Алёша Карпов

Павлов Николай Алексеевич

Повесть охватывает события, происходившие на Урале с 1905 года до Великой Октябрьской социалистической революции.

Герой повести — Алеша Карпов становится не только очевидцем, но и участником революционных событий. Он всей душой на стороне своих взрослых друзей — рабочих, большевиков.

 

#img_1.jpeg

Дорогие ребята! Вы, возможно, слышали о Карабаше, о старинном заводе цветной металлургии на Урале? До Октябрьской революции этот завод принадлежал иностранным капиталистам. Если когда-либо вам доведется побывать в тех местах, не забудьте пройти в поселок Саймановск, на площадь Павших борцов, и поклониться скромному памятнику светлой памяти 96 товарищей, похороненных там…

На заре революционных битв эти люди бесстрашно выступили на борьбу за свое и за наше с вами счастье.

Многие из погибших только еще начинали жить. И ни один из них не просил у врага пощады. Ни один не склонил головы и не дрогнул перед страшной судьбой. Они погибли, но навсегда остались живыми в нашей памяти.

Если ударить сталью о кремень — он не сдастся, но ответит горячей искрой. Так и человек проверяется добыванием огня… Скромные труженики — дети своего великого класса — в годину суровых испытаний они оказались крепче кремня и стали. Поэтому забвение — не для них.

С уважением, с безграничной любовью автор посвящает им эту книгу.

АВТОР

#img_2.jpeg

 

Глава первая

Обуви у Алеши так же, как и у многих его сверстников, деревенских мальчишек, не было, но как усидишь, когда в окно заглядывает весеннее солнце, а веселая ватага товарищей уже пускает по ручьям наспех сделанные «кораблики», устраивает водяные мельницы. Босоногая команда с криком и гиканьем бегала по улице, перепрыгивая с доски на доску, с бревна на бревно. Увлеченный игрой, Алеша не заметил торчавшего в бревне гвоздя и со всего разбегу напоролся на него. Прикусив от боли губу, он отдернул ногу и прямо по воде, по снегу и грязи, оставляя кровавый след, побежал домой. В избу он не зашел, а залез под крыльцо, забился там в угол, крепко зажал рукой рану и так просидел до самого вечера. Только когда стемнело, он осторожно пробрался в избу, лег на печь и, не ужиная, уснул.

На следующий день Алеша не пошел на улицу. Бабушка с тревогой щупала его лоб.

— Жар, ровно огонь…

А еще через два дня подняла утром рубашонку, подозвала мать и показала пальцем на живот.

— Корь.

Мать ничего не сказала, заплакала и принялась устраивать сыну постель.

Началась борьба со смертью.

Собравшиеся знахарки долго решали вопрос: отчего у больного пухнет нога? Маиха приписывала это неисповедимым путям господа бога. Шувалиха доказывала, что это вывих, и бралась немедленно его выправить. Тетка Аксинья советовала подождать и посмотреть, что будет дальше.

Когда бабушка Елена начала прислушиваться к советам тетки Аксиньи, почти соглашаясь с нею, Шувалиха взбунтовалась, наговорила ей грубостей и, громко хлопнув дверью, ушла.

Так прошло еще несколько дней. Алеша стонал и плакал. Ему казалось, что в его ноге сидит кто-то маленький и сверлит ногу, как дедушка дырки для чекушек. Когда боль становилась совсем нестерпимой, он кричал и просил, чтобы убрали сверло.

Встревоженная бабушка испуганно шептала:

— Господи, что же это такое, как будто в уме, и вроде рехнулся…

Тетка Аксинья, посмотрев ногу, покачала головой и, стараясь не смотреть на больного, прошептала:

— Еленушка, как бы Антонов огонь не был.

На следующий день мать взяла у тетки Аксиньи лошадь и к полудню привезла из больницы фельдшера — Анкудина Анкудиновича Белькейкина.

Высокий, грузный, с клочьями растрепанных бровей, нависших над остекленелыми глазами, с острыми скулами, большим, покривившимся в правую сторону носом, Анкудин Анкудинович пугал своим видом не только детей, но и взрослые его побаивались.

Когда телега подъехала к дому, бабушка заметалась по комнате, схватила табуретку и то в одно место ее поставит, то в другое, а потом подбежала к венику, стоявшему в углу, и, сама не зная зачем, закинула его на печь. Пятясь к лавке, она шептала:

— Господи Иисусе, шутка ли — сам! Что-то будет?

Открывая дверь, мать с низким поклоном приглашала:

— Милости просим, проходи-ка, Акундин Ку-ку…мдиныч.

— Не болтай! — грубо оборвал мать рассердившийся фельдшер. — Анкудин Анкудинович, проще простого.

— А я то и говорю, — с трепетом в голосе сказала бабушка, низко поклонившись, чего же тут мудрить… А…а…Анкудин А…ман…манкинович.

— Тьфу. Одна другой дурней, и говорить с вами тошно, — еще больше рассердился эскулап и, махнув рукой, шагнул к Алеше. — Ну, где тут больной? Покажите…

Алеша застонал.

— Чего орешь? — закричал фельдшер. — Покажи-ка язык.

— Батюшка, у него нога болит, вот глянь сюда, — попросила бабушка.

— Без тебя знаю, что нога. Но все равно, главное — язык, — Белькейкин сердито покосился на ногу, — так, так. Неизвестный абсцесс, гм… отнять вот здесь, — чиркнув пальцем ниже колена, неожиданно для себя и для присутствующих заключил он.

— Да что ты, батюшка, такое говоришь, как же ребенок без ноги-то?! Господи! — взмолилась бабушка.

— А вот так и будет, — угрожающе прикрикнул Белькейкин, — иначе совсем плохо, крышка, понимаешь?

К Алеше вплотную пододвинулась мать, ее испуг прошел, глаза загорелись решимостью:

— Не дам!

— Это как же «не дам»?.. А если медицина считает…

— А так и не дам. Мой он! — резко ответила Марья.

— Да как ты смеешь мне перечить?! — закричал Белькейкин так громко, что жилы, словно веревки, проступили на его длинной и тонкой шее. — Сейчас напишу сопроводительную, и повезешь немедленно мальчишку в больницу; ногу нужно резать. Понимаешь? Резать!..

При слове «резать» мать вся затряслась и полными страха и ненависти глазами впилась в широкий лоб фельдшера. Несколько минут назад она смотрела на этого человека, как на спасителя, а сейчас готова была вцепиться ему в горло.

— Не дам, сказала — не дам! И все… А до вашей бумажки мне дела нет! Хоть сто пишите, а к ребенку никого не подпущу, — и она с решительным видом встала между Алешей и фельдшером.

Такого отпора Анкудин Анкудинович, очевидно, не ожидал. Это привело его в замешательство. Он растерянно посмотрел сначала на пол, потом на потолок и строго произнес:

— Эх, мужичье неотесанное. Что с вами и говорить? — И, не попрощавшись, решительно направился к двери.

— Слава те, господи, ушел антихрист! Царица небесная, матерь божья, заступись за младенца! — горячо молилась бабушка, стоя перед иконами на коленях.

Марья глубоко вздохнула, как будто она сбросила с плеч тяжелую ношу. Сама удивлялась своей смелости. Такое с ней случилось первый раз в жизни. Пойти наперекор такому человеку, которого побаивалась вся волость, мог не каждый, а она пошла, не испугалась. Довольная своим поступком, Марья подошла к постели и, поправляя подушку, сказала:

— Спи, Алеша. Больше я его на пять сажен к тебе не подпущу. Ишь, идол, что надумал. Пусть лучше кривой нос себе отрежет.

Но Алеше было так худо, что, казалось, он и не слышал материнских слов.

Прошло еще несколько дней, и на верхней части ступни появилось большое белое пятно.

Осмотрев нарыв, бабушка облегченно вздохнула. Она напарила льняного семени и привязала его к больной ноге.

После многих бессонных ночей Алеша впервые спал спокойно, а когда проснулся, долго не мог понять, что же случилось? Боли в ноге почти не было, по всему телу разливалась приятная теплынь.

Не веря, что в ноге уже нет нестерпимой сверлящей боли, Алеша тихонько переложил се на другое место. Больно, однако совсем не так, как прежде.

Пришло время — и Алеша поднялся с постели, в первый раз ступил на пальцы больной ноги и несмело шагнул к лавке. На лице бабушки мелькнула улыбка. Он подошел к старушке, уткнулся лицом в ее сарафан и заплакал. Заплакала от радости и бабушка. Теперь Алеше не будут резать ногу; он станет здоровым и будет таким же работником, как другие.

Однако радость оказалась преждевременной. Нога продолжала болеть, появившаяся на верхней части ступни большая рана не заживала.

Исцелить Алешу взялась Шувалиха. Осмотрев ногу, она долго гримасничала, произносила непонятные слова, упоминала какой-то Буян-остров, потом напускалась то с угрозами, то с уговорами на домового и наконец многозначительно произнесла:

— Сразу видно, матушка Елена, отчего болезнь-то. С сглазу! Да, да с сглазу…

Шувалиха сделала непроницаемое лицо и, склонив голову набок, торжествующе посмотрела на присутствующих.

— Да что ты, Нефедовна? — испугалась Елена. — Кто же это мог его сглазить-то?

— Известно кто, чтоб ему, окаянному, сквозь землю провалиться, — затараторила Шувалиха. — Да ладно, мы ведь тоже не лыком шиты, перехитрим его. Вот наговорю я, матушка, на угольке водичку, и кончено; помоешь ею несколько раз ногу — все как рукой снимет.

— Сделай милость, Нефедовна, помоги Алешеньке, а я уж в долгу не останусь, — со слезами на глазах просила бабушка.

— Что ты, что ты, матушка! Да ты не сумлевайся, — успокаивала Шувалиха. — Я всю душу вложу, а ему, ироду проклятому, непременно сделаю пусто. Пусть окаянный мне мутить будет, а я все равно наговорю, да и не только водичку, а еще и холст!

Вооружившись длинной ниткой, Шувалиха смерила Алешин рост, бросила нитку в задний угол, помахала во все стороны руками и скороговоркой запричитала:

— Домовой, ломовой, на тебя уповаю, к тебе, дружок, прибегаю, играй, веселись, на нас не сердись. Тьфу, тьфу, чтобы твоим врагам ни дна, ни покрышки, а нашему больному ясным соколом летать. Сегодня, Еленушка, — повелительно добавила вслед за этим Шувалиха, — нитку не бери, пусть хозяин с ней балуется, а завтра отмерь два раза по четыре нитки выбеленного холста и пришли мне для наговора.

Смутно догадываясь, что ее обманывают, бабушка весь этот вечер громче обыкновенного вздыхала, часто подходила к постели и гладила Алешины волосы, крестилась, но потом тихонько, как бы украдкой от самой себя, снесла Шувалихе двенадцать аршин холста.

После длительного лечения, ничего не давшего, Шувалиха в один из своих визитов подозвала к себе бабушку и мать и таинственно объявила:

— Посмотрите-ка, родимые, а я то, думаю: с чего бы так? Не заживает! А ведь у него, родимые мои, болезнь-то какая: волосатики!

От этих страшных, никому не понятных слов мать затрепетала и как-то сразу стала меньше.

— Да как же так, Нефедовна? Ты же говорила нам, что сглаз, а теперь волосатики?.. — изменившись в лице, с тоской спросила бабушка.

— Ах, матушка, матушка, — качая головой, с упреком ответила Шувалиха, — а сейчас-то я что говорю: с сглазу и есть с сглазу! Да он, ирод, как сглазил-то, не просто ведь, а на волосатики!..

Поджав губы, Шувалиха закрыла глаза, повертела указательными пальцами один около другого и начала разводить и сближать руки.

— На холст! — выкрикнула она, едва заметно приоткрывая правый глаз. — Пальцы прошли мимо. — На масло! — Пальцы сошлись. — На муку! — Пальцы снова сошлись. — На горох! — И опять пальцы сошлись.

— Вот, милые, теперь-то уже как есть все понятно. Все, все до крошечки. А я-то думала, думала… Ах ты, антихрист, чтоб тебя нелегкая заломала… — и тут же добавила: — Завтра, Еленушка, принеси-ка мне ведро муки, решето гороха и чашку масла. Да ты не сумлевайся, милая; сама видишь, не для себя прошу, а для наговора.

Кроме прямых взяток, Шувалиха ежедневно приходила попить чайку. Ее угощали, как дорогую гостью, и, прощаясь, совали в карманы пестрой жакетки последние кусочки сахара.

Прошло еще три недели, а рана не заживала, нога болела по-прежнему.

Шувалиха, казалось, была вне себя. В один из «визитов», после долгого кривлянья с повизгиваниями и подвываниями, она упала в «обморок» и с пеною у рта стала кататься по полу. А когда пришла в «чувство», под строгим секретом объявила:

— Вот сейчас, милые, когда я до корня разгадала эту болезнь и узнала, как ее нужно лечить, нечистый так раскуражился, так рассердился, что чуть не замучил меня до смерти.

Теперь ей понадобились живая курица, яйца, картошка и для отвода глаз — ладанка.

Так продолжалось «лечение», пока с сезонных работ не приехал дедушка Иван. Когда ему все рассказали, он гневно взглянул на бабушку, назвал ее простофилей, а появившуюся на пороге знахарку выставил вон:

— Ах ты вымогательница! Чертова кукла! Убирайся, пока я тебе ребра не поломал!..

— Вот как?! — завизжала Шувалиха. — Я — вымогательщица? Я — чертова кукла? Да знаешь ли ты, балда горелая, что я собственную душеньку черту закладываю, чтобы твоего внука на ноги поставить, а ты вместо спасибо еще меня и лаешь? Ну, погоди!

Это окончательно вывело дедушку из себя: он поднял здоровенный кулачище — и тут Шувалиху как ветром сдуло.

— Чтоб вам ни дна, ни покрышки, тартарары! — уже за дверью кричала она. Увидев в сенях бабушку, плюнула и запустила в нее ладанкой.

— На, старая карга!..

— Да что ты, Нефедовна, при чем же тут я-то?

— А при том, матушка, — злобно выкрикнула знахарка, — коли ты век прожила с таким медведем, неучем, значит, ты дура. И внучек твой, хромоногий, тоже дурак. Дай бог, чтобы нога у него поскорее отгнила и отвалилась!

Тут она снова плюнула и, продолжая выкрикивать ругательства, быстро пошла за ворота.

Началось лечение ноги припарками, травами. Рану несколько раз затягивало, но она снова вскрывалась и начинала гноиться.

Когда закончили уборку хлеба, дедушка посадил Алешу с матерью на телегу и повез в город, в больницу.

 

Глава вторая

Алеша никогда не выезжал из родного села. Все, что он сейчас видел, возбуждало в нем бурное любопытство. За день они пересекли несколько речек, проехали по захудалым башкирским деревням, с растрепанными соломенными крышами на ветхих, покосившихся избах, с пасущимися у околиц кобылицами, со стаями поджарых, голодных собак и с голыми чумазыми ребятишками на улицах. В деревнях, на земляных завалинках и на лужайках, поджав ногу калачиком, сидели башкиры. Многие из них знали старика Карпова.

— Здравствуй! Здравствуй, Иван, — приветствовали они дедушку, многократно кланяясь.

— Здравствуйте, люди добрые! — приветливо отвечал дедушка, размахивая кнутом, чтобы отбиться от наседавших собак. Но те еще яростнее лаяли, бросаясь на лошадь.

В одной деревне телегу окружила шумная группа башкир. Среди них оказался знакомый дедушки — Хайбулла. С большой сердечностью он радостно повторил знакомое приветствие:

— Здравствуй, Иван!

— Здравствуй, здравствуй! — ответил дедушка.

— Может, земля охота купить? — спросил Хайбулла. — Айда, моя много земля есть. Задатка давай.

— Да нет, какая там земля, — махнул рукой дедушка.

— Тогда моя покос бери, — предложил только что подошедший щупленький старичок.

— Нет. Покос мне тоже не надо. Я ведь в город еду. Внучка вот в больницу везу.

— И-и-и, — огорченно протянуло сразу несколько голосов, сожалея, что не удалось продать или перепродать уже проданную землю.

Бренча монистами на маржинах, с ведрами на плечах, по улице прошла пестрая толпа женщин с закрытыми лицами. Ни одна из них не повернула головы в сторону телеги, ни одна не ответила на приветствие Марьи.

— Ну, прощайте, — дедушка приподнял над головой картуз и дернул вожжами.

— Прощай, прощай, знаком, — кивая головами, разом повторяли башкиры, возвращаясь к насиженным местам — кто на завалинку, кто на лужайку.

За околицей одной из деревень Алеша схватил дедушку за локоть.

— Дедя! Гляди! Хвост у собаки какой!

Дедушка посмотрел в сторону, куда указывал мальчик.

— И совсем это не собака, Алеша, а лисонька-кумушка. От волка шкуру спасает. Вон, смотри, серый-то увидел нас — и в сторону.

— Дедь! Дедь! А это кто? — спрашивал через минуту Алеша, показывая на разгуливающих по болоту длинноногих журавлей.

В этот день он впервые увидел зайцев и парящих на большой высоте орлов, грохочущих атабаев и стаи рябчиков и услышал от дедушки и матери десятки названий птиц и мелких зверьков, которых он до этого не видел.

К вечеру они приехали в большую казачью станицу. До города оставалось совсем немного, и время было раннее. Однако дедушка решил заночевать здесь.

В станице царило большое оживление: на площадь со всех концов торопливо шли мужчины и женщины. Знакомый казак, к которому они заехали, помогая дедушке распрягать лошадь, пригласил его на площадь.

— Говорят, беглых поймали. Народ подбивают. Землю будто бы у казаков отбирать хотят.

— Поди ж ты, — удивился дедушка, — и у вас, значит, кураж этот завелся. А у нас намедни помещика подпалили и землю было делить хотели, да полицейские делильщиков-то всех ночью похватали — и в острог! Болтают, будто бы манифест скоро от царя выйдет; по едокам, говорят, делить землю будут…

Казак недружелюбно посмотрел на дедушку и ехидно улыбнулся:

— Говорят, в Москве кур доят. Пойдем на площадь, послушаем; как бы там другой манифест кое-кому не прочитали.

На базарной площади толпилось много казаков. В стороне, у церковной ограды, стояла большая толпа женщин. Обожженные солнцем, запыленные лица казаков, только что приехавших с полей, были возбуждены и злобны.

— Земли казачьей захотели! Деды наши, отцы кровь за нее проливали, а теперь — на тебе, делить? — комкая в руках выгоревшую на солнце фуражку, кричал раскрасневшийся пожилой казак. — Как же, держи карман шире, только и ждали, когда мужики за землей к нам приедут.

Насупив густые брови, в круг вошел высокий, прихрамывающий на левую ногу, казак.

— Полно горло-то драть, — услышал Алеша спокойный повелительный голос. — Это ты сам про дележку казачьей земли выдумал. У помещиков брать землю будем, а не у тебя.

— Мне чужого тоже не надо, — загорячился говоривший. — Отцы наши, деды так жили…

— Тише! Атаман… Тише!

На высоком крыльце показалась коренастая фигура атамана. Рядом встали есаул, два подхорунжих и три урядника. Все они были одеты в парадную форму.

Поглядывая на начальство, казаки гадали:

— Мобилизацию, знать, объявлять будут?

— А может, в самом деле, в город поведут рабочих разгонять? Бунтуют, говорят, чумазые.

— Может, и в город. Кто ж его знает?

— Чего там в город? Со своими сначала справиться надо.

Атаман велел казакам подойти ближе и тут же подал знак стоящим рядом урядникам. Те сошли с крыльца, открыли подвал и вывели оттуда трех станичников со связанными руками и двух пришлых, по виду рабочих.

Прыгая на одной ноге, с палкой вместо костыля, Алеша в гурьбе казачат пробрался вперед. Выведенные из подвала сумрачно смотрели на собравшихся. Алеша услышал, как один из них, молодой казак, с синим сабельным рубцом на правой щеке, отвечая рабочему, сказал:

— Самосуд задумали, вот она, штука-то какая! Троих, кажется, совсем жизни лишили. Есаул было вмешался, так и ему руку отрубили. Што же это такое? Господи! — И, провожая испуганным взглядом отъезжавшую телегу, растерянно добавил: — Вот она земля-то какая! Кровью пахнет.

Когда выехали из станицы, дедушка сказал, обращаясь к Марье:

— Казачишки за землю готовы жилы друг из друга вытянуть, ровно сбесились, ироды.

Алеша, все еще не успокоившийся от увиденного на площади, не вытерпел, спросил:

— Дедя! А почему люди за землю друг дружку убивают? Вон кругом ее столько, ходи да ходи… Нет, правда, почему?

Дедушка нервно дернул вожжами, взмахнул кнутом.

— Мал ты еще, Алеша, где тебе до этого. Вот подрастешь, тогда узнаешь, — и как бы говоря сам с собой, добавил: — Земли много, а мы веки вечные по ней стонем. У кого много, а у кого и пяди нет.

На другой день Карповы, наконец, прибыли в больницу. После внимательного осмотра немолодой веселый доктор погладил Алешу по голове и сказал, что мальчику надо будет месяца два ходить на перевязки. На вопрос матери, не придется ли резать ногу, доктор улыбнулся и отрицательно покачал головой.

Дедушка отвез Алешу с матерью к знакомому железнодорожнику Кузьме Прохоровичу Луганскому и, не задерживаясь, уехал домой.

В городе было неспокойно. Шел 1905 год. На улицах то и дело над толпами демонстрантов полыхали красные флаги, звучали песни, часто гремела музыка. С песнями шагали рабочие; солдаты шли с духовыми оркестрами. Они маршировали плотными колоннами, ровно покачивая стальными штыками. Впереди и по бокам солдат, придерживая сабли, двигались настороженные офицеры. Солдат водили по городу для того, чтобы запугать рабочих, которые нередко вступали в драку с полицией. По улицам проносились верховые черкесы. Разодетые дамочки махали им платочками, улыбались. Рабочие отворачивались, а молодежь запальчиво кричала:

— Контры! Прихвостни! Трусы! С бабами собрались воевать. Обождите, нарветесь, мы вам покажем…

Нередко в черкесов летели камни.

Кузьма Прохорович возвращался с работы всегда первым, за ним вскоре приходили два его сына: старший Федор — телеграфист и младший Володя — электромонтер. К обеденному времени приходила и Алешина мать, работавшая в нескольких домах прачкой.

За обедом между Луганским и сыновьями происходили непонятные для Алеши споры, произносились слова, которых он дома никогда не слышал: «забастовка», «демонстрация», «комитет», «революция». Особенно нехорошим ему казалось почему-то слово «соглашатель». Не зная, что оно означает, Алеша все же считал его особенно вредным. Такое мнение у него сложилось потому, что всякий раз, когда Володя произносил это слово, он начинал горячиться, оставлял еду, жестикулировал, вскакивая из-за стола и обращаясь к брату, называл его отступником и предателем.

Особенно долго мучил Алешу вопрос: почему Володя, который моложе и ростом поменьше Федора, считается большевиком, а Федор — меньшевиком. Он несколько раз спрашивал об этом у матери, но она не знала. Тогда Алеша обратился за разъяснением к Кузьме Прохоровичу. Удивленный вопросом, старик вначале нахмурился, потом рассмеялся:

— Ишь ты, чем интересуется сорванец, к чему тебе это знать-то? Тут и у больших голова кругом идет, а ты туда же. Ну, да ладно, коли уж очень интересуешься, так и быть — расскажу.

Большевики, брат, это такие люди, — с трудом подбирая слова, начал Кузьма Прохорович, — которые горой стоят за рабочих и за бедняков, вот за таких, как твоя мать. А меньшевики — это больше болтуны и хозяйские подпевалы. Вон, к примеру, Федька наш, он вроде и за рабочих и водночас за буржуев, а в общем дура дурой.

Из этого объяснения Алеша ровно ничего не понял. Решив, по-своему, он стал считать, что все споры между Володей и Федором происходят из-за их отношения к матери и к нему. Алеше казалось, что Володя их любит, а Федор — нет, и естественно, что симпатии его были на стороне Володи.

Как-то Володя не пришел домой ни к обеду, ни к ужину. Явился он только на второй день утром и с некоторой торжественностью сообщил, что на заводе объявлена забастовка.

Первой из-за печи отозвалась хозяйка:

— А что, во время забастовки приходить домой обедать и ужинать не полагается, что ли? Работать забастовали и домой ходить, значит, забастовали? Взять вот ремень…

Володя отмахнулся:

— Ну, ясное дело, ты, мама, все еще меня маленьким считаешь. А рабочие выбрали меня в забастовочный комитет, поручили организовать боевую дружину.

В глазах матери мелькнула тревога.

— Смотри-ка ты, герой какой. Обедать не приходит, ужинать не приходит, и я его за это должна еще по головке гладить. Так и знай, — погрозила мать, — не будешь к обеду приходить, не посмотрю, что ты командир!

Было воскресенье. Кузьма Прохорович только что вернулся с базара. Узнав, в чем дело, он смерил сына глазами и покачал головой:

— Что это, у вас на заводе постарше человека не нашлось?

Володя насторожился:

— Не знаю, меня выбрали. Никто не возражал. Единогласно…

— Единогласно, говоришь? — Кузьма Прохорович довольно улыбнулся, но тут же сдвинул брови. — Это хорошо, что единогласно. Ну, смотри же не подведи, тогда и мне ведь стыдно будет. С оружием-то как?

Володя нахмурился.

— Пока плохо.

— Гм. Что же думаете делать?

— Сегодня соберется комитет, может, чего и придумаем.

— Ставь вопрос ребром, — предупредил отец. — Вооружение дружины сейчас самое главное. Добром дело-то вряд ли кончится.

— К нам черкесы уже приезжали, — почему-то шепотом сказал Володя, — но мы их не пустили.

Через несколько дней в дом Луганских нагрянула полиция. Перевернули все вверх дном, выломали полы, переворочали дрова, разбросали сено и в заключение арестовали Володю и Алешину мать.

Причиной ареста матери было отсутствие у нее документов, но посадили ее вместе с политическими заключенными.

 

Глава третья

Впоследствии Марья рассказывала о своем пребывании в тюрьме. Когда в полицейском участке ей объявили об аресте, она так испугалась, что не могла произнести ни одного слова; она даже не спросила, за что и на каком основании с ней так поступают. О тюрьме у Марьи было давно сложившееся представление как о месте, куда сажают одних только воров и разбойников.

«Значит, меня тоже за мошенницу признали, — в растерянности думала женщина. — Но как же это так? Как же я буду там с этими отпетыми?»

Боязливо озираясь, она долго не могла понять, чего хочет от нее распространяющий противный запах чеснока и винного перегара красноносый, с разрубленной губой конвоир, сердито показывающий рукой через ее плечо. Обернувшись в ту сторону, куда показывал конвоир, Марья увидела дверь и поняла, что ей нужно идти.

По дороге она вспомнила о новом платке, купленном на заработанные в городе деньги. Оглядываясь на конвоира, Марья сняла с головы платок, осторожно свернула его в небольшой комочек и после долгого раздумья сунула платок под кофточку и зажала его под мышкой.

Спрятав платок в надежное, как ей казалось, место и убедившись, что конвоир не обратил никакого внимания на его исчезновение, Марья постепенно успокоилась и стала размышлять, как ей вести себя при встрече с заключенными. Она была убеждена, что тюремные встретят ее враждебно. «А что, если мне притвориться разбойницей и сказать, что я и сама людей убиваю?» — подумала Марья. Сначала эта мысль ей понравилась, но потом так испугала, что на лице у нее выступили капли холодного пота.

«Нет, — решила Марья, — это очень страшно. Скажу лучше, что я воровка, что когда я стираю, то ворую у хозяев белье, а потом продаю его на толкучке».

— Стой! Куда прешь? — оборвал ее мысли красноносый. — Не видишь, что ли, дворец свой? — закричал он, показывая на большой серый дом, огороженный высокой стеной.

От близости тюрьмы и окрика стражника у Марьи подкосились ноги. Она присела на корточки и совсем по-детски заплакала.

— Дяденька, — протягивая руки к конвоиру, со слезами просила она, — не веди меня туда, отпусти, ради бога. Век за тебя молиться буду… Отпусти! Убьют они меня…

Остановившись, провожатый с усмешкой посмотрел на плачущую женщину.

— Отпущу, как же! Против царя-батюшки бунтуешь, революции захотела? А теперь плачешь? Неохота в тюрьму идти? А раньше, когда бунтовать собралась, об этом не подумала! Вставай! — громко рявкнул стражник и, чтобы больше запугать арестованную, схватился за рукоятку тесака.

Не помня себя от страха, Марья поднялась и, содрогаясь всем телом, едва передвигая ноги, пошла к воротам тюрьмы.

В канцелярии присмиревший и подтянувшийся конвоир подал сидевшему за грязным столом сухопарому человеку какие-то бумаги. Прочитав их, тот что-то долго и старательно записывал, потом задумался.

— Постой, постой, — проговорил он. — А куда же я ее, паря, дену? Политическая ведь женского пола — ее отдельно сажать надо, а свободных камер ни одной. Вот напасть-то какая, и начальства, как на грех, ни души. Что же теперь мне с ней делать прикажете? А… С мужчинами запереть? А вдруг, не ровен час, блюститель какой нагрянет. Что тогда? «Кто, скажет, тебе разрешил политическую женщину с мужчинами, когда законом запрещено?» Вот и отвечай тогда. — Он сокрушенно покачал головой, но затем, подойдя к шкафу и вытащив оттуда какую-то бумагу, тихо рассмеялся. — Можно вместе с мужчинами. Вот оно, особое руководство. Вспомнил. Для пересыльных тюрем, в случае переполнения, разрешается. Парашу только в углу временной перегородкой отгородить сказано. Дать им, значит, три одеяла и дюжину мелких гвоздочков для этой надобности. Так и запишем, — заключил он, растягивая последние слова, — в три-и-надца-а-а-тую ка-а-а-ме-ру. На этом и то-о-чку поставим.

Шагая за надзирателем, Марья все крепче прижимала к себе платок. «Вот сейчас они начнут меня обыскивать и отберут все, что есть?» — думала она, глядя, как тюремщик открывает дверь камеры.

— Ну, заходи! Заходи! Чего еще стоишь? — прикрикнул тюремщик на Марью. — Или особого приглашения ждешь?

Зажмурив глаза, Марья шагнула через порог. От страха закружилась голова. Сделав еще два шага, она остановилась и стала напряженно ждать. Сзади захлопнулась дверь.

— Сюда проходите, — услышала Марья торопливый, негромкий голос и, подняв глаза, увидела суетившегося в углу человека. Он что-то поспешно убирал, освобождая место.

— Мерзавцы! — отчетливо прозвучал сердитый голос. — Женщину… тоже сюда…

Вдруг послышались подозрительные, как показалось Марье, вздохи, потом что-то брякнуло, и опять наступила гнетущая тишина.

— Смотрите, что делают, — снова услышала Марья тот же сердитый голос, — да как можно это терпеть? Убить их мало!

Вокруг заговорили, задвигались.

Из всего этого потока слов в ее сознание врезалось только одно слово: убить. Это окончательно подорвало ее силы: вздрогнув всем телом, она рывком потянула в себя воздух и, ткнувшись лицом в угол, зарыдала.

«Что же это такое? За что? — рыдала она. — За какие грехи меня бросили к этим бандитам? Что я сделала?» — спрашивала она себя и, не находя ответа, еще сильнее плакала. Однако ее никто не трогал, и она постепенно успокоилась.

Заключенные тихо разговаривали между собой.

Но лишь через некоторое время до ее сознания дошел смысл ведущихся в камере разговоров.

— Напрасно вы так думаете, — говорил мягким голосом сидящий поблизости от Марьи человек. — Пролетариат обязательно должен встать на защиту расстреливаемых и избиваемых крестьян. Ленин так и говорит: «Рабочий класс обязан защищать своего союзника». В этом сейчас весь смысл отношений между рабочими и крестьянами. Как вы этого не можете понять?

— Все это не так просто, — глубоко вздыхая, отвечал внушительный бас.

Не меняя положения, Марья слушала этот разговор, и ее начало охватывать сомнение. «Уж правильно ли я о них думаю? — спрашивала она себя. — Может быть, это и не разбойники».

— Конечно, не просто, — услышала она вдруг задорный голос молодого человека, до сих пор молчавшего. — Революция только еще начинается, а царский манифест — это обман. Нам не манифест нужен, а революционное правительство! Свобода нам нужна, вот что!

Продолжая слушать эти малопонятные, но совсем не страшные разговоры, Марья все больше и больше убеждалась, что она неправа.

Наконец, не утерпев, она тихонько повернула голову в другую сторону. Сидящий рядом человек поглядел на нее сочувственно и неодобрительно покачал головой.

— Разве можно так убиваться? — и с едва заметным упреком в голосе добавил: — Посмотрите, сколько здесь народу, а ведь никто не плачет.

Хмурое лицо говорившего неожиданно просветлело и стало нежным:

— Дети, наверное, у вас дома остались. Маленькие?..

— Да, сынок у меня там, маленький еще… Седьмой годок пошел, — обрадовавшись ответила Марья. И, все еще не понимая, с кем она имеет дело, вопросительно посмотрела на говорившего с ней человека.

— Ай-ай, шесть лет, воробышек еще! — покачал головой подошедший к ним богатырского роста широкоплечий мужчина, с черными, как смоль, давно не стриженными волнистыми волосами и добродушным, приветливым взглядом. — И ребенка не пожалели, мерзавцы. — Голос у него был густой и сильный, под стать фигуре.

Доброжелательность и теплота, с которой заключенные отнеслись к Марье, совершенно обезоружили ее. «Какие же это разбойники? — думала она. — И глаза у них, и лица точь-в-точь, как у хороших людей. Почему же я их ворами, разбойниками считаю?»

— Ну, что ж, давайте знакомиться, — предложил все еще стоявший около нар великан. — Вас как зовут?

— Марья Карпова, — поворачиваясь к нему лицом и не зная еще, как себя вести, ответила Марья.

— А моя фамилия Шапочкин. Валентин Шапочкин. Прошу любить и жаловать.

— Любите, но остерегайтесь, — засмеялся сидевший рядом с Марьей заключенный. — Особенно побаивайтесь, когда он будет близко проходить… Наступит на ногу, навек калекой оставит.

— Вы ему не очень-то верьте, — улыбнулся Шапочкин. — Я только случайно, по оплошке могу на ногу наступить, а Ершов, вот этот самый, не только ноги, но и руки может оттоптать. — И он по-детски улыбнулся, блеснув крепкими белыми зубами.

Теперь Ершов обратился к Марье:

— Знаете что, Карпова, чем плакать, вы лучше расскажите нам, за что вас сюда упрятали? Порядок у нас такой, новичкам про себя рассказывать.

Марья растерянно посмотрела на Ершова. Сказать, что ее посадили в тюрьму за воровство, она уже не решалась.

— А я и не знаю, за что меня посадили, — после недолгого молчания чистосердечно призналась она. — У мальчонки нога болит, ну, мы тут и жили. Я у богатых белье стирала, а он на перевязку каждый день ходил.

— А где жили-то? — спросил Шапочкин.

— Знакомый тут у нас есть один. Железнодорожник. Луганский Кузьма, — начала торопливо рассказывать Марья. — Уж куда, кажется, какие хорошие люди, а вот пришли сегодня жандармы, весь дом перевернули, все вверх дном поставили. А потом сына ихнего Володю и меня с собой забрали и вот сюда отправили.

— Но здесь-то вам объяснили, за что? — с заметным волнением спросил Ершов.

— Нет, — с горечью ответила Марья. — Не сказали.

— Вот-вот. Так и получается. Мертвым свободу, живых под арест! — сердито проговорил Шапочкин. — А Володю Луганского я знаю, хороший паренек. Честный, настойчивый. Жаль, что арестовали. — Он тяжело вздохнул и, махнув рукой, медленно опустился на нары.

— Все равно всех в тюрьму не запереть, — прервав наступившее тягостное молчание, сказал Ершов. — Много нас… И правда на нашей стороне. А у них что? Грубая сила. Обман. Плетьми и судами с народом разговаривают. Но этим они только приближают развязку.

По тому, как внимательно все слушали Ершова, Марья поняла, что он пользуется здесь особым уважением.

— Ну, расскажите же нам еще о себе, о своей семье, как вы жили на воле, кто у вас дома, — с ободряющей ласковой улыбкой снова обратился к Марье Ершов.

— Муж у меня дома остался, — уже охотно начала рассказывать Марья, — и свекор со свекровью. Алеша сейчас здесь в городе. Семья у нас дружная, — в первый раз улыбнувшись, продолжала она. — Все работящие, а на хлеб не всегда хватает, а про одежду даже и говорить нечего.

Ершов тяжело вздохнул.

— Счастья, значит, у нас нет, — сказал он, оглядывая свою собеседницу. — Правители наши все забрали, а нам только одно горе и нужду оставили.

— Да, — подтвердила Марья. — Конечно, забрали. Чего же еще? — Сказав эти слова, она только потом поняла, что они значат, и, стремясь изменить смысл сказанного, торопливо добавила: — А скорее всего, так богу надо. Правители, может быть, и рады бы, да выше бога им ведь тоже не быть…

Присутствующие в камере переглянулись. Одни криво улыбнулись, другие неловко кашлянули.

Шапочкин поднялся и снова подошел к Марье.

— Не так это, — склоняя голову и всматриваясь в ее лицо, тихо сказал он. — Не так.

Опустив голову, она долго смотрела в одну точку, а затем, ни к кому не обращаясь, сказала:

— Деревенская я. Сами видите. Что я могу знать-то?

Задумавшийся Ершов, будто о чем-то вспомнив, быстро вскочил на ноги.

— Вот, товарищи, где сказывается отсутствие нашей пропаганды. В самом деле, откуда ей понимать, что к чему, когда в деревне полное засилье попов и знахарок. — Подумав, Ершов добавил: — Здесь у нас непочатый край работы. Нет слов, мужики смело поднимаются против помещиков, но им нужна помощь. А кто же эту помощь им должен оказывать, как не мы, рабочие. Значит, сами мы тоже должны знать много. Учиться, стало быть, нужно и нам. Учиться везде, при всех условиях. Если хотите, даже вот здесь в тюрьме, — учиться, чтобы уметь разобраться в своих друзьях и недругах; мы обязаны открыть людям глаза. Следовательно, учиться и учить других, вот, значит, какова задача. Школы нам здесь, конечно, не организовать. Но обсуждать серьезные вопросы и учиться один у другого мы можем. Если не возражаете, то я завтра же могу рассказать, что я знаю, например, о боге.

— А я, — густо пробасил Шапочкин, — о том, кому нужен царь.

 

Глава четвертая

Ершов сидел на скрипучих, почерневших от времени и сырости нарах, подогнув под себя ноги, и, неторопливо подбирая слова, вел беседу.

Не отрываясь, Марья смотрела на Ершова. Высокий, с тонкими чертами смуглого лица, с глубокими складками по сторонам рта. На всем облике Захара Михайловича лежал отпечаток суровости, накладываемый долгими годами напряженной борьбы. На вид Ершову можно дать лет сорок, на самом же деле ему было меньше.

Ершов говорил, что бог — это выдумка попов и буржуев, что он им нужен для обмана народа, Марья относилась к его словам с недоверием и даже возразила:

— Бог-то для всех одинаковый, и для бедных, и для богатых. Он един.

— Да нет! — мягко улыбнувшись, ответил Ершов. — Для бедных бог — это пугало. Им заставляют нас все терпеть, все прощать: и грабеж, и обман. А для попов бог — легкая жизнь, деньги. Они плывут к ним из наших карманов, как манна небесная. Лишь для богатых бог помощник и защитник. Разве это не так, Марья? — спросил Ершов.

Задумавшись, Марья долго не отвечала. «Про попов он, пожалуй, правду говорит, — думала она. — Недаром говорят, что у попа глаза завидущие, а руки загребущие. Так оно и есть. Мы голодаем, а они, как борова, того и гляди лопнут с жиру».

Карповой стало страшно от этих мыслей. Она даже закрыла глаза, но голову сверлила неотвязная мысль: «А что же царь небесный смотрит? Где же правда, о которой нам говорят?»

Ершов, не дождавшись ответа Марьи, продолжал:

— Вот я помню, у нас в селе поп Михаил не переставая твердил, что «легче верблюду пролезть сквозь игольное ушко, чем богатому попасть в царство небесное», а у самого хоромы необъятные, заимка, пять батраков; овец, коров, лошадей — не пересчитаешь сколько. Знающие люди уверяли, что у него в банке больше двадцати тысяч лежало.

— Да это ты про нашего отца Андриана говоришь, — не стерпела Марья. — Только у нашего-то, говорят, не двадцать, а сорок тысяч в банке положено.

— Значит, — разводя руки, спросил Ершов, — он в царство небесное попасть никак не может?

— Выходит, что так, — пожав плечами, согласилась Карпова.

— Да он туда и не собирается, — пробасил Шапочкин, — царством-то небесным он только нашего брата обманывает, а сам-то знает, что его нет.

— А вы, Марья, что на это скажете? — спросил Ершов, не сводя с нее взгляда.

— А вот то и скажу, — еще несмело, но по привычке откровенно, ответила Марья, — свекор у меня всегда говорит: «Что поп, то ботало».

— Значит, о боге они нам говорят одно, а сами думают другое? — продолжал спрашивать Ершов.

— Им так, поди-ко, сподручнее оплетать нашего брата, — уже не скрывая неприязни к попам, ответила Марья. — Все они до единого мытари.

Беседа о боге продолжалась два дня. Теперь Карпова уже не боялась вставить и свое словечко или задать вопрос и немало удивляла товарищей по камере своей природной смекалкой. И так день за днем в беседах о боге, о царе и революции проводили время заключенные.

Но однажды до обитателей тринадцатой камеры донеслись какие-то крики. Одни говорили, что дерутся уголовники, другие — что это избивают политических.

Крик повторился и этой ночью. Усиливаясь, он приблизился к их камере. В открывшуюся дверь тюремщики втолкнули упиравшегося и что есть силы кричавшего мужчину лет тридцати, одетого по-деревенски, во все домотканое.

Очутившись в камере, мужчина, хотя и сбавил тон, но все же продолжал кричать. Всклокоченная курчавая борода, растрепанные волосы, дико блуждающие глаза и заметные в некоторых местах ссадины свидетельствовали о том, что он с кем-то дрался.

Первым вскочил на ноги Шапочкин, за ним последовали другие. Только Ершов продолжал сидеть на нарах, внимательно наблюдая за новичком.

— Какого черта кричите? — недовольно спросил Шапочкин. — Перестаньте.

— Тебя не спросил, вот и кричу, — огрызнулся новичок, стараясь в полумраке камеры рассмотреть заключенных.

— А я вам говорю — перестаньте кричать, — начиная сердиться, снова потребовал Шапочкин. — Здесь не кабак, и ночь на дворе. Люди спать хотят.

— На ногах только лошади спят, а вы ведь не…

Запнувшись на полуслове, пришелец бросился к Марье:

— Маша! Марья Яковлевна! — закричал он, хватая ее за руку. — Ты! Здесь? Как же это так?

Обрадовавшись встрече с односельчанином, Марья с готовностью ответила:

— Очень просто, Данила Иванович. Алешу привезла лечить, нога у него болит, а теперь сюда угодила.

— И как же это все хорошо, — перебивая Марью, выпалил Маркин. — Ну, просто лучше не придумаешь!

Не обращая внимания на присутствующих, он схватил ее за руку и потащил в угол.

— Ты давно здесь? — зашептал он чуть слышно.

— Две недели, — оглядываясь по сторонам, так же тихо ответила Марья.

— Скажи, есть здесь Ершов Захар Михайлович?

— Ершов? Есть. Вон сидит, — указала она в противоположный угол.

— Где? Который? — обрадовался пришелец.

— Да вот этот, — показала Марья на Ершова.

Марьин односельчанин тотчас же подбежал к Ершову и, как видно, желая еще раз убедиться, что это действительно он, взволнованно спросил:

— Значит, ты и есть Ершов Захар Михайлович?

— Да, Ершов, — настороженно ответил Захар Михайлович.

— И учителя Мартынова ты, значит, знаешь?

— Знаю и Мартынова.

— А как его зовут? — недоверчиво спросил пришелец.

— Того, которого я знаю, зовут Нестером Петровичем, — спокойно ответил Ершов.

— Уф! Еж тя заешь, — шлепнулся на табурет пришелец. — А я Маркин. Сосед Марьин. Из Тютняр. Так вот, значит, ты какой? Ершов Захар Михайлович! — удивленно продолжал Маркин. — Слыхал я о тебе и раньше, а видеть не доводилось. Ну, вот и свиделись. Вижу. Недаром я из-за тебя сутки целые дрался.

— То есть, как это из-за меня? — удивленно спросил Ершов.

Не отвечая, Маркин начал стаскивать с себя сапог. Отодрав стельку, он вытащил из-под нее письмо и небольшой пакетик.

— Это тебе Нестер прислал, — взволнованно заговорил он. — Задание, говорит, тебе от комитета, как хочешь делай, а немедленно передай. Разговаривать нам с ним особенно некогда было, на ходу все делалось, украдкой. Ну, известно, я обещал, а потом смотрю — не так это просто. Привели меня в тюрьму, а она полным-полна политическими. Где Ершов, в какой камере, неизвестно. Ищи, значит, ветра в поле. Да и как искать, когда сам заключенный. Направили меня в седьмую камеру. А что, думаю, еж тя заешь, если повезло и как раз он в этой камере. Потом оказалось, нет там Ершова. Подумал я, подумал и решил посоветоваться со старшим ихним. Паренек там у них старшим, Луганский Володя. Ничего, смекалистый — из молодых, знать, да ранний. Поговорили мы с ним, а он сразу: «В тринадцатой, говорит, Ершов, слышал, там он. Передали нам… Туда тебе пробиваться надо». Легко сказать пробиваться. А как? Тогда Володя и говорит, что мы, дескать, бить тебя начнем, как провокатора, и будем настаивать, чтобы тебя от нас убрали. Кто знает, а вдруг переведут в тринадцатую? Ну и начали мы. Шум, гам, крик, возня. Бить они меня особенно не били, так только, для видимости. Пришел надзиратель. Покричал, покричал и ушел. А мы пуще прежнего гвалт подняли. Наконец сам начальник тюрьмы явился. Заключенные как один: «Уберите шпиона и провокатора! Убьем… Нам все равно!..» — «Куда же, говорит, мне его девать, мерзавца эдакого? Это никакой, говорит, не шпион, а бандит самый настоящий». А Володя посмотрел на начальника и как будто невзначай: «В тринадцатую, говорит, его, к отчаянным элементам отправьте». Ну, а я сейчас же в амбицию: «Не пойду к элементам! Как хотите, не пойду!» Начальник, как видно, дурак, да и пьяный еще был, покосился на меня и сразу надзирателям: «Тащите, кричит, его в тринадцатую, и больше чтоб никто не обращал на него внимания. Убьют и хорошо — одним негодяем меньше будет!»

— Уф! — облегченно вздохнул Маркин. — И вот, значит, я тут как тут. Нашел. Выполнил задание. Слово кузнеца крепко. Сказано — сделано. А теперь поспать бы не мешало, я три ночи не спал… — И он стал отыскивать глазами место, где бы можно было лечь.

Закончив читать письмо, Ершов, стиснув зубы, долго, невидящим взором смотрел прямо перед собой, потом сказал:

— Нестер сообщает, что окружной военный суд приговорил меня заочно к двадцати годам каторги как главного организатора восстания рабочих завода.

— Вот сволочи, — не вытерпел Саша Кауров, самый молодой заключенный.

Ершов выждал, когда Саша умолкнет и продолжал:

«Держитесь, Захар Михайлович. Большевистский комитет принимает необходимые меры. Посылаю вам пакетик с тем, что сейчас необходимо в первую очередь. Ждите, будет связной».

Дальше коротко сообщалось о делах.

Когда Ершов кончил читать, в камере воцарилась мертвая тишина.

К нему подошел Валентин и подал ножку от табуретки. Поняв, чего хочет Шапочкин, Ершов придвинулся к стене и начал выстукивать сообщение.

Из соседней камеры ответили:

— Крепитесь. Мы всей душой с вами.

Через несколько минут известие о приговоре распространилось по всей тюрьме. Буря негодования охватила заключенных. Они понимали, что это была расправа в назидание всем, кто осмеливается бороться за свободу своего народа.

Глотая душившие его слезы, Саша долго стоял с поникшей головой, потом порывисто запел:

Ви-ихри вражд-е-бные ве-е-ют над на-а-ми, Те-е-мные си-и-лы нас зло-о-бно гнетут, В бой ро-о-ковой мы вступи-и-ли с врага-а-ми… На-а-с еще су-у-дьбы безве-е-стные жду-у-т!

Первый подхватил песню Валентин. Затем влился баритон Маркина, а за ним и остальные.

Марья с замиранием сердца слушала эту новую, в первый раз услышанную ею песню.

«Ведь вот, оказывается, какие есть песни, — думала ома, незаметно для себя покачивая головой в такт поющим. — Запеть бы ее у нас дома. Вот бы было переполоха…»

Через минуту песню подхватили в соседних камерах.

Напрасно метались надзиратели, кричал, размахивая револьвером, начальник тюрьмы. Никто не обращал на них внимания.

Песня росла, ширилась, подымалась с этажа на этаж, зовя на борьбу с угнетателями.

На бой кровавый, святой и правый, Марш, марш вперед, рабочий народ!

Вскоре возбуждение достигло той степени, когда люди неизбежно переходят к каким-то действиям, чаще всего стихийным, но всегда решительным и сильным.

Так случилось и на этот раз. Где-то звякнуло разбитое стекло, послышался треск ломаемого дерева. Это послужило сигналом. Не переставая петь, заключенные в ярости стали уничтожать все, что только можно было уничтожить.

В тринадцатой камере в это время было сравнительно тихо.

Сжав кулаки и стараясь сдержать себя, Ершов говорил своим товарищам по камере:

— В тюрьме начинается восстание. Это серьезное и очень опасное дело. Боюсь, как бы тут не было провокации. Мы безоружны, а у черносотенцев есть теперь повод расправиться с нами. Давайте обсудим, как нам быть. Может быть, лучше удержать товарищей от такого выступления.

— Дело тут общее, и нам оставаться в стороне никак нельзя. Оружие на первое время может удастся достать у охраны. А дальше нас рабочие города поддержат. — отозвался Маркин.

На середину камеры шагнул Шапочкин. Поднял руку.

— Товарищи! Долго рассуждать у нас нет времени. Думаю, что никто из нас не хочет, чтобы нас назвали трусами или предателями, но мы еще больше не хотим, чтобы нас перебили, как овец. Поэтому я предлагаю: если нам не удастся завладеть необходимой толикой оружия, то будем уговаривать людей прекратить восстание. Руководителем давайте назначим Ершова. Я голосую.

За это предложение все подняли руки. Ершов немедленно приступил к делу.

— Давайте поднажмем! — распорядился Ершов и первым подставил плечо под брус верхних нар. После общего усилия брус вылез из своих гнезд, оторвались перекладины.

— Таранить вот сюда, — приказал Ершов, указывая на край двери около замка. Шапочкин и Маркин с разбегу ударили концом бруса. Дверь глухо ахнула, но не поддалась. Еще несколько ударов, и между косяками и стеной появилась трещина. Все чаще и сильнее сыпались удары, пока дверь, словно изнемогая от непосильного сопротивления, не вывалилась в коридор.

Выскочив из камеры, Ершов отразил взмахом перекладины удар надзирательского тесака. Целившийся в Ершова начальник тюрьмы был отброшен к стене. Пуля со свистом вонзилась в стенку. Разоружив надзирателей и отобрав у них ключи, восставшие открыли все камеры и через несколько минут полностью завладели тюрьмой.

Но выход из тюрьмы был закрыт. Сбежавшийся караул оцепил здание, ощетинился штыками.

Тогда Ершов приказал забаррикадировать коридор. Нары, доски, табуреты, вытаскиваемые из всех камер, вскоре образовали баррикаду.

— Теперь будем воевать, — решительно сказал Ершов.

Среди заключенных многие знали Ершова лично, некоторые слышали о нем от других. Так или иначе все признавали его авторитет и повиновались ему безоговорочно.

На вооружении восставших оказалось шесть тесаков, четыре нагана и три винтовки. Таким образом, можно было считать, что бойцы первой линии были вооружены сносно. Что касается остальных, то они запаслись выбитыми из стен кирпичами, тащили обломки досок и другие предметы, которые можно было пустить в дело.

Попытка прискакавшего отряда жандармерии взять тюрьму приступом встретила решительное сопротивление восставших.

Ершов один из первых отражал нападение. Потеряв несколько человек ранеными, жандармы прекратили атаки. У восставших было восемь раненых и двое убитых.

Прибывший в тюрьму начальник уездного жандармского управления и городской голова предложили осажденным сообщить условия прекращения бунта и выслать для переговоров своего представителя.

Встреча состоялась на лестничной площадке на виду у обеих сторон. Обозленный событиями в тюрьме и неизбежными неприятностями, начальник жандармерии зверем смотрел на вышедшего на площадку Ершова. Он уже считал, что напрасно согласился на уговоры городского головы и начал переговоры с бунтовщиками.

— Чего хочет эта мразь? — вытянув указательный палец в сторону баррикады, надменно спросил он у Ершова.

Выдержав взгляд противника, Захар Михайлович ответил с достоинством:

— Вы неправильно адресовались, господин жандарм. Мразь не здесь, а там, — указал он на присмиревших жандармов.

— Вы знаете, что это грозит виселицей, — свирепо заорал жандарм.

Ершов сделал несколько шагов вдоль площадки, глаза его потемнели от гнева.

— Нельзя ли прекратить угрозы, господин жандарм? — чеканя слова, медленно спросил Ершов. — Напрасно вы думаете, что нас можно запугать. Имейте в виду, если вы и дальше будете так разговаривать, то мы не будем напрасно терять времени.

— Правильно! — закричало несколько голосов из-за баррикады. — Возвращайся. Пошел он к черту…

Жандарм сбавил тон:

— Вы вынуждаете меня вторично спрашивать, на каких условиях будут прекращены организованные здесь беспорядки?

— Мы требуем, — поправив висящий на боку тесак, ответил Захар Михайлович, — чтобы сегодня же были освобождены все заключенные, которым в течение двух недель с момента заключения не предъявлено обвинение. Мы категорически протестуем против заочных приговоров и настаиваем на отмене незаконных решений. По тюрьме должно быть отдано распоряжение о постоянном снабжении заключенных книгами и газетами и о разрешении свободных свиданий с родными. Мы настаиваем также на том, чтобы заключенных по-человечески кормили.

Ершов вопросительно посмотрел на товарищей. Те ответили одобрительными возгласами. Тогда, обернувшись к жандарму, он добавил:

— Как видите, мы требуем самое необходимое…

Весть о восстании в тюрьме в этот же день докатилась до города. На предприятиях начались митинги, объявлялись забастовки.

В железнодорожном депо, несмотря на раннее утро, третий час обсуждался вопрос о помощи восставшим заключенным. Почти каждый вносил свое предложение.

— Письмо надо написать губернатору. Потребовать, чтобы комиссию создали, — предлагал деповцам Федор Луганский. — Пусть разберутся, почему до восстания довели. Да по-мирному, чтобы без крови. Хватит и той, которую уже пролили.

— Разберутся. Держи карман шире! Разбирались волки, почему волы недовольны, многих потом не досчитались, волов-то.

На подмостки поднялся Кузьма Прохорович.

— Нам на себя нужно надеяться, на свои силы. До царя-то далеко, а до бога высоко. Нужны мы им больно! А товарищам нашим в тюрьме, наверное, и есть нечего. Я так думаю: надо на все заводы и в мастерские представителей послать. Общее требование в поддержку тюремным предъявить. Не согласится власть — объявим забастовку.

Через два дня рабочие всех предприятий города прекратили работу. На улицах и около предприятий начались стычки бастующих с полицией.

Опасаясь всеобщего восстания, губернатор вызвал начальника жандармского управления. Остервенело комкая лист бумаги с изложением требований рабочих, он яростно прохрипел:

— Я этим мерзавцам еще отплачу, но сейчас придется согласиться…

При этом он так взглянул на жандарма, что тот затрясся и присел.

— Распустил сукиных детей, унимай теперь…

 

Глава пятая

Через день после переговоров Шапочкина, Маркина, Марью и других заключенных выпустили из тюрьмы. Ершова перевели в одиночку. Четыре шага в длину, три — в ширину. Высоко под потолком — небольшое, с железной решеткой окно. Привинченная к стене койка, табурет — вот и вся обстановка нового жилья Захара Михайловича.

И все же Ершов остался доволен. «Железная решетка на окне поставлена с внутренней стороны. Значит, подтянувшись на руках, можно смотреть в окно». По ободранной стене было видно, что заключенные по мере сил пользовались этой возможностью.

Поднявшись на табурете, Захар Михайлович ухватился за железные прутья, легко подтянулся до половины окна и стал внимательно осматривать окружающую местность.

На переднем плане видна была часть тюремной стены с будкой часового на углу и заросшая побуревшим бурьяном небольшая полоса двора. За стеной, не дальше двухсот сажен, на крутом пригорке беспорядочно теснились небольшие деревянные домики с ветхими крышами и зачастую заклеенными бумагой окнами. За домиками чернела обширная свалка, а дальше начиналась окраина города.

Через несколько минут руки Ершова настолько устали, что он вынужден был опуститься на пол. Отодвинув табурет в невидимый через глазок угол, он снял ботинок, вынул из-под стельки переданную ему Маркиным ножовку и внимательно осмотрел ее.

— Молодец Нестер, — одобрительно прошептал Захар Михайлович, укладывая ножовку в изношенный до дыр ботинок.

В течение нескольких дней Захар Михайлович, ничего не предпринимая, продолжал ожидать появление обещанного Нестером связного. В камеру заходили только надзиратель, старший надзиратель и раздатчик пищи. Ожидать, что связным окажется один из них, у Ершова не было никаких оснований. Все трое тюремщиков не скрывали своей неприязни к нему, особенно раздатчик. Каждый раз, войдя в сопровождении старшего надзирателя в камеру, он тотчас начинал ругаться:

— Бунтовщик, каторжник, — ворчал он на Ершова, — и за что вас только царь-батюшка хлебом кормит? Был бы я царем — всех бы вас на горькой осине перевешал и дня держать не стал бы. Социалист… проклятый, чтоб тебе ни дна, ни покрышки.

Пропуская ругань мимо ушей, Ершов впивался глазами то в надзирателя, который, не заходя в камеру, стоял у двери, то в раздатчика. Однако, кроме равнодушия, он ничего не мог обнаружить на их лицах.

Могильная тишина действовала на Ершова угнетающе. Всем существом своим рвался он к деятельности, к свободе, к жизни, полной тревог и волнений.

Иногда осаждали воспоминания. Он видел себя шестнадцатилетним юношей… Едва закончив гимназию, он ушел из родного дома, потому что твердо решил навсегда связать свою судьбу с пролетариатом. Первая задача, которую он себе поставил, — приобрести специальность слесаря, чтобы как можно ближе связаться с рабочими. Ершов не ошибся. До тех пор, пока он, изнеженный юнец, со слабыми неумелыми руками, плохо выполнял работу, рабочие смотрели на него свысока. Изнемогая от появившихся на руках кровавых мозолей, работая по четырнадцать часов в сутки, часто не имея куска хлеба. Ершов продолжал настойчиво изучать слесарное дело. Когда он, наконец, овладел этой специальностью, положение его среди рабочих резко изменилось. Теперь даже потомственные мастеровые относились к нему с уважением, считая его своим человеком.

Он вступил в социал-демократическую партию и тут же попал под надзор полиции. Хозяева заводов то и дело находили предлоги для увольнения его с работы.

В течение нескольких лет скитаний по городам и заводам Ершов создал десятки социал-демократических кружков, групп и союзов. Теперь его знали сотни рабочих на предприятиях Поволжья, Урала и Сибири.

В Сибири, в селе Шушенском, Ершов встретился с Лениным.

Владимир Ильич долго расспрашивал Ершова о положении на уральских заводах, о настроениях рабочих и о работе созданных Ершовым кружков.

В беседе с Захаром Михайловичем Ленин не только расспрашивал его, но и сам рассказал о многом: о том, что нужно сейчас делать революционерам, о чем говорить с рабочими, на какой основе строить пропаганду. Особенно запомнились слова Ленина, когда он заговорил о времени грядущей схватки с капитализмом.

— Теперь уже совсем недалеко то время, Захар Михайлович, когда в России грянет буря. Да, да, — поблескивая глазами, продолжал Ленин. — Настоящая буря. Вспомните, мой друг, пророческие слова бесстрашного революционера Алексеева. Как он сказал?..

На несколько секунд Владимир Ильич задумался и произнес уверенно:

— «Подымется мускулистая рука рабочего люда, и ярмо деспотизма рассыплется в прах!» Нас миллионы, Захар Михайлович. Мы владеем самой передовой марксистской наукой. Мы знаем законы развития общества… Значит, у нас есть все для победы. Правда трудового народа возьмет верх.

Ершов рассказал Владимиру Ильичу, как трудно вести подпольную революционную работу при отсутствии организующего марксистского центра, как трудно приобретать и доставлять на заводы и шахты революционную литературу.

Владимир Ильич сделал в записной книжке несколько заметок. Откинув голову и пристально глядя в окно, сказал:

— Да, знаю, что это важнейший вопрос. Мы создадим такой организующий центр. Создадим…

Несколько позже Ершов записал для памяти весь этот разговор. Он не мог бы поручиться, что каждая фраза была им записана слово в слово. Однако самое главное запало в душу: глубочайшая уверенность Ленина в победе рабочего класса России.

* * *

Прошло несколько дней, и случилось то, чего с таким нетерпением ждал Ершов. При очередной раздаче пищи, когда старший надзиратель почему-то задержался в коридоре, раздатчик быстро вошел в камеру и, разливая щи, тихо шепнул:

— Следи по вечерам за домиком с двумя голубятнями. Понял? — Ершов утвердительно кивнул головой; раздатчик улыбнулся доброй, располагающей улыбкой, потом выражение его лица мгновенно изменилось, и он стал на чем свет ругать заключенного обжорой, дармоедом и каторжником.

Домик с двумя голубятнями хорошо был виден из окошка. Он стоял около свалки: через примыкавшие к нему ворота высился небольшой деревянный навес, а под окном виднелся крошечный палисадник.

Подтянувшись на руках, Ершов подолгу, не отрываясь, смотрел на домик. Но никаких признаков жизни там видно не было. Только под вечер к домику подошел какой-то мальчик. Осмотревшись, он перелез через заборчик палисадника и скрылся в кустарнике.

Устав, Ершов отошел от окна и не увидел, как вернулся с работы хозяин-железнодорожник. Когда он снова подтянулся на прутьях, мальчик уже был на навесе и, то задирая свою вихрастую голову, то опуская ее, энергично размахивал руками. А у ворот стояла Карпова Марья. Ершов не ошибся. Это действительно была Карпова, а на навесе, — по-видимому, Алеша.

Присмотревшись к движениям мальчика, Ершов с трудом подавил радостный крик: мальчик передавал телеграмму по шифру, который Ершов сам разработал и до сих пор хорошо помнил.

«Наблюдайте за нами каждый вечер в это время», — не переставая передавал маленький телеграфист.

Когда мальчик закончил передачу, а в голубятню вернулось несколько десятков голубей, Ершов понял, что именно здесь Нестер организовал пункт связи. На следующий день с воли передали: «Торопитесь очищать дорогу, не исключена возможность оказаться в кандалах».

С величайшей осторожностью начал Ершов пилить по ночам оконную решетку. Подтянувшись одной рукой к окну и держа в другой тонкую, впивавшуюся в пальцы ножовку, он работал до тех пор, пока не темнело в глазах и одеревеневшие руки не отказывались его держать.

После трех ночей упорной работы он перепилил два конца из двенадцати и за это время так исхудал, будто целый месяц пролежал в постели.

Почти каждый вечер маленький телеграфист передавал ему новые сведения. Ершов знал, какие он должен делать знаки и как отвечать на ругань раздатчика, чтобы информировать связной пункт о ходе работы. Ему сообщали о нарастании революционных событий, о забастовках и демонстрациях, просили торопиться.

Ершов изнемогал от непосильного напряжения. Опухшими пальцами держал он жгучую, как огонь, ножовку и, стиснув от боли зубы, целыми ночами пилил прутья решетки. Ослабевшие руки отказывались держать подтянутое к окну исхудавшее тело больше двух минут.

Теперь работа шла много медленнее, чем вначале, часто появлялись головокружения. Почти в полубреду он с наступлением ночи хватался трясущимися руками за ножовку и заставлял себя снова и снова подниматься к окну.

Оставалось перепилить еще четыре самых трудных конца.

И Ершов поднимался, подтягивался и пилил, пилил…

Через несколько дней, вскоре после обеда, в двери повернулся ключ. В камеру вошел старший надзиратель, в руках у него были кандалы.

— Это только ножные. Придет время, и на руки такие ожерельца наденем, — предупредил надзиратель. — Все, что положено каторжнику, получишь сполна.

Теперь работать стало еще труднее. Кандалы гремели при каждом движении. Остаток дня и всю ночь Ершов, не двигаясь, пролежал на койке. Мучительное чувство беспомощности и упорное желание добиться свободы боролись в нем. Он щупал исхудавшие руки, когда-то упругие мышцы. Ему казалось, что он не сможет больше подняться с койки. Но на следующую ночь он снова повис у окна.

И еще пять ночей продолжал он с неимоверной болью в руках и во всем теле подтягиваться к окну. Один за другим поддавались железные прутья лихорадочным движениям его дрожащих рук, и вот, наконец, работа подошла к концу. Оставался последний прут и кандалы.

Пришедшим в этот день надзирателю и раздатчику Ершов заявил, что в среду объявляет голодовку в знак протеста против плохой пищи. Это должно было означать, что Ершов закончил подготовку к побегу.

На следующий день, прежде чем налить в чашку жидкой бурды, раздатчик опустил на дно что-то на миг блеснувшее в его руках. Когда он скрылся за дверью, Ершов вынул из чашки небольшую ампулу. В ней оказалось зернышко алмаза, кусочек клея и небольшая записка.

«Бежать во второй половине ночи, со вторника на среду, — сообщалось в записке, — следите за связным пунктом. Когда синий свет фонаря сменится красным — бегите. Справа от окна — водосточная труба. Спустившись на землю, идите под стеной, влево мимо окон, пятое окно будет открыто. Спускайтесь осторожно, там полуподвал, высота семь аршин. Пересекайте помещение прямо от окна. Небольшая лестница выведет в коридор. Там вас будут ожидать».

Во вторник, после вечерней проверки, Ершов снова принялся за работу. Вот уже сняты кандалы. Одеяла и наволочка тюфяка превращены в жгут. На нем он спустится до первого этажа, а там, если не удастся перебраться на водосточную трубу, можно будет спрыгнуть. Еще через несколько минут вырезано и при помощи клея вынуто стекло. Наконец узник на подоконнике. Безудержно стучит сердце.

Но на связном пункте темно. На небе ни одной звезды. Ершов слышит, как внизу кто-то идет. В голову лезут всевозможные сомнения. «Не ошибка ли? Нет, — решительно отгоняет он эту бросающую в жар мысль, — в записке сказано ясно, со вторника на среду. В чем же дело? Провал?» Но кругом тихо. Ершов прислушивается. Снова слышатся шаги человека. Его не видно, но Захар Михайлович ясно представляет идущего внизу часового с винтовкой на плече. «Сколько же ему требуется времени, чтобы обойти вокруг тюрьмы? — спрашивает себя Ершов. — Наверное, не больше трех-четырех минут. Значит, он должен спуститься на землю и скрыться в окно за две минуты. А сигнала все еще нет». Ершов смотрит на звезды. Время давно перевалило за полночь. Скоро начнется рассвет. Его начинает знобить. Вздрагивая, он устало закрывает глаза. Озноб усиливается, а по щекам одна за другой ползут горячие капельки. Неужели все, что было сделано, окажется напрасным и ему не миновать каторги? А ведь всего несколько часов назад он был уверен, что скоро вновь будет на свободе. Тяжело вздыхая, узник открывает глаза и переводит взгляд на маленький домик.

Мгновенная радость охватывает его. Теперь виден синий огонек. Он мигает, немного качается, но виден так ясно, так хорошо, что, кажется, стоит только протянуть руку и коснешься его. Опять возбужденно стучит сердце. От радостного чувства хочется кричать и смеяться.

Слева — там, где должны быть тюремные ворота, слышится громкий разговор. Кто-то ругает лошадь. Стучат колеса. Потом все стихает. Проходит около часа. На востоке появляется белая полоса.

Ершов снова смотрит туда, где только что горел огонек. Но его уже нет. Проходит минута, другая. Что это? Поднялось и, остановившись, закачалось небольшое красное пятнышко. Вот оно, близкое освобождение. Как оно манит. Как притягивает к себе. Ершов привязывает к койке жгут и прислушивается. Из-за угла вышел часовой. Он проходит под окном. На этот раз шаги слышатся бесконечно долго. Наконец они стихают. Легко перевалившись через подоконник, Ершов осторожно спускается, затем, слегка раскачавшись, без труда перебирается на водосточную трубу.

Вот и окна. Одно, второе, третье, четвертое. Пятое действительно приоткрытое. Ухватившись за низ рамы, Ершов спускается в подвал. Нащупав в темноте лестницу, поднимается наверх и сразу же натыкается на людей. Их двое; они, как видно, его ждали. Один быстро подошел к Ершову, взял его за руку и, не говоря ни слова, повел за собой. Недалеко стояли три лошади с бочками. Подойдя к средней, ассенизатор отбросил крышку, чуть слышно прошептал:

— Чистая. Вода тоже свежая. Не бойся, лезь.

Крышка закрылась, Ершов услышал, как бочку чем-то сверху облили, потом поехали.

— Фу! Черт, дышать нечем, — послышался сиплый голос в то время, когда они, по-видимому, проезжали ворота. — Давай поскорей.

— Что же делать, у нас служба такая, — ответил кто-то из ассенизаторов. — Остановить, что ли? Смотреть, поди, будешь?

— Ежжай! Ежжай, ну тебя к чертовой матери.

Ершов сидел в бочке по пояс в воде. Колыхаясь, она окачивала его до головы. Было холодно. Но это продолжалось недолго. Через несколько минут повозка съехала с дороги, покатилась по мягкому грунту и вскоре остановилась.

Один за другим жали в темноте руку Ершова Шапочкин, Маркин, Нестер. Его провели в домик с маленьким палисадником, переодели, а через час, когда из-за леса выкатилось солнце, и в тюрьме поднялся переполох, Ершов вместе с Шапочкиным уже пробирались сосновым бором все дальше и дальше от мечущихся по городу жандармов и полицейских сыщиков.

Прибывшему в тюрьму начальству показывали найденную около тюремной стены веревочную лестницу, нарочно подброшенную туда Нестером, чтобы сбить с толку тюремщиков. Жандармы допрашивали ассенизаторов, но те делали удивленные лица, качали головами и сердито заявляли, что у них есть свое дело и им некогда работать за тюремных бездельников.

* * *

Нога у Алеши совсем зажила. Распрощавшись с семьей Кузьмы Прохоровича и вновь приобретенными друзьями, мать с сыном осенним утром зашагали домой.

Через день, когда до дома оставалось двадцать верст, резко изменилась погода. С севера подул холодный ветер, небо покрылось серыми неприветливыми тучами. По земле запрыгали сухие листья осины. Кувыркаясь, покатился курай, глухо, по-осеннему зашумел лес.

Мать подняла Алешу на рассвете. Тревожно поглядывая в окно, сказала:

— На улице, Алеша, холодно. Но нам все равно задерживаться нельзя. Сегодня во что бы то ни стало надо дойти до дома.

Мальчику очень не хотелось выходить на холод, но он ничего не сказал, взял свой узелок и, опираясь на березовую палочку, первым пошел во двор.

Натянутые на Алешу две рубахи, двое пар штанов и подаренный Володей не по голове большой картуз тепла не сохраняли. Мать была одета не лучше.

Пока шли селом, было еще терпимо, но в поле, где вольно гулял ветер, у Алеши громко застучали зубы. Хорошо еще, что ветер дул в спину, а не в лицо.

Подгоняемые холодными порывами ветра, они постепенно ускоряли шаг, потом побежали. Впереди Алеша, за ним мать. Она старалась защитить сына от ветра своим телом.

Начала падать снежная крупа, она резала босые ноги, секла лицо. Все тело мальчика закоченело. Слезы катились из глаз.

— Вот дойдем, сынок, до Калиновки, там остановимся, пообедаем и отогреемся, — успокаивала мать.

— А до Калиновки, мама, еще далеко? — продолжая плакать, спрашивал Алеша.

— Нет, сынок, недалеко. Скоро дойдем, — стараясь улыбнуться, торопливо отвечала Марья.

Но мальчику пришлось еще не раз спрашивать, далеко ли до Калиновки.

Когда добрались, наконец, до Калиновки, где жил дальний родственник, Алеша ни за что не хотел выходить больше на улицу и на все уговоры матери тоскливо твердил:

— Не хочу! Не пойду! Иди ты сама, а я останусь здесь!

— Да с кем же ты здесь жить будешь? — спрашивала мать.

— Здесь тепло. Буду жить один.

— Ну, а кто тебя кормить будет?

— Меня кормить не надо, я сам буду есть. Здесь тепло, — как мог, защищался Алеша.

После долгих и бесполезных уговоров мать решила вытащить его на улицу силой.

Алеша заплакал, схватил хозяина за рубаху.

— Дяденька! Дяденька, там холодно, я у вас поживу, — вздрагивая всем телом, просил Алеша.

— Обожди, Маша. Парню в самом деле холодно, — не вытерпел хозяин.

— Конечно, холодно, — с робкой надеждой на помощь родственника ответила Марья. — Но что же делать? Надо же как-то добираться до дома.

Хозяин постоял посреди избы, почесал бороду, нерешительно кашлянул и еще более нерешительно ответил:

— Обмундировать бы надо парня, вот что!

— Надо бы, да нечем. Может быть, вы, дядя Митрий, чем поможете, мы бы вернули, — еще более робко попросила Марья.

— Вот я и кумекаю, как это можно сделать. Жалко парня-то, маленький еще, замерзнет. А мне охота на свадьбе погулять.

Посоветовавшись с женой, он полез на чердак.

Через полчаса на ногах у Алеши были опорки от старых валенок, а сам он был обернут в истрепанный армяк. Алеша бодро вышел на улицу и, неуклюже двигая большими опорками, смело зашагал вперед.

Теперь от холода больше страдала мать. Лицо, руки и ноги ее посинели и опухли. Вздрагивая, Марья стучала зубами и незаметно для Алеши то и дело смахивала с глаз слезы.

Она простудилась и целый месяц болела воспалением легких.

Когда Марья стала поправляться, она с большой охотой рассказала своей свекрови о городской жизни, о тюрьме и ее обитателях, о семье Луганских.

— Это такие люди, такие люди, — с восторгом говорила Марья, — каких у нас с огнем не сыщешь.

— А дядя Федор плохой, — отозвался с печи Алеша. — Дядя Володя хороший, а он плохой.

— Чем же он плох? — спросила бабушка.

— Дедушка Кузьма говорил мне, что дядя Федор меньшевик, за буржуев, а дядя Володя за нас, — высунув из-за трубы голову, ответил Алеша.

— Ну ладно, сиди там, — махнула рукой Марья, — не гоже тебе в такие дела соваться, нос еще не дорос, — и, обращаясь к свекрови, продолжала: — Не по-нашенски живут, бедному человеку готовы последнюю рубашку отдать, добрые такие все, приветливые. Другие небось нашего брата посторонились бы, погнушались. Недоумки, дескать, и все такое, а они насупротив обо всем любопытствуют, все разузнают, как да что, и советы тут же дают, зависти у них али скрытности как будто и не бывало вовсе. Обман да мошенничество больше всего не любят, богачей и буржуев кровососами считают. Особенно тюремные. Послушала бы ты, как они царя и господ да попов клянут.

Старуха не вытерпела, укоризненно покачала головой, вздохнула.

— Грех, Маша, царя-то ругать, — сказала она, растягивая каждое слово, — ой, грех. Он помазанник божий. Мы его любить должны, а попы — его верные слуги, наши наставители. Сроду так было, так и останется.

По исхудавшему лицу Марьи пробежала тень. Она рывком распахнула старый мужнин зипун, как будто бы он больно давил ее и, повернув голову в сторону Елены, с сердцем сказала:

— Любить, говоришь, его надо? Любить, а за что? Над этим ты подумала? Люби, хоть до седьмого пота, а толку что, он-то нас больно любит… Не мы ли живем по его царской милости, как проклятые. Ни дня, ни ночи покоя не знаем, спина от натуги ломится, невмоготу уж, а все нищие. Детишки вот, и те как оборвыши голы-голешеньки, сухой кусок гложут, водичкой прихлебывают, родители, видишь ли, у них недоумки и лентяи, детей своих прокормить не могут. Зато слуги верные день ото дня, как свиньи, жиреют, на дармовщине да на грабеже веки-вечные околачиваются, как пауки сосут нас, и все это по его царской милости делается.

Слушая Марью, старуха, как угорелая, металась по избе, то и дело крестилась, приглушенно стонала. Ей казалось, что в семью пришла непоправимая беда. Наконец она остановилась посреди избы и взволнованно заговорила:

— Полно! Полно, Маша, бога гневить. Зачем ты сама на свою голову беду кличешь. Вот помяни мое слово, не простит он тебе хулу-то эту. Одумайся, пока не поздно. Ты ведь не только себя, но и семью всю погубишь. — Старуха несколько раз перекрестилась, прошептала «Отче наш» и со слезами продолжала: — Не пойму, не пойму, что с тобой, Маша, случилось. После города ты совсем другой стала. Так, не ровен час, и рехнуться можно. — И помолчав, продолжала: — Вижу, тяжко тебе. Сходи-ка к батюшке на исповедь, покайся, вот оно и полегчает.

На этом разговор прекратился. Марья молча прислушивалась, как, всхлипывая, вздыхала старуха, как лежащий на печи Алеша вслух доказывал, что Федор Луганский плохой, а Володя хороший, потом спокойно сказала:

— Нет, мать. К попу ты сейчас меня и пряником не заманишь. Вовсе ни к чему мне это. Верила им сослепу, пока добрые люди глаза не открыли, теперь хватит. А говоришь ты правду, спорить не стану. Теперь я совсем другой стала.

 

Глава шестая

Наступил июнь. В березовых рощах и на лесных полянах начала созревать душистая клубника.

Договорившись с вечера, четверо ребят чуть свет собрались идти к поповским заимкам. Там, по рассказам людей, росло особенно много клубники.

Провожая детей в лес, матери решили, что старшим будет Миша Маихин.

Приняв старшинство, Миша одернул для солидности длинную рубаху, деловито махнул рукой и круто повернул в переулок. Хотя пареньку недавно исполнилось двенадцать лет, ростом он был не по годам высок и строен. Из-под беспорядочно свисавших непослушных волос смело глядели голубые озорные глаза. Он очень долго ходил в длинной рубахе, за что злые языки прозвали его «бесштанный».

Впереди, рядом с Мишей, шел Федя Зуев. Тоненький, как стебелек, Федя шел смешным подпрыгивающим шагом, легко и часто переставляя ноги. Он, не переставая, шутил, смеялся, пел песни.

За умение ловко и быстро бегать, за предприимчивость и острый язык, а больше всего за неугомонное веселье его прозвали «вертопрах», хотя бойкость и веселье уживались в нем с рассудительностью и верностью своему слову.

Осенью Федю собирались отдавать в школу, построенную в селе только в прошлом году. Он показывал ребятам диковинные вещи: грифельную доску, на которой можно писать сколько угодно (написал, стер, опять написал), карандаш и книжку с картинками. Многие мальчишки этих вещей никогда не видели, а для Алеши грифельная доска не была новостью. Он ее видел в городе.

Немного позади, рядом с Алешей идет Сеня Шувалов. Ему, как и Алеше, исполнилось восемь лет. Он единственный, у кого на ногах чувяки. Сшил отец-овчинник. В дом к ним не каждый отважится зайти: киснущие овчины распространяют тяжелый запах. От мальчика тоже нехорошо пахнет. Не переносящий этого запаха, Федя всякий раз, как Сеня приблизится, заставляет его встать под ветер или отодвинуться. Сеня — большой любитель поболтать. У него и прозвище «трепло». Алешу от этого слова коробит, но Сеня делает вид, что прозвищем доволен. Они рядом живут, и хотя они однолетки, Сеня почему-то считает Алешу маленьким и всегда разговаривает с ним снисходительно.

Сразу за селом остановка. Подолом рубахи Миша сметает сор с высунувшейся из земли большой глыбы белого мрамора. Около камня то и дело шмыгают зеленые ящерицы, но ребятам сейчас не до них. Назначена проверка.

Спрашивает Миша.

— Ну, трепло, показывай, что у тебя?

Сеня выкладывает на камень кусок хлеба, пучок зеленого лука, щепотку соли и одно яйцо.

— А спички? — стараясь придать голосу строгость, спрашивает Миша.

— Спички не взял, — со вздохом говорит Сеня.

— Как так не взял, а уговор?

Потупившись, Сеня виновато отвечает:

— Не нашел, не знаю, куда мамка спрятала.

Миша обводит всех удивленным взглядом:

— Видали обманщика?

— Я не обманщик, а не нашел, — стараясь оправдаться, отвечает Сеня.

— Ври, ври. Так тебе и поверил. — Глаза Миши становятся злыми. По праву старшего, он выносит безапелляционное решение: по пятнадцати щелчков от каждого. — Подставляй башку, если в ней ума нет.

Приговор приводится в исполнение немедленно. К концу наказания на середине лба у Сели появляется шишка.

— Ну, хромоножка, что у тебя? — с важным видом продолжает свой допрос Миша.

Алеша вытаскивает из-за пазухи натертую солью краюху ржаного хлеба и бутылочку топленого молока, потом оттуда же появляется кусок бумаги.

— Да это шпалера, разве ее курят? — презрительно говорит Миша.

Несмотря на самые горячие доказательства, что из шпалер тоже выходят хорошие цигарки, Миша плюется, бросает бумагу в сторону и присуждает Алеше по десять щелчков от каждого.

У Феди, кроме куска хлеба и двух картофельных лепешек, оказались горсть махорки, три спички и кусочек чиркалки, а у Миши настоящая курительная бумага.

Отсыпая Сене махорки на целую цигарку, Миша спросил:

— А ты когда-нибудь курил?

— Нет еще, не курил, — виновато признается Сеня.

— Кержак ты, и есть кержак.

— Кержаки, разве это народ? — презрительно усмехнувшись, поддержал Федя.

— Все равно: бара, бир, вера разна, а царь один, — отшучивается Сеня башкирской пословицей, неточно переведя на русский язык.

— Давай зажигай!

Алеша уже курил, но только мох, а махорки никогда в рот не брал, однако на вопрос Миши он отвечает гордо и независимо:

— Курил сто раз.

— Ладно, — с ехидством заключает Миша. — Только чтобы весь дым глотать в себя. Посмотрим, что вы за табашники!

После нескольких затяжек крепкой махоркой каменная глыба вдруг сдвигается и идет кругом. Когда выкурили по две цигарки, у Алеши и Сени началась рвота, они не могли подняться на ноги. Все кружилось, болела голова, тошнило.

Миша с Федей тоже чувствовали себя неважно, но храбрились и предлагали идти дальше. Чтобы заставить Сеню и Алешу подняться, Миша пошел на хитрость: собирая провиант, он лукаво подмигнул Феде:

— Ладно, пусть остаются, отдышатся — придут сами. Мы не казенные ждать такую кислятину, пошли. А не придут, — внушительно пригрозил Миша, — так расскажем матерям, как они ягоды собирали.

Угроза подействовала. Сеня заплакал:

— Я пить хочу.

Алеша тоже попросил пить.

— Нате, дуйте. Свяжешься со шпингалетами — одна маята, — ворчал Миша, подавая Сене бутылочку с молоком, — только чтоб пополам.

После выпитого молока мальчишкам стало легче.

— Ну, инвалидная команда, шагом марш! — громко скомандовал Миша. Группа лениво поплелась дальше.

Алешу все еще тошнило. Он с трудом передвигал ноги. Хотелось остановиться и снова лечь на землю. Сене тоже было нелегко, он даже позеленел весь, но старался отвлечься.

— Алеша, а ты домового видел?

— Я-то? Нет, а что? — с трудом ответил Алеша.

— А я видел, — таинственно сообщил Сеня. — Ночью вчера проснулся, смотрю: в переднем углу под столом стоит, глаза, как огни! Я ближе к бабушке, а он обратился кошкой да как в дверь полыснет. Уж я испугался!

— Большой?

— Домовой-то? Больше кошки, с ягненка.

— А мне бабушка говорила, что он может быть и с корову, и с лошадь.

— Ну, это у кого как, у нас в бане только с мышку, а кричит по ночам как! Ух! Прямо страшно.

— А дедушка мне говорил, — уже с усмешкой заметил Алеша, — что по ночам это сова кричит.

— Вот уже сказал, — рассердился Сеня, — сова? Сам ты сова! Я вот скажу домовому, как ты его совой ругаешь, тогда…

— Держи! Лови! Бей! — закричали идущие впереди Миша с Федей.

— Хорек курицу украл, лови! Бей!

Но крик ничуть не смутил разбойника. Не обращая внимания на ребят, он пересек дорогу и помчался дальше.

Схватив камни, ребята бросились вдогонку, на ходу швыряя ими в хоря. Когда один из камней упал совсем близко от зверька, он подпрыгнул, остановился, посмотрел на упавший камень, затем бережно положил курицу и с писком бросился на своих преследователей.

Ребята, не чуя под собой ног от страха, что есть силы побежали назад. Хорь гнал их несколько дальше того места, откуда они начали его преследовать, но когда он побежал обратно, ребята снова кинулись за ним и бежали до тех пор, пока хорь не обернулся и снова не погнал их назад. Так повторялось несколько раз. Однако вскоре хорь, перепрыгнув через попавшийся по пути шурф, упал в яму. Середина шурфа обвалилась, поэтому выпрыгнуть или вылезть из него он не мог, но спрятавшись под нависшим верхом шурфа, хорь был в безопасности. Брошенные камни его не доставали, а спуститься в шурф ребята боялись.

На кордоне ребят остановил лесообъездчик.

— Куда?

— По ягоды.

— Давай назад, нечего зря траву топтать, она не ваша, господская, — загораживая дорогу, сердито предложил лесообъездчик.

— Дяденька. Вон сколько народу идет. Мы тоже заплатим, — за всех начал просить Федя.

— Ну, тогда другое дело, так бы и сказали, — по пригоршне ягод с каждого. Но смотрите, не вздумайте лисить, тогда пеняйте на себя.

Пригоршня ягод — это немало, наверное, не меньше трети того, что ребята смогут собрать за целый день. Но делать нечего. Лесообъездчик — это цепная собака хозяина. Хозяин живет в Англии, лесничий на заводе, а этот — здесь.

— Черта лысого получишь, — ворчал Миша. — Сатана, весь кордон ягодами обложил. Сушит. Люди собирают, а он только сушит. Жадюга! Думаешь, нам места нет пройти стороной? На-ка, выкуси!

Но это был разговор только для собственного успокоения. Кордон стоял на возвышенности, с его вышки местность просматривалась на несколько верст. Быстрый, как ветер, конь у объездчика всегда оседлан. У седла плетка в восемь жил с медным наконечником. Попробуй пройти мимо, будешь не рад и ягодам.

Высказывая свое недовольство кордонщиком, ребята постепенно приблизились к березовой роще.

С раннего утра молодой березняк был полон веселого гомона. Затаившись в ветках деревьев, крошечные соловушки, как бы соревнуясь между собой, наполняли воздух пением. Их заливистые трели заставляли людей останавливаться и слушать, слушать…

Но не одни соловьи радовались погожему деньку. Веселые синицы-пеструшечки, звонкие скворцы, голосистые жаворонки наперебой пели свои веселые песни, а ласточки переговаривались веселым посвистом с бойкими ястребками.

Увлекшись сбором ягод, ребята не заметили, как небо заволокло серой клубящейся тучей. Упали первые крупные капли дождя, как будто кто-то бросал их сверху пригоршнями. Упадут — и нет, снова упадут — и опять нет. Между тем туча быстро чернела, а в центре ее появилась белая, все расширяющаяся полоса.

Ребятам не хотелось уходить из лесу, но когда молния зигзагами прорезала тучу и загрохотал гром, они испуганно бросились по направлению к кордону.

На землю опускались сумерки. Вспыхивающие молнии резали глаза. Кругом гремело, стреляло, хрустело.

Вместе с другими ягодниками ребята бежали что было сил. Легко вырывающийся вперед Федя часто останавливался, торопил:

— Скорее, скорее! Если не успеем, пропадем. — Но успеть было уже невозможно: до кордона оставалось больше трех верст. А вверху нарастал жуткий шум. Последняя, хотя и слабая защита — лес — осталась далеко позади. Впереди — изрытое редкими шурфами открытое поле. А до кордона все еще далеко. Вдруг страшный удар потряс землю, глаза сами закрылись от режущего света, по головам, по спинам, по ногам защелкал град. Бежать было невозможно. Остановившись, ребята выбросили ягоды, накрыли корзинками головы. Снова сверкнула молния. Рядом с Алешей чернел шурф. Недолго думая, мальчик прыгнул в шурф и полез под нависший край.

— Сюда прыгайте, сюда! Тут хорошо, — закричал Алеша.

Но ребята не слышали его. Тогда, закрывая голову кузовком, он выскочил из укрытия и снова закричал что есть силы:

— Сюда! Сюда! Тут крыша!

Голос его пересилил бурю, и ребята один за другим попрыгали в шурф.

От боли, испуга и холода ребята тряслись, как в лихорадке. Они старались как можно дальше ползти под навес. А град все падал и падал. Многие льдины были величиной с куриное яйцо. Ребята в ужасе все плотнее и плотнее прижимались к нависшему верху, подбирая под себя окоченевшие ноги, а град напирал и напирал.

Что делать? Вылезть — убьет градом, остаться — завалит, задушит. Так и так — смерть. Около Алеши отвалился сверху ком земли. Схватившись руками, он оторвал другой. Сразу стало свободнее.

Значит, надо копать.

— Ребята! — закричал Алеша. — Копать надо! Смотрите, вот так.

Все вцепились в нависшую над головами землю, отрывали, топтали ее под себя, подымались. Работали голыми руками, на пальцах рвалась кожа, ломались ногти, но на боль никто не обращал внимания: все понимали, что бьются за жизнь. Нависшая, растрескавшаяся, ослабленная земля была отвалена. Дальше шел твердый, поросший корнями дерн. Голые руки его не брали, работа прекратилась. Полил дождь. Град падал реже, под струями дождя он начал таять, оседать.

Ребята с испугом следили, как постепенно, заливая лед, вода вплотную подходит к их ногам.

Алеша высунул руку, ударов не было, значит, град прошел. Он первым вылез из шурфа. За ним последовали остальные и, не обращая внимания на потоки дождя, прямо по перемешанному с водой льду стайкой побежали к кордону.

Сквозь сплошную пелену дождя то здесь, то там виднелись убитые и покалеченные градом люди.

Так вот что наделала буря! Не стыдясь товарищей, Алеша заплакал и начал громко звать мать.

Словно преследуемые зайчата, понеслись они домой, неся жителям села страшную весть о гибели близких людей.

На сельском кладбище выросло несколько свежих могил и почти в каждой из них дети — жертвы неожиданно разбушевавшейся стихии. Градом выбило посевы, уничтожило огороды. Погибло много находящегося на пастбище скота, птицы.

 

Глава седьмая

На дворе сентябрь. Закончилась уборка хлеба. В Тютнярах престольный праздник и ярмарка. Алеша ждал ярмарку с нетерпением и вот, наконец, дождался. После обеда отец, надев новую косоворотку, сказал матери:

— Ну мы с Алешей пошли. А вы уберетесь, тоже приходите. Там встретимся.

Гул ярмарки слышался за два квартала. Большая базарная площадь не могла вместить всех пришедших и приехавших. Торговали в соседних с площадью дворах, на улицах, в переулках и даже в церковной ограде.

И чего только нет на ярмарке!

Длинные ряды разложенных товаров кружат покупателям голову. Торгаши суетятся. Каждый хочет зазвать к себе как можно больше покупателей, всячески расхваливает свои товары.

А сколько на ярмарке такого, чего Алеша никогда еще не видел. Ведь его первый раз взяли на ярмарку. Вон в центре площади блестит, шумит, кружится карусель. Бегут раскрашенные лошади, верблюды, кареты. Играет гармошка, звенят бубенцы. Мальчишки в несколько рядов окружили карусель, но катаются немногие. Надо платить деньги, а где их взять?

Тут же рядом балаганщики зазывают народ посмотреть, как человек из опилок делает цыплят, как медведь превращается в человека и начинает глотать гвозди, ножи и всякое другое железо, а изо рта вынимает потом бумагу, голубей и даже змей.

Со всех концов зрителям наперебой предлагают поглядеть ученых медведей и обезьян. Как воронье на падаль, на ярмарку налетело множество шулеров, гадальщиков и прочего сброда.

Мальчик растерялся и боится оторваться от отцовской руки. Но проходит немного времени, он смелеет и начинает с жадностью рассматривать разложенные на прилавках конфеты, пряники, чернослив, орехи.

За всю свою жизнь он съел не больше трех конфет и двух пряников, а вкуса изюма, урюка и чернослива не знает совсем.

Сегодня отец обещал купить ему конфету, но не сейчас, а когда пойдут домой.

Не отрываясь, смотрит Алеша на сладости. Особенно прельщают его ржаные пряники. Они грудами лежат на прилавках, полках, в ящиках. От запаха пряников у Алеши кружится голова, он старается не смотреть на них. Но у следующей палатки та же картина. Пряники совсем рядом и так хорошо пахнут. Их целая гора, а ему нужен один, всего только один пряник!

Но за руку тянет подошедший отец:

— Пошли, пошли, Алеша. Пора своих искать.

— Тятя! — кричит Алеша. — Смотри, смотри! Обезьяна-то какая!

На небольшом подмостке грязный худой человек приказывает:

— А теперь покажи, как баба на именинах пьяной напилась. — Обезьяна ложится на спишу, брыкает ногами, кривляется, ерзает мордой по настилу.

Толпа визжит, хохочет:

— Здорово! Вот сатана!

— Еще! Еще! Пусть еще покажет!

Человек, не переставая кланяться, протягивает картуз, в него опускаются копейки, семишники, гривны.

А рядом бурый медвежонок проделывает всевозможные акробатические номера так неуклюже и забавно, что окружающий его народ надсаживается от хохота.

— Ай да косолапый, ну и молодец!

— Вот черт, и впрямь ученый!

— Вот каналья, циркач, право циркач.

Вожатый протягивает шапку. И снова стучат медяки. Платят без всякого принуждения, добровольно за возможность хоть раз в год посмеяться вдосталь и хоть на время забыть беду-кручинушку.

Вдруг пронзительный крик:

— Держите! Держите! Вор! Держите, православные!

В толпе прошмыгнул маленький оборванец с кренделем в зубах.

Вслед за оборванцем пронесся длинный, как жердь, торговец, и сейчас же позади раздался жалобный визг:

— Ой! Ой, дяденька, больно, больно!

Долговязый тащил мальчишку за ухо, почти приподнимая его от земли.

Мальчик отчаянно кричал:

— Пусти, дяденька, больно. Пусти! Ой, больно!

Но торговец не обращал никакого внимания на вопли ребенка. Толпа растерянно и негодующе смотрела на происходящее. Но вот из толпы быстрыми шагами вышел молодой рослый мужчина, с небольшой подстриженной бородкой и черными блестящими глазами; судя по одежде приезжий. Подойдя к долговязому, он рывком схватил его за руку. От боли тот побледнел и выпустил ухо ребенка. Мальчик мгновенно убежал.

— Ну-ка, отойди! Не совестно тебе связываться с ребенком? — отпуская руку, повелительным тоном сказал приезжий.

— Ах, вот как? Воров, грабителей защищаешь? — закричал долговязый. — Сюда, православные, сюда! Вот он, христопродавец, бейте его! Бейте! — захлебываясь, срывающимся голосом визжал торговец.

Со всех сторон на крик прибежали люди.

Вокруг крикуна, косясь и оглядываясь на оставленные товары, плотной стеной встали торговцы.

Но против них, вокруг заступника тоже начали собираться люди. Этих становилось все больше.

Между сторонами завязалась перебранка. Назревала драка.

В руках торговцев замелькали гири, безмены, ножи. Другая сторона запасалась камнями. Некоторые побежали в переулок ломать колья.

Приезжий стоял спокойно, широко расставив ноги. Потом сделал медленный полуоборот и встал лицом прямо к враждебной стороне, а спиной к сочувствующей.

Между тем толпа росла, шум усиливался, обстановка накалялась все больше. Достаточно было кому-нибудь кинуть камень, чтобы стороны бросились друг на друга.

Незнакомец, из-за которого разгорелась ссора, был Валентин Шапочкин. Он приехал на ярмарку по партийному поручению с группой товарищей. Только что он встретил свою знакомую по тюрьме — Марью Карпову. Когда долговязый стал избивать мальчишку, Шапочкин попросил Марью спрятать оставшиеся у него несколько десятков листовок, уложенных в банку с конфетами, и поспешил на выручку. Он сразу понял, что ему представляется хороший случай выступить открыто. У Валентина было два браунинга — настоящий и игрушечный. Вот он медленно опустил руку в карман, вытащил один из них, и в солнечном луче на мгновение блеснула холодная сталь. Вид оружия отрезвляюще подействовал на торговцев. Шум стал постепенно стихать, только долговязый кричал еще громче:

— Дураки, ждете, чтобы эти разбойники нас дочиста ограбили? Ждите. Они только и смотрят, как бы чужим добром поживиться. Не ждать нам, а по морде бить их надо. Дайте мне грабителя! Дайте! — не трогаясь, однако, с места, кричал торговец. Но его не поддержали, все косились на браунинг.

— Послушайте, господа обиралы, — негромко, но внятно сказал Шапочкин. — Этот человек говорит, что его ограбили. Но скажите, сколько стоит крендель? Неужели из-за гроша следует бить ребенка и идти на поножовщину?

Сзади кто-то крикнул:

— Овчинка выделки не стоит…

— Не в деньгах дело, а в справедливости. Тебе чужого, конечно, не жалко, а у нас вот оно где, — показывая на шею, кричал краснолицый с короткими толстыми руками мясник.

— Ничего, выдержит твоя шея.

— А чем дите виновато, может, у него отца в солдаты взяли, на войне убили?

— Надо, чтобы вот у этого толстопузого так было. Его бы сынку поголодать.

Мясник по-бычьи закрутил головой, стащил с головы фуражку, перекрестился.

— Тьфу! Типун вам на язык, идолы проклятые!

Отодвинув мясника, Шапочкин вышел вперед.

— Товарищи, — широко над толпой разнесся его голос, — товарищи, если вы не хотите, чтобы ваши дети голодали, чтобы им не приходилось красть кусок хлеба, рискуя попасть в руки таким вот мерзавцам, смыкайтесь с городскими рабочими. Кто ваши враги? Вот эти разжиревшие мироеды! Откуда их богатство? Все нажито на вас, на вашем труде, поте и крови. Их бы на место этого мальчика, тогда бы они узнали, что такое справедливость и с чем ее едят.

— Правильно! Правильно! — кричали в толпе.

— Агитация, агитация! — завизжал долговязый и быстро исчез в толпе.

— Товарищи! — продолжал оратор. — Я спрашиваю вас, до какой поры мы будем терпеть этот произвол? Скажите, до какой?

Последние слова оратора были почти не слышны. Толпа гудела, кричала.

— Мужики, пора и нам, как рабочим города, всем вместе навалиться на буржуев. Сколько еще будем терпеть? — Это был голос Марии.

— Стражники едут! Стражники!

— Разойдись! Разойдись! Кто разрешил вам тут собираться? — загремел начальственный голос.

Двое стражников соскочили на землю, третий остался держать лошадей.

— Я вам покажу, как бунтовать. Кто тут зачинщик? — хватаясь за шашку кричал щупленький стражник.

В толпе снова появился долговязый. Напирая на Шапочкина, он орал:

— Вот он, вот, ваше благородие. Берите его, христопродавца, вяжите! Народ мутить вздумал, бунтовщик он, у него оружие в кармане.

Жандармы, выхватив шашки из ножен, устремились к Шапочкину.

Валентину легко было скрыться в огромной, дружественно настроенной толпе, окружавшей его плотным кольцом, но он не воспользовался этой возможностью. Он только едва заметно повернулся к Марье, не отходившей от него ни на шаг с момента встречи, затем выпрямился и с выражением полной готовности предстал перед жандармами.

— Стой! Ни с места! Отдавай револьвер!

— Револьвер? — усмехнулся Шапочкин. — У меня нет никакого револьвера. Кто вам сказал такую глупость. Есть, правда, игрушечный, который я купил на ярмарке в подарок одному мальчику. Вот этот, пожалуйста, берите.

После безрезультатного обыска, стражники увели Шапочкина и растерявшегося торговца в волостное правление.

Дома мать показала отцу переданный ей Шапочкиным маленький револьвер и стопку аккуратненьких листочков.

Отец долго смотрел на бумажку, хмурился, шевелил губами, читал и снова перечитывал. Он даже перевернул листочек несколько раз на другую сторону, хотя там ничего не было написано.

— Вот что, Маша, — сказал он решительным тоном, — эту штучку нужно в подполье, в землю зарыть. Может быть, хозяин за ней еще зайдет. А листочкам лежать нечего, их вечером нужно по подоконникам разбросать, пусть и другие почитают.

 

Глава восьмая

У Алеши сегодня день рождения. Утром бабушка испекла пирог с пареной калиной.

К полудню поставили самовар, за столом собралась вся семья. Первым поздравил Алешу дедушка Иван. Разгладив бороду, он привлек к себе внука, ласково потрепал по щеке.

— Ну, внук, расти большой да счастливый!

— Ростом с косую сажень, — добавила бабушка Елена. — Отца с матерью слушайся да старших почитай.

Отец пожелал Алеше скорей выучиться грамоте, а мать, — чтобы был трудолюбив и честен.

Чай был выпит, пирог съеден. На этом именины и закончились.

На другой день дедушка выкатил на середину двора телегу, принес с погребицы «лагушку» с дегтем и позвал только что проснувшегося Алешу.

— Я, Алексей, поведу Серка поить на озеро, а ты давай мажь колеса. Пока бабы хлеб спекут, нам собраться надо. Поедешь с нами в лес. Дрова рубить.

Алеша обрадовался. Мальчик любил ходить по высоким горам, гонять на деревьях белок, разводить громаднейшие костры, жарить на углях и тут же есть вкусные хрустящие грибы. Особенно любил Алеша ставить с дедушкой Иваном на небольших озерах мережи и ботом загонять в них золотистых карасей.

Правда, днем в лесу сильно донимают слепни, а вечером и ночью комары и мошкара. Зато как хорошо купаться в прозрачных родниковых озерах, гоняться за плавающими в воде ужами, а потом лежать на душистой траве, слушая, как поют звонкие птички.

Припоминая свою жизнь прошлым летом в лесу, Алеша весело засмеялся — нет, не забыть ему, как «поздоровался» он с «Михаилом Топтыгиным». После обеда пошел он с матерью собирать малину. Увлекшись, Алеша не заметил, как вошел в самую гущу малинника. Он не видел матери, но, слыша неподалеку шорохи, был уверен, что она рядом с ним.

Малинник был высокий, выше головы. Закончив собирать ягоды с одного куста, Алеша протянул руку к другому и неожиданно схватился за протянутую с другой стороны бурую мохнатую лапу. Алеша оторопел и долго не мог сдвинуться с места. Он с ужасом смотрел, как, поднявшись на задние лапы, на него косился большой медвежонок. Лакомка, как видно, в первый раз встретил человека и не мог решить, что ему делать. Подняв кверху ухо и лапу, медвежонок с интересом рассматривал Алешу. Потом это ему, видимо, надоело, он тряхнул бурой головой, тихонько рыкнул и, неуклюже повернувшись, пошел в сторону.

Алеша пришел в себя и что было духу бросился бежать из малинника.

— Чудак! — позже смеялся дедушка. — Михаил Топтыгин с тобой, как с другом, за ручку поздоровался, а ты бежать…

«Очень уж маленький был я», — думал Алеша, подмазывая последнее колесо, когда во двор без рубахи, в засученных по колено штанах зашел Спиридон Зуев, отец Феди. Осведомившись, куда ушел дедушка, Спиридон подошел к телеге и помог Алеше закончить работу. Затем отнес на место бастрык, поправил у оглоблей тяжи и осмотрел приготовленный дедушкой лесорубочный инструмент. Потом подошел к Алеше, ласково похлопал мальчишку по спине и спросил:

— Берет тебя с собой дедушка или дома на печи будешь лежать?

Алеша ответил степенно, как подобает взрослому человеку:

— Нет, я тоже собираюсь. Работать нужно. На печи далеко не уедешь.

Спиридон улыбнулся.

— А с кем на пару пилить будешь?

— С мамой, наверное, или с дедушкой.

— Это хорошо, — согласился Спиридон, — вот и Федя тоже с матерью на пару пилить едут. Конечно, трудновато вам будет в сырой сосне пилу таскать, но что же поделаешь? Надо привыкать. Работа, брат, это дело такое… вначале тяжело, а потом втянешься и ничего, вроде полегчало.

Алеше было приятно слушать Спиридона, разговаривавшего с ним, как с равным, и он веско сказал:

— Ничего, втянемся.

Спиридон дружески улыбнулся.

— Ну, вот что, Лексей, — Спиридон загасил о бок телеги остаток цигарки и подал мальчику руку, — дед, наверное, решил Серка выкупать. Я пойду тогда. Скажи Ивану Александровичу — через часок запрягать надо. Чтобы по холодку до леса добраться. А то коням тяжело будет. Вон оно, солнышко-то… Еще как следует не поднялось, а палит, что твой огонь.

 

Глава девятая

После двух недель тяжелой работы на Собачьей горе лесорубы совсем отощали. Зарабатывая в день по полтине, они трудились за эти гроши весь летний день, с небольшим перерывом на обед. Восход и заход солнца, как правило, встречали стуком топоров и скрежетом пил. Питались очень плохо: утром чай с хлебом, в обед — суп с картошкой и пшенной крупой, грибы. Вечером каша и чай. Мяса или масла ни у кого не было. Хлеб, испеченный еще дома, две недели назад, отдавал плесенью и гнилью. С Алеши стали сползать штанишки, и Марье пришлось к ним пришить лямки.

По вечерам ребята собирались у костра, показывали друг другу кровавые мозоли, мечтали о дне, когда будет выполнен урок и их повезут домой. Многие из ребят, в том числе и Алеша, теперь уже не могли работать целый день. Пообедав, Алеша неподвижно лежал в балагане, надеясь набраться сил. Но к ужину он уже совсем не мог тянуть пилу. Жалея сынишку, мать шла к дедушке. Старик участливо кивал головой, затем подзывал к себе внука и подавал ему топор.

— Иди-ка, Алексей, к балагану, — с озабоченным видом говорил он, — дров сухих запаси побольше да ужин сготовь — кашу варить поставь, свежих грибов набери. — Дедушка делал вид, что эти мелкие дела интересуют его больше, чем заработок. У него для Алеши было припасено много разных поручений: принести из ключа холодной водички, сходить посмотреть, как пасется лошадь, выкурить из балагана набившихся туда за день комаров, разыскать какую-то траву или корень.

Алеша неохотно шел к балагану. Укоризненно посматривая на свои исхудавшие мозолистые руки, прятал их под изодранную рубашку и, озираясь по сторонам, скатал, как не раз говорили старшие:

— Эх и жизнь, будь ты проклята, не жизнь, а каторга окаянная. Черту бы лысому такую жизнь.

Лесосека, где работали Карповы, Зуевы и их соседи, проходила по самому хребту Собачьей горы. Отсюда открывался живописный вид на один из озерных районов Урала. Красота природы была здесь настолько захватывающей, что до крайности утомленные лесорубы часто после перекура продолжали еще долго стоять и смотреть вдаль, как завороженные. Любовно оглядывали они слегка дымящуюся тихую гладь озер и разбросанные по ним сказочно-причудливые острова и островочки, высокие горы, заросшие густым вечнозеленым лесом.

На юг от Собачьей горы блестит голубая жемчужина — Увильды. При одном слове — Увильды у знающего эти места встает перед глазами неповторимая уральская природа: могучие горы, таящие в себе несметные богатства, дремучий лес, сотни озер, рек и ручейков с холодными и прозрачными, бьющими из-под земли родниками.

Увильды — самое большое, самое красивое и самое коварное на Урале озеро. Сквозь голубую прозрачную воду его можно видеть, как по дну, на многометровой глубине, плавают быстрые окуни, серебристые чебаки, колючие ерши. Сазан, линь, налим, щука и много другой рыбы населяют эту голубую купель.

Берега озера со всех сторон обступил лес: высокие сосны с прямыми, как струны, стволами, с большими шапками тонких игл, стоят, причудливо отраженные в воде, тихо шепчась меж собой. Конусообразные красавицы-ели крепко вцепившись в каменистую землю, заглядывают в глубину. Более низкие берега непроходимо заросли белыми, как снег, березами, хрупкой ольхой и мягкой липой. Густая зелень рябины, калины, черемухи и чернотала, сплошь переплетенная гирляндами дикого хмеля плотно охватывает камышовые заводи.

Особенно хороши Увильды перед восходом солнца, когда поднимается туман и все вокруг принимает фантастические размеры. Лодка рыбака превращается в корабль, а небольшой островок в гигантскую гору.

Но страшны Увильды во время бури, когда по двадцатикилометровому плесу несутся белые буруны и шум деревьев сливается с ревом бушующего озера. Немало страха испытали в такую погоду смелые рыбаки. Многие из них там сложили свои головы.

Справа, к юго-западу, волнистой рябью темнеют Аргази — озеро богатых рыбацких уловов, питающее своими водами степной Миасс. Меж высокими горами большими светлыми пятнами вкраплены в зеленую масс леса озера: Светлое, Белое и Темное, два Агордяша, Юшты. Отсюда же, с Собачьей горы, в хороший ясный день видны большие и малые Ирдиги — богатейшие обиталища сладких карасей. Тысячи уток, гагар, гусей и горды красавцев лебедей заселяют озера. Это пернатое царство совершает ежедневные утренние и вечерние перелеты. От свиста крыльев, от веселого покрякивания воздухе стоит бодрящий радостный шум.

Как-то под вечер, когда воздух был на редкость прозрачен, дедушка отдыхал дольше обыкновенного. Он сидел на только что срубленной сосне и смотрел вдаль. Затем старик подозвал к себе Алешу, обнял его и показал рукой вперед.

— Смотри, Алеша, — грустно сказал дедушка, — какая благодать. Жить бы, жить да радоваться. А что на самом деле получается? Не живем ведь мы, а мучаемся. Кругом лес да лес, а лесорубы ютятся в балаганчиках. В озерах полно рыбы, а рабочий люд голодает. Здесь, в земле, несметное количество золота, серебра, меди и другого богатства, а мы — нищие, в опорках ходим, голодные, холодные. Чаю купить не на что, хотя и работаем день и ночь…

Облокотясь на топорище, он пристально уставился вдаль. Алеша, не отрываясь, смотрел на дедушку, на его усталое лицо, потом перевел взгляд на мать. Она сидела поодаль и сосредоточенно глядела в землю. Казалось, она не слушает дедушкиных слов и поглощена чем-то другим. Однако это было не так. Когда дедушка замолк, она порывисто встала, подошла ближе и спросила:

— А почему это так? Почему? — И тут же сама ответила: — Хозяева наши так хорошо о нас заботятся, ждут, как видно, не дождутся, когда мы все с голоду подохнем. Будь они прокляты, паразиты. Да и правители наши с ними заодно. И царь тоже… — Она хотела сказать еще что-то, но от нахлынувшего волнения, казалось, не могла выговорить каких-то решительных слов.

— Ну это ты, Маша, чересчур, — осторожно возразил дедушка. — Правители и царь тут ни при чем. Нас много. Всех не обогреешь. Да еще чужаки кругом их опутали, а там и своих подлецов куча, вот и крутят. За каждую копеечку готовы из народа душу вытянуть. — Дедушка тяжело, по-стариковски, поник головой и глубоко вздохнул. — Мы уже свою жизнь прожили. Каторга была окаянная, а не жизнь, весь век промучились, света белого не видели. Так, видно, и умрем. Может вам, молодым, удастся жизнь легче устроить. Хорошо бы… Да не знаю, как то получится. — Дедушка неопределенно махнул рукой, взял в руки топор и пошел подрубать очередное дерево.

Делянки Зуевых и Федора Пыхтина были рядом. Тридцатиметровой высоты сосны плотно стояли по косогору. Гладкие, прямые, как стрелы, они росли здесь почти столетие. Лес был источником существования многих тысяч людей. Однако сейчас он варварски вырубался на дрова. Одно за другим ежегодно погибали тысячи прекрасных строевых деревьев. Вот лесоруб, выполняя чью-то волю, подходит к стройной красивой сосне толщиной в человеческий обхват, привычным взглядом определяет, куда ее положить, и делает зарубку. Дерево кровоточит душистой смолой. С другой стороны подходят два пильщика и начинают его подпиливать. Медленно, но все ближе и ближе придвигается к зарубке пила. Вдруг дерево слегка вздрагивает, качает зеленой шапкой и как бы от испуга замирает. Медленно, а потом все быстрее и быстрее валится на землю. Никто не задумывается, сколько же понадобится лет, чтобы на этом месте снова выросла такая же сосна. И почему, для какой цели срублено такое прекрасное дерево — никто из лесорубов тоже не знает.

Они кладут сосны одну на другую крест-накрест. Так лучше и легче их распиливать, не зажимает пилу. Сосны, как правило, ложатся туда, куда хочет положить их лесоруб. Но иногда дерево вдруг ляжет не там, где нужно. Так случилось и сегодня. Перед обеденным перерывом Федор подрубил на своей делянке большую сосну. Сделав зарубку и оставив сестер подпиливать, он подошел к Спиридону.

— Давай, сосед, закурим, — предложил Федор. Усевшись на колодник, друзья вынули кисеты. Недалеко в стороне Федя с матерью обрубали у сваленных деревьев сучья. Пыхтины продолжали пилить. Зубья пилы подошли уже к самой зарубке, а дерево все еще не падало. Вынув пилу, сестры решили подтолкнуть его, но в это время сосна качнулась, треснула и повалилась в другую сторону, — повалилась на сваленные деревья, туда, где были Федя с матерью. Пыхтины дико закричали. Заметив опасность, Федя бросился в сторону. Он успел выбраться на полянку, но до безопасного места не добежал. Упавшее дерево накрыло его концами сучьев.

Услышав крики, Карповы кинулись на зуевскую делянку. Первым прибежал Алеша. Федор со Спиридоном с искаженными лицами и трясущимися руками пытались вытащить из-под дерева Марфу, но это им не удавалось. Ее пригвоздило к земле толстым сучком, который прошел сквозь тело. Она была мертва. Сестры Пыхтины растерянно суетились около Феди. Алеша схватил друга за руки и начал вытаскивать из-под сучьев. Худой, истощенный Федя легко поддавался усилиям друга. Лицо, руки и ноги у него были синие, но кровь от небольших царапин виднелась только на шее. Подбежавший дедушка вылил на Федю ведро воды. Мальчик пришел в себя, вскочил на ноги, но тут же с жалобным стоном снова рухнул на землю. Его перенесли к балагану и положили у костра. Туда же перенесли и Марфу. Со всех концов сходились лесорубы, угрюмо глядя на покрытый пологом труп. Женщины плакали.

В это время из-за деревьев показалась двуколка. Из нее грузно вылез лесничий Плаксин. Бросив вожжи, он подошел к толпе лесорубов.

— Что за сходка, почему не работаете? — грубо спросил лесничий.

Ему показали на труп Марфы.

— Что заболела, умерла?

— Нет, убило, — угрюмо ответили из толпы.

— Убило! Чем же это, как?

— Да вот так, деревом прихватило. Не успела убежать, оно и прихлопнуло.

— Ну, ясное дело. Сама виновата. Пенять тут не на кого.

Лесорубы стояли молча, хмурые и мрачные.

Вперед подался Спиридон. Согнувшись, всхлипывая, он растерянно смотрел на людей. Плечи его дрожали. Он так изменился за эти минуты, что его трудно было узнать.

— Как же это так, братцы, — плача, говорил он, — что же теперь делать? Дома двое маленьких. Помогите моему горю, посоветуйте… Куда я теперь?..

К Спиридону подошла Марья. От сильного волнения она долго не могла вымолвить слова. По щекам ее бежали слезы. Она молча взяла Спиридона за руку и подвела к Феде. Вначале Спиридон не понимал, в чем дело, только смотрел на сына, затем, как бы очнувшись, стремительно рванулся вперед, подхватил Федю на руки, прижался к нему и глухо зарыдал.

Плаксин подозвал к себе дедушку Ивана.

— Слышь, мил человек, — произнес он безучастно, — скажи всем и этому, — он указал на Спиридона, — пусть идут к тому балагану. У меня с вами разговор будет.

Когда лесорубы подошли к указанному месту, лесничий без всяких объяснений объявил им о снижении расценок на двадцать процентов. От неожиданности многие ахнули.

— С ума сошли! Мы и так голодаем! — послышались возмущенные возгласы.

— Последние гроши отбираете!..

— Креста на вас нет!

— Да вы очумели, что ли?

— Бога побойтесь! Это грабеж! — возмущались лесорубы.

Лесничий нетерпеливо махнул рукой.

— Тише! Ишь, разгалделись. Не шумите, все равно не поможет. Новый управляющий приехал. Англичанин. Новые порядки привез, ихние, английские, никуда от них не денетесь. Надо подчиняться.

— Да как же жить-то будем, Василий Ефимыч? — взмолился дедушка Иван. — Неужели на земле правды нет? Мы тогда и рубить не будем… Бросим…

— Это дело ваше, можете бросать, — отрезал лесничий. — Никто плакать не станет. Завтра со всех деревень башкиры начнут съезжаться, они согласны.

— Значит, нам так и так крышка? Да мы царю жаловаться будем, — горячился дедушка.

— Эко хватил, — усмехнулся лесничий, — царю? Да разве англичанин нашему царю подвластен? У него свои законы, английские. Что хочет, то и делает. Завтра пришлю лесников, обмерять будут. Приготовьтесь.

Толпа подавленно замолчала, хотя глаза многих горели гневом. Сознавая жестокую несправедливость, люди вместе с тем не знали, что делать.

К лесничему неожиданно подошел Алеша.

— Дяденька, а дяденька!

— Чего тебе? — сердито спросил Плаксин.

— Давайте, дяденька, мы на англичанина забастовку сделаем и, как в городе, будем ходить с песнями, — стараясь придать голосу солидность, спокойно предложил Алеша.

Плаксин взмахнул плеткой:

— Цыц! Сопляк, зубы вышибу!

Алеша испуганно отскочил. Он не мог понять, почему лесничий так рассердился.

— Я тебе, подлецу, покажу забастовку, я тебе покажу! Хватит! — вдруг закричал лесничий. — Расходитесь, хватит!

Когда лесничий уехал, лесорубы стали обсуждать, как лучше поступить. Марья предлагала бросить работу.

— Все равно заводу нужны будут дрова. Еще приедут, попросят и цену старую оставят.

— А башкиры? — робко спросил кто-то.

— Про башкир он наврал. Не поедут они дрова рубить да еще задаром. Они не дураки.

Однако решительных таких, как Марья, было мало. Большинство предлагало послать к управляющему делегацию с просьбой оставить старые расценки.

— Человек ведь он, увидит, как нам тяжело. Может, поймет?

— Поймет, черта с два, — сжав кулаки, ответила Марья.

 

Глава десятая

На заводе, которым управлял теперь только что приехавший англичанин Петчер, то и дело происходили аресты. Полиция усиленно разыскивала подпольный комитет и руководителя большевистской организации Захара Михайловича Ершова. О Ершове ходили всевозможные слухи. Одни говорили, что он отказался от своих прежних убеждений и бежал за границу. Другие, наоборот, доказывали, что Ершов скрывается в Екатеринбурге и продолжает революционную деятельность. Некоторые даже уверяли, что видят его на заводе.

В среде рабочих все еще чувствовалась подавленность и усталость, но на допросах держались стойко. Отрицали все. На вопрос о комитете равнодушно отвечали: «Мы ничего не знаем, не слыхали»; «Такого на заводе, как видно, нет, спросите других; может, они лучше знают».

Полиции удалось выследить и арестовать немало подпольщиков, но члены комитета оставались неуловимыми. Усилилась полицейская слежка, увеличилось жалованье предателям, начались репрессии против заподозренных в сочувствии большевикам.

И вот собрание подпольного комитета назначено в сосновом лесу — у Гарольдова гроба. Так назывался выступавший из земли большой, похожий на гроб гранитный камень.

День был воскресный, ведренный. Солнце только поднималось над лесом, разгоняя ночную прохладу. Вдали глухо слышались гудки заводских паровозов.

Первым к камню подошел Нестер. На его подвижном лице играла улыбка. Гладкие черные волосы его уже серебрились у висков, но гибкий стан казался юношески молодым, хотя Нестеру перевалило за тридцать.

С разных сторон к камню подошли еще четыре человека. Вскоре пришел и Захар Михайлович Ершов.

После обычных приветствий Нестер разостлал на камне скатерть и первым стал выкладывать содержимое своей котомки. То же сделали и остальные.

Когда все уселись, Ершов обратился к Мартынову:

— Нестер Петрович! Сколько у тебя в охране людей?

— Трое.

— А как с сигналами?

— О сигналах тоже договорились. У каждого свой.

— Хорошо, — согласился Ершов. — Тогда давайте приступим к делу. Кто первый? Ты, что ли, Виктор?

С камня поднялся широкоплечий, крепко скроенный, с молодым энергичным лицом и копной вьющихся русых волос Виктор Коваленко, рабочий-металлист, ныне заведующий рабочим клубом. Виктор вытащил из кармана небольшой блокнот и, перелистывая его, внимательно поглядывал на своего руководителя, вожака местных большевиков.

— Дела у нас, товарищи, — от волнения несколько торопливо и громче, чем было нужно, начал Коваленко, — идут, прямо можно сказать, неважно. В клубе сейчас такие разговоры можно услышать, что диву даешься. От соглашателей, от меньшевиков разных и эсеров никакого прохода не стало. Они, видите ли, всю нашу революционную работу считают, ни больше ни меньше, как ошибкой и вредной затеей. «Нам, говорят, не драться с предпринимателями нужно, а искать с ними общий язык, чтобы и им и нам хорошо было, а горлопанам, которые ссорят нас с властями, надо затыкать глотку. Мы, кричат, на собственной шкуре убедились, что дала революция. Хватит. Побаловались. Мир лучше, чем война».

— Ну, это как сказать, — радуясь, что Виктор правильно оценивает обстановку, заметил Ершов. — Смотря какой мир и какая война. Ленин, например, к разным войнам подходит по-разному. Ну а как народ? Как рабочие на это смотрят? — спросил Ершов.

— Да как вам сказать, Захар Михайлович, по-разному: одни соглашаются, другие вроде нет, а некоторые молчат.

Коваленко еще больше нахмурился.

— Вы понимаете, товарищи, — снова продолжал он с тяжелым вздохом, — у меня сердце кипит, а я должен эту шваль слушать.

— И не только слушать, а еще и молчать.

— Вот именно, — встрепенулся Коваленко. — Просто невтерпеж. А может быть, Захар Михайлович, бросить бы все это к черту да ударить напрямик?

— Нет, Виктор Тихонович, — мягко, но внушительно отклонил предложение Виктора Ершов, — этого делать сейчас еще нельзя. Не всегда прямо ближе, чем в объезд. Представь себе, что мы везем сейчас тяжелый воз, а впереди виден плохой участок дороги, разве не ясно, что нам выгоднее этот участок объехать стороной. Даже если для этого потребуется вернуться несколько назад. Главное ведь состоит в том, чтобы воз на место был доставлен.

— А я тебе что говорил? — вмешался в разговор Нестер. — Одно другому разве мешает? В клубе мы ведь тоже не сидим сложа руки.

— Да, это так, — согласился Виктор.

Ершов обвел взглядом присутствующих. Его обветренное лицо было спокойно, как всегда; выражение настойчивости и деловитости успокаивающе действовало на окружающих.

— Если нет других предложений, — сказал он после некоторого молчания, — тогда на этом давайте и порешим. Нужно послать в клуб еще несколько товарищей. Пусть постепенно разоблачают предателей. Рабочие разберутся, поймут, что хорошо, а что плохо.

— Правильно, — коротко, но энергично поддержал предложение Ершова до сих пор молчавший Саша Кауров. — Разъяснять надо. Рабочие поймут…

Разгладив курчавую, огненного цвета бороду, слово взял Данило Маркин. Почерневшие мозолистые руки кузнеца грузом легли на колени. В напористом, веселом взгляде его карих глаз, в широкой приземистой фигуре, в каждом движении чувствовались уверенность и сила. Товарищи хорошо знали Данилу. Комитет давал ему самые ответственные поручения, и он выполнял их умело, энергично, никогда не жалуясь на трудности.

— Нам надо бы обсудить вопрос о новом управляющем, — сметая с колен хлебные крошки, медленно сказал Данило. — Англичанина, как видно, черт принес сюда неспроста. Сразу с грабежа дело-то начал. Птица, видать, по этой части высокого полета. Недаром старик Барклей предупреждал, чтобы были мы настороже. Теперь все видим, что прав был старик. Такого гада, наверное, белый свет еще не видел. Что ни день, то новость. Одна подлость не успевает кончиться, как другая начинается. Только показался на заводе — сейчас же отпуска покосные отменил. Спецодежду давать перестал. Лесорубам расценки снизил. Говорят, на днях он утвердил Плаксину план, по которому собирается в пятнадцать лет вырубить весь заводской лес.

Данило немного помолчал, задумчиво постукивая пальцем по камню. Затем продолжал:

— Вы понимаете, товарищи, куда этот паразит нацеливает свои поганые когти? Говорят, не сегодня — завтра будет объявлено о снижении расценок по всему заводу.

Сообщение Маркина было известно членам комитета, однако его слова вновь заставили их задуматься. Все как-то нервно зашевелились, закашляли, кто-то громко вздохнул. Затем наступило тяжелое молчание.

— Убить гада! — вскакивая с камня, вспылил Саша Кауров. — Что смотреть на подлеца? Как только поедет на рыбалку, там его и прикончить.

Ершов обвел всех быстрым взглядом и остановил его на Саше.

— Разве, Саша, ты забыл указания по этому вопросу нашей партии, товарища Ленина?

Саша отрицательно покачал головой.

— Не забыл? Тогда зачем же ты так вопрос ставишь? Убить мерзавца дело не хитрое, но какая от этого польза? Завтра пришлют такого же другого, вдобавок усилят репрессии. Нет, Саша, не это нам нужно, — по-отцовски ласково продолжал Ершов. — Террор никогда не был оружием нашей партии.

— Горячишься, — вмешался в разговор Нестер, — одним взмахом хочешь дело решить.

— Да ведь подлец-то какой, — оправдывался Саша. — Тут сам черт — и тот не стерпит.

Ясный взгляд Ершова снова устремился на Сашу. Как ни странно, но неожиданно он почувствовал себя таким же молодым, таким же напористым и до безрассудства решительным, как Саша. Но это продолжалось только мгновение.

— Может, рабочих бы собрать, — перешел к практическим предложениям Нестер. — Узнать, как они на это смотрят. Да и интеллигенцию бы нашу послушать не мешало. Чувствуется, что многие из них все дальше и дальше в сторону от нас отходят. Выяснить надо. Посмотреть, куда они бредут. Тогда и решать легче будет. Давайте поручим это Маркину, — предложил под конец Нестер.

Но Данило начал решительно возражать:

— Почему это мне? У тебя среди интеллигенции знакомые, тебе и карты в руки. Тут, еж тя заешь, особый подход нужен. Они ведь и сами не должны знать, кто и зачем их собрал.

— Что ж, если поручите, я не откажусь, — согласился Нестер.

Убедившись, что говорить больше никто не хочет, Ершов повернулся в сторону Каурова.

— Вот, Саша, чем надо заниматься, а не помощниками у анархистов быть. Есть ли еще какие предложения? — после некоторого молчания спросил Ершов. — Нет? Тогда у меня есть еще небольшой вопрос…

Но в это время Нестер вскочил на ноги и предупреждающе поднял руку. Лицо его выражало тревогу. Со стороны завода доносился звонкий крик козленка. Левее закричала овца, залаяла собака. Нестер еще некоторое время прислушивался к этим звукам, затем сказал:

— Через посты прошло более десяти жандармов, все они направляются в нашу сторону. Нужно торопиться, через десять минут жандармы будут здесь.

— Они будут, да нас не будет, — спокойно сказал Ершов, собирая вместе с другими остатки еды. Приняв от Нестера принесенную им котомку, он добавил: — О следующем собрании, товарищи, договоримся тем же порядком, что и раньше.

Подпольщики крепко пожали друг другу руки и быстро пошли в разные стороны.

Когда жандармы подошли к Гарольдову гробу, там уже никого не было.

Взобравшись на камень, начальник злобно посмотрел на своего помощника:

— Только деньги получают да врут, как сивые мерины. Какая же это, черт побери, агентура? Завтра же вызовите ко мне этих мерзавцев, я им покажу, как обманывать. Я им покажу-у! — закричал он что было силы, потрясая кулаками.

 

Глава одиннадцатая

В субботу, вскоре после первой смены, Маркин зашел к Шапочкину. Поздоровавшись, он кивком головы показал на дверь.

— Собирайся, пора к лесорубам отправляться, — сказал он. — Завтра воскресенье, до понедельника успеть надо.

— Успеем, — добродушно отозвался Валентин, поправляя одеяло на своей холостяцкой койке. — К лесорубам, так к лесорубам.

— Сколько отсюда до Собачьей считают? — спросил Маркин. — Успеем до вечера или заночевать в дороге придется?

— Дойдем, коли не обленимся. Не так-то далеко — двадцать верст. Эка невидаль! Люди в Сибирь пешком ходят.

— Успеешь еще и в Сибири побывать. Вот помяни мое слово! — И Маркин выразительно поглядел на друга.

Стояла жаркая сухая погода. Каменистый тракт покрылся пылью. Путники шли обочиной.

Напоенный смолистым запахом воздух леса был как-то особенно чист. Спутникам то и дело встречались заросли малины, смородины, вишни. Ягоды уже созрели и кое-где начали осыпаться.

Валентин с восторгом глядел по сторонам.

— Эх, и красота же! — радостно говорил он своему другу. — Я степняк, родился и вырос в Оренбургской губернии. Вот думаю, думаю и никак не могу понять, почему так устроена природа? В одном месте густо, а в другом пусто. Здесь что ни шаг — речка, озеро или ручеек. Горы, масса травы, непроходимый лес. А там только солончаки, ковыль и суховеи.

Шапочкин задумался. Шли молча. Каждый думал о своем. Валентин заговорил снова:

— А как ты думаешь, Данило Иванович, что люди будут делать с природой, когда буржуев победят и свою народную власть установят? Не захотят же тогда оренбуржцы без дров сидеть и кизяком печи топить. Свобода, скажут, равенство!

— Ну и что же, что равенство? — неопределенно ответил Маркин. — Не в дровах же счастье.

— А я думаю, что там все изменится, — продолжал мечтать Шапочкин. — И в Оренбурге много леса и воды будет, так это и знай.

— У кого что болит, тот о том и говорит, — с улыбкой ответил Маркин. — Вы, степняки, о воде и о лесе тоскуете, а я до сих пор о земле думаю. Не было у нас ее, земли-то этой. По осьмой десятины надела на едока имели. Овец да кур на ней пасли. Для посевов у башкирской бедноты землю арендовали, а больше по заводам мыкались и в лесу. Много его здесь, леса этого, да что толку? Чужой он, господский. Господам от леса доход, конечно, а нам он, еж тя заешь, все жилы вытягивает. Я, например, с малолетства возненавидел его. От этого и кузнецом сделался, а потом и совсем на завод перебрался. Но о земле и до сих пор мечтаю.

— Словом, одна нога здесь, другая — там, — усмехнулся Шапочкин. — По виду рабочий, а душа крестьянская. Наверное, еще и о народниках иногда тоска гложет?

— Нет, это уж ты оставь, — недовольно махнул рукой Маркин. — Вихляющих людей, что подделываются под чужое, никогда я не любил.

— Говорят, лесорубы нашего брата тоже недолюбливают, — заговорил Валентин о другом. — Заработком будто бы больше интересуются, а революционеров считают прощелыгами и болтунами. Даже разговоров, если они против царя и попов, слышать не хотят. За земельку и за все старое еще держатся. Нелегко с ними разговаривать будет. Могут и выпроводить еще.

— Если хорошенько присмотреться, есть, конечно, и такие, которые за старинку держатся. Что правда, то правда, — ответил Маркин. — Но уж землей ты их совсем зря попрекаешь. Не на это смотреть надо. Темны они — вот что. Забиты. Их еще больше эксплуатируют заводчики, чем нас. А ведь это наши союзники, помогать им надо. И не все они такие, как тебе рассказывали. Увидишь вот, сам убедишься.

Опасения Шапочкина оказались напрасными. Лесорубы встретили гостей приветливо. Первой подошла к ним Марья.

— А мы вас, товарищ Шапочкин, давно ожидали, — сказала она, подавая Валентину шершавую руку. — У нас ведь даже штучка одна ваша спрятана.

— А листочки, — не стерпел Алеша, — мы с тятей в тот же вечер все до одного по завалинкам разбросали. Шуму потом сколько было, страсть!

Шапочкин с недоумением посмотрел на Алешу.

— Листочки? — переспросил он, хмуря брови. — Какие листочки?

— Да на ярманке, не помнишь разве? — удивился Алеша. — Мальчишку торговец бить хотел, а ты его выручил. Потом еще чуть драки не было с торгашами. Интересно!

— Ну-ну, — пробасил Валентин. — Теперь вспомнил. Крендель тогда мальчишка, кажется, украл? Один крендель.

Алеша насупился и недовольно ответил:

— Не украл, а взял, чтобы поесть. Голодный он был.

Теперь Валентин посмотрел на мальчика с удивлением.

— Это правильно! Молодец. Конечно же, не украл, — улыбаясь, он погладил взъерошенную голову мальчишки.

Хозяева пригласили гостей к костру. Сюда постепенно сошлись все лесорубы. Вначале разговор не клеился, потом кто-то напомнил о засухе и плохом урожае, затем заговорили о расценках, о дороговизне.

Гости остались на ночлег. Лесорубы успели поужинать, поэтому для гостей снова принялись варить кашу и повесили над огнем чайник.

Становье расположилось в неглубокой котловине у отвесной гранитной скалы. Справа, за пригорком, тихо плескались волны горного озера, слева — с высоты в пятнадцать сажен, прямо из каменной стены с шумом низвергалась речка. Впереди высилась покрытая столетним лесом Собачья гора. Все здесь было большое, сильное, сказочно-прекрасное. Только сплетенные из молодой березы и покрытые пологами балаганчики лесорубов казались маленькими, жалкими и ненужными.

Алешу томило нетерпение: хотелось поскорее сообщить о револьвере Шапочкину, но тот был занят. Он рассказывал собравшимся о тяжелом положении заводских рабочих, о снижении по всему заводу заработной платы и о других притеснениях со стороны властей и хозяев.

— А мы думали, одних нас ограбили, — качая головой, вздохнул дедушка Иван. — Оказывается, и до заводских добрались. Всем, значит, погибель готовят.

— Да, тяжело стало рабочему люду, — продолжал Шапочкин, — в дугу нас гнут хозяева, последние капли пота выжимают. А чуть что — в тюрьму тащат, шомполами бьют, издеваются.

Дедушка вздохнул:

— Что и говорить, все крепче и крепче ярмо-то натягивают. Не знаю только, до какой поры рабочие терпеть будут?

— Подожди, Иван Александрович, мы еще свое возьмем, — вмешался в разговор Маркин. — Девятьсот пятый всем открыл глаза — и нам и крестьянам. Мы теперь не только ошибки, но и силу свою почувствовали. У буржуев впереди ночь, а у нас — день. Вот оно как надо понимать это дело-то.

— Пока мы этого дня ждем, они нас голодом уморят или передушат, — тоскливо оглядываясь по сторонам, ответил Зуев. — У меня вот жену лесиной задавило, теперь один остался. Как жить-то? Совсем невмоготу становится. А им что? Плаксин сказал: «Сама виновата». Это покойница-то, значит, Марфа моя. Ну разве это не ирод рода человеческого? Да што там и говорить. Вы лучше знаете, что это за люди за такие! — Спиридон заплакал.

Шапочкин был искренне взволнован. Не ожидал он услышать такие слова в среде лесорубов. Ему начали задавать вопросы.

— Про царя-то правильно сказал, а что про чужаков молчишь? Куда ни плюнь, везде чужаки. Все как есть кровососы, а у нас и своих таких девать некуда. Почему это так? — спрашивали лесорубы.

На эти настойчивые вопросы Валентин вначале даже не нашелся что ответить.

Подавив нахлынувшее чувство растерянности, Шапочкин посмотрел на возбужденные лица лесорубов: что им сказать?

— Нельзя, товарищи, всех иностранцев под один гребень причесывать. Разобраться надо. За границей рабочий класс тоже есть, да и лесорубов там немало. Им тоже нелегко живется. Мы только не видим. Те, которые здесь, — это же буржуйские прихвостни. Таких много и у нас. Плаксин, например.

— Да что там Плаксин? — вмешался в разговор Маркин. — Все правители наши такие. Это они помогают иностранцам грабить нас. А почему? Да потому, что сами они и есть главные грабители.

— Словом, одни кровососы, а другие живоглоты, — вставила Марья.

— Во, правильно, — обрадовался Маркин. — Одного поля ягода!

— Так-то оно вроде так, Данило Иванович, но если хорошенько подумать, так чужаки-то, пожалуй, еще хуже. Они сюда, как воронье, налетели, чтобы нахвататься — и домой. До нас им никакого дела нет, — сказал дедушка Иван.

— Верно, те, которые сюда хозяйничать приезжают, именно такие, — согласился Маркин. — Вот, например, управляющий наш: решил весь лес около завода вырубить.

— А кто же его там рубить-то станет? — удивился дедушка. — Пропади они пропадом, чтобы мы туда рубить поехали, — вспылил старик. — Что мы враги, что ли, заводскому люду.

— Значит, мы можем так и передать рабочим, что вы на эту удочку не пойдете? — спросил Маркин.

— Так и передайте, — за всех ответила Марья. — Пусть англичанин, если ему надо, сам рубит. А мы палец о палец не ударим.

Маркин посмотрел на Шапочкина, в его глазах мелькнула ирония.

Взволнованный рассуждениями лесорубов, Шапочкин задумался.

Дедушка Иван напомнил было о сварившейся каше.

— Погоди, Иван Александрович, — попросил Маркин, — успеем с ужином. — О вашем заработке надо бы поговорить, — предложил он сгрудившимся у костра лесорубам. — Крепко обидел вас заводчик, воевать, наверное, придется.

— Кабы от этого толк был, так мы бы хоть сейчас, — оглядываясь на товарищей, сказала Марья.

— Будет толк, если дружно возьмемся, — уверенно заявил Маркин. — Забастовку объявить надо, требования предъявить, чтобы старые расценки восстановили и лесничего-подлеца убрали. Напирать надо. Какого черта на них смотреть?

Лесорубы заволновались, зашумели.

Обсуждая вопрос о забастовке, лесорубы решили ждать, что скажут заводские рабочие. Выработать окончательные требования поручили забастовочному комитету.

Прощаясь с гостями, лесорубы крепко жали им руки и просили приходить почаще.

Когда стали укладываться спать, выяснилось, что нет Алеши. Вначале мать подумала, что он засиделся у друзей, но и там его не оказалось.

— Куда это он запропастился? — спрашивала Марья свекра, но тот только разводил руками.

Гостей он уложил спать в своем балагане, рассказал им, как пройти к черемшанским лесорубам, пожелал спокойной ночи и пошел спать к Спиридону.

Заметив сидящую у костра Марью, Иван Александрович остановился.

— Иди, Марья, спать. Я знаю, где он, — и лукаво улыбнулся. — Знаю, а сказать вот не могу. Не разрешил. Ты, говорит, дедушка, пока что про это никому. Ну-ну, иди отдыхай, не скоро он еще будет.

Алеша пришел на рассвете. Глаза его блестели, лицо еще больше осунулось.

— Ты где это шатаешься? — укоризненно спросила Марья.

Алеша полез за пазуху.

— Я, мам, домой бегал.

— Ты с ума спятил, — охнула Марья, — пятнадцать верст туда, пятнадцать назад. Зачем это тебе понадобилось? Да еще ночью.

Алеша вынул из-за пазухи сверточек:

— Я все время бегом, мама, шагом нисколько не шел. Торопился. Бабушка хотела меня оставить ночевать, да я не согласился. На, отдай, он, поди, им нужен. А нам для чего? Лежит без всякой пользы в земле…

Мать схватила Алешу за плечи и радостно прижала к своему сердцу.

— Настоящий ты у меня молодец, Алешенька. Поди, там каша осталась, поешь. Устал-то ведь как, родной.

 

Глава двенадцатая

В Карабаше шло все своим чередом.

В Конюховской шахте в ночную смену придавило шестерых рабочих. Это была вторая авария. За последний месяц в шахте погибло девять человек.

Возбужденные случившимся, рабочие первой смены отказались спускаться в шахту.

Стремясь успокоить рабочих, главный инженер Калашников обещал лично расследовать причину гибели людей. Но шахтеры требовали приезда управляющего. Выслушав по телефону доклад главного инженера, Петчер, раздраженный требованиями рабочих, предложил Калашникову приостановить работы в шахте, с «бунтовщиками» ни в какие переговоры не вступать.

— Сообщите смутьянам, — кричал он в телефонную трубку, — что я назначаю комиссию и поручаю ей расследовать, насколько виноваты сами рабочие и насколько администрация шахты. Если будет установлена невиновность рабочих, их семьи получат вознаграждение.

Передавая распоряжение управляющего, Калашников посоветовал рабочим разойтись по домам и спокойно дожидаться результатов расследования.

Озлобленные шахтеры встретили предложение главного инженера руганью, угрожая сбросить его самого в шахту. Только подоспевший наряд полиции спас Калашникова от грозившей ему опасности. Потрясенный происшедшей катастрофой и отношением к нему рабочих, Калашников растерялся.

«Как они не могут понять, — с огорчением думал он, — что я не хозяин, а связанный по рукам и ногам исполнитель чужой воли, и не могу по собственному желанию израсходовать на организацию безопасности даже ломаного гроша».

Вечером к Калашникову зашел Нестер. Калашников, сгорбившись, сидел на кушетке. Вид у него был расстроенный, глаза красные. Он до сих пор не снял спецовки, в которой утром был в шахте.

Поздоровавшись, Нестер сел к столу и после некоторого молчания спросил участливо:

— Очередная неприятность, Василий Дмитриевич?

— Да, — грустно ответил Калашников. — И, наверное, еще не последняя. Нет никакой гарантии, что сейчас в какой-нибудь из шахт не произойдет такое же.

— Но все это может окончиться трагично, — осторожно предупредил Нестер. — Рабочие волнуются, возбуждены, они могут пойти на крайность.

— Вы знаете, — безнадежно махнул рукой Калашников, — я не религиозный человек, но сейчас надеюсь больше на бога, чем на себя.

— Но нельзя оставлять этого так дальше. Пора, наконец, навести в шахтах порядок и прекратить убийство людей, — решительно возразил Нестер. — Это должны сделать техники, бог тут не поможет.

— Шахты до крайности запущены, — оправдывался Калашников. — Чтобы навести в них порядок, нужны большие ассигнования. Потребуется реконструкция некоторых шахт, а значит, и прекращение добычи руды.

— Раз такое мероприятие неизбежно, нужно на это пойти, — настаивал Нестер.

— Легко сказать «пойти», — обиделся Калашников. — А где же взять деньги? Я несколько раз обращался к управляющему и в правление общества, и что вы думаете? Они даже ответить не хотят.

— Тем не менее, — продолжал Нестер, — этот вопрос нужно решить, иначе вы первый будете в ответе. Если еще случится что-либо подобное, рабочие вам не простят.

— Я понимаю, — согласился Калашников. — Сегодня меня тоже спасла полиция. — Он схватился обеими руками за голову. — Вы хорошо знаете мое мнение о жадности наших хозяев. Вы также знаете мое отношение к людям. Но рабочие, оказывается, многого не понимают. Я почувствовал это по-настоящему сегодня. Я не виню их, но я хочу, чтобы и меня поняли. Мне кажется, необходимо еще раз обратиться с просьбой в правление общества горных заводов. Мы должны доказать им недопустимость создавшегося в шахтах положения. Надо требовать, чтобы семьям погибших выдали хорошее вознаграждение, иначе мы не сможем успокоить рабочих. — Он хотел сказать еще что-то, но только махнул рукой и замолчал.

Нестер тяжело вздохнул и укоризненно покачал головой.

— Досаднее всего, Василий Дмитриевич, то, что вы до сих пор еще не сделали выбора между рабочими и хозяином. Даже вот и сейчас, несмотря на явное преступление хозяев, вы думаете больше о том, как успокоить рабочих, а не о том, как наказать виновных в убийстве шахтеров.

— Нет, нет, — запротестовал Калашников. — Я никогда не стану на сторону хозяев. Но я не хочу разжигать и без того накаленную атмосферу.

— Боитесь осложнений? — помолчав, спросил Нестер.

— Да, я считаю их сейчас ненужными и бесполезными.

— А мы считаем, — энергично возразил Нестер, — что забастовка поможет вам добиться от хозяев удовлетворения законных требований рабочих.

Калашников печально покачал головой.

— Забастовка вызовет серьезный и тяжелый конфликт. Опять будут жертвы.

— Значит, вы возражаете?

— Нет. В принципе я согласен, — заторопился Калашников, — но я считал бы необходимым не предъявлять больших требований. Тогда можно будет легче достичь соглашения.

— Вы, Василий Дмитриевич, по-видимому, неисправимы, — безнадежно махнул рукой Нестер. — И ничего с вами сейчас, очевидно, не поделаешь. Ладно. Когда-нибудь, рано или поздно, но вы все-таки поймете, кто ваши настоящие друзья и кто враги, и научитесь действовать с врагами по-вражески, а с друзьями — по-дружески. Что же касается забастовки, послушаем лучше, что скажут завтра сами рабочие.

 

Глава тринадцатая

Петчер был крайне возмущен тем, что везде проходили собрания и рабочие выносили свои требования, а полиция ничего не делала.

— Такое может твориться только здесь, в стране варваров, — размахивая длинными руками, кричал он. — Что толку в том, что несколько человек арестовано? Все равно рабочие бастуют. И скажите из-за чего? Шесть дураков залезли в заброшенный штрек. Говорят, им не хватило крепежного материала. Разве не ясно, что они сами виноваты? Кто их туда посылал? Однако я готов пойти на уступки. Я не дикарь и согласен выдать семьям убитых по пятидесяти рублей. Больше ничего! Шахты переделывать не буду. Посылать в шахты нянек тоже не буду. А расценки? Почему они ставят вопрос о расценках? Почему? — вскакивая с места и обращаясь к присутствующим, спрашивал Петчер. — Какое отношение имеют к этому вопросу расценки? Это выдумка социалистов. Их бы следовало всех посадить за это в тюрьму. Всех до одного, понимаете?

— Требуют еще сменить управляющего, — деланно робким голосом вставил шпильку начальник шахты Папахин.

— Я буду телеграфировать в Петербург, в Лондон. Я вызову полицию, солдат, — бегая по комнате, кричал Петчер. — Я докажу им, как бастовать и предъявлять свои требования. Дураки! Обождите, я вам устрою забастовку!

Совещание длилось уже около часа. Присутствующие руководители завода и шахт с явным недоумением слушали ругань и угрозы управляющего. Петчер продолжал кричать и ругаться, а собравшиеся молчали.

Вдруг сидевший у окна механик Рихтер сорвался с места.

— Идут, сюда идут! Вот, смотрите, — испуганно закричал механик.

В кабинет неожиданно вошел почтальон. Приняв телеграмму, Петчер разорвал бандероль. Это был ответ Грея на его сообщение о забастовке и о требованиях рабочих. Грей — управляющий предприятиями Уркварта в России, — писал:

«Просьбу рабочих об установлении в шахтах технического наблюдения удовлетворяем. Для организации безопасной работы высылаем техников-англичан. Выдайте семьям погибших по пятидесяти рублей. Дайте обещание рассмотреть вопрос о расценках. Что касается управляющего, об этом с рабочими в разговоры просим не вступать. Грей».

Петчер задумался. С одной стороны, он был недоволен сделанными уступками, а с другой, опасаясь лично за себя, хотел бы как можно быстрее ликвидировать конфликт.

— Прошу вас, господа, — выдавил он сквозь зубы, — остаться и принять участие в переговорах с делегацией. Рихтер, пригласите их сюда.

Первым просунулся в дверь Еремей.

— Заходить, что ли?

Не получив ответа, Еремей обернулся, замахал рукой, приглашая остальных членов делегации. — Можно. Заходи, ребята.

Вслед за Еремеем вошли Маркин, Кауров и еще четверо рабочих.

Поискав глазами место, где бы можно присесть, и не найдя его, делегаты стали около стены.

Петчер молча смотрел на Еремея, считая его руководителем делегации. Еремей также смотрел на Петчера и молчал, ожидая, чтобы тот заговорил первым.

— Наше слово последнее, — говорил он делегатам еще в дороге. — Не торопитесь. Как мы скажем, так и будет. С нами весь завод, уж на што меньшевики, и эти, как их, черт? Да вот, вспомнил, серы, и те, хотя жмутся, мнутся, но тоже поддерживают. Пусть попробуют с нами бороться.

Не отрывая глаз от Еремея, Петчер медленно поднялся.

— Вас прислали забастовщики? Вы — делегация? — спросил он Еремея.

— Кажется, угадал. Так оно, пожалуй, и будет. Делегация, — усмехнулся Еремей.

— Тогда разрешите сказать вам, — глухо и медленно начал Петчер, — что меня возмущает поведение здешних рабочих. Они, как видно, не понимают, что катастрофы не всегда являются результатом плохого руководства администрации. Катастрофы на производстве практически всегда возможны. Подобные катастрофы бывают на всех шахтах земного…

— На дураков рассчитываешь, а они умерли, — оборвал Петчера Еремей. — Не кастрофа, а убийство. Мало вам, что кровь и пот из нас, из живых, сосете, так еще пачками убивать вздумали. Зарядил: кастрофа, кастрофа! Нечего пыль в глаза пускать. Давай лучше о деле побалакаем. А о кастрофе потом вот им расскажешь, — при этом Еремей презрительно кивнул на сидевшего рядом с Петчером Рихтера.

Управляющий сжал в кулаки заметно дрожавшие руки. Хотелось как можно скорее выпроводить из кабинета этого ненавистного человека. Опустившись в кресло и стараясь придать своему голосу строгое спокойствие, он спросил:

— Говорите, чего хотят ваши забастовщики?

Вперед вышел Данило Маркин.

— От имени всех рабочих завода и лесорубов, — откашлявшись, сказал Маркин, — нам поручено предъявить вам такие требования.

Данило вытащил из кармана бумажку, расправил ее на ладони.

— Первое, — загибая палец левой руки, громко сказал Данило, — мы настаиваем, чтобы были отменены все распоряжения о снижении расценок по заводу, по шахтам для лесорубов и всех остальных рабочих. Немедленно. Второе: управляющему, вам, значит, уехать с завода, тоже немедленно. Третье: экстренно принять меры и навести порядок на всех шахтах. Установить для каждой шахты должность техника, ответственного за безопасность работы. Четвертое: семьям погибших выдать полагающееся по закону вознаграждение и платить членам семьи за счет завода ежемесячно пенсию до совершеннолетия детей. Пятое: разрешить рабочим, как это было раньше, ловить рыбу во всех озерах и не допускать порубки леса для нужд завода ближе, чем в пяти верстах от крайних домов поселка…

Петчер слушал Маркина, закусив нижнюю губу. Глаза тупо смотрели куда-то в сторону. Ему казалось, что все это дурной сон. И стоит ему проснуться, как всего этого не будет.

Зазвонил телефон. Трубку взял Рихтер. Послушав немного, он испуганно закричал:

— Не может быть! Да что ты? О, боже мой! Сейчас, сейчас… Возьмите, мистер. Я так и знал, беда! — От испуга на лице Рихтера выступили багровые пятна.

Петчер схватил трубку.

— Я слушаю, управляющий… Что? Сбросили в шахту? Живым?.. Всех?.. А что полиция? — завизжал Петчер. — Почему она не стреляет? Убили… разбежались. Что?.. Идут сюда?..

Глаза англичанина расширились, губы затряслись, выпавшая из рук трубка повисла на телефонном шнуре.

— Что же это будет? — застонал он жалобно. — Бунтовщики сбросили в шахту механика и еще кого-то. Сейчас они идут сюда, их много. Полиция разбежалась.

Маркин положил бумагу на стол. В усах затаилась мелькнувшая на миг усмешка.

— Собственной тени пугаетесь, господин управляющий.

— У нас, у русских, пословица есть, — перебил Маркина Еремей, — пакостливый, как кошка, а трусливый, как заяц.

Но даже и на эту грубость Петчер не обратил никакого внимания. С испугом он думал о надвигающейся опасности. Помощи ждать было неоткуда. Полиция разбежалась. Единственное, что оставалось делать… согласиться с требованиями забастовщиков. Правда, он многое теряет, но другого выхода у него нет. Нужно соглашаться, а дальше будет видно. Иначе эти дикари растерзают его.

Кашлянув, Данило напомнил о присутствии делегации.

Петчер, вспомнив, что забастовщики требуют его немедленного удаления, робко запротестовал:

— Я не могу решить вопрос о своем освобождении. Есть телеграмма. Мне запрещено. Я должен снова сделать запрос.

Маркин взял телеграмму, прочитал и вернул обратно.

— А как остальные пункты наших требований? — еще плотнее придвинувшись к столу и прямо глядя в лицо англичанина, спросил он.

— Остальные требования я принимаю, — сказал Петчер. — Беру на свою ответственность.

Данило достал из стопки несколько листов бумаги, положил их перед управляющим, подал ручку.

— Прошу писать в Петербург телеграмму. Как там, этому, еж тя заешь. Огрею.

Петчер догадался и написал адрес.

— Теперь пишите так: «Считаю себя виновным в гибели рабочих. Нужно обсудить вопрос о возможности оставления меня управляющим».

— Господин Данило, я прошу после слова «себя» разрешить написать слово «косвенно».

Подумав, Маркин махнул рукой:

— Ну, ладно, валяй, пусть будет косвенно. Теперь пиши дальше: «С вашим предложением в части расценок согласиться не могу. Чтобы не затягивать переговоров с рабочими, сегодня я отдал распоряжение об отмене приказов, снижающих расценки. Считаю это справедливым. Я согласился также установить семьям погибших пенсии». Прошу подписать, — предложил Маркин. Петчер подписал.

— А теперь нужно написать еще вот что, — подумав, добавил Данило. — Это мы в Петербург посылать, пожалуй, не будем, оставим здесь на телеграфе: «Все это договорено на добровольных началах между управляющим и делегацией рабочих».

Данило взял ручку, поставил число и подписался.

— Прошу, господа, удостоверить своими подписями наше соглашение, — предложил он присутствующим.

Неожиданно за окном послышались крики приближающегося народа. Маркин кивнул Еремею:

— Поди посмотри, что там.

Через четверть часа Петчер с дрожью в голосе читал с крыльца приказ перед двумя сотнями лесорубов.

Впереди лесорубов, откинув назад голову, стояла высокая худая женщина. Голова ее была повязана небольшим ярко-красным платком. Рядом с женщиной топтался совершенно босой, в холщовой рубахе и дырявых посконных штанах высокий, очень худой мальчик. Он то и дело помахивал небольшой, очищенной от коры березовой палочкой, на конце которой была прикреплена красная ленточка.

— «Осознав несправедливость сделанного, — косясь на мелькавшую перед глазами ленточку, шепелявя и коверкая слова, читал Петчер, — я добровольно отменяю приказы о снижении расценок всем категориям рабочих. Назначаю на каждую шахту по технику, поручаю им ликвидировать беспорядки. Полностью принимаю требования о вознаграждении семей погибших. Разрешаю рабочим ловить рыбу там, где они захотят. Я не дам разрешения рубить лес вблизи завода…»

Алеша обернулся лицом к лесорубам и громко закричал, размахивая палочкой:

— Наша взяла! Наша взяла!!

Прочитав приказ и морщась от криков ликующих лесорубов, англичанин вернулся в кабинет. Там он увидел, что все присутствующие с недоумением смотрели на Рихтера, державшего в руках телефонную трубку.

— Что еще случилось? — уставившись на механика, нетерпеливо спросил Петчер.

— Нас обманули, мистер, — закричал Рихтер. — Только сейчас звонил пристав Ручкин. Спрашивал, не нужны ли вам полицейские? Ручкин просил передать, что когда они с урядником спустились в шахту, туда неожиданно упал механик Гартман. — Рихтер вытащил из кармана платок и вытер им пот со лба. — Есть предположение, что его кто-то столкнул, хотя все в один голос доказывают, будто это просто несчастный случай.

— Но кто же вам говорил другое? — негодуя, закричал Петчер. — Гартмана убили, полиция разбежалась или в шахту спряталась — один черт. Вы, господин Рихтер, большой трус.

Петчер негодовал, но, чтобы не быть смешным в глазах своих же подчиненных, решил не поднимать лишнего шума.

 

Глава четырнадцатая

Осенью, когда урок по заготовке дров был выполнен, Карповы решили ехать на завод и попытаться устроиться там на работу.

— В медеплавильный, Михаил, просись, — советовал по дороге дедушка. — Там хоть и удушье, зато заработок хороший. Потом, глядишь, освоишься — и в мастера выйдешь. Да где там, — вдруг безнадежно махнул он рукой. — Мы русские, а там все чужаки. Наше дело, знать, кайлом копать, дрова рубить да вагонетки катать, а распоряжаться и показывать другие будут. — Дедушка тяжело вздохнул, горестно покачал головой. — Замучились, бьемся, как рыба об лед, а толку никакого.

Когда подъехали к заводу, дедушка снова стал советовать отцу Алеши проситься на работу в медеплавильный.

— Вот, внук, — ласково улыбнувшись, сказал на прощание дедушка. — Ты теперь совсем большой вырос, на заводе работать будешь. Смотри у меня, не подкачай. Работай, как следует, отца с дедушкой на работе не конфузь.

С этими словами он залез на телегу и повернул лошадь обратно.

Отец долго смотрел вслед удалявшейся телеге. Потом вздохнул, повернулся к Алеше и сказал, чтобы он подождал его на улице, а сам пошел в контору.

Оставшись один, Алеша поднялся на верхнюю ступеньку крыльца, положил около себя котомку и стал смотреть по сторонам.

Ему стало грустно. Вспомнился дом, мать, бабушка, сестренки. Его охватило чувство одиночества. Хотелось плакать. Вспомнил прошедшее лето, мечту о школе. Он был уверен, что этой зимой обязательно будет учиться. Однако, когда дедушка привел его в школу, там сказали:

— Мал еще у тебя внучек. Пусть подрастет с годик, а там видно будет. Успеете. С таким делом торопиться некуда.

Алеша, может быть, и смирился бы с этим, если бы еще год назад не был принят в школу его ровесник Сенька Шувалов. «Счастья у меня нет, вот и все, — решил он. — Недаром бабушка говорит, что главное у человека — счастье. А потом богатые они, черти, эти Шуваловы. Овчинники, а теперь кожи еще начинают делать и хлебом торговать».

Вдруг со скрипом открылась дверь. Из конторы вышла группа пестро одетых людей. Увидев их, Алеша удивился. До этого он даже не мог представить, что люди могут так смешно одеваться.

«Что твой петух! — думал он, рассматривая задержавшихся на крыльце англичан. — Чужаки самые настоящие… Лопочут, лопочут, а что? В жисть не поймешь».

Заметив сидящего на крыльце мальчишку, один из англичан отделился от группы и быстро пошел в его сторону. Алеша насторожился: «Наверное, хочет прогнать меня с крыльца… Лучше уйти подобру-поздорову. А то начнет еще за уши драть. Ну и пусть, — вдруг передумал Алеша. — Не пойду, будь что будет».

— Мальшик. Вы шего хочешь? — с трудом подбирая русские слова, спросил англичанин. — Работать нету, русский ленивый мальшик.

Слово «ленивый» он заучил, как видно, хорошо и выговорил его без труда.

— Русс нужна дубинша? Да, мальшик?

Иностранец был сух и высок, как жердь. На голове у него вместо фуражки было надето что-то похожее на тарелку. Глаза смотрели холодно.

Алеша с недоумением уставился на англичанина, не улавливая смысла в его словах. Однако, когда англичанин повторил свои вопросы, он догадался.

— Сам ты ленивая дубинша, — вскочив на ноги, неожиданно для себя выпалил Алеша. — Разнарядился, как индюк, и думаешь, что не знай кто…

С этими словами он схватил котомку, быстро сбежал с крыльца и направился к площади.

Стоявшие в стороне англичане громко засмеялись.

— Ну как, Томми, посмотрел волчонку в зубы?

— Кусается, черт, — весело ответил тот. — Но это не беда. Мы его приберем к рукам.

Из конторы вышел Петчер с группой англичан. Они уселись на пролетки и, громко переговариваясь, направились к заводу.

Как только англичане отъехали, Алеша вернулся на крыльцо, снял с плеч котомку и снова сел на ступеньку. «И чего я рассердился? — ругал себя Алеша. — Чужак? Ну и черт с ним. Хозяева они. Попросить бы у него хорошей работы. Вот это бы дело. Что ему стоило направить меня в шахту коногоном? Ровным счетом ничего. А в шахте зимой тепло и заработок хороший — четвертак в день». Так говорил ему один мальчишка, проработавший коногоном целую зиму.

Громко хлопнули двери, появился отец. Вид у него был расстроенный. Надевая на плечи котомку, он угрюмо сказал:

— Опять не повезло нам с тобой, Алеша. О заводе и не заикайся. Там, говорят, и без нас людей девать некуда. Тебя совсем не берут, а меня согласились послать в шахту. Тьфу, черт! Хоть с моста в воду… — Он безнадежно махнул рукой и медленно сошел с крыльца.

С запиской из конторы Карповы пришли в барак бессемейных шахтеров. Барак, размером в десять сажен длины и три с половиной ширины, был срублен из бревен. Внутри этого мрачного и неуютного помещения в два ряда стояли почерневшие от копоти и грязи нары. Посредине, загораживая проход, вросла в землю большая полуразвалившаяся плита. Пола не было. Мох в стенах во многих местах вывалился, двери рассохлись. На весь барак было четыре небольших окна. Потолок был сплошь покрыт плесенью. От дыма, гнили и испарений от сохнувшей одежды в бараке стоял тяжелый смрад. Барачный сторож отвел вновь прибывшим место во втором ряду нар и назначил день, когда они должны заготовлять на весь барак дрова, носить воду, топить плиту и производить уборку.

— Да смотрите, делайте все, как следует, — предупредил сторож, — чтобы все было честь честью, а то недолго и на улицу вылететь.

Несмотря на усталость, Алеша долго не мог уснуть. Его заедали блохи. От их укусов огнем горело все тело. Когда вконец измучившийся мальчик начал плакать, отец поднялся, вынул из котомки бутылочку, заставил сына раздеться и натер все его тело керосином. Он советовал не вертеться с боку на бок, а лежать смирно.

— Притерпеться надо, — говорил отец, укладывая в котомку оставшийся в бутылочке керосин. — Это вначале, без привычки, блохи так больно кусают. А потом привыкнешь — и ничего…

Алеша молча лег на нары, в голове роились тяжелые мысли. «Вот она какая, рабочая жизнь, — думал Алеша. — От нее и собака подохнет». Вспомнились разнаряженные, веселые, беззаботные англичане. Сердце словно кольнуло от обиды, из глаз мальчика полились горькие слезы.

 

Глава пятнадцатая

В глухом лесу на Большом Юрминском хребте, недалеко от Чертовых ворот, там, где проходит граница между Европой и Азией, с давних пор приютилась небольшая землянка, построенная подпольщиками.

Хотя в ясные дни со стороны юго-востока Юрма и венчающий ее хребет — исполинские ворота — видны за сорок верст, все же пробраться туда трудно.

Даже и на большой высоте гора изобилует ключами, речками и топями. Покрытая частым, трудно проходимым лесом, она встречает путника густыми туманами, мяуканьем рысей, а иногда и рявканьем медведей. Однако для подпольщиков это было одно из самых спокойных мест. По установленному правилу члены комитета могли приходить сюда, лишь соблюдая все правила конспирации. Теперь здесь часто бывал Ершов. Он вынужден был скрываться в этом месте каждый раз, когда полицейские ищейки нападали на его след.

Сегодня, в погожий осенний день, по запутанной, едва заметной тропинке к Чертовым воротам поднималось три охотника. На подходах к Юрме, на ее многоверстном подъеме им часто встречались легкие, быстро убегающие дикие козы. Два раза за деревьями показывалась спина лося. Но охотники, не снимая с плеч ружей, продолжали свой путь к хребту.

Во главе группы с берданкой за плечами крупно шагал Шапочкин. Мурлыча песенку или тихо насвистывая, он иногда останавливался, долго осматривал окружающие деревья и по одному ему известному признаку определял дальнейшее направление.

За ним, на небольшом расстоянии, с такими же котомками за плечами, один за другим шли Папахин и Барклей.

Не дойдя нескольких сот сажен до Чертовых ворот, группа круто свернула в сторону. Впереди показалась скала. Шапочкин остановился, приложил к губам пальцы и три раза коротко, затем один раз продолжительно свистнул. Откуда-то сверху послышался ответный свист. Шапочкин махнул рукой спутникам и снова двинулся навстречу Ершову.

— Легки, легки на помине! — радостно говорил, встречая гостей, Ершов. — Недаром я вас все утро вспоминал.

— Воскресенье сегодня, Захар Михайлович. Погода как раз хорошая, — как бы оправдываясь, ответил Шапочкин. — А тут дело одно подвернулось, ну, мы и решили: ружья на плечи — и пошли.

— Да, вид у вас, как у самых заправских охотников. Что-то добычи только не видать.

— Тяжело тащить было, домой услали добычу, — шутливо ответил за всех Барклей.

Убежище подпольщиков было построено в углублении круто обрывающейся скалы. Рядом с землянкой на большой каменной плите весело горел костер и не дальше, как в пяти шагах от огня, разбрызгивая капли воды, бурлил небольшой прозрачный ключ.

Гости поставили в землянку ружья, сняли котомки. Каждый передал принесенные им припасы: хлеб, сухари, махорку, патроны. В заключение Барклей торжественно вручил Ершову искусно сделанную им трубку и огниво.

Захар Михайлович радовался, как ребенок.

— Натащили! Вот натащили! На месяц хватит… Буржуй я теперь. Самый настоящий буржуй! А трубка? Разве еще есть у кого такая трубка?!

Он взял стоявший на камне большой чугунный котел и пошел к роднику.

— Времечко! Ох, и времечко стоит золотое, — выполаскивая котел, говорил он подошедшему к нему Барклею. — Пошел сегодня утром на охоту, козы от радости, как шальные, так и прыгают, так и прыгают. Поверите, стрелять было жалко. На озеро пришел — рыбы полна мережа налезла.

— Значит, мясцом нас угощать собираешься и рыбкой? — ломая сухие смолистые сучья, добродушно спросил Барклей.

— Охотники вы, как же вам без мяса и без рыбы? Не на сухарях же с водичкой сидеть, когда ружья за плечами.

— Ну, что ж, тоже не умерли бы, не привыкать зубами щелкать, коли давно приучены, — отшутился Барклей. — Недаром нас уверяют, что «хлеб да вода — рабочая еда». Лучшего вроде мы и желать не смеем.

— Ну, что вы говорите, сэр? — смеясь, возразил Ершов. — Если верить руководителям английских социалистов, то рабочие Англии живут сейчас куда как богато. А вы говорите: «хлеб да вода». Слишком обобщаете, мистер, или вы от жизни отстали?

Барклей нахмурился.

— Подлецов и предателей везде хватает, — сказал он сурово. — Обидно, товарищ Ершов, не то, что подлецы есть на свете, а то, что их терпит наш брат, рабочий. Англия! Передовая страна и, как ни странно, именно в ней, в Англии, до сих пор терпят в рабочем руководстве предателей и обманщиков.

— К нам на центральную шахту техника из Англии недавно прислали. Трудно понять, с какой это целью сделано. Так, если посмотреть со стороны, можно подумать, что сильно занят работой, а фактически ни черта не делает, сует только всюду свой нос да ко всему присматривается и прислушивается. Вчера, например, целый час расспрашивал у меня, как ему связаться с социал-демократами. Он, видите ли, сочувствует русским революционерам и желает с ними подружиться. Не верю я ему. Не знаю, что вы скажете, а я решил держаться от него подальше, — убежденно сказал Папахин.

После долгого молчания первым отозвался Ершов.

— Вы правильно решили, Трофим Трофимович. В Англии есть, конечно, люди, которые действительно сочувствуют нашей революции, но там немало и предателей. Отсюда и вывод напрашивается сам собой: осторожность и еще раз осторожность. Я, например, советую поручить кому-либо из наших товарищей завязать с ним знакомство. Надо как следует присмотреться к этому типу, а потом и решить.

— Наперед могу вам сказать, — заметил Барклей, — приехали не те англичане, которых мы хотели бы видеть.

— Вы думаете? — настороженно спросил Папахин.

— Думаю и, наверное, не ошибаюсь.

— Вот нам и нужно проявить особую осторожность, — снова и еще более настойчиво посоветовал Ершов. — Главное, чтобы около него постоянно был наш человек…

— Предлагал… Не соглашается… — хмурясь, неохотно ответил Папахин. — Я, говорит, сам все сделаю без вас. А вчера поймал около шахты сынишку Карпова, притащил в контору и потребовал, чтобы мальчика немедленно приняли на работу и передали в его распоряжение. Мальчишка, правда, бойкий, но какой из него помощник? Просто непонятно.

— Это какой? Сын Карпова Михаила? Тогда хорошо.

— Да и отец рад, что мальчишка на работу устроился, — согласился Папахин.

Ершов снял с колышка деревянную ложку, морщась от дыма, помешал ею в кипящем котле. Потом он отгреб от костра груду тлеющих углей, поставил на них большую сковороду и, наложив в нее заранее очищенных карасей, стал собирать на стол.

Гости молча наслаждались окружающей природой.

Папахин, о чем-то задумавшись, смотрел на пламя костра. Барклей беззвучно шевелил губами и часто с досадой встряхивал головой.

Шапочкин наблюдал, как Ершов резал вынутое из котла мясо, и вдруг сказал:

— Поздравьте меня, Захар Михайлович!

Ершов недоумевающе посмотрел на друга.

— Мне сегодня двадцать семь исполнилось…

— Вот оно что? Поздравляю от всего сердца, поздравляю и в связи с этим хочу сказать тебе несколько слов. Мы верим, Валентин Алексеевич, что еще наше поколение доживет до социализма, до тех времен, когда люди будут свободными и счастливыми. Но на пути к светлой мечте нас ожидает немало невзгод и разочарований. Ждут нас еще тяжелые битвы. Будут победы, будут и поражения. Найдутся в наших рядах нытики и маловеры. Но мы убеждены, что ты, Валентин, всегда будешь идти большевистской дорогой и только вперед.

Усевшись вокруг разложенной на траве скатерти, друзья принялись за обед.

— Счастливый ты, Валентин, — в раздумье молвил Барклей. — Мы только готовили революцию, а вам самое главное остается. А как ты думаешь, Захар Михайлович, где в первую очередь победит пролетариат — у нас или там, на западе?

— Ленин надеется, что у нас, — вспоминая свою встречу с Владимиром Ильичей, ответил Ершов.

— Тогда, пожалуй, и я доживу еще до решающей битвы? Возможно, и мне удастся в ней участвовать?

— Удастся! — уверенно сказал Папахин. — И, помолчав, с гордостью добавил: — А ведь это результат нашей работы, Захар Михайлович.

Ершов подошел к роднику, напился холодной воды и, возвратившись на свое место, сказал:

— Через пару недель, друзья, я должен буду уехать в Екатеринбург. Не знаю, сколько я там пробуду и скоро ли мы снова увидимся. Возможно, что не скоро. Поэтому мне хотелось бы с вами обсудить некоторые вопросы нашей дальнейшей работы. Товарищ Папахин сказал, что пора нам от обороны переходить к наступлению. Я считаю, что Трофим Трофимович трижды прав. Это, действительно, главное. Да, друзья, пришла пора начинать новую и последнюю битву. И начинать ее напористо, с утроенной энергией.

— Тяжеленько нам без вас будет, — вздохнул Трофим Трофимович. — Снова ходят слухи о снижении расценок и уменьшении зарплаты. Здесь может завариться каша.

— Да, Калашников мне говорил. Официального указания пока еще нет, но приехавшие англичане уверяют, что такое распоряжение от Уркварта скоро последует.

— Не унимаются, хотят на своем поставить.

— Очевидно, так. Но это им теперь вряд ли удастся. Добившись победы, рабочие не захотят ее упустить. Да и мы не позволим.

— Какую же линию занимать нам в этом вопросе? Что передать членам комитета? — живо спросил Папахин.

— Линию нужно занимать только наступательную, — с твердостью ответил Ершов.

Долго еще в этот день объяснял Захар Михайлович своим товарищам, как нужно на заре нового революционного подъема вести борьбу за большевистское руководство пролетариатом.

Прощаясь с Ершовым, Папахин сказал:

— Попрошу Карпова, чтобы к Гарольдову гробу мальчика прислал. Пусть проводит тебя до станции.

* * *

Боясь, как бы не опоздать, Алеша поднялся на рассвете. В одной руке у него был сосновый сук — условный знак для Ершова, в другой — небольшой холщовый мешочек. Провожая Алексея, отец положил ему краюху хлеба, оставшиеся от ужина три картофелины, щепотку соли и жестяную кружку.

— На день хватит, а к вечеру постарайся вернуться, — напутствовал он сынишку. — Не забудь, что я тебе наказывал.

— Не забуду, — важно ответил Алеша, гордый тем, что ему поручили серьезное дело. — Вот увидишь, все, как надо, сделаю.

Вначале мальчику в лесу было не по себе. Превратившаяся в лед вечерняя роса сковала умолкший осенний лес и побуревшую землю. Но только лишь первые лучи солнца блеснули из-за перевала — лес сразу преобразился, все в нем ожило, затрепетало.

Алеша так был захвачен окружающей красотой, что даже перестал чувствовать боль в озябших ногах. Мальчик был бос. Отец давно собирался купить ему сапоги, но все не было денег, и покупка изо дня в день откладывалась. «Не я один, — успокаивал себя Алеша, разглядывая шершавые ноги. — Валенки у меня есть. Зимой в них ходить буду». Сзади за ним тянулись две дорожки. Иней рассыпался. Не таял, потому что ноги были почти так же холодны, как и сам иней.

Подойдя к Гарольдову гробу, Алеша воткнул в землю сук, влез на дерево и стал ждать. В лесу неожиданно бухнул выстрел. Над головой пронеслась стая рябчиков. Меж деревьев долго, как безумный, метался русак. «Вот бы мне так быстро научиться бегать, — подумал мальчик». Он вспомнил, как в сказке скороход за одну ночь по нескольку раз бегал из одного царства в другое. «Обежал бы я все страны, — рассуждал Алеша, — и выбрал такую, где жить хорошо, бедняков туда всех бы перевел, а чужака, который там стреляет, сбросил бы в самую глубокую яму. И лесничего Плаксина туда же, пусть подыхает».

— Алексей! — послышалось сзади. Алеша испуганно обернулся. Внизу, помахивая суком, стоял бородатый человек, по виду не то торгаш, не то псаломщик.

«Он или не он?» — думал Алеша, слезая с дерева. Бородатый подхватил его за ноги и бережно поставил на землю. Нахмурившись, Алеша ждал.

— Откуда будешь? — притрагиваясь рукой к Алешиному плечу, спросил незнакомец.

— Здешний, — все еще недоверчиво посматривая на бородатого, ответил Алеша.

— Ну и хорошо, что здешний, — щелкнул пальцами и улыбнулся бородатый… — Признаешь теперь?

— Теперь признаю.

— Пошли тогда. Не видел, кто здесь стрелял?

— Чужак. Кто же больше? Тут только он один стрелять может, остальным нельзя.

— Это почему же?

— Запретил чужак. Намедни сосед наш пошел, а ему лесники всю спину плетями исполосовали и ружье отняли.

— Что же, им жалко, что ли? Урал велик.

Алеша вздохнул.

— Хозяева они. Что хотят, то и делают. Боятся их. Залез я вот на сосну, а сам думаю, подойдет и спросит: «Зачем на мою сосну залез?» И потянет вниз головой, не то еще подстрелит. Не зря дедушка наш говорит: «От змеи на шаг, а от чужака на версту».

Слушая мальчика, Ершов сосредоточенно смотрел вдаль, затем медленно перевел взгляд на своего провожатого, на его посиневшие от холода ноги и жилистые, огрубевшие руки.

«Вот удел наших детей, — размышлял Ершов, не прерывая речи своего маленького собеседника. — Что ожидает его в жизни, если на земле ничто не изменится?»

— Сапоги бы тебе, Алеша, надо. Холодно.

— Конечно бы надо, — по-взрослому, рассудительно ответил Алеша. — У нас все так говорят: и мама, и дедушка с бабушкой, и отец тоже. Да где их взять-то? У меня ладно хоть армяк есть, а сестренки, те совсем нагишом. И у мамы обуток нет.

Мальчик шел уверенной развалистой походкой. Иногда он заглядывал Ершову в лицо, потом взмахивал суком и продолжал снова:

— Теперь работать буду. С чужаком одним. Завтра выходить велели. Жить-то, может, легче станет… Как-никак два заработка… Деньги…

Слова этого синеглазого паренька хватали за душу, сердце сжималось от боли и обиды.

— А бабушка у нас хорошая, — продолжал между тем Алеша. — Но думает по-смешному. Мы, говорит, бога прогневили, вот он и разрешил чужакам кровь нашу пить. А мне непонятно. Как это можно кровь людей пить? Комары и клопы, например, пьют. Но то насекомое, и им тоже достается: хватишь пальцами или еще чем — и нет его…

Он хотел сказать еще что-то, но, как видно, потеряв нить разговора, замолчал и, приоткрыв рот, стал снова смотреть на своего спутника.

— Ничего, Алеша, соберется трудовой народ с силами, да так стукнет, что и мокрого места не останется от мучителей.

— Пущай. Мне их не жалко, — согласился мальчик.

— И правильно. Не жалеть их надо, а бить. Бить так, чтобы они никогда не поднялись. А у таких, как ты, сапоги чтобы были. Чтобы вы всегда были сыты. Школ понастроим. Учить вас грамоте будем. Инженерами сделаем. Врачами, учеными.

Разговор продолжался всю дорогу.

Говорил больше Ершов. Он подробно объяснил Алеше, почему у него нет сапог, почему им так трудно живется.

Когда из-за деревьев показался вокзал, Ершов свернул с дорожки и, зайдя в густой ельник, сказал:

— Поезд еще не скоро будет. Мне лучше здесь побыть. А ты можешь сходить на станцию.

* * *

Когда Алеша приближался к станции, у вокзала остановились три кавалериста. Алеше показалось, что одного из них, в форме офицера, он видел где-то раньше.

— Казаки! Казаки! — шептали сидящие на перроне пассажиры. — Каратели…

Алеша вошел в вокзал. У буфета стоял офицер и тянул из граненого стакана водку. Казаки сидели на скамейке и тоже пили.

«Где же я видел его? — думал Алеша. — Вот, анафемская душа, никак не вспомню! А водку хлещет, будто лошадь воду. Здоров, видать, дьявол».

— Господин офицер! Ваше благородие, — услышал Алеша. — Я не на свои торгую, у меня семья. За себя хоть заплатите… Казакам я жертвую… — чуть не плача, упрашивал офицера буфетчик, пожилой взлохмаченный еврей.

— Неужели нужно платить? Не знал и удивляюсь… — холодно улыбаясь и блестя наглыми глазами, говорил офицер, снова возвращаясь к буфету. — Тогда налей еще и закуски дай.

— Пожалуйста! Пожалуйста! — залебезил буфетчик. — Вот водочка, огурчик, вот грибочки.

— Давай! Все давай! — согласился офицер. — Казакам тоже.

— Вы же заплатите, господин офицер? И казаки меня не обидят? О! Это такой народ. Такой народ, я вам скажу, — обращаясь к публике и чувствуя недоброе, бормотал буфетчик. — Не верьте, когда говорят, что казаки не платят. Они всегда и всем платят. Грабят, говорите? Ну что ж, и грабят, но зато и платят.

— Что? Что ты сказал, сволочь такая? — стукнув стаканом по столу, спросил офицер.

— Ваше благородие! Господин офицер, — совсем перепугавшись, залепетал буфетчик. — Они говорят — платят, я говорю — грабят… Нет! Нет! Я грабят, они платят… Я говорю…

Офицер ткнул в сторону буфетчика плетью.

— Митрофан! Ну-ка…

За прилавок не торопясь зашел один из казаков, взял буфетчика за ворот и поволок к офицеру. В воздухе взметнулась плеть. Буфетчик закричал и упал на колени. После нескольких ударов плеть отлетела от черенка. Офицер схватил буфетчика за шиворот и, приподняв, начал тыкать ему в грудь, в шею, в лицо культяпкой левой руки. Когда замелькала рука без кисти, Алеша вспомнил станицу и прибежавшего с площади перепуганного хозяина: «Есаул, было, вмешался, и тому руку отрубили».

«Он! Тот самый на крыльце тогда стоял. Эх! Только и знает, что людей бить».

Хотя Алеша весь дрожал и сердце его замирало, он, надвинув на лоб фуражку, медленно пошел к двери. Алеше до слез было жалко безвинного старика. Выйдя из вокзала, он пустился во весь опор к ельнику.

— Пьяные, говоришь? — переспросил Ершов, выслушав сообщение Алеши.

— Пьяные в стельку.

— Ну, это полбеды, теперь каратели в каждом поезде едут. Лучше уж с этими пьяными.

Ершов тепло распрощался с Алешей.

— Ну, сынок, может, и не придется нам скоро увидеться, только помни и верь: придет свобода. Не будет тогда на нашей земле ни чужаков, ни своих кровососов…

Есаул и еще какой-то в штатском оказались в том же вагоне, что и Ершов. Ночью есаул проснулся. Поднявшись, он долго возился и, как видно, обращаясь к кому-то из своих сказал:

— Чертовски болит голова, опохмелиться бы, что ли?

— Если хочешь, у меня есть, — ответил сосед есаула.

— А ты будешь?

— Нет.

— Зря.

— Зря делаешь ты, а не я.

— Обо мне не говори. Я должен пить.

— Я тоже пил, а теперь вот только иногда… Немного…

— Сравнил божий дар с яичницей. Кто ты, а кто я?

— Какая разница? Тебе тоже пора за хозяйство браться.

Затем за перегородкой замолчали. Что-то булькнуло. Есаул, как видно, тянул водку прямо из горлышка. Потом сказал:

— Жаль только, что спят кругом. А то бы я целый час хохотал… Скажи, кто же тогда, по-твоему, евреев и коммунистов на тот свет отправлять будет? Уж не ты ли?

— Нет, я таким делом заниматься не буду.

— То-то же. А я чувствую, что теперь буду заниматься им всегда. Без этого и интересу нет в жизни.

— Звериный инстинкт.

— Не знаю. Но стрелять и карать я готов по двадцать часов в сутки. Я ведь давно начал… Сразу, как только почувствовал, что они до нашей земли добираются, закипело во мне все. Перевернулось. — Есаул скрипнул зубами. Стукнув пустой бутылкой, продолжал:

— Бросил я тогда все и в карательный подался… Командиром меня скоро назначили… И не ошиблись… Поработал на славу… Рука не дрожала…

— Знаю. Гремел на всю округу.

— Да! Гремел. Не одну тысячу перепорол, немало в тюрьмы, кое-кого и подальше отправил. И сейчас еще неплохие дела делаем. Многим не поздоровится.

— А толку-то, их не меньше, а все больше становится…

— С этими тоже справимся. Да! Да! Справимся. Обожди, не такое еще сделаем. А ты говоришь: хозяйством…

Ершову не спалось. Он поднялся. В окнах замелькали огни. Вдруг вагон сильно качнулся, дернулся, запрыгал по шпалам и быстро повалился набок.

Очнулся Ершов в незнакомом помещении. Голова и левая рука были забинтованы. В углу, рассматривая в книге картинки, сидел жандарм. Заметив, что Ершов пришел в чувство, он лениво поднялся и, как давнему знакомому, сказал:

— Ну, вот и порядок. Повезло тебе, можно сказать Благодари бога, что борода отклеилась. Иначе бы в больницу так скоро не попал. Кровью истечь бы мог. А впрочем, — добавил он с усмешкой, — тебе ведь все равно. Так и так — крышка.

 

Глава шестнадцатая

— Вы не можете себе представить, мистер Темплер, как трудно здесь работать. Нет, мы еще не знаем этих русских. Не знаем, — с явным оттенком досады повторил Петчер, и голос его задрожал. — Это какие-то особые люди. Они совсем не похожи на жителей наших колоний. Если там для порядка требуется только плеть, то здесь, кроме плети, нужна еще и винтовка. Да, да, винтовка и… беспощадное сердце. Вот непременное условие, при котором мы можем достичь в России своей цели.

Темплер — представитель английской разведки — молчал.

— Я редко соприкасаюсь с этими свиньями, — брезгливо морщась, продолжал Петчер. — Но там, где необходимость заставляет это делать, я всегда чувствую, как глубоко они нас ненавидят. В Лондоне этого, конечно, не замечают, — с огорчением вздохнул Петчер. — Поэтому там многого и не понимают. Даже дядя мой, и тот снова требует снижения расценок, восстановленных мною под страхом смерти. Я прямо говорю вам, что боюсь это сделать…

Чтобы не сказать лишнего малознакомому человеку, Петчер замолчал и стал ждать, что скажет Темплер. Но тот, насупившись, продолжал молча ходить по кабинету. Казалось, к затеянному разговору он не проявляет никакого интереса и озабочен чем-то совсем другим. Такое безразличие к столь важному вопросу Петчеру не нравилось. Но соблюдая вежливость, он ничем не проявил своего недовольства и после минутного молчания продолжал:

— Хорошо еще, что здешнее правительство во всем идет нам навстречу. Иначе, уверяю вас, любезный Темплер, русские рабочие давно бы выгнали нас отсюда. Стоит только послушать, что говорят вожаки здешних бунтовщиков.

Петчер вздохнул, поднялся на ноги и, стараясь усилить смысл сказанного, продолжал:

— Сейчас Россия представляет собой что-то вроде нагревающегося парового котла. И мне ясно, что если кочегар не сумеет своевременно дать пару выход, котел взорвется и вдребезги разнесет своих хозяев, а заодно и нас.

Только теперь, после этих слов, Темплер замедлил шаг, тяжело опустился на диван и недовольно посмотрел на собеседника:

— Вы меня удивляете, мистер Петчер, — возразил наконец Темплер. — Ваша жалоба на Россию и на русских необоснованна. В России, позвольте доложить, существует самодержавие и его опора. Наши планы, должен вам сказать, в отношении России реализуются вполне успешно. Даже лучше, чем в некоторых британских колониях.

— Но я боюсь, мистер Темплер, что вы не учитываете опасности со стороны русских революционеров.

— Позвольте доложить вам, — раздраженно ответил Темплер, — что нами все это учтено. Мы принимаем меры, чтобы помочь русским властям перейти от массовых репрессий к полной ликвидации революционеров.

— Все это, мистер Темплер, прекрасно! — вскакивая, воскликнул Петчер. — Если хотите, даже больше, чем прекрасно. Но когда же это будет?

— Не торопитесь, — стремясь успокоить собеседника, тихо продолжал Темплер. — Всему свое время. Это не мяч, который одним ударом можно выбросить с поля, это сложная война умов. Нет сомнения, что английский ум окажется более гибким, и мы, в конце концов, станем полными хозяевами всего, что здесь есть.

— Так и должно быть! Однако, черт их знает, этих русских. От них можно ожидать всего. Когда я ехал на Урал, у меня были прекрасные планы. Казалось, все учтено, все предусмотрено. Но случилось так, что даже небольшая группа здешних крикунов неожиданно расстроила все. И представьте себе, эти мерзавцы до сих пор остались безнаказанными.

— Это ваша вина. При умелом подходе вы несомненно могли бы не только наказать, но и уничтожить большинство своих противников.

Управляющий недоуменно посмотрел на гостя, а тот, что-то припоминая, глядел на стоящий на столе графин с искрящимся в нем коньяком.

— Я очень прошу вас, дорогой Темплер. Скажите, как это можно сделать? Я ведь совсем не имею в таких делах опыта.

Темплер деланно рассмеялся:

— Но я надеюсь, что этот опыт к вам со временем придет. А пока я могу, пожалуй, поделиться своим. Кстати, — он понизил голос, — разве вы сами не знаете, что бывают, например, случаи, когда неожиданно взрывается динамит, лопаются паровые котлы, рвутся канаты, сходят с рельс и падают под откос поезда, стреляют невидимые револьверы. Да мало ли что бывает, — он загадочно улыбнулся. — Для этого нужны только хорошие помощники. Об этом я как раз и позаботился и привез вам десять человек. Это вполне надежные парни.

— В самом деле! Ведь это так просто. Главное, бунтовщики даже не будут знать, кто их убивает. Действительно, отличная идея и отличный совет! По такому случаю, дорогой мистер Темплер, нам не грех и выпить по стакану русского коньяка. — Он наполнил стаканы и громко, как будто их было не двое, а человек двадцать, воскликнул: — Да здравствует самая могучая и всепобеждающая английская нация!

Гость поднял стакан:

— За ваши успехи, мистер! Вы тайный уполномоченный нашего правительства на Урале и в Сибири. Цените это доверие и никогда не забывайте о намерениях Англии до бесконечности увеличивать здесь свои приобретения. Знайте, — добавил он наставническим тоном, — что Урал и Сибирь — это русский золотой сундук, и ключи от него должны быть в наших руках.

Хозяин молчал, внимательно слушал собеседника.

— Руководители английской политики считают, — все тем же полушепотом продолжал Темплер, — что назревание и подготовка большой европейской войны подходит к концу. Нет никакого сомнения, что нашими главными врагами на этот раз будут немцы. Естественно, мы хотим, чтобы Россия воевала на нашей стороне и несла на себе основную тяжесть предстоящей войны. Стремясь к полной победе над Германией, мы будем вместе с тем добиваться максимального истощения России. Такова наша главная цель, о которой нельзя забывать.

Петчер пододвинул Темплеру наполненный стакан; ему все больше и больше нравился этот угрюмый, но энергичный человек. В его планах отражались многие думы самого Петчера. Оба они стремились обеспечить за Англией полное господство над этими, как они выражались, полудикарями — русскими, обладающими несметными природными богатствами.

Поднимая стакан, Петчер вопросительно посмотрел на своего собеседника.

— Что же могу сделать я, дорогой Темплер?

— Очень многое, — после молчания ответил тот. — Первая ваша обязанность — внимательно следить за ходом военных действий. В том случае, когда дела русских будут плохи на фронте, вы должны помогать им всеми имеющимися у нас средствами, поднимая при этом большой шум. И, наоборот, если их дела пойдут успешно, нужно всеми мерами тайно способствовать поражению русской армии. Учтите, я говорю с вами от имени и по поручению влиятельных лиц Англии, и это указание должно являться для вас законом.

— Не беспокойтесь, сэр, — потирая руки и не скрывая волнения, ответил Петчер. — Такие указания полностью совладают с моими желаниями, и они будут выполнены.

Темплер порылся в кармане.

— Вот вам инструкция вашего дядюшки. — Он подал Петчеру аккуратно сложенную бумажку. — На жертвы и затраты не скупитесь. Они будут оплачены. Вам следует только вести их учет.

Петчер поднялся.

— Разрешите считать, дорогой Темплер, наш официальный разговор на том законченным. Сегодня проживающие здесь англичане должны хорошо, по-русски, выпить.

Собеседники весело рассмеялись и, покачиваясь от выпитого коньяка, прошли в столовую. Там уже собирались живущие на заводе англичане.

 

Глава семнадцатая

Петчер долго совещался со становым приставом. Он еще и еще раз уточнял «черный список», в который собственноручно заносил смутьянов и зачинщиков.

— Плохо вы знаете эту мразь, — упрекал он пристава. — Мал список, многих, видимо, пропустили.

— Позвольте… Здесь больше восьмидесяти человек. В список внесены все, кто хотя бы в малейшей степени проявил себя как революционер. Скрывать я их не буду. На что они мне?

— А почему в списке нет Гандарина Еремея? Почему?

— У нас нет данных, чтобы считать Гандарина революционером.

— Как? — вскакивая, возмутился англичанин. — У вас нет данных? Да этот мерзавец нагрубил мне в первый же день моего приезда. Во время забастовки вел себя, как разбойник. А вы говорите, что это не революционер? Да он во сто раз хуже революционера! Просто вы этих негодяев не знаете.

Пристав взял ручку:

— Если хотите, можно записать и Гандарина, но он у нас не числится.

— Если не числится, надо зачислить. Этот забастовщик должен быть в списках первым. Мы никого не должны пропустить. А Папахин? Я имею, например, сведения, что начальник центральной шахты тоже сочувствует настроениям этих идиотов.

— Да, ходят такие слухи, — поспешно согласился пристав. — Разрешите тогда и его записать?..

— Нет, нет, — запротестовал Петчер. — В список вносить его не нужно. Здесь мы придумаем что-либо пооригинальнее…

Управляющий позвонил и передал список конторщику.

— Вызовите начальников этих рабочих, — приказал он. — Предупредите их, что завтра все эти лица будут уволены.

— Прикажете приготовить расчет? — спросил конторщик.

— Да, приготовьте всем, кроме работающих на Смирновской шахте. Их пока не предупреждайте.

Конторщик поспешно скрылся за дверью.

— А вам, господин Ручкин, надо завтра быть начеку. Прибывший вчера взвод черкесов вместе с урядником пошлите в контору. Остальных людей держите наготове. Возможно, понадобятся. А это возьмите себе… — Он сунул полицейскому пачку кредитных билетов.

Пристав лихо откозырял:

— Все будет исполнено, господин управляющий… Рады стараться!

* * *

Через три дня после увольнения нескольких десятков рабочих управляющий вызвал к себе Папахина и без всяких предисловий предложил снова принять всех уволенных на Смирновскую шахту.

— Возьмите, пусть работают. Черт с ними. Не хотелось, да ладно.

Папахин знал, что среди уволенных, в основном, были социал-демократы и сочувствующие им рабочие. Он был рад, что они возвращаются на работу, но не мог понять, почему Петчер решил всех их направить на Смирновскую шахту. Он попытался выяснить истинную причину такого решения.

— Мне хотелось бы узнать, господин Петчер, что заставляет вас принять этих людей на работу? Ведь вы их только что уволили. Не лучше ли этого не делать?

Англичанин развел руками:

— Теперь не могу. Я дал обещание Жульбертону. Англичане не могут нарушать своего слова.

— Простите, не пойму: причем тут Жульбертон и ваше слово?

Петчер старался не смотреть на собеседника.

— Вы говорите, господин Папахин, что вам непонятно, почему я это делаю? Значит, придется объяснить вам, что значит данное мною мистеру Жульбертону слово.

Он поудобнее уселся в кресло, закурил сигару:

— Томас Жульбертон принадлежит к революционно настроенным людям Англии. Сам он выходец из шахтеров и, как видно, поэтому страстно болеет за рабочих. Вот и теперь, узнав об увольнении, Томас сейчас же начал настаивать, чтобы я снова вернул шахтеров на работу. Вначале я не соглашался, но его поддержали приехавшие с ним англичане, и мне пришлось согласиться. Правда, это не вяжется с интересами хозяев завода, но что же делать? В жизни бывает всякое. Пусть будет так, как пожелали мои соотечественники. Томас считает возможным снять запрещение на производство работ на третьем горизонте Смирновской шахты. По его мнению, опасность там миновала. А поскольку рабочие третьего горизонта были распределены по другим участкам, он предлагает направить туда всех уволенных…

— Такое решение будет совершенно правильным, — согласился Папахин. — На третьем горизонте никакой опасности для рабочих не было. О неверном решении мистера Жульбертона я вам докладывал. К сожалению, вы со мной не согласились.

— Не будем об этом спорить, — примирительно предложил англичанин. — Осторожность никогда не мешает. Я не хочу, чтобы в наших шахтах убивало людей. Если вы считаете, что на третьем горизонте и тогда не было опасности, то сейчас мы гарантированы дважды. Я верю этому.

«Черт его знает, — уходя из конторы, думал Папахин. — Или он пронюхал о готовящейся забастовке протеста или, действительно, послушался Жульбертона? Возможно и то и другое…»

Задумавшись, Папахин не заметил вышедшего из-за скалы Шапочкина.

— Что, добрый молодец, невесел, что буйну головушку повесил?! — весело приветствовал товарища Валентин.

Трофим крепко пожал протянутую руку.

— Извини, замечтался трохи. Слона, и того бы не заметил.

— А я тебя еще вон откуда высмотрел, — он показал на дальний пригорок. — Как кстати ты подвернулся. Пойдем, провожу. Важные новости есть. Вчера в клубе собрание было, — шагая рядом с Трофимом, рассказывал Шапочкин. — Меньшевики собрались, обсуждали вопрос о роспуске партийной организации. Послушал бы ты, что только они говорили. Ох и мерзавцы! Вначале, для отвода глаз, хотели обсуждать вопрос о привлечении в партию рабочих, а на самом деле начали нам косточки перемывать. Большевики, кричат, оторвались от народа, замкнулись в своей скорлупе, а рабочих, мол, бросили на произвол судьбы. Девятьсот пятый год вспоминают. Хватит, говорят, держаться за ноги покойника. Пора приспосабливаться к новым условиям.

— Вот-вот, — зло усмехнулся Папахин. — Это у них и есть главное. Ликвидировать партию и приспособиться к буржуазии и царскому правительству. Больше им ничего и не надо. Троцкий, Дан, Аксельрод. Это их песни. Небось о положении уволенных рабочих не говорили?

— Говорили только мы с Виктором, а их это вроде и не касается. Это, говорят, совсем другом дело. Его, мол, нужно обсудить отдельно. А председатель даже пытался лишить нас слова.

— Кажется, и не много их, а вредят на каждом шагу. Собрание надо провести и всыпать им так, чтобы чертям тошно стало.

На развилке дорог, идущих на шахту и к рабочим баракам, друзья остановились. Трофим Трофимович рассказал Валентину о намерениях Петчера направить к нему уволенных.

— Ты ведь тоже из таких, значит, и тебя туда, — пошутил Папахин. — Как будто это и хорошо, а на сердце — словно кошки скребут.

— Ну, это ты, пожалуй, зря. Я, например, ничего особенного тут не вижу. Просто англичанин передумал. Временная уступка. Вот и все.

Папахин упрямо покачал головой.

— Хорошо, если это так. Дай боже. Но я не верю ни одному его слову.

 

Глава восемнадцатая

Маркшейдер Геверс приехал на Смирновскую в начале второй смены. Ничего не сказав Папахину, он вместе с Жульбертоном спустился на третий горизонт. Никогда не отстающий от Жульбертона Алеша, освещая дорогу, внимательно прислушивался к разговору англичан. За месяц работы с Жульбертоном он запомнил лишь несколько английских слов. По привычке относиться ко всему со вниманием, он прислушивался к их разговору.

Англичане осмотрели все выработки третьего горизонта и вернулись в штрек северного направления, самый большой на этом горизонте. Здесь Геверс произвел наметку забоев.

Учитывая тесноту, он решил вести работы в две смены, так, чтобы все восемьдесят человек были сосредоточены именно здесь. Конечно, это затруднит уборку руды и породы, а также подвозку крепежного материала. Но англичанина это не беспокоило.

— Самое подходящее место — вот здесь, — не дойдя метров десять до крестов спряжения полевого штрека, кивком головы указал Геверс.

— Да, пожалуй, — согласился Жульбертон. — Сколько, вы считаете, нужно скважин?

— Лучше будет пять. Нет, шесть, — оглянувшись на Алешу, поправился Геверс. С этими словами он указал на две точки в потолочине и по две точки по бокам. — Кладите патронов сто…

— Не беда, если я добавлю еще столько же. Для такого дела не жалко и двухсот.

— Нельзя, — холодно возразил Геверс. — Вы разрушите двор и выведете из строя горизонт.

Жульбертон настаивал на своем. Геверс не уступал. Между англичанами начался спор.

— Чего их черт берет? — поднимая вверх лампу и заглядывая в глаза спорящим, спрашивал себя Алеша. — Расквакались, как селезни, того и гляди, подерутся.

Втайне Алеша был уверен, что Жулик — так он сокращенно называл своего начальника — непременно опять взрывать хочет. «Шибко грохотать любит, — ухмылялся Алеша, — хлебом не корми!»

Но и сам он больше всего на свете любил этот грохот взрывов. Каждый раз по приходе на шахту они шли к запальщику, брали у него тридцать, сорок, а иногда и больше патронов динамита, капсюли, шнур и спускались в шахту. Делалось это в ночную смену, когда работы в шахте не производились.

В одном из заброшенных забоев у Жульбертона была своя кладовая. Алеша не мог понять, для чего англичанин оставлял здесь часть динамита, капсюлей и шнура.

Еще днем в пустых, не забитых породой забоях они бурили несколько скважин.

Алеше очень хотелось узнать секрет зарядки этих скважин. Подавая патроны, он всегда обнаруживал, что Жулик каждую скважину заряжает по-разному, в зависимости от ее глубины и положения. В одну скважину клал динамита больше, в другую — меньше. В одной скважине патроны были перемешаны с капсюлями, в другой нет.

— Эксперимент, — поднимая вверх указательный палец, объяснял Жульбертон удивленному и недовольному Папахину. — Мы добьемся, что выработанные забои будут забиваться породой посредством взрывов.

— А кому это нужно и для чего? — возмущался Папахин.

— О, — еще выше поднимая указательный палец, тянул англичанин. — Вы не понимаете. Это очень важное дело. Проблема науки.

Слушая такие доводы, Папахин возмущался и старался доказать англичанину, что это совершенно ненужное и на практике неприменимое дело. Но тот упрямо стоял на своем и, несмотря на протесты, ежедневно производил в шахте взрывы.

Папахин решил пожаловаться Геверсу и Петчеру, но те отнеслись к экспериментам Жульбертона благожелательно.

— Да это же противоречит правилам ведения подземных работ! — горячился Папахин. — Я не успеваю укреплять и затрамбовывать взорванные участки. Такими экспериментами он скоро выведет шахту из строя. А сколько ненужных расходов? Это какой-то злой умысел, мистер Петчер.

— Не ваше дело, — заявил, наконец, Папахину рассерженный управляющий. — Я считаю такие эксперименты нужными, и они будут проводиться до полного изучения этого вопроса.

— Никакого вопроса здесь нет, — решительно заявил Папахин. — Обыкновенная неграмотность, а проще говоря, глупость.

Что касается Алеши, то его интересовала только одна сторона этого дела: момент запала и грохот взрыва. Во что бы то ни стало ему хотелось попробовать поджечь шнур самому, но Жулик этого не разрешал, чем каждый раз до глубины души огорчал своего маленького помощника.

— Все сам, черт полосатый, — ворчал Алеша. — Дал бы мне хоть раз грохнуть.

Иногда ему казалось, будто англичанин ведет себя здесь по-хозяйски потому, что умеет приводить в движение эти грохочущие силы. Стоит Алеше самому произвести несколько таких взрывов, как о нем сейчас же с завистью заговорят все рабочие.

Поджигая запальный шнур, Жулик каждый раз громко кричал:

— Беги!

Вытянув вперед руки с лампами, спотыкаясь и падая, они бежали в другой отдаленный штрек. До взрыва, как правило, проходило еще много времени, и Алеше всегда казалось, что взрыва не будет. Поэтому шум и грохот подземелий каждый раз заставал его врасплох, и Алеша нервно вздрагивал. Заслышав этот грохот, Алеша снова стремглав бежал к месту, где только что поджигали шнур. Убедившись, что взрыв, действительно, произошел, он сейчас же терял к этому интерес и продолжал безучастно исполнять свои обязанности, помогая Жулику исследовать разрушенную породу.

— Хорошо, — с довольной миной показывая на забитый забой, говорил Жульбертон. — Ошень хорошо.

Отмечая в записной книжке место взрыва, Геверс мимоходом заметил:

— Барклей тоже должен быть здесь.

Жульбертон тревожно посмотрел на Геверса.

— Это приказ управляющего, — подтвердил Геверс.

— Но ведь Барклей — англичанин!

— Какая разница, — махнул рукой Геверс. — Он такой же социалист, как и эти.

Поднявшись наверх и распростившись с маркшейдером, Жульбертон сказал, чтобы Алеша днем на работу не приходил.

— Ношью, ношью ходи, — показывая куда-то вверх, приказывал Жульбертон.

Отоспавшись за день, Алеша пришел на шахту еще засветло. В проходной он справился, не приходил ли англичанин, потом зашел в контору, где неожиданно встретил Федю Зуева. Оказывается, их с отцом тоже прислали на Смирновскую.

Федю зачислили на ту самую должность, о которой в свое время мечтал Алеша — коногоном. Договорившись в первое же воскресенье поиграть в бабки, друзья разошлись: надо было торопиться каждому на свой участок.

Сегодня Алеша с Жуликом напряженно работали всю ночь. На третий горизонт только иногда заходил дежурный насосной станции. Больше там никого не было, и их никто не видел. К утру, когда все скважины были готовы, Жульбертон пошел в кладовую и притащил почти весь накопленный запас взрывчатых материалов.

Алеша никогда еще не видел таких зарядов. На этот раз все шесть скважин были наполнены ими. Соединив шнуры, Жульбертон тщательно запрятал их за крепь, а оставшиеся для запала кончики замазал глиной. Чтобы не потерять заряды, он сделал на стойках затесы и начал обучать Алешу находить шнуры без света. Для этой цели он уводил его во двор и без лампы посылал разыскивать шнуры. Убедившись, что тот безошибочно определяет места зарядов, Жульбертон заставил мальчика еще раз произвести уборку и не торопясь направился к выходу.

Алеша подумал, что Жулик забыл главное, и показал ему спички, но англичанин сердито замахал рукой:

— Нет! Сейчас не нужно, не нужно, — зашептал он, отталкивая от себя коробку.

Поднявшись наверх, Жульбертон усадил Алешу в поданную кошевку и увез его с собой на охоту.

Но через неделю Петчер прислал посыльного. В записке на имя Жульбертона сообщалось, что Смирновской шахте грозит серьезный обвал.

На следующий день, за несколько минут до второй смены, Алеша с Жульбертоном сразу же, как только сошли с кошевки, пешком спустились на третий горизонт. С Жульбертоном творилось что-то неладное.

«Хватил, наверное, через край», — рассуждал Алеша, видя, как у Жулика трясутся руки. Всегда бледное лицо англичанина пылало. Пряча белесые глаза, он беспрестанно бормотал что-то на своем языке. Когда сошли с лестницы, Жульбертон увел мальчика в западный штрек, потушил свет и приказал молчать. В темноте Алеша не видел, как в северный прошла вторая смена.

Когда смена скрылась в штреке, Жульбертон взял Алешу за руку, вложил в нее спички и, сбиваясь и путаясь, сказал:

— Нужно, Леша, мальшик, бегом сашигайт фютель. Скоро, скоро, беги темная сторона. Увидайть не надо.

Алеша понял: наконец-то ему разрешают поджечь шнуры. Крепко сжав в руках спички, Алеша выскочил в рудный двор и по темной стороне быстро побежал к северному штреку. Близко никого не было, его никто не видел. Отлепив глину, Алеша чиркнул спичку и поднес ее к шнурам.

На концах засверкали искры. «Теперь бежать!» — подумал Алеша и что было сил по той же неосвещенной стороне бросился назад.

Англичанин схватил Алешу за руку и, весь дергаясь, закричал:

— Сашег? Пых?!.

— Да, да, — подтвердил Алеша, — зажег, вот погоди, сейчас ахнет.

В это время в северном штреке раздался страшной силы взрыв. Все дрогнуло и загрохотало. Сильная волна воздуха чуть не свалила Алешу на землю. На голову посыпалась порода; Алеша в ужасе взглянул на Жульбертона.

Мальчик понял, что произошло.

— Дяденька! — закричал он. — Так там же могут быть люди?!

Жульбертон поднял руку — и что-то тяжелое и жгучее обрушилось на Алешу. Почва под ним поплыла, и он стремительно полетел в бездну.

 

Глава девятнадцатая

…Вторая смена, как всегда, спустилась на пять минут раньше второго гудка. Принять работу, закурить и перекинуться несколькими фразами с уходящей сменой — вот для чего были нужны эти пять минут. А потом шли девять часов изнурительной работы, в полумраке, под холодным, как лед, подземным капежом.

Карпов вместе с Пыхтиным, Федором и Спиридоном работали в одном забое. Закуривая, люди неторопливо переговаривались.

— Сомневается хозяин-то наш, думает, не лишку ли зарабатываем? Разжиреем еще, — подтрунивал Карпов над коренастым, сгорбленным крепильщиком.

— А как же, конечно, много, — отшучиваясь, согласился крепильщик. — Неспроста же Уркварт опять расценки снижать вздумал.

— Страсть, говорят, боится хозяин, как бы рабочие, чего доброго, досыта не наелись.

— И сейчас в кармане вошь на аркане, а прижмут еще, глядишь, и она подохнет. Шесть рублей за полмесяца, через пять лет ревматизм, через десять — инвалид. Вот она, жизнь-то, какая!

— Не жизнь, а малина.

— Еще какая, — поднимая с земли топор, угрюмо проворчал крепильщик. — Умереть бы лучше, а вон поди ты, живем. — Он махнул рукой и тяжелой поступью пошел из забоя.

Полминутой раньше к выходу прошел Барклей. Указав бурильщикам, где и как готовить скважины, старик положил сумку в свободный забой и пошел на рудный двор.

Оставшиеся взялись за работу. А через минуту раздался взрыв. В забое все задрожало, сверху посыпалась порода. Лампы сильно замигали и погасли.

Чиркнув спичкой, Михаил тревожно посмотрел на товарищей:

— Что такое? Во время смены?

— Чего они рвут при людях? С ума спятили, — торопливым полушепотом спрашивал Федор, — никогда этого не было.

У входа в штрек послышались испуганные голоса:

— Ой, что делают, душегубы? Людей перекалечили!

Издалека раздался крик о помощи:

— Спасите, братцы, убили!

— Федя, где Федя? — спохватился Спиридон. Схватив лампу, он бросился в штрек. За ним побежали остальные.

В забоях началась паника. Люди метались из стороны в сторону, не зная толком, что случилось и что им делать.

Спиридон бросался от одного убитого к другому. Наконец он нашел Федю, навзничь лежавшего на руде. Тут же валялись обе лошади. Ноги у Спиридона подкосились.

— Сынок! Федя, родной мой… — падая на лежавшего около вагонетки мальчика, закричал он.

Федю перенесли в забой, положили на куртку Спиридона. Михаил начал искать рану, будто это имело какое-то значение.

Совсем обезумев, Спиридон бросался из угла в угол и не переставая кричал:

— Сынок!.. Федя, Феденька!.. Сынок!

После долгих поисков Михаил, наконец, обнаружил у мальчика на затылке опухоль.

— Вот сюда его и трахнуло, — решил Михаил и неизвестно для чего начал сильно трясти Федину голову. Вскоре ему показалось, что мальчик тихо застонал.

— Тише! — вдруг закричал он на Спиридона. — Тише! Дышит. Жив он, дышит…

Через некоторое время паника в штреке и в забоях постепенно улеглась. Шесть человек было ранено. Возле них хлопотала группа шахтеров. Раненые нуждались в перевязке, но делать ее было нечем. Тогда трое товарищей сняли нательные рубахи, разорвали их и, как могли, перевязали раны.

В другом забое уложили убитых, их было пятеро. Среди убитых был и шахтер, который лишь несколько минут тому назад удивлялся, что при таких тяжелых условиях он все еще живет. Крепильщик лежал скрюченный, с разбитым черепом, лицо было залито кровью. Окровавленные руки вцепились в топорище так крепко, что товарищи едва смогли вынуть из них топор…

Еремей и Шапочкин встретились около завала. Валентин тревожно смотрел вверх на забитый породой штрек. Губы его что-то шептали, пальцы правой руки нервно теребили кромку капюшона.

— Работа чистая. Ни дохнуть, ни выдохнуть, — произнес, наконец, Валентин, заметив Еремея. — Поймали нас в ловушку. Крепко…

— Копать надо. Чего время терять? — отозвался Еремей. — Знамо, ловушка. Динамита, наверное, пуд не пожалели. Решили крепко забить гроб-то.

— Сколько нас здесь человек? — спросил Валентин.

— Сколько? Да поди семьдесят. Не меньше.

— Много.

— Конечно, немало. Но это к лучшему. На народе и смерть красна.

— Много, — снова подтвердил Валентин. — Скоро задохнемся…

— Ясно, задохнемся, коли сидеть будем, — согласился Еремей.

— Вот что, Еремей, положение у нас тяжелое, но мы можем еще вырваться, если только проявим настойчивость.

— В народе, что ли, сумлеваешься? — спросил Еремей.

— Я не сомневаюсь, — ответил Валентин. — Не в этом дело. Нужно, чтобы с первого же часа порядок был и дисциплина. Вот о чем я думаю. Сам видишь, какая обстановка-то, всего можно ожидать.

— Сходку крикнуть надо. Решить, и чтобы больше никаких, — предложил Еремей.

— Это правильно. С этого давай и начнем, — согласился Шапочкин.

— Тогда пошли к забоям, сейчас же людей собирать буду.

Вскоре в штреке загудел голос Еремея:

— На сходку! Эй! На сходку выходи, чего по углам забились, как мыши?

Угрюмые, с поникшими головами, собирались шахтеры около Шапочкина и Гандарина. Люди были ошеломлены и подавлены случившимся. А это было самое опасное.

Шапочкин с тревогой смотрел на притихших товарищей.

Когда шахтеры собрались, Валентин поднял над головой лампу.

— Мы должны обсудить свое положение, товарищи, — всматриваясь в бледные лица шахтеров, как только мог спокойно сказал Шапочкин. — Да и решить, что нужно делать дальше.

— А что еще делать? — послышался густой простуженный голос. — Отроют поди, што ли? Ждать надо…

— Нет, ждать нам нельзя, — мягко возразил Валентин. — Неизвестно, когда отроют. А у нас продуктов нет. Вода затапливать начнет, и дышать скоро нечем будет.

— На дядю надейся, а сам не плошай, — вмешался Еремей. — Чего сидеть будем сложа руки? У нас такие же обушки и лопаты, как и у них там. Действовать надо, нечего зря время терять.

— Знамо, надо, — послышалось из толпы. — Муторно сидеть-то будет, лучше работать давайте.

— Конечно, работать, а я что, против, што ли? — снова заговорил тот же простуженный голос. — Я только про них. Рыть, мол, поди будут.

Шапочкин опять поднял лампу:

— С нами никого из начальства нет, — продолжал он, обводя шахтеров лихорадочно блестящими глазами. — А распоряжаться кому-то надо. Без этого нельзя. При таком положении нужна особая дисциплина, чтобы все делалось без отговорки.

— Так ты, Валька, скажи, что надо. Не супротив мы. Сделаем.

— Я советую избрать тройку, — предложил Валентин. — Пусть она за все отвечает и как следует командует.

Шахтеры согласились. В тройку вошли Гандарин, Шапочкин и Карпов. Старшим был избран Шапочкин.

Они тщательно обследовали завал. Вести работу по уборке обрушенной породы было опасно. Взорваны самые крестцы. Верх будет угрожать работающим постоянными обвалами. Посоветовавшись, решили начать пробивку ходка по направлению к соседнему штреку. Это значительно удлиняло работу, но давало хоть какую-то уверенность в благополучном исходе. Чтобы ускорить дело, договорились заменять друг друга через каждый час. Карпова прикрепили для постоянного руководства работами на проходке.

Гандарин отобрал трех человек, дал им топоры, складные ножи и лампу, затем показал на убитых лошадей.

— Освежуйте и мясо разделите на семьдесят три одинаковых части, — приказал он.

— А где же варить? И солить чем будем? — озадаченно спрашивали шахтеры.

— Языком посолишь, чем же еще больше? — сердито ответил Еремей. — При нашем положении и это хорошо. А вариться в брюхе будет.

Еремей устроил себе в одном из забоев что-то вроде навеса и, найдя карандаш, начал регистрацию.

— Подходи, — подзывал он шахтеров. — Фамилия как? Имя?

— Да неужто забыл, Еремей Петрович?

— Ничего не забыл. Знаю, Сидоркин Прокопий, по прозвищу Рыжий, — стараясь развеселить приунывших товарищей, шутил Еремей. — А спрашиваю для формы. Так всегда в порядочных местах полагается. Провиант какой есть? Выкладывай!

— Да какой же, Еремей Петрович? Вот хлеб и картошка.

— Клади сюда, — строго приказал Еремей, показывая на накрытый брезентовым плащом небольшой каменный настил.

— Да как же, Еремей Петрович! Я ведь не обедал.

Тогда Еремей еще строже спрашивал:

— Ты меня выбирал? — Шахтер подтверждал, что, действительно, выбирал. — Так что же ты, голова садовая? — напирал Еремей. — Ты думаешь, нас для чего выбирали? Клади, говорю, не наводи на грех.

Припертый к стене шахтер сдавался, лез за пазуху, вытаскивал оттуда узелок с продуктами и со вздохом клал на указанное место.

— Не горюй, — забывая строгость, успокаивал Еремей шахтера. — Свою долю получишь. Мяса еще свежего добавим, а лампу загаси и ставь вот здесь. Пока общим светом будешь пользоваться. На трое суток командир огня натянуть велел, а я что? Сказано, значит, надо сделать.

В это время Шапочкин устраивал раненых. В одном из забоев для них соорудили подвесные полки. Так начиналась эта суровая борьба за жизнь…

 

Глава двадцатая

Слухи о взрыве в Смирновской шахте облетели завод и окрестные поселки. К шахте отовсюду бежали и ехали люди. Толпа росла с каждой минутой. Среди собравшихся было много родственников заваленных взрывом людей.

Первыми из шахты были подняты Жульбертон и Алеша.

— Кровищи сколько, бабоньки, — довольная тем, что ей первой удалось увидеть поднятых из шахты людей, визжала жена сторожа Анфиса. — Англичан чисто весь в крови, схватил парнишку и вот так крепко держит. А кровь так и хлещет, так и хлещет!

— Господи, да нешто так можно! Заговорили бы, что ли, кровь-то, — послышался тревожный голос.

— Да ведь англичан. Кто же нерусскую кровь заговаривает? Аль очумела?

— А парнишка-то русский. У него хотя бы заговорили, — настаивал тот же тревожный голос.

— А как же с нашими-то? Наши-то где? Тоже, наверное, кровью исходят? — кричали в толпе. — Ну чего мы тут стоим, глаза пучим? В шахту айда, бабы!

— Не подходить! Не подходить! — размахивая плетью и поддерживая другой рукой саблю, предупреждал Ручкин. — Мертвых там, говорят, только двое. Остальные будто бы живы. Не подходить, говорю, не разрешено!

Среди плачущей и стонущей толпы была и Марья. Она еще накануне привезла своим хлеба. Зная, что Алеша уехал с англичанином на кордон, Марья тревожилась только за мужа. Но когда услышала, что из шахты подняты англичанин с парнишкой, она, как подкошенная повалилась на груду кирпичей.

— Дохтур!.. Дохтура пропустите! — закричали в толпе.

Доктор Феклистов был немолод и тучен. Бежать или быстро ходить он уже не мог. Своей лошади у него не было, а послать за ним, как видно, не догадались. Поэтому он прибыл на шахту почти последним. Его сейчас же пропустили. Около раненых возился прибежавший немного раньше фельдшер. Феклистова поразило обилие крови на англичанине. Кровь виднелась всюду. Она была на руках, на ногах, на груди и даже на спине. Особенно сильно было вымазано его лицо.

— Что, у него так много ранений? — не осмотревшись как следует в темном помещении, спросил Феклистов фельдшера.

— Больной в обморочном состоянии, — нерешительно ответил фельдшер. — Возможно, от большой потери крови. А рана на левой руке, и мне кажется, что…

Фельдшер замолчал и, сделав какой-то неопределенный жест, многозначительно посмотрел на Феклистова.

— Хорошо, хорошо, потом посмотрим, — сказал доктор и стал торопливо протискиваться к раненым.

Алешу Феклистов осматривал сам. Закончив осмотр, он скупо объяснил интересовавшемуся его состоянием Калашникову:

— Мальчик получил удар в голову, сильно поврежден череп. Сотрясение мозга. Положение?.. — Доктор покачал головой. — Тяжелое и… нужна срочная операция.

Из шахты подняли еще двух раненых и двух убитых. В момент взрыва они находились на рудном дворе третьего горизонта.

Получив сведения, что все остальные шахтеры завалены и судьба их неизвестна, толпа испуганно завыла, заметалась.

— Душегубы проклятые! Живьем всех схоронили. Теперь опять на рабочих всю вину сваливать будете!

— Довольно! Пора их, подлецов, к ответу притянуть!

— Знамо, хватит! Сколько еще будут над нами измываться?

Волнуясь, толпа настойчиво напирала на полицейских.

— Тише, сказано вам, не орите! — стараясь сдержать толпу, во все горло кричал Ручкин. — Это еще выяснить надо. Сейчас я сам в шахту полезу, а вы пока домой идите… Вам потом скажут.

— Ах вот ты как, шкура продажная! — выскочив из толпы, закричала Марья. — Домой стараешься нас проводить, а мужей и детей наших без нас хоронить будешь. Прихлебатели проклятые, подлецы! В крови нашей купаетесь и захлебнуться не можете. Звери! На нас только и знаешь орать, а чужакам небось ручки лижешь. Да неужто, — рыдала Марья, — у нас никогда не будет таких правителей, которые защищали бы нас?

Толпа притихла. Марья вся содрогалась от душивших ее рыданий, по лицу текли обильные слезы.

— Шутка ли сказать, — вздыхали в толпе — у нее, у сердешной, двое пропали: муж и сынишка.

— Ой!.. Миша, Алешенька! — еще громче закричала Марья. Вдруг, увидев Алешу, она бросилась на Ручкина. Пристав боязливо посторонился.

— Вот чертово отродье, — сказал он, пропуская Марью. Бесчувственного Алешу укладывали на носилки, чтобы с англичанином отправить в больницу.