патрик.

— Разрешите представиться. Я профессор Ханс Гюнтер-Хаген. Одна из моих компаний проводит здесь исследовательскую работу, и я спонсировал поставку вакцины, препараты которой вы используете.

Патрик торопливо вскочил на ноги и прежде, чем протянуть руку, втихаря вытер ее о шорты.

— Спасибо, огромное вам спасибо. Важность вашей помощи совершенно невозможно описать словами. Мы вам все исключительно благодарны.

Профессор сдержанно улыбнулся:

— Рад быть полезен. Я воистину счастлив иметь финансовую возможность облегчить положение страждущего населения.

Роджер наклоняется к моему уху:

— Это крупнейший миллиардер. Владеет сотней, если не больше, фармацевтических компаний.

Очередной миллиардер на мою голову. Один, богатейший миллиардер Нино Пиерпонт, время от времени уже финансирует наши маленькие приключения. Интересно, они знакомы? Думаю, все миллиардеры мира собираются где-нибудь вместе и обсуждают что-нибудь типа того, какие страны на корню сразу купить, а какие постепенно к рукам прибрать. Или что-нибудь в этом роде.

— Я слышал, с вами здесь дети-птицы работают?

Брови у меня поползли вверх, а Патрик в растерянности неловко отводит глаза и смотрит в сторону:

— Э-э-э-э…

— Да вы не беспокойтесь. — Голос профессора звучит исключительно дружелюбно и чрезвычайно заинтересованно. — Я бы очень хотел с ними познакомиться. Слава о них по всему миру гремит. Я бы с удовольствием пригласил завтра их командира позавтракать с нами в моей палатке.

Патрик и Роджер напряженно молчат. Время остановилось.

Я встаю и делаю шаг вперед:

— Будем знакомы. Я командир.

И в ту же секунду из-за моего плеча раздается голос Ангела:

— Спасибо за приглашение. Рады воспользоваться вашим гостеприимством.

На скулах у меня заиграли желваки. Мало того что она дрянь всякую пророчит, она теперь еще в командиры поперла. «Ты, подружка, неподходящее время для своих игр выбрала», — мысленно костерю я ее, а она в ответ так и полоснула меня взглядом.

— Вот и прекрасно. — Профессор Гюнтер-Хаген довольно потирает руки. — Так и договоримся. Мы вас обеих завтра будем ждать. А сейчас позвольте мне представить вам моего… протеже. Знакомьтесь, Дилан. — И он тихонько подталкивает поближе к костру пришедшего с ним длинного парня.

Я заморгала. Хотела бы я знать, с обложки какого журнала для подростков вытащил он сюда этого чувака? Ростом Дилан не ниже Клыка или Игги. Его густые белокурые волосы небрежно откинуты назад с загорелого лба, а выразительные темно-голубые глаза смотрят на нас с затаенным любопытством. На нем потертые джинсы, заправленные в грубые запыленные ботинки. Видавшая виды замшевая куртка прикрывает белоснежную футболку. Если он не сошел с журнальной обложки, то его хоть сейчас отправляй на съемки первой двадцатки самых клевых парней младше двадцати.

Само собой разумеется, Клык не в двадцатку, а в десятку входит.

— Привет. — Голос у меня совершенно осип. Я киваю, но что бы еще сказать путное, придумать никак не могу. И почему-то это выводит меня из равновесия.

— Мне особенно хотелось познакомить Дилана с вами, — говорит доктор. — Он, бедняга, вынужден терпеть мое общество. Ему необходима компания таких же, как он, молодых людей.

Я закатила глаза. Вот сказанул — «такие, как он»! Гусь свинье не товарищ.

— Давай, Дилан, не стесняйся, покажи им. — Доктор ободряюще треплет чувака по плечу.

Дилан смущенно переминается с ноги на ногу, но медленно стягивает куртку, обнажая широкие плечи и мускулистые руки. Он тяжелее Клыка, шире, больше. Может быть, он старше? А может, его просто лучше кормят?

Не помню теперь, какие еще у меня в голове завертелись мысли, потому что Дилан повел плечами и распахнул свои крылья. Во весь их пятнадцатифутовый размах.

 

11

Незачем лишний раз напоминать о моей выносливости. Но все-таки больше чем с одной умопомрачительной ситуацией в час мне совладать трудновато. А тут они, эти самые умопомрачительные ситуации, одна за другой как снег на голову посыпались. Что вместе с просяными лепешками вот-вот вызовет у меня несварение желудка.

— Дилан, откуда ты такой взялся? — Ровный, спокойный голос Клыка не выдал ни малейшего удивления.

Клык пододвинулся ко мне поближе и отхлебнул из бурдючка с водой.

Дилан кривовато ухмыльнулся:

— Из лабораторной пробирки.

Профессор Гюнтер-Хаген улыбнулся и радостно хлопнул в ладоши.

— Вам есть о чем друг с другом побеседовать. Но уже поздно, и мы все устали. — Он отвешивает старомодный поклон. — Будем с нетерпением ждать вашего завтрашнего визита.

Они уходят, а мы остаемся сидеть, не произнося ни слова. Пока темные силуэты не скрываются за палатками, мне не оторвать глаз от наших посетителей.

— Так-так. — Патрик наконец прерывает молчание. — Вот уж чего не ожидал. А вы знали, что есть еще подобные вам?

— Нет, — категорически отрезала я.

Что за чушь Ангел молола про Клыка? Жаль, что ничего от нее не скроешь. Надо попробовать оттащить ее в сторону и вытрясти из нее подробности. Глянула на ошеломленную стаю. Им вовсе не надо все это слышать. Только лишний раз расстроятся.

Но теперь Ангел намертво прилипла к Газману — не оттащишь. А через двадцать минут все перебрались в палатку и начали устраиваться спать. Ангел рядом с Газзи заснула первой. Или, по крайней мере, притворилась, что заснула. Посмотришь на нее, так сама невинность.

Игги — он бесконечно вертится — устроился отдельно в сторонке.

Надж, Клык и я улеглись вместе, натянув над собой сетку, защиту от малярийных комаров.

— Забудь про то, что сказала Ангел, — шепчет Клык мне на ухо. — Она же еще совсем ребенок. Ляпнула всякие глупости, не подумав.

— Что-то мне этот ребенок стал больно подозрителен.

Мы уютно прижались друг к другу.

— К тому же… — начинает Клык, — даже если она права… Я рад, что я… Что ты меня переживешь.

— Клык, что ты мелешь!

— Спи. Завтра длинный и трудный день. И завтрак у тебя ранний.

Если б не мое «усовершенствованное» зрение, я бы в темноте ни за что не разглядела его усмешки.

Через пару минут он уже тихонько сладко посапывает — заснул, как и все остальные. А я никак не могу успокоиться. Вроде спать хочу до смерти, а вся на взводе и по сто раз прокручиваю в мозгу Ангелово пророчество.

Клык умрет! Об этом даже подумать страшно. Год назад ничего хуже представить себе было невозможно. А теперь, когда я знаю, что значит обнимать и целовать его, пока у обоих у нас не перехватит дыхание… Да я теперь просто жить без него не смогу.

И самое ужасное во всем этом то, что Ангел еще ни разу ни в чем не ошибалась.

 

12

Пару часов спустя я все еще не сплю. От чуть слышного шороха глаза у меня широко раскрылись и взгляд стремительно скользнул вверх по тонкой нейлоновой стене палатки. По ней медленно-медленно движется расплывшаяся тень, человеческий силуэт, едва различимый на фоне догорающего костра.

Я вздохнула с облегчением. Слава богу, не лев. Если там человек, значит, кто-то начинает какую-то новую игру. И в игры я с удовольствием поиграю. Вам ли не знать, что счет в любой из них в конце концов оказывается в мою пользу. А вот голодного льва, честно скажу, я здорово опасаюсь. При одной мысли о здешнем животном мире у меня разыгралось воображение, рисуя самые кровавые ужастики. Пуля — пожалуйста, сколько хочешь, а рваные раны от львиных зубов — нет уж, пожалуйста, увольте.

Пока я размышляю про таинственные опасности, которые сулит нам африканская фауна, человек останавливается и поворачивает к нашей палатке. Коренастая невысокая тучная фигура. Заметьте, среди местных я не видела еще ни одного толстого. Внимательно наблюдаю за силуэтом. Одна рука поднимается. Похоже, человек в ней что-то держит. Но пистолет это или нет, разглядеть невозможно.

Каждый нерв во мне напрягается. Я готова поднять тревогу и немедленно разбудить стаю.

Осторожно высвобождаюсь из объятий Клыка и снимаю со своего плеча руку Надж. Сажусь на корточки, не сводя глаз с силуэта, резко расстегиваю молнию входа в палатку и выскакиваю наружу.

Никого.

Осмотревшись, подпрыгиваю, распахиваю крылья. Пара мощных взмахов — и я поднимаюсь в воздух футов на пятнадцать.

Ага-а-а! Вот и он! Тучная низкорослая фигура прячется в тени пары худосочных деревьев. С моим орлиным зрением мне пара пустяков рассмотреть в темноте каждую деталь. Не может быть! Я не верю своим глазам.

Чу?

Он настоящий мерзавец. Я миллион гадов на своем веку перевидала, но таких, как он, — раз, два и обчелся. Это я вам гарантирую. Совсем недавно мы выяснили, что он сбрасывает в океан радиоактивные отходы. Это все на Гавайях случилось. А что он теперь здесь, спрашивается, делает?

Как могу бесшумно опускаюсь на ближайшее дерево. Чу тихо с кем-то разговаривает. Похоже, по мобильнику.

— Да… Собираю новые экземпляры… Приблизительно через пятнадцать минут… — И он исчезает в неприметной палатке со стоящим перед ней знаком ПУНКТ ПЕРВОЙ ПОМОЩИ. Больше десяти человек там не поместится.

Так что представьте мое удивление, когда в следующие пятнадцать минут за ее пологом скрывается не меньше пары дюжин молодых беженцев.

И ни один не выходит.

Любопытство не дает мне усидеть на дереве. Тихонько слезаю и подкрадываюсь вплотную к задней стенке. В палатке ни звука. Даже дыхания ничьего не слышно. Осторожно озираясь вокруг, на цыпочках подхожу ко входу. По-прежнему ни звука.

Ничего не остается, как заглянуть внутрь. Встаю в позу нападения в стиле кунг-фу и ногой отодвигаю полог тента.

Пустота.

Вывод: или у меня галлюцинации, или отсюда ведет туннель в ад. Должна признаться, что ни тот, ни другой вывод меня в данный момент не устраивает.

Нахмурившись, возвращаюсь обратно в нашу палатку, изо всех сил стараюсь не наступить на раскинутые руки, ноги и крылья, устраиваюсь на своем месте между Клыком и Надж и снова беру Клыка за руку.

Он открывает глаза:

— Все в порядке?

— Мммм… — мычу я. — Спи.

Соврать Клыку я не в состоянии.

 

13

Представьте себе палаточную трущобу, разросшуюся на десятки километров. Теперь представьте себе, что вы поворачиваете налево и прямо перед вами вырастает купол нью-йоркского цирка. Только это не цирк, а палатка профессора Г-Х. Разукрашенная до невозможности, с окнами, с крытой верандой и с зеленой ковровой дорожкой, расстеленной на песке перед входом.

Мельком глянула на Ангела, и она вяло мне улыбнулась. Мы обе хорошо помним, как я вчера вышла из себя. И радости нам обеим это не прибавляет. Сегодня утром Клык велел мне не приставать к ней с расспросами. А, если честно, хорошенько обдумав ситуацию за ночь, я и сама решила, что мне не больно хочется знать подробности. Делаю вид, что ничего не произошло. Надеюсь, все это были ее детские бредни и все само собой рассосется.

Дверь палатки-дворца открывает… чувак в белой форме. Он здесь привратником, что ли, подвизается?

Внутри все залито светом, бьющим в громадные окна, мощные вентиляторы гоняют теплый воздух. Наши ноги утонули в толстом шелковистом ворсе плотно застилающих пол восточных ковров, и я, не сдержавшись, чуть не мурлычу от удовольствия.

Доктор выходит из-за перегородки и встречает нас с распростертыми объятиями:

— Проходите, дорогие гости, располагайтесь. — Как и вчера, его безукоризненный дорогущий полотняный костюм сияет свежестью. — Вы, наверное, проголодались. Я бесконечно рад наконец с вами познакомиться. Я так давно следил за вашей деятельностью. Ни одной статьи не пропустил, в какой бы стране о вас в прессе ни писали.

Осмотревшись по сторонам и приметив все возможные выходы и пути к отступлению, присаживаюсь на край кожаного стула около низкого столика. Ангел садится напротив. Похоже, ей хочется быть от меня подальше. Стараюсь (безуспешно) не придавать этому большого значения.

Следил за нашей деятельностью? Надо его хорошенько прощупать.

— А Джеба Батчелдера вы знаете?

Он недоумевающе на меня смотрит:

— Ааа… Нет… Не имел чести. Он что, ваш друг?

— Нет.

Входит слуга с серебряным подносом в руках. Как он только его не уронит? Столько на нем наставлено всяких вкусностей: пирожки, кувшин со свежевыжатым апельсиновым соком, нарезанные фрукты, яйца, бекон. Никакого сравнения с той шамовкой, которая ждет стаю. А уж о том, что едят беженцы в лагере, и говорить не приходится. Стараюсь (опять безуспешно) чувствовать себя виноватой.

— Пожалуйста, не стесняйтесь. Ешьте от души. Если не ошибаюсь, вашему организму нужно очень много калорий. Так ведь?

Я молча киваю.

Входит Дилан, и голова у меня невольно поворачивается в его сторону. Его медового цвета волосы еще не высохли — наверное, после душа. Боже, какой же он чистый! Не то что мы с Ангелом. Можно подумать, сейчас из-за занавески выскочит фотограф и начнет щелкать камерой для очередной фотосессии.

— Привет, Макс. Привет, Ангел! — Дилан садится рядом со мной. — Наша вчерашняя встреча — это что-то невероятное! Я как во сне был. Пока вас не увидел, до конца поверить не мог, что вы настоящие. А теперь вы здесь. И, значит, я не одинок.

Кажется, он не врет. Лицо у него открытое и честное, и на меня прямо устремлены его ясные глаза. Чувствую, как медленно краснеют мои щеки. Это от первоклассного кофе, который я только что отхлебнула из фарфоровой чашки.

— Берите клубнику, не стесняйтесь. — Профессор Г-Х с улыбкой подталкивает ко мне серебряную миску с красными сочными ягодами. — Не беспокойтесь, на всех хватит. В случае чего еще принесут.

Кто ему сказал, что мы стесняемся? Плохо же он за нами «следил». Тяну время, делая вид, что полностью занята завтраком и калориями: намазываю булочку маслом, кладу сверху полную ложку мармелада и откусываю кусок побольше. Повисает неловкое молчание.

— А ты из какой лаборатории? — коротко спрашиваю Дилана с набитым ртом.

Никому в голову не придет присвоить мне титул «Мисс манеры», но доктор Г-Х и Дилан со мной еще не так хорошо знакомы, чтоб об этом заранее подумать.

Веки у Дилана слегка дрогнули.

— Да так, одна из лабораторий в Канаде. Я был… Меня… клонировали от другого Дилана. Он в автокатастрофе погиб. Или что-то в этом роде. — Он сконфуженно кусает pain au chocolat.

Так-так… Клоны, которых я раньше видела, все были роботами, типа неудачных спецэффектов в плохих фильмах. Но Дилан на них нисколько не похож.

— А сколько тебе лет?

— Ммм… думаю, около восьми месяцев. — Он вопросительно смотрит на профессора Гюнтер-Хагена в ожидании подтверждения. Тот кивает. — Мне столькому еще надо учиться. Я, видишь ли, очень плохо летаю. Я вообще много чего плохо делаю.

От смущения он поперхнулся, уставился в пол, и мне становится его жалко.

Но тут же поднимается волна гнева и подозрительности. Кто он такой? Нам о нем ничего не известно. Кто мне сказал, что это не очередная изощренная ловушка?

Макс, это не ловушка.

Булочка чуть не выпала у меня изо рта. Опять Голос. Сто лет молчал, а тут снова прорезался. Вечно встрянет, когда не надо! До чего же он мне на нервы действует!

Успокойся. Расслабься и радуйся. Видишь ли, Дилан специально для тебя создан. Он — твоя идеальная половинка.

 

14

Делаю глубокий вдох и… крошки попадают не в то горло. Я захожусь от душераздирающего кашля. Профессор Г-Х бросается ко мне и заботливо хлопает по спине.

«Специально для меня создан? Моя идеальная половинка? Ты что, с дуба рухнул?» — мысленно ору я Голосу и до слез кашляю и кашляю, не в силах избавиться от мучительного царапанья в горле.

— На, глотни. — Ангел протягивает мне стакан сока.

— Ты можешь дышать? — обеспокоенно зудит над ухом профессор. — Будем спасать жизнь по методу Хелмлиха?

— Лучше сразу придушите. Дайте мне умереть спокойно, — насилу прохрипела я, пытаясь отхлебнуть из стакана.

Дилан застыл на месте, не донеся до рта зажатых в руке красных виноградин. Он смотрит на меня широко раскрытыми испуганными глазами, будто ему не по фигу, что со мной происходит.

Я и раньше подозревала, что профессором руководят корыстные интересы — просто за то, что мы такие распрекрасные, никто никогда ничего нам на блюдечке с золотой каемочкой не приносил. Но теперь, даже сквозь приступы удушливого кашля, я отчетливо вижу, что его «корыстный интерес» сидит прямо передо мной, точно вырезанный из обложки журнала «Пипл», спецвыпуск самых горячих парней планеты, и спрашивает дрожащим голосом:

— Тебе можно как-то помочь?

Пора сваливать. Я киваю и наконец, ухитрившись сделать глубокий вдох, готовлюсь встать на ноги.

Макс, останься! Это твой шанс. Воспользуйся им. Не трусь.

Я снова чуть не подавилась. Какой же он идиот, этот мой Голос.

— Ну, если тебе всего восемь месяцев, — разочарованно тянет Ангел, — тебе еще учиться и учиться.

Она от души накладывает себе на тарелку яичницы болтушки, а я радуюсь, что она не стала облизывать сервировочную ложку.

Дилан опять перевел на меня глаза цвета синего Карибского моря. По-моему, температура в шатре профессора Г-Х поднялась до сорока пяти градусов, и я залпом опрокидываю в себя полный стакан сока со льдом. Надо бы съесть еще один круассан.

— Может, вы меня немного поучите?

— Макс отличный наставник, — с убеждением заявляет Ангел, и мне снова становится стыдно, что я вчера спустила на нее всех собак. Она же никогда не сочиняет свои пророчества. Она их просто «транслирует».

— Чудесная идея, — ухватился за ее слова Г-Х. — Макс, Дилан, для тебя самый подходящий учитель.

«Макс, не вздумай впутаться в эту свистопляску», — напоминаю я себе, а вслух отвечаю:

— Я не знаю… Чему я такому могу его научить? Я ничего особенного и сама не умею. И вообще, образование у меня — ниже среднего.

— А можно я посмотрю… — робко начинает Дилан, но на его лице вдруг проступает решимость, — …можно я посмотрю на твои крылья? Я никогда ничьих крыльев не видел.

Хочу сказать ему, чтобы сначала свои показал, но вспоминаю, что вчера вечером он уже это сделал. Запихиваю в рот пару клубничин и поднимаюсь со стула. Убедившись, что я ничего не порушу — судите сами о размерах этой «палатки», если для моих крыльев места здесь больше чем достаточно, — я слегка повожу плечами и раскрываю крылья.

И Дилан, и профессор застывают от изумления.

— Какие красивые! — не выдерживает Дилан. Голос у него сел, и он едва шевелит губами. — Значит, у тебя тоже есть крылья…

Складываю крылья и сажусь на свое место. Вдруг понимаю, что я смутилась, только вот почему — не понимаю.

— Видишь ли, Дил. Дело в том, что это не у меня ТОЖЕ есть крылья, а у ТЕБЯ. Тебя еще даже в проекте не было, когда у меня уже четырнадцать лет как крылья были. Ну, или около того…

На совершенном лице Дилана играет счастливая улыбка.

— Ты права. Но главное — твои крылья прекрасны. Они само совершенство.

Вот теперь-то я окончательно сконфузилась и принялась намазывать масло на четвертый круассан. Мне резко захотелось исчезнуть отсюда и немедленно оказаться вместе со стаей. Я уже давно загружала карманы всяческой снедью, и куртка моя, кажись, уже потяжелела килограмма на три. Кладу в рот последний кусок и в очередной раз поднимаюсь на ноги. Теперь уже окончательно.

— Спсиба за госсеприимсва. — С полным ртом много не скажешь. — Все очень вкусно. — Я наконец прожевала, проглотила и могу произнести развернутое предложение. — Но нам пора. У нас важная гуманитарная миссия, и наши уже давно работают.

— Пожалуйста, останьтесь, — умоляющим голосом просит Дилан. Но я категорически отказываюсь:

— Простите, нам пора.

— Макс, нам еще много о чем надо поговорить, — настаивает полотняный профессор.

— Труба зовет, — вторит мне Ангел.

Едва уловимым движением Полотняный оказывается между нами и входом, а в руке у него сверкает иголка шприца:

— Минуточку, Макс. Не все так просто.

 

15

На физиономии у меня расцветает моя любимая ухмылка, типа «мне не терпится хорошенько накостылять тебе, голубчик». Жаль только, в карманах полно бекона — высыпется — грязищу разведу. Прислуге его сто лет ковры чистить придется.

— Макс, не горячись. — Ангел пытается схватить меня за руку. — Он ничего плохого нам делать не собирается.

— Ты это точно зна… — ядовито начинаю я и тут понимаю, что она-то уж точно знает. Примечаю у Дилана хорошо мне знакомое мгновенное напряжение каждого мускула и лихорадочно соображаю, насколько он тренирован в боевых единоборствах. Видать, сейчас мы этого малолетку проверим в действии.

— Ангел права, — быстро подтверждает ее слова профессор Г-Х. — Мои демонстрации страшно неловки.

— Демонстрации чего? — Я с трудом подавляю сарказм. — Того, как с минимальными усилиями быть посланным в нокаут?

— Нет, демонстрации чуда современной науки. Смотри.

И с этими словами он мгновенно закатывает рукав и делает себе укол. Ученый, экспериментирующий на себе самом, — это в моей практике что-то новенькое. Мне это даже нравится.

Проходит секунда, и он с расширившимися зрачками начинает жадно хватать ртом воздух. Чуть слышно застонав и слегка покачнувшись, он хватается за горло и оседает на стул.

Ангел ест банан и с интересом наблюдает за происходящим. «Что это?» — посылаю я ей мысленный вопрос.

Она оглядывается на меня и пожимает плечами: «Понятия не имею».

Похоже, придется здесь задержаться. Я в очередной раз усаживаюсь на место, наливаю себе очередную чашку кофе и кладу на блюдце сто двадцать пятую булочку.

Несколько минут Г-Х корчится и очумело раскачивается из стороны в сторону. Наконец ему удается выдавить из себя со свистом:

— Я сделал себе инъекцию редкого вируса. Приготовьтесь к экстремальной реакции моего организма.

— Чем только не развлекается это ученое племя, — замечаю я с притворной жизнерадостностью.

Со времен нашего лабораторного детства слова «редкий вирус» ассоциируются у меня с защитным костюмом индустриальной прочности. Так что, если честно, первое мое движение — уносить отсюда ноги, да побыстрее.

Г-Х нахмурился:

— Развлечение тут ни при чем. Все это делается во имя прогресса. А прогресс — вещь трудная и болезненная. Смотри.

На лбу у него выступили капли пота. Лицо стало красным, как помидор, но самое ужасное — на коже повсюду высыпали здоровенные гнойники — живого места не осталось.

Я рванула к двери:

— Ребята, делаем ноги!

— Макс, подожди, — хрипит Г-Х, — сейчас начнется чудо.

Почему я не взвиваюсь в воздух, это потому, что, во-первых, в шатре больно высоко не взлетишь. И, во-вторых, потому что, развернувшись, замечаю, что его язвы на глазах уменьшаются.

Такого я даже представить себе не могла.

Теперь он уже не хватает ртом воздух и потому более или менее в состоянии пуститься в объяснения:

— Попросту говоря, целый ряд моих органов и биологических систем, включая кожу, мозг, клетки крови, щитовидную железу и всю иммунную систему, начинают работать синхронно, анализируя вирус, вырабатывая белые кровяные тельца, и перестраивают работу желез внутренней секреции, чтобы ликвидировать вирус. Все это происходит практически мгновенно.

Я вспоминаю про тысячи больных беженцев в перенаселенном лагере.

— Ладно. Я понимаю, что все это может быть весьма полезно. В конце концов, доктора будут не нужны. Оно и к лучшему. Я докторам не больно-то верю. Особенно таким, как вы.

Г-Х улыбается:

— Вот именно. Ты, Макс, похоже, все схватываешь на лету. Когда начнется апокалипсис, докторов не будет. Как не будет ни больниц, ни поликлиник. Каждый останется один на один с темными силами природы. У которых будет только одна задача — истребить человечество. Ты понимаешь, Макс, что я имею в виду? Дай приведу тебе еще один примерчик.

И он хватает со стола нож для разрезания мяса.

 

16

Не дав мне опомниться, профессор Гюнтер-Хаген оттяпывает себе половину левого мизинца. Да-да, вы не ослышались — он самому себе отчекрыжил палец.

Ангел верещит, я ору, и даже сам этот сумасшедший вопит от боли. Потом он приходит в себя и рычит:

— Дети, не беспокойтесь, мои биологические восстановительные системы активизировали действие стволовых клеток, и я могу приставить палец на место. — Сморщившись, он прижал отрубленный мизинец обратно на место. — Или — что еще более невероятно, — если вы останетесь здесь на несколько дней, вы увидите, что на месте отрубленного у меня отрастет новый палец.

— Вот это да! — только и могу выдохнуть я.

Дилан смотрит на все это чуть ли не со скукой. Видно, заново отрастающие конечности для него привычное дело, и там, откуда он явился, это происходит на каждом шагу.

Минуту спустя доктор поднимает левую руку и как ни в чем не бывало шевелит всей пятерней. Этот псих начинает меня всерьез беспокоить, и я осторожно принимаюсь пятиться к двери, пока ему не пришло в голову ринуться со шприцом или ножом на меня или Ангела.

Глаза у Ангела сияют от возбуждения. Вечно ей нужны острые ощущения. Вот в чем наша противоположность.

— О'кей, все понятно. Но как-то мне все это кажется не слишком правдоподобным. Зато чересчур подозрительно.

— Это почему же? — Г-Х с удовлетворением исследует свой заново приросший палец.

— Да потому что вы показали нам действие некоей супер-мега-мощной реакции. Если она может в одну секунду убить вирус, она и вас в одну секунду убить может? Случайно… Или не получится ли так, что вместо пальца у вас отрастет, скажем… ухо? Или звериный коготь?

Профессор нетерпеливо замахал руками:

— Конечно, есть еще всякие мелочи. Кое-что еще придется слегка усовершенствовать. Сверхактивный самоиммунный процесс — вещь рискованная. Ну… и другие есть тонкости. Не беспокойся, мы над ними работаем. А пока фармакология вполне справляется с побочными эффектами. Главное, как только мы разберемся со всякой несущественной мелочовкой, человечеству откроется мир небывалых возможностей.

«И невообразимого хаоса», — добавляю я про себя.

— Когда наступит апокалипсис, люди, возможно, снова будут жить в пещерах, — не может угомониться Г-Х. — За нами будут охотиться мутанты-людоеды. Мы даже представить себе не можем, что может тогда случиться. Человечеству необходима будет любая возможная защита, придется использовать все ресурсы, любой внутренний потенциал. Вот, Макс, что самое важное. Запомни, именно ВНУТРЕННИЙ потенциал. Спасение человека в его собственных внутренних возможностях.

Он буквально впивается в меня глазами. Скажите мне на милость, что во мне, как магнитом, притягивает каждого алчущего власти психа?

— Повторяю тебе еще раз: самое главное — собственные внутренние возможности. Ты и твоя стая можете летать. У вас масса природных дарований. Дилан тоже богато одарен, иначе, чем вы, но ничуть не меньше. Но от способности организма к самовосстановлению в самом ближайшем будущем будет зависеть вопрос жизни и смерти.

— Вот это да! — снова повторяю я. При любых других обстоятельствах я бы отпустила какую-нибудь колкость, но, честно признаюсь, в присутствии этого Полотняного я уже давно начала сильно нервничать. И беда в том, что в какой-то степени я даже согласна с его безумными выкладками. Вот и пусть понимает меня как хочет.

— Все это очень интересно. Только не вижу, при чем тут я? При чем тут моя стая?

Профессор Г-Х расправил плечи:

— Я пригласил вас сюда, чтобы официально предложить и обсудить с вами возможности взаимовыгодного партнерства. Подумай: ты, стая, я, мои компании и Дилан. Ваши природные данные и высвобожденные мной из оков невежества силы науки спасут человечество.

— Что, будем действовать с ним заодно? — спрашивает Ангел.

— Нет, не будем, — жестко отвечаю я ей, но, похоже, она полностью игнорирует мой настороженный тон и предупреждающий взгляд.

Я снова продвигаюсь к выходу.

— Вы шестеро — самая успешная когда-либо созданная рекомбинантная форма жизни, — искренне продолжает Г-Х и, махнув в сторону Дилана, гордо добавляет, — по крайней мере, до недавнего времени.

Вот хвастун! Хотя бы у Дилана хватает скромности покраснеть и смутиться.

— Научные разработки моих компаний — самые передовые в мире. Объединив усилия, мы сможем выполнить великую миссию по спасению человечества.

Круто развернувшись, оказываюсь с ним лицом к лицу. Откуда у него информация о моей миссии? Как он про нее разнюхал?

— Простите. Спасибо за предложение, но мы действуем самостоятельно. — Я чувствую на себе пристальный взгляд Дилана и его напряженное внимание к Г-Х.

— Кстати, спасибо за завтрак, — подвожу я итог «встречи на высшем уровне». — Царское угощение. И ваши научные достижения тоже очень впечатляют. Но я не думаю, что мы для вас подходящие партнеры.

О-о-о!.. Согласитесь, что мой ответ — высший пилотаж дипломатии. Ничего более высокохудожественного я за всю жизнь не произносила.

— Мы не прощаемся, Макс. Так и запомни, не прощаемся, — несется мне вдогонку голос доктора. — Считай, что окончательного ответа ты мне еще не дала.

 

17

Не помню, говорила я про то, как я ненавижу шприцы и иглы? Это у меня наследие тяжелого лабораторного детства. По сравнению со шприцом сегодняшний нож для мяса — просто детские игрушки.

Мысли по-прежнему лихорадочно крутятся в мозгу. Выдирая ноги из песка и мертвой хваткой вцепившись в руку Ангела, я направляюсь обратно в лагерь. Ангел насилу за мной поспевает. От несусветной жары трудно дышать.

Мне очень хочется помочь КППБ, но, похоже, Матери Терезы из меня не получится. Неожиданно оказалось, что оставаться здесь дольше стае опасно. Суди сам, мой дорогой читатель. Предсказания Ангела — это раз. Глупости, которые Голос несет про Дилана, — два. Потом еще Чу и беженцы, бесследно пропавшие среди ночи. А теперь этот профессор Ханс с его безумным пристрастием к ножам и шприцам с незнамо какими патогенными препаратами. Не многовато ли? На мой взгляд, больше чем достаточно, чтобы наша гуманитарная миссия обернулась настоящим кошмаром.

Не разумнее ли отсюда убраться подобру-поздорову? Подальше от доктора. И поскорее.

— Как тебе понравился Дилан? — спрашивает Ангел.

— Тряпка! — Я стараюсь не думать о Дилане. Не стоит Ангелу читать мои мысли о нем.

— А может, нам лучше остаться и помочь ему?

— Помочь в чем?

— Помочь поучиться. Он ведь новенький. И у него никого нет. Не думаю, что этот доктор Ханс научит его чему-нибудь путному. Мы, по крайней мере, друг на друга положиться можем. — Она робко мне улыбается.

Останавливаюсь и поворачиваю ее к себе лицом.

— Считаешь, что можем? — Я в упор смотрю в ее голубые невинные глаза. Ее улыбка мгновенно увяла. — Ты уверена, что никто из наших не держит камень за пазухой?

Ангел понуро молчит. Вот и наша потрепанная палатка. Перед ней стоит Газзи и машет нам рукой. Я припустила вперед и знаками показываю, чтобы все собирались внутри. На жаре в нейлоновой духоте долго не высидишь, но я постараюсь высказаться побыстрее.

— Итак, начнем с самого главного. — Я вываливаю из карманов смятые листики бекона, сплющенные булочки, маффины, раздавленные фрукты, короче, все, что я затолкала в свои бездонные карманы. Задним числом понимаю, что с яичницей я погорячилась, но ребята набросились на еду, как шакалы. Моей изголодавшейся стае не до гигиенических изысков. Газзи, набив рот беконом, постанывает от наслаждения.

— Теперь послушайте. Пора сматывать удочки. Быстро собирайтесь, а я пойду договорюсь с Патриком. Скажу ему, что мы отчаливаем. Берем отсюда на север и северо-восток. Окажемся в Италии. Из Италии — в Ирландию, а оттуда в Нью-Йорк. С маршрутом согласны?

Они недоуменно на меня смотрят.

— Я все объясню по дороге. Но нам надо отсюда сматываться. И поскорее. — Я резко оглядываюсь через плечо. Как будто доктор Г-Х вот-вот просунет голову в нашу палатку.

— Но мы же должны здесь беженцам помогать, — пытается возразить мне Надж, с сожалением облизывая пальцы.

— Мы помогли. Нас сфотографировали для прессы. — Я уже засовываю свои шмотки в рюкзак. — От того, что мы останемся, большого проку не будет.

— А мы опять летим на КППБешное задание? — продолжает допытываться Надж.

— Нет. Пора отдохнуть. Мы направляемся… направляемся… в новое незнакомое место.

Клык смотрит на меня и широко улыбается. Время открыть наш секрет.

— Пора возвращаться домой.