Я всегда рассматривала примечания автора как неизбежное зло, поскольку писать их мне достаточно трудно. Однако я считаю их дополнениями весьма важными, выполняющими несколько задач. Они дают мне возможность очистить совесть, если пришлось слишком свободно обойтись с историческими фактами, и приподнимают завесу, предлагая взглянуть на создание романа из-за кулис. Кроме того, они важны для моих читателей, которые часто говорили, что наслаждались ими не меньше, чем самой книгой. Я могу это понять, поскольку и сама чувствую себя обманутой, когда читаю исторический роман, а потом обнаруживаю, что автор не включил в него свои примечания. Поэтому я не намерена от них отказываться. Я даже включила примечания как свой вклад в антологию «Опасные женщины» Джорджа Р. Мартина и Гарднера Дозуа – вероятно, впервые короткий рассказ получил собственное авторское послесловие! И все же я всегда приступаю к этой работе с опаской, мое мнение об авторских примечаниях прекрасно выразила Дороти Паркер, сказав, что терпеть не может писать, но обожает написанное.

Начну с драматических и опасных приключений Ричарда после отъезда из Святой Земли. Примечательно, что реальность часто превосходит вымысел всякий раз, когда в это вовлечены Анжуйцы. Мне кажется, можно сказать, что крестовый поход Ричарда стал его «Илиадой», а путешествие домой – «Одиссеей». Я склонна считать «Львиное Сердце» историей Ричарда-легенды, а «Королевский выкуп» – Ричарда-человека. Я понимаю, что первые главы «Выкупа» могут показаться написанными каким-то голливудским сценаристом, но то, что я описывала, действительно происходило: и два кораблекрушения, и столкновение с пиратами, и временная передышка Ричарда в Герце и Удине.

Ла Крома, место его первого кораблекрушения, известна сейчас как остров Лакрум, а берег, на который высадились Ричард и его люди, стал известнейшим нудистским пляжем. Республика Рагуза – это сейчас Дубровник, Хорватия. К сожалению, собор, восстановить который помогли деньги Ричарда, был уничтожен землетрясением 1667 года, но память о нем живет в местном фольклоре, а во время Первой мировой войны сербский дипломат просил помощи у Британии, напомнив ее правительству о теплом приеме, оказанном Рагузой их королю более семи сотен лет назад.

О пленении Ричарда близ Вены имеются противоречивые истории, как и практически о каждом эпизоде его жизни. Самым достоверным английским источником является цистерцианский монах Ральф из Коггесхолла – считается, что он получил информацию от капеллана Ричарда Ансельма, и его отчет самый подробный. Роджер Ховеденский повествует, что Ричард спал, когда прибыли люди герцога Леопольда, и это выглядит достоверно в свете его болезни. Спустя много лет германские хронисты распространили куда более красочную историю – что он пытался остаться неузнанным и, притворившись слугой, жарил цыпленка на вертеле в очаге, а выдало короля то, что он при этом забыл снять дорогое кольцо. Но эта недостоверная, скорее всего, история не зафиксирована ни одним из австрийских хронистов, как утверждает немецкий историк доктор Ульрика Кесслер в своей биографии Ричарда. Я тоже отнеслась к ней скептически, еще до того, как поняла, что наличие «цыпленка на вертеле» опровергает церковный календарь сам по себе – Ричарда схватили 21 декабря, во время Рождественского поста, когда христианам запрещено есть любое мясо.

Письмо, которое император Священной Римской империи Генрих написал французскому королю, дает нам представление об отвратительном нраве Генриха, и в то же время содержит бесценные подробности пленения Львиного Сердца. Английские хронисты говорят, что Ричарда сопровождал только один рыцарь, сэр Гийен де л, Этанг, и юноша-переводчик. Но поскольку Генрих утверждал, что с Ричардом были два рыцаря, я смогла ввести в повествование Моргана. Имя Арна выбрано мной, настоящее имя мальчика история не сохранила. Мы знаем только, что он говорил на немецком, был смелым и очень преданным Ричарду, поскольку только под пытками людей герцога Леопольда, в конце концов, признался, что английский король находился в Эртпурхе, сейчас называемом Эрдбургом.

В соответствии с «Историей» Вильгельма Маршала, Ричард ненавидел Филипа де Дре, епископа Бове, больше, чем кого-либо другого на свете. Он винил Бове за жестокое обращение в Трифельсе, где, по словам самого Ричарда, он «был закован в такие тяжелые цепи, какие не смогла бы сдвинуть и лошадь». В свете этого, моему придуманному Ричарду повезло больше, чем настоящему, поскольку я позволила Маркварду освободить его от ножных кандалов.

Известно, что я считаю Ричарда I самой удивительной исторической личностью, и новые читатели иногда просят меня обосновать это утверждение. Я была очень удивлена, узнав, как он часто и серьезно болел, как многообещающе начался его брак, что он настолько же заботился о жизнях своих солдат, насколько беспечно относился к собственной безопасности. Но я была совершенно поражена, обнаружив, что он завязал дружеские отношения с некоторыми эмирами и мамлюками Саладина и даже посвятил нескольких из них в рыцари, то есть его искусство политика столь же впечатляет, как и воинские навыки. Примечательно то, чего он сумел добиться на сейме Генриха в Шпейере – его блестящим выступлением восхищались даже враги.

Зато я совсем не была удивлена, не обнаружив доказательств распространенного мнения, что Ричард в постели предпочитал мужчин женщинам. Ко времени начала исследований для «Семян раздора» я уже знала, что это утверждение основано на ошибочном толковании средневековых обычаев и культуры. Выдвинутое впервые только в 1948 году Дж. Харви в «Плантагенетах», оно завоевало популярность, в какой-то мере благодаря успеху прекрасного фильма «Лев зимой», одного из моих любимых. Я тоже внесла свой вклад в эту новоявленную легенду, не проведя должного исследования для проходной, по существу, роли Ричарда в «Земля, где обитают драконы», и впоследствии поплатилась за это тем, что была вынуждена часто объяснять изумленным читателям, почему Ричард из того романа совсем не похож на героя «Семян раздора» и «Львиного Сердца».

Впервые я обратилась к вопросу сексуальности Ричарда в авторских примечаниях к «Семенам раздора». Дж. Харви счел Ричарда геем, поскольку неправильно истолковал отрывок из «Хроник» Роджера Ховеденского (полностью приведенный в «Семенах раздора»), где утверждается, что Филипп относился к Ричарду с таким почтением, что они ели за одним столом и с общего блюда, а ночью делили общую спальню. С позиций нашего времени мы вполне могли заподозрить их в сексуальных отношениях. Но в Средние века для людей обычным делом было делить с кем-то постель, даже с незнакомцем в гостинице. Что более важно, подобная показная близость являлась способом продемонстрировать королевскую милость, похвастаться политическими союзами и наладить политические отношения. Эдуард IV, один из самых гетеросексуальных английских королей, делил спальню с мятежником, графом Сомерсетом, чтобы подчеркнуть их примирение. А сдержанный тон Роджера Ховеденского явно показывает, что он понимал – Ричард и Филипп своим поведением явно посылали Генриху сообщение, которое было правильно понято, поскольку тот немедленно отложил свои планы возвращения в Англию, боясь, что они вступают в сговор против него.

Те, кто принял предположение Дж. Харви, ссылаются также на случайную встречу Ричарда с отшельником. Если мы опять-таки принимаем современную интерпретацию предостережения отшельника, то сделаем вывод, что он обвиняет Ричарда в содомии. Однако такое прочтение игнорирует факт, что «разрушение Содома» имело в Средние века более широкое значение и часто использовалось для напоминания об апокалиптической природе кары, а не указывало на характер преступления. Даже сам термин «содомский грех» относили к более широкому спектру грехов, не только к сексу. Французский хронист Гийом ле Бретон заявляет, что причиной, приведшей Ричарда к смерти в Шалю, стало то, что он преступил «законы природы». Но он имел в виду войну Ричарда против собственного отца. У доктора Гиллингема в его биографии Ричарда имеется интересное обсуждение этой темы. Конечно, не все историки согласны с таким прочтением выражения «разрушение Содома». Но делались ли при жизни Ричарда хоть какие-то предположения относительно того, был ли он гомосексуален или бисексуален? Ответ – нет.

Оба хрониста, сопровождавшие Ричарда в крестовом походе, считают, что он возжелал Беренгарию задолго до того, как женился на ней, Амбруаз даже описывает ее как его «возлюбленную». Я считаю это предположение милым, но маловероятным, поскольку средневековые браки были делом государственным, и едва ли в теле Ричарда имелась хоть одна романтичная косточка. Важно, что хронисты считают сексуальные вкусы Ричарда «традиционными» – такое слово использует профессор Гиллингем. Легенда гласит, что Ричард требовал приводить к нему женщин даже на смертном одре. Гийом ле Бретон писал, что по словам его лекаря, король предпочитал целительным рекомендациям «радости Венеры». Как и многие легенды о Ричарде, это кажется невероятным – гангрена развивается быстро, и он, должно быть, очень скоро понял, что обречен. Алиенора находилась в ста сорока милях в Фонтевро, и чтобы она могла успеть вовремя, Ричард должен был послать за ней в течение одного-двух дней после ранения. Поэтому я весьма сомневаюсь, что человек, страдающий от такой жестокой боли, стал бы кутить с лагерными шлюхами. Тем не менее, комментарий французского хрониста свидетельствует, что он также был уверен в «традиционной» сексуальной ориентации Ричарда.

Еще более убедительно то, что епископ Линкольнский отчитывал Ричарда за адюльтер, а не за содомию, а святой Гуго славился своей прямотой и строгой моралью. На самом деле, эта епископская нотация имела место в 1198 году, но мне не удалось вместить ее в главу за тот год, и я перенесла ее на более ранний период, в главу 26 и 1195 год соответственно. На самом деле, покаяние Ричарда после внезапной болезни в 1195 году. и примирение с Беренгарией продлились недолго, и он вскоре снова отказался от брачного ложа.

К сожалению, я полагаю, некоторая часть критического отношения к Ричарду связана с предубеждением против геев, а обвинения в безответственности и легкомыслии отражают стереотипы, которые имеются у большинства гомофобов.

Я склонна согласиться с британским историком Элизабет Халлем, которая заключает, что свидетельства источников хоть и немногочисленны, но они описывают Ричарда как бабника, пусть и не эпического размаха, свойственного его отцу и брату Джону. Однако сексуальность Ричарда следует рассматривать только в контексте того времени. Я горжусь тем, что живу в одном из шестнадцати штатов, где легализован брак между лицами одного пола. Средневековье не было столь свободно от предрассудков. Церковь учит, что мужчина, возлегший с другим мужчиной, повинен в смертном грехе, и это придает большое значение полному молчанию французских хронистов.

Придворные историки Филиппа Ригор и Гийом ле Бретон делали все возможное, чтобы изобразить Ричарда исчадием ада. Они обвиняли его в убийстве Конрада Монферратского, в отравлении графа Бургундского, в том, что он посылал сарацинских ассасинов в Париж с целью погубить Филиппа, брал у сарацин взятки и даже предал христианский мир, заключив союз с Саладином. Однако, они никогда не обвиняли Ричарда в содомии – грехе, который запятнал бы его честь и обрек на проклятие бессмертную душу. Если бы у них в руках имелось такое убийственное оружие, они наверняка пустили бы его в ход. Но, подозреваю, что споры на этот счет не окончены – во времена интернета люди наслаждаются спекуляциями о сексуальной жизни знаменитостей, а нельзя быть полностью уверенным в ориентации другого человека, особенно если он умер более восьмисот лет назад.

Термин «посттравматическое стрессовое расстройство» – новый, и датируется только 1980 годом, однако, ПТСР всегда существовало рядом с нами. В «Благодарностях» я цитирую книгу «Ахиллес во Вьетнаме», автор которой убежден, что еще Гомер понимал значимость психологического ущерба, нанесенного войной, боевыми действиями и пленом – более чем за двадцать пять столетий до диагностирования ПТСР. Автор также показывает, что это понимал и Уильям Шекспир – его Хотспер в «Генрихе IV» страдает от многих симптомов ПТСР. Хотя хронисты вроде Ральфа из Коггесхолла убеждены, что из германского плена Ричард возвратился другим человеком, но им не дано было понять, почему это случилось.

Могу ли я доказать, что Ричард страдал от ПТСР? Разумеется, нет. Сложно пытаться реконструировать даже физические очертания средневековой жизни, а представить внутренний мир человека почти невозможно. Но сегодня мы достаточно знаем и о ПТСР, и о человеческой психике, чтобы понять, насколько тяжело могло сказаться тюремное заключение на таком гордом, своенравном и темпераментном короле, как Ричард.

У всех нас есть базовые представления о жизни, позволяющие обрести порядок посреди хаоса, и последствия разрушения этих основ могут стать для нас сокрушительными. Риск ПТСР значительно выше, если травматические события внезапны, непредсказуемы или длятся долго, несут серьезную угрозу жизни или личной безопасности, и человек ощущает себя бессильным. Ричард пятнадцать месяцев балансировал на осыпающемся краю утеса, зная, что Генрих вполне способен выдать его французскому королю – судьба поистине худшая, чем смерть. И Генрих мастерски играл на этом его страхе. Император перехитрил сам себя только с затеянным в последнюю минуту в Майнце двурушничеством, но даже так сумел выторговать последнюю уступку, заставив пленника принести ему оммаж, что до глубины души унизило Ричарда. Должно быть, королю-крестоносцу казалось совершенно непостижимым это суровое испытание. Разве мог он не задаваться вопросом, почему Бог допустил такое? И как могли такие вопросы не подточить основ его веры?

Оставило ли тюремное заключение шрамы на душе Ричарда? Да, после плена его нрав стал еще более вспыльчивым. Теперь он еще менее был склонен прощать. Его отношения с женой казались вполне приязненными во время пребывания в Святой земле, но трагически ухудшились после возвращения короля из Германии, как это часто случается при ПТСР. Несмотря на пристрастие Ричарда к пышности и помпезности, его пришлось уговаривать участвовать в церемонии возложения короны, а его рождественские дворы проходили на удивление скромно. Ненависть Ричарда к французскому королю стала всепоглощающей. По отдельности все эти явления могут казаться незначительными, но если рассматривать их как поведенческий шаблон, мы видим человека, преследуемого воспоминаниями, которых он не в силах ни понять, ни избежать.

В записях средневековых хронистов есть некоторая путаница с идентификацией личности человека, ранившего Ричарда при осаде Шалю. Обычно заслуживающий доверия Роджер Ховеденский становится менее достоверным, когда пишет о делах Аквитании и Лимузена, поскольку английский хронист был вынужден полагаться на рассказы из вторых уст и на слухи. Лучшим источником сведений о происшедшем в Шалю является Ральф из Когесхолла, который, видимо, встречался с очевидцами последних дней Ричарда: аббатом Ле-Пена и Бернаром Итьером, библиотекарем монастыря Св. Марциала, расположенного на расстоянии менее двадцати миль от Шалю. Это от Бернара Итьера мы знаем, что в замке во время осады находились только два рыцаря и тридцать восемь солдат. Итьер идентифицирует того арбалетчика как Пейре Базиля, местного рыцаря из Лимузена, но не сообщает ничего о судьбе Базиля и гарнизона замка.

Роджер Ховеденский – единственный хронист, утверждавший, что Ричард приказал повесить гарнизон замка, и что Меркадье пренебрег помилованием, дарованным Ричардом Пейре Базилю, и «после кончины короля повесил его, предварительно освежевав заживо». Это распространенная версия, и мне никогда не приходило в голову в ней усомниться. Но потом я познакомилась с «Историей Шалю и его окрестностей» Поля Патье, и была очень удивлена, поскольку автор убежден, что Пейре Базиль ободран заживо не был. В качестве доказательства, что Пейре Базиль прожил еще долгие годы после захвата Шалю, он цитирует хартию, датированную 6 июня 1236 года. Правда ли это? Я не знаю. Сам автор признает, что Пейре Базиль упоминаемый в этой хартии – «très probablement», то есть, «весьма вероятно», является тем самым, чья арбалетная стрела убила Ричарда. Я решила, что «весьма вероятно» – недостаточное основание для переписывания истории. Кроме того, автор утверждает, что другому захваченному в Шалю рыцарю, Пейре Брену, было позволено вернуть себе замок в Монбрене. Если это правда, значит и гарнизон Шалю не был повешен, а запись Роджера Ховеденского основана просто на слухе, который он счел достоверным. Мне хотелось бы верить, что хронист ошибался, и что Пейре Базиль был избавлен от такой мучительной казни по приказанию Меркадье. Но пока французские историки не решили провести серьезное расследование о смерти Ричарда и судьбе людей, взятых в плен в Шалю, мне остается только придерживаться «традиционной» версии Роджера Ховеденского, разве что с добавлением сноски.

Еще одна легенда о Ричарде – этот человек просто притягивал к себе мифы – гласит, что он осаждал Шалю ради клада, якобы обнаруженного кастеляном. Эта история была дискредитирована в последние годы; подробный разбор этой легенды и причин ее возникновения можно найти в «Неромантической смерти Ричарда I» Джона Гиллингема в его книге «Ричард Львиное Сердце – царствование, рыцарство и война в двенадцатом веке». Ричард проводил карательную военную кампанию против неверного вассала, виконта Лиможского, а не охотился за сокровищем.

Я всегда полагала, что Джоанна умерла при родах, и потому была очень удивлена, обнаружив, что это не так. Определить, почему последняя беременность оказалась для нее столь опасной, мне помог друг, доктор Джон Филлипс. Когда я сказала ему, что Джоанна рожала трижды за три года, он объяснил, что она должна была страдать малокровием, которое средневековая медицина не умела ни диагностировать, ни лечить. Мы никогда наверняка не узнаем, что стало причиной смерти, но мне кажется, ею могла быть hyperemesis gravidarum [26]Рвота беременных (лат.)  – патологическое состояние в первой половине беременности, относимое к раннему токсикозу.
. Женщины, склонные к укачиванию, более уязвимы при беременности, а нам известно, что Джоанна так страдала от морской болезни по пути на Сицилию в 1176 году, что свадебной делегации пришлось продолжить путешествие по суше. Большинство людей незнакомы с этой болезнью, хотя известно, что в ранние месяцы беременности от нее страдала герцогиня Кембриджская. Это ужасное заболевание, и до изобретения капельниц и лекарств против тошноты нередко бывало смертельным. Предполагают, что Шарлотта Бронте умерла от рвоты беременных, вероятно, осложненной туберкулезом – во всяком случае, симптомы полностью совпадают.

Тем, кто желает узнать больше об этом заболевании, я настоятельно рекомендую «За гранью утренней тошноты: сражаясь с hyperemesis gravidarum» Эшли Фоши Макколл: – сборник сильных и трогательных историй от лица женщин, страдавших от недуга во время беременности. Некоторые из них чувствовали себя так плохо, что готовы были прервать беременность, а потом испытывали чувство вины и раскаивались за то, что готовы были сделать. Что касается кесарева сечения Джоанны, то это, видимо, один из первых описанных случаев такой процедуры. В средние века ее делали лишь после смерти женщины в попытке крестить ребенка и спасти его душу.

История обычно переписывается победителем – банальное утверждение, однако истинное. Один из самых вопиющих примеров подобного ревизионизма – тюдоровское описание Ричарда III как бесчеловечного монстра, сделанное ради того, чтобы утвердить призрачное кровное право Генриха Тюдора на трон. Но Ричарду III все-таки повезло больше, чем Раймунду де Сен-Жилю, шестому графу Тулузскому. В отличие от Ричарда, имя Раймунда никто не пытался очистить, а противник у него был куда более могущественный, нежели выскочки-Тюдоры – средневековая церковь.

Раймунд стал одной из жертв Альбигойского крестового похода, который начался в 1209 году и опустошил земли, известные сегодня как Лангедок. Граф совершал ошибки, усугубляемые дерзкими шутками, и не замечал опасности, пока не стало слишком поздно. В конечном счете он не смог спасти ни себя, ни своих поданных от французских захватчиков, которые разграбили богатые южные земли, заявляя, что выполняют Божью волю. Раймунд умер отлученным от церкви, ложно заклейменным как еретик. Он не смог помешать инквизиции пустить в его земле корни и понимал, что Тулуза обречена.

Погибли тысячи: мужчины, женщины, дети, и в большинстве своем католики, а не катары. Самое печально известное массовое убийство произошло в Безье, где горожане отказались выдать живших среди них две сотни катаров. Говорят, когда город был захвачен, у папского легата Арно Амори спросили, как солдатам отличать катаров от католиков, и он ответил: «Убивайте всех. Господь узнает своих». Некоторые историки сомневаются в достоверности этого заявления, поскольку о нем стало известно только несколько лет спустя. Но у меня нет сомнений, поскольку я читала письмо Арно Амори к папе Иннокентию, где легат с гордостью заявляет, что не разбирали ни пола, ни возраста, и двадцать тысяч были убиты. На самом деле на его руках было не настолько много крови – число жертв составляло примерно девять тысяч, включая священников. Когда племянник Раймунда, Раймон-Роже Транкавель решил сдать Каркассон, чтобы избежать судьбы Безье, гарантии безопасности не были соблюдены. Его заковали в цепи в подземелье собственного замка, где он и умер спустя несколько месяцев, в возрасте двадцати четырех лет. Жители Каркассона были изгнаны только с тем, что на них надето. «Забрали с собой лишь свои грехи», – злорадствовал хронист.

Люди, готовые так бесцеремонно проливать кровь, не останавливались перед тем, чтобы очернить тех, кого уничтожают, что и произошло с Раймундом де Сен-Жилем. Католические хроники, стремясь оправдать содеянное во имя Бога, рисовали его самыми жуткими красками, клеветнически называли безбожным катаром, человеком, погрязшем во грехе, врагом Святой Церкви. Как я говорила в Послесловии, его подлинным грехом была толерантность, непостижимая для средневекового разума. К смертному часу от его репутации остались одни лохмотья, и граф Тулузский столетиями считался бабником и еретиком.

Злобная клевета церкви на Раймунда пролилась также и на его брак с Джоанной. Вы можете прочесть в «Википедии» и даже в некоторых исторических трудах, что Джоанна была несчастна и даже бежала к Ричарду за защитой, когда узнала о смерти брата. Это неправда. В «Хронике Гийома де Пуйлауренса» о Джоанне говорится: «Она была сильной женщиной с великим духом, и когда оправилась после родов, вознамерилась дать отпор интригам против ее супруга, которые строили многочисленные рыцари и купцы. Поэтому она взялась за оружие против лордов Сан-Феликса и осадила принадлежащую им крепость, известную как Ле-Кассе. Ее усилия не увенчались успехом – некоторые из ее людей предательски тайно поставляли осажденному врагу оружие и припасы. Весьма опечаленная, она оставила осаду, и едва сумела покинуть свой лагерь, подожженный предателями. Расстроенная, она поспешила к брату, королю Ричарду, повидаться с ним и рассказать о случившемся, но узнала, что король умер. Сама она умерла во время беременности, изнуренная двойным горем». Это свидетельство – самое убедительное, поскольку написано человеком, являвшимся истинным католиком, сторонником Альбигойского крестового похода и считавшим его необходимым для борьбы с ересью.

Но Раймунда продолжают изображать невнимательным или даже жестоким мужем, несмотря на все доказательства обратного. В основном это происходит потому, что он является периферийной фигурой, незначительным персонажем в историях других людей. Переводчики хроник Гийома де Пуйлауренса на английский, У. Сибли и М. Сибли, являются известными учеными, но даже они исказили матримониальную историю Раймунда, написав, что у него было пять жен. Это действительно так, но они перепутали Деву Кипра с дочерью Амори де Лузиньяна, включив последнюю в список, а Деву вообще исключили. Для восстановления честного имени и устранения ущерба, нанесенного его памяти, Раймунду де Сен-Жилю совершенно необходим свой собственный личный биограф, а быть может и Общество памяти Раймунда де Сен-Жиля.

Арбалетный болт Пейре Базиля изменил не только историю Англии и Франции, но и историю Германии, ведь без поддержки могущественного дяди Отто стало гораздо труднее удержать власть. И этот же болт оказал разрушительное влияние на судьбу Лангедока. Если бы Ричард не умер в Шалю, он никогда не позволил бы французской армии вторгнуться в земли, входившие в сферу влияния Анжуйцев. Я по-прежнему считаю, что захват Лангедока был неминуем: церковь рассматривала его и его жизнелюбивое население как подлинную угрозу, а французские бароны – как лакомый фрукт, ждущий, чтобы его сорвали. Но этого не произошло бы при жизни Львиного Сердца.

Обстоятельства захвата и заключения Констанции Бретонской ее мужем, графом Честерским, остаются во многом неясными и запутанными. Естественно, бретонцы винили в нем Ричарда, но мне это кажется маловероятным – как раз в это время он пытался убедить Констанцию позволить Артуру воспитываться при его дворе. Более того, он знал, что бретонцы никогда не обменяют Артура на Констанцию, и так оно и было. Я предпочитаю следовать хронологии, изложенной в превосходной книге Джудит Эверард «Бретань и Анжуйцы», которая остается лучшим источником сведений о Бретани в двенадцатом столетии.

Ральф де Коггесхолл писал, что Роберт де Нонан, брат епископа Ковентрийского, скончался в тюрьме от голода, и я не вижу причин сомневаться в этом, поскольку Ричард не простил бы Нонану вызывающего поведения во время их конфронтации в Майнце. Но Робер был схвачен в 1194 году, а умер в Дуврском замке в 1195 году, а значит, все-таки получал какое-то пропитание, иначе не протянул бы так долго. Я могу сделать вывод, что он находился на диете из воды и хлеба. Его брат епископ, тесно сотрудничавший с Джоном, оказался куда удачливее – он умер в тихом французском изгнании в 1197 году.

Читая ряд фрагментов «Королевского выкупа», иные читатели могут ощутить подобие дежавю: сцена в саду с Джоанной и Джоном после того, как он покаялся перед Ричардом в Лизье; сцена в главе 33, где Алиенора обвиняет Джона в предательском сговоре с королем Франции. Память вас не подводит – варианты обеих появились сначала в «Земле, где обитают драконы». А поклонники моих детективов заметят эпизодические появления Джастина де Квинси и его заклятого врага Дюрана де Керзона: оба они служат Алиеноре, как служили со времени публикации «Человека королевы».

Некоторых читателей могла удивить расплывчатость моего описания неприглядного эпизода войны между Ричардом и Филиппом в главе 33, где я рассказывала, как оба короля ослепляли пленных и каждый обвинял другого в том, что он первым начал цепь злодеяний. Французский летописец Гийом ле Бретон утверждал, что Ричард в ярости приказал ослепить французских пленных, после того как несколько тысяч его валлийских наемников были перебиты из засады. Английский хроникер Роджер Ховеденский также описывает ослепление пленных, но указывает на французского короля как на изначального виновника. Историки склонны доверять летописцам из Англии, поскольку те были более независимы от Анжуйских королей и не сочиняли придворных историй, как Гийом ле Бретон и Ригор, а потому относились к Генриху и его сыновьям более критично, чем французские хронисты к Филиппу Капету. Особенно это справедливо в отношении Роджера Ховеденского, который считается одним из самых уважаемых историков двенадцатого века. Тем не менее, мне трудно определить, которая из этих противоречивых записей, Ховедена или Гийома ле Бретона, больше похожа на правду. Быть может, это потому, что я могу представить обоих, и Ричарда, и Филиппа, отдающих такой приказ в приступе королевской ярости, и не сомневаюсь, что к тому времени их соперничество стало очень жестоким и личным. Поэтому я, в конце концов, решила включить в роман обе записи о жестокости королей, а потом рассказать о своем двойственном отношении здесь, в авторских заметках, чтобы позволить читателям самим составить мнение.

Нам неизвестна судьба кипрского жеребца Ричарда, Фовеля. Если верить поздним легендам, Ричард отправился на нем во вторую битву при Яффе, и когда конь был убит, Саладин послал английскому королю жеребца, чтобы отдать дань его смелости. Только это неправда. Отплывая по морю в Яффу, Ричард не взял с собой Фовеля. В момент неожиданного нападения Саладина на его лагерь у Ричарда было только одиннадцать лошадей, найденных в Яффе или захваченных у сарацин. И конечно, Саладин не посылал ему во время битвы никаких коней. Дар, два арабских скакуна, был преподнесен Ричарду братом Саладина, аль-Маликом аль-Адилем, и произошло это позже, ведь даже самый благородный человек не станет обеспечивать противника новым конем в разгар битвы. Фовель пребывал в безопасности, в конюшне в Акре, пока его хозяин доводил до блеска легенду о Львином Сердце. Я уверена, что Ричард озаботился доставкой Фовеля и двух своих арабских коней в Европу – в их мире лошади ценились очень дорого, особенно такие, как Фовель. Поэтому, если Фовелю повезло не попасть в роковой шторм на море, они с хозяином вполне могли воссоединиться после того как Ричард обрел свободу. Летописец упоминает его дикого ломбардского жеребца. Поскольку имя боевого ломбардца до нас не дошло, я назвала его Ардженто.

Иссуден. Так назывались замок и город, которым не повезло оказаться на линии фронта между английским королем и французским. А еще это причина, по которой я надолго лишилась сна. Хронисты писали, что Ричард бросился в Иссуден, едва узнав, что французы захватили город и пробиваются в замок. Моя проблема заключалась в том, что я знала о стенах, окружавших город, но не знала, были ли они уже возведены в 1196 году. И здесь заключалась большая разница в описании этой сцены. Опираясь на бесценную помощь моего друга Джона Филлипса, я постаралась найти ответ на этот вопрос. Это оказалось так же непросто, как поиск Святого Грааля. В конце концов, я открыла кладезь «Французской истории Иссудена» – местные историки часто дают ответ на мольбы романистов. Эта книга не только подтвердила, что стены действительно существовали в 1196 году. Она содержала карту средневекового Иссудена, что для меня было как выигрыш в лотерею. Конечно, это осложнило жизнь как мне, так и Ричарду, поскольку пришлось придумывать способ провести его в обнесенный стенами город. И тем не менее, приятно было браться за подобную сцену, твердо зная, что она имеет под собой прочную фактическую основу. В качестве бонуса, при поисках сведений о загадочных иссуденских стенах, я приобрела еще одну книгу – «Le Berry du Xe siècle au milieu du XIIIe siècle» [27]«Берри с X века до середины XIII века» (фр.).
, и обнаружила там историю Андре и Денизы де Шовиньи, которую не могла найти ни в одном источнике этого периода. К слову, автор разделяет мои подозрения, что за травлей кузена Ричарда стоял французский король. «Иссуденский эпизод» прекрасно иллюстрирует причину моей любви к исследованиям истории, а также и объясняет, почему я так долго работаю над каждой из своих книг.

К настоящему времени читателям уже известны принципы моей работы при написании исторического романа. Я редко использую выдуманных персонажей. Морган и его семья стали исключением из этого правила. Как известно, я болезненно склонна к исторической точности и считаю, что историкам-романистам необходимо чтить одиннадцатую заповедь, замечательно сформулированную моим коллегой Лорел Корона: «Не клевещите на покойных». Заполнять пробелы мне приходится куда чаще, чем хотелось бы, поскольку средневековым хронистам были совершенно безразличны проблемы романистов будущего. Нам приходится полагаться на хартии и хроники, чтобы выяснить, где находился какой-либо персонаж в определенное время. Естественно, королей отследить проще. Но женщины оставались почти невидимыми, даже королевы.

Мы знаем, что Алиенора большую часть времени проводила в Фонтевро, что Джоанна навещала ее там, а Беренгария в конце концов обосновалась в Бофор-ан-Валле. Но между 1194 и 1199 годами три королевы, словно три прекрасных призрака, почти не оставили следов, и потому я сочла возможным позволить Алиеноре присутствовать при родах Джоанны – желание матери быть с дочерью в такое время кажется логичным, и кроме того, она была с Матильдой, когда та родила в 1184 году. И хотя ни один хронист не догадался упомянуть, что Раймунд и Беренгария навещали больную Джоанну в Фонтевро, я не сомневаюсь в этом. Нам не всегда известно, кто где находился в какой-то конкретный день, но мы с большой вероятностью можем предположить, что эти люди могли делать. Хорошо это или плохо, но человеческая природа не изменилась за прошедшие восемь столетий.

В авторском послесловии к «Львиному Сердцу» я начала покаяние и продолжаю его здесь, поскольку это способ обратиться к максимально возможной аудитории. На моем сайте есть страница «Средневековые промахи», где я предупреждаю читателя о выявленных ошибках. Но даже переместившаяся во времени серая белка простительнее дурацкой ошибки, которую я совершила в «Подводя черту», ни с того ни с сего заставив Эдуарда I сказать Роджеру де Мортимеру, что стрелять из арбалета сложнее, чем из лука. Мне нет оправдания, остается только как можно больше оповещать об этом, чтобы не дать новым читателям принять это на веру.

«Королевским выкупом» я прощаюсь с Анжуйцами, хотя думаю, что позволю кое-кому из них просочиться в мой следующий роман «Земля за морем», действие которого происходит в Шампани и в Святой земле. Мне нелегко с ними расстаться, особенно после того, как они почти двадцать лет прожили в моих мыслях. Свои контактные данные я перечислила в «Благодарностях». Читатели могут совершить путешествие во времени и повидать живописный замок Ричарда Шато-Гайар таким, каким видел его сам Ричард, в документальном фильме о военных замках по адресу: http: //tinyurl.com/kpsye57. Кроме того, по ссылке: http: //youtu.be/RVRjmTdM4c8 можно послушать горестную песнь «Ja Nus Hons Pri» [28]«Ни один пленник…» (старофр.)
– плач, написанный Ричардом в германском плену в исполнении покойного Овейна Фифа, прекрасного певца и музыканта, которого нам очень недостает.

Октябрь 2013