Пришла зима. Она забросала снегом лесные тропинки, остановила бег ручьев. И только Падун не желал подчиняться лютым морозам. Пенился, клокотал. Над Ангарой висел непроглядный туман. Скрылись и заречные сопки, и Пурсей, и раскинувшиеся по взгорью дома. Днем машины ходили с зажженными фарами, сигналили на поворотах, предупреждая об опасности.

В эти первые зимние дни между мною и бабушкой разгорелась настоящая война. Утром, когда я собирался в школу, бабушка снимала с гвоздя пуховый платок и подступала ко мне:

- Не смей без платка идти! Ишь, что выдумал! Сорок пять градусов на улице!

- Не надену платок, хоть убейте!

- А я говорю, наденешь!

- Не надену, не надену, не надену!

- Так ты так слушаешь свою бабушку! Ну, подожди!

Бабушка вынимала из чемодана солдатский ремень

отца и размахивала перед самым носом:

- Надевай сию же минуту!

В голосе слышались угрозы, просьба и слезы.

Волей-неволей приходилось подчиняться.

Бабушка надевала платок поверх шапки, протягивала его под мышками и завязывала на спине два крепких узла. Эти узлы доставляли мне немало хлопот. Бывало, отойду от крыльца - и давай разбинтовываться. Мучаюсь, пыхчу, даже слезы на глаза от злости набегут.

И вот однажды я не сумел распутать узлы. Мороз так прихватил пальцы, что я едва-едва отогрел руки в карманах, на самом теплом месте. Проклиная все на свете, я побежал в школу в платке.

К счастью, здесь еще все было тихо. По длинному коридору, разглядывая стенные газеты и карточки отличников, слонялся Комар. Он тотчас увидел меня, сощурил свои рыжие пронырливые глаза и церемонно поклонился:

- Здравствуйте, тетя Гена. Пожалуйста, раздевайтесь.

- Я тебе дам «тетю Гену»!

- Ах, почему вы такая строгая? Это вам совсем не идет!

Только я хотел отвесить Комару подзатыльник, дверь открылась, и на пороге в расстегнутом полушубке появился Степка. Вслед за ним, закутанная до самого носа платками, показалась Люська. Между прочим, Люська и Степка так и ходили вместе, как веревочкой привязанные: куда Степка - туда и Люська. Даже противно смотреть.

Комар воспользовался приходом дружка и снова начал ломаться:

- Познакомься, это тетя Гена.

Степка отстранил Комара рукой и недружелюбно

сказал:

- Довольно, однако, дурака валять! Надоело.

Вступилась за меня и Люська:

- Абсолютно нечего смеяться. Мы акклиматизируемся и тоже будем ходить в расстегнутых полушубках. Правда, Степа? Ведь я говорю абсолютно точно?

Люська села на корточки и начала развязывать узлы. Но бабушка потрудилась на совесть. Только Степка и сумел справиться с ними.

- Чуть зубы не обломал, - сказал он, выплевывая изо рта шерсть. - Просто морской узел.

Комар не пожалел языка. К концу уроков весь класс знал историю с платком. Ябедник, ябедник и еще раз ябедник!

После звонка ребята одевались подозрительно медленно. Они украдкой поглядывали на меня и прятали улыбки. Я не знал, что и делать. Дважды перематывал портянки, застегивал и снова распускал ремень на гимнастерке. Ребята не расходились. Они терпеливо стояли возле вешалки и ждали концерта.

Но концерт все-таки не состоялся. Произошла какая- то удивительная и загадочная история. Я засунул руку в рукав и не нашел там платка. Полез в другой рукав, вывернул карманы, заглянул под вешалку - все то же: платок бесследно исчез.

Неожиданная радость сменилась тревогой. Что скажет бабушка? Конечно же, она не поверит в таинственное исчезновение платка, а подумает, что я утопил его в Ангаре или сжег на костре.

Комар смотрел на меня во все глаза. Рыженький симпатичный мальчик даже подошел и начал ощупывать полушубок. Я дал Комару такого пинка, что он отлетел в сторону и растянулся у порога. ребята хохотали.

По дороге за мной увязалась Люська. Словарь в платье никогда не ходил домой со мною. Люська, как я уже говорил, нашла себе «более подходящую» компанию… Интересно, что она скажет теперь, какое оправдание найдет своим поступкам?

Но Люська, как видно, и не думала оправдываться. Поблескивая очками, она радостно восклицала:

- Адский холод! Зима абсолютно суровая!..

Возле моего дома Люськино красноречие как рукой сняло. Она умолкла, поглядывала из-под очков виноватым, растерянным взглядом. Мне почему-то даже стало жаль ее.

- Холод и в самом деле адский, - сказал я. - Это ты говоришь абсолютно точно.

Казалось, Люська даже не расслышала своих любимых слов на букву «а».

- Гена, ты на меня не рассердишься? - тихо спросила она.

- Ладно. Говори уж.

- Нет, ты скажи - абсолютно-абсолютно не будешь сердиться?

- Я же тебе говорю - абсолютно-абсолютно. Люська оглянулась, затем торопливо расстегнула пальто и неожиданно вытащила из-под рукава свернутый в комок платок бабушки.

- Бери, - зашептала она, - прячь скорее.

Я даже не успел поблагодарить Люську. Она повернулась на одной ножке и побежала прочь, размахивая руками,

Казалось, за Люськой гнались по пятам дикие, или, как сказала бы она сама, алчные, звери.

Никогда в жизни мне не было так обидно и так стыдно за самого себя. Я вошел в дом, швырнул платок в угол упал ничком на кровать.

- Генка, что с тобой, что случилось? - испуганно

спросил отец.

Но я все глубже зарывался в мокрую от слез подушку.

Отец постоял около меня, затем отошел, хлопнул кухонной дверью. Звон посуды, которую мыла бабушка стих.

- Зачем ты надеваешь на него платки? - услышал я шепот отца.

- То есть как это - зачем? - вспыхнула бабушка. - На дворе сорок пять градусов!

- Пусть будет хоть сто сорок пять! Я не хочу, чтобы из моего сына вырос сопляк!

- Паша, что ты говоришь? Неужели я хочу зла ребенку!

- Мама, он уже не ребенок. Пойми - не ре-бе-нок.

- Ты еще сам ребенок. Я из-за вас в Сибирь приехала.

За дверью послышались всхлипывания.

Отец успокаивал бабушку, но она не желала ничего слышать:

- Живите как знаете… Я тут чужой человек, я…

Кухонная дверь снова хлопнула. Отец вошел в комнату и стал возле окна, спиной ко мне.

После обеда он ушел на работу, а бабушка принялась собирать свои вещи. Я уже был не рад, что заварил такую кашу. Но делать было нечего. Бабушка складывала свои кофточки и юбки в чемодан с такой суровой решительностью, что остановить ее уже не мог никто на свете.

Незаметно подступил вечер. Я приготовил уроки и начал подшивать к гимнастерке воротничок. Бабушка несколько раз прошлась около меня, посмотрела, как я ковыряю иголкой белый лоскут, и вдруг вырвала гимнастерку из рук:

- Не понимаю, как вы будете жить без меня!Бабушка пришивала воротничок, снизу вверх поглядывала на стенные часы-ходики.

- Что это отца твоего нет?

Ветер бросал в окна мелкий сухой снег, глухо и неприветливо гудела тайга.

Отца все не было. Бабушка подходила к окну, припадала лицом к темному круглому глазку, спрашивала:

- Ты слышишь, Генка, кажется, кто-то идет?

Но отец пришел только в двенадцатом часу. Он отряхнул у порога ушанку, снял пальцами с бровей комки оледенелого снега.

- Ну и погодка! Ветер прямо с ног валит.

Бабушка принесла из кухни чайник, подвинула к отцу тарелку с пирожками:

- Что ты, Паша, так задержался?

Отец взял стакан в ладони, погрел руки и снова поставил на стол.

- Совещание у нас было, - сказал он и почему-то отвел глаза в сторону.

Встал, прошелся из угла в угол и начал молча раздеваться.

Неужели отца так расстроил разговор с бабушкой о платке?

Нет, видимо, платок был тут совершенно ни при чем. Я чувствовал - случилось что-то неприятное и, может быть, даже страшное.

О том, что взволновало отца и весь наш лесной поселок, я узнал только на следующий день…