Золото муравьев

Пессель Мишель

«Золото муравьев» — очередная книга известного французского ученого-этнографа и неутомимого путешественника Мишеля Песселя. На этот раз он отправился в один из наиболее труднодоступных районов планеты — Гималаи — на поиски легендарной «Страны дардов». «Отец истории» Геродот сообщал, что в этой сказочно богатой стране драгоценный металл добывают из-под земли гигантские муравьи — «ростом больше лисицы, но меньше собаки». Песселю удается решить эту мучившую многих ученых загадку, но, пожалуй, более важен накопленный им в ходе экспедиции материал о народности минаро — древних обитателях Гималаев.

Для широкого круга читателей.

 

Предисловие

«Лежа на земле, я созерцал сквозь листву сверкающие вершины, которые вырисовывались на фоне ярко-голубого неба… меня переполняла радость, и я, как обычно во время путешествий по Гималаям, задал себе извечный вопрос: „А почему не остаться здесь навсегда?“ Я сознавал, что моя личность во многом сформировалась под влиянием Гималаев. Ведь я почти три года своей сознательной жизни бродил в полном одиночестве по гималайскому высокогорью… Жизнь в странах моего детства не имела ничего общего с тем, что любило мое „гималайское“ я. Долгие месяцы скитаний… складывались для меня в одну непрерывную нить существования, чуждую моей другой жизни на родине. И все же меня тянуло туда, быть может… неистребимая потребность разделить мой гималайский опыт с другими и тем самым сделать его полезным людям».

В 1987 году, когда я писал предисловие к книге, Мишелю Песселю, французскому географу и этнографу, как он сам себя рекомендует, исполнилось пятьдесят лет. Добрую половину из них он провел в путешествиях. В 1976 году, отправляясь в отдаленную область Западных Гималаев — Заскар, Мишель Пессель с удивлением спрашивал себя: «Как случилось, что в свои тридцать девять лет я верю в волшебные сказки? Неужели никогда не повзрослею? Я по-прежнему мечтаю о приключениях, опасностях, сильных ощущениях. Моими героями по-прежнему остаются путешественники и исследователи прошлых лет. Я всегда видел себя исследователем, первым ступающим на неизведанную землю, населенную туземцами. Я всегда хотел бродить по долинам затерянных миров и осваивать их. Я всегда был и остаюсь мечтателем, заблудившимся в мире искусственных спутников, сверхзвуковых самолетов, пластмассовых ложек, алюминиевых аэровокзалов, баров, подземных супермаркетов и рукотворных солнц». До поездки в Заскар (Северо-Западная Индия) были еще два крупных путешествия в Гималаи: в Мустанг (Непал) в 1964-м и в Бутан в 1968 году. Издательство «Мысль» предлагает читателям очередную книгу Мишеля Песселя, путешественника и писателя, получившего от тибетцев в Гималаях второе имя — Хрустальная Гора. Мишель Пессель провел свои детские и отроческие годы в пансионах и закрытых школах Франции, Англии и Канады. Студентом он изучал право в Сорбонне, учился в Оксфорде, готовился к карьере бизнесмена в Школе бизнеса при Гарвардском университете (США). Однако Мишель Пессель не стал ни юристом, ни бизнесменом. Его одолевала страсть к путешествиям, хотя внешне он был, как пишет о себе, «современным европейским молодым человеком, который летал на самолетах, водил спортивный автомобиль и танцевал твист в модных дансингах». Это не мешало тому, пишет М. Пессель, что «в 21 год я рисовался себе первопроходцем — Кортесом или Христофором Колумбом с детских известных рисунков». Юношу влекли Гималаи. Первая попытка посетить их, в частности Бутан, организовать туда экспедицию в 1959 году не увенчалась успехом. И первое крупное путешествие Мишеля Песселя было не в Гималаи, а в Мексику, на полуостров Юкатан. Оно принесло молодому исследователю крупный успех: им было найдено более десятка древних городов майя, затерянных в джунглях Юкатана.

В конце 50-х годов М. Пессель начал изучать разговорный тибетский язык. Интерес к тибетскому языку пробудился у него почти случайно. В букинистической лавке в Париже он купил «Грамматику разговорного тибетского языка» Чарльза Белла, известного английского тибетолога начала нашего века. Пессель увлекся тибетским языком и стал брать уроки у тибетцев-эмигрантов, которых в то время оказалось много в Европе и США. Он стал одним из немногих в те годы европейцев и американцев, способных говорить по-тибетски. Знание тибетского языка, знакомство с представителями тибетской эмиграции, в том числе и высокопоставленными (старший брат далай-ламы XIV), безусловно, повлияли на то, что основным объектом его путешествий стали Гималаи. Для тех, кто читал книги М. Песселя, очевидно, что активное знание тибетского языка во многом предопределило успех его экспедиций. «Я был одержим страстью к тибетской культуре», — напишет М. Пессель позднее, хотя это было время, когда одно упоминание о том, что он говорит по-тибетски, вызывало смех. Период, когда бритоголовая молодежь заполнит улицы европейских столиц и ринется в Гималаи, тогда еще не наступил. Читающим книги М. Песселя, однако, необходимо помнить, что, владея тибетским разговорным языком, он не знал (по крайней мере в 60–70-е годы) классического и литературного тибетского языка. Правда, это не помешало ему в 1968 году защитить в Сорбонне диссертацию, посвященную истории Мустанга, маленького, населенного в основном тибетцами владения в Гималаях, входящего в состав Непала.

Говоря о путешествиях М. Песселя, нельзя упускать из виду и такой фактор. На южных склонах Гималаев, где тибетцы издавна жили вместе с другими местными народами, тибетское население существенно возросло после 1959 года, когда далай-лама XIV покинул Лхасу. Тибетская эмиграция и ныне довольно многочисленна. Тибетцы живут в Индии, во многих странах Западной Европы, в США. Существует правительство Тибета в эмиграции, различные культурные учреждения тибетцев, такие, как Тибетская академия. Хотя в наши дни правительство КНР прилагает определенные усилия к тому, чтобы далай-лама и тибетцы-эмигранты возвратились на родину, влияние эмиграции, имеющей своих представителей на всех основных кафедрах по изучению Тибета и буддизма в Западной Европе и США, на поддержание научного и околонаучного интереса к Тибету и его культуре остается весьма значительным. Кроме того, Западные Гималаи, Ладакх, — своеобразное преддверие Тибета. Это район, где соприкасаются Индия, Пакистан, Китай. И события последних сорока лет, затронувшие названные государства, играют в интересе к этому району не последнюю роль.

Новая книга М. Песселя «Золото муравьев», которую предлагает читателю издательство «Мысль», — описание экспедиции автора в Заскар и Ладакх, к малоизученному народу минаро. Отправляясь в это путешествие, Пессель решил раскрыть тайну минаро, тайну проживания или появления индоевропейцев в этом районе. Заодно он хотел найти реалии древней легенды, известной в Европе со времен Геродота, о гигантских муравьях «величиной больше лисицы, но меньше собаки», которые на севере Индии добывают из-под земли золотоносный песок. М. Пессель, готовясь к своему путешествию, облазил пятнадцать этажей Гарвардской библиотеки, прочел о Ладакхе все, что обнаружил. И в своей книге он апеллирует к именам широко известных в своей области ученых, таких, как Ф. Франке, А. Стейн, Р. А. Штейн, Б. Лауфер, Д. Туччи, Л. Петех, Самтен Кармай, К. Йеттмар. Один перечень этих имен способен внушить специалисту уважение к той работе, которую М. Пессель проделал, готовясь к экспедиции. Не его вина и не вина науки, что он в трудах маститых ученых не нашел ответа на мучившие его вопросы. Пессель подчеркивает, что его особенно вдохновляли труды немецкого ученого К. Йеттмара, работающего в сопредельных с Кашмиром районах Пакистана. «Нужно воздать должное, — пишет он в своей книге, — титаническому труду профессора Йеттмара, который предупреждал, что (цитирую одну из его книг) „необходимо принять самые неотложные меры с целью сохранения для науки возможно большего количества свидетельств“ доиндоевропейских корней народа шина (дардов). Призыв, однако, услышан не был. До сих пор ни один ученый не предпринял попытки исследовать места проживания народа минаро — несомненно, последнего наследника традиций, следы которых обнаружил у народности шина профессор Йеттмар. Меня, как исследователя, ждал непочатый край работы — и интереснейшей работы — в заповедном Заскаре».

Минаро действительно малоизученный народ. По описанию автора, эти люди европеоидного облика, русоволосые и голубоглазые. В минаро автор хочет видеть не просто почти отибеченных к сегодняшнему дню индоевропейцев, а «наших» предков вообще, которые спустились с вершин Гималаев и оттуда, из этой «земли обетованной» индоевропейцев, пришли в Европу. Это его основная идея — индоевропейцы, русоволосые и голубоглазые (а не смуглые индоевропейцы — индийцы и другие), со времен каменного века обитающие в Гималаях. Хотя следует сказать, что в книге читатель найдет и ряд иных гипотез, справедливость которых автор допускает. Например, то, что минаро — потомки греческих солдат, попавших в Северную Индию во времена походов Александра Македонского. Но допущение пришлости, неавтохтонности минаро играет в его рассуждениях все-таки подчиненную роль.

Происхождение индоевропейцев — одна из труднейших научных проблем. Их прародиной считают Переднюю Азию, Балканы или Северное Причерноморье. В принципе М. Пессель не одинок, считая прародиной индоевропейцев (а то и всего человечества) Гималаи. Последние исследования советских специалистов исходят из того, что общеиндоевропейский язык можно датировать 4-м тысячелетием до нашей эры, а «весь комплекс… данных, относящихся к духовной и социальной жизни племен, говоривших на общеиндоевропейском языке, — характер мифов, ритуалов и социальной организации праиндоевропейского общества, предполагающий близость к переднеазиатским культурам, исключает возможность формирования такого объединения племен на обширных территориях Восточной Европы в 5–4-м тысячелетиях до нашей эры в отрыве от цивилизаций Древнего Востока». Специалисты утверждают, что «можно локализовать индоевропейскую общность в пределах Ближнего Востока, вероятнее всего, на северной периферии Передней Азии, то есть к югу от Закавказья до Верхней Месопотамии». Появление индоиранских племен на севере Ирана относят к первой половине 3-го тысячелетия до нашей эры, а «проникновение древнеиндийских племен на северо-запад Индии датируется второй половиной 2-го тысячелетия до нашей эры».

М. Пессель отмечает, что исследовавшиеся им минаро родственны народу шина, входящему в дардскую группу народов. Дарды — обобщенное и достаточно условное наименование ряда народов, живущих на стыке территорий Индии, Пакистана и Афганистана. В эту группу народов входят кашмирцы, шина, кхо, кохистанцы. Дардские языки — языки индоиранские, занимающие промежуточное положение между языками иранскими и индийскими. Йеттмар пишет о шина как о «индийском языке северо-западной группы». Для носителей языка шина характерен отказ от разведения крупного рогатого скота из-за его культовой нечистоты — обычай, используемый Песселем как доказательство отсутствия всякого родства между минаро и индийцами. У минаро, как и у всех шиноязычных дардов, воплощением чистоты и святости среди животных считается горный козел. Из домашних животных священной и чистой считается только домашняя коза. Все, что дают козы, чисто, все, что дает прочий, прежде всего крупный рогатый, скот, нечисто. Наконец, добавим, что русоволосость и голубоглазость некоторых групп горцев, замкнуто живущих на высокогорных плато и в высокогорных котловинах Памира, Гималаев, Гиндукуша, объясняют влиянием условий их обитания. Сделав эти предварительные замечания, обратимся к книге Мишеля Песселя.

Автор отправляется в путешествие, чтобы обнаружить те реалии, которые могут скрываться за легендой о «золоте муравьев». Вместо «золота муравьев» он обнаруживает многочисленные изображения горных козлов, сцен охоты на них, изображения, по его заключению, известные всему миру как памятники палеолита, точнее, верхнего палеолита (конца древнекаменного века) и неолита (новокаменного века). Заметим, что данные памятники у минаро практически не исследовались специалистами-археологами. Подобные изображения на территории Пакистана, во всяком случае большинство из них, К. Йеттмар полагает сравнительно поздними: «Я считаю, что… культ благородных диких животных — дикого и каменного козла — получил большее, чем когда-либо до этого, развитие в поздние века… Ранние изображения животных относительно редки… Я считаю увеличение значения охоты реакцией на мировые религии — буддизм и ислам — „нативистским“, т. е. подчеркивающим собственное наследие и собственный вклад коррелятом». М. Пессель и его спутница Мисси, которой посвящена книга, прибывают в район селения Хамелинг округа Заскар. Их усилиями выясняется, что местные жители — минаро, европеоиды, хотя и числятся буддистами, но поклоняются богу Бабалашен и богине Аби-Лхамо. Минаро помнят свой язык и рассказывают, что их предки первоначально жили в окрестных пещерах. «До появления лука и стрел их предки охотились на горных козлов, загоняя их к краю обрыва, откуда животные падали и разбивались». А по возвращении с охоты охотники наносили на скалы изображения горных козлов. «Первый вопрос я задал (служителю местных божеств Цевану Риндзингу. — Е.И.) о происхождении наскальных изображений.

— Да, — ответил Цеван, — их делают по возвращении с охоты. Это нужно, чтобы отблагодарить Бабалашена, бога гор.

— И до сих пор? — недоверчиво поинтересовался я.

— Да, и до сих пор, хотя сейчас мы охотимся на козлов очень редко…

— После охоты, — объяснил… Цеван, — рисуют козлов в знак благодарности за посланную удачу. Этот рисунок посвящен Бабалашену, богу удачи, хозяину стад и повелителю природы…

Чуть позже Цеван показал мне, как наносится рисунок на камень. Он взял острый обломок скальной породы и быстрыми точными ударами нанес на поверхность камня изображение горного козла». М. Пессель пишет, что он не верил своим ушам и глазам. Действительно, можно изумиться, услышав столь детальное описание способа охоты человека древнекаменного века, когда еще не было лука и стрел, — способа, о котором пишут все современные учебники истории первобытного общества. У нас нет оснований не доверять автору. Только выводы из таких фактов ученые делают разные. Мы уже отмечали, что К. Йеттмар считает охоту на козлов и нанесение наскальных изображений козлов явлениями поздними, а Пессель хотел бы видеть в минаро протоариев. Автор книги не мог не отметить то, что минаро подверглись значительной тибетизации. И он ставит вопрос: кто является коренным населением Заскара — минаро или тибетцы?

Предками тибетцев современная наука считает древних цянов, положивших начало ряду современных тибето-бирманских, по языку, народностей, включая и тибетцев. Во 2-м тысячелетии до нашей эры цяны жили в западных районах современного Китая и были самыми близкими соседями древних китайцев. Первые памятники китайской письменности, знаменитые надписи на костях, многократно упоминают цянов. Есть мнение, что народ чжоу, представители которого стояли у власти в Китае с начала 1-го тысячелетия до нашей эры, был цянским по происхождению. Однако позднее китайцы-чжоусцы стали постепенно оттеснять цянов на запад и юго-запад. Из верховий реки Хуанхэ и района озера Кукунор древние цяны двигались на юг вдоль Тибетского нагорья и На юго-запад — по Тибетскому нагорью. М. Пессель упоминает кратко об этом переселении. В Тибете предки тибетцев — цяны, безусловно, столкнулись с какими-то древними насельниками если не на севере, в Чангтане, чрезвычайно суровом для проживания районе страны, то в южной части Тибета, примыкающей к Гималаям. Тибет еще девственен археологически, и ответить на вопрос, кто были те люди, с которыми предки тибетцев — цяны повстречались в Северных Гималаях, пока невозможно. Что же касается Ладакха, области, которую посетил М. Пессель, то она была завоевана и заселена тибетцами позднее. Это случилось в середине VII века, когда уже существовало тибетское государство, в период правления первого государя (цанпо) Тибета — Сронцзангамбо (Сонгцэн цанпо). Ладакх до прихода тибетцев был заселен, и население его, вероятно, было индоевропейским.

Могли ли эти люди быть предками минаро? М. Пессель как бы отделяет минаро от «пришлых» индоевропейцев — индийцев, иранцев и других народов, ссылаясь на существование обычая минаро, по которому, как и «у минаро, живущих на берегах Инда, у минаро Заскара корова считалась нечистым животным. Ее мясо и молоко в пищу не употребляются… Для минаро корова — самое нечистое из всех созданий, и это удивительное табу запрещает даже носить одежду из ячьей шерсти и обувь из кожи яков и коров. Подошвы башмаков у минаро сделаны из козьей кожи. Нельзя также растапливать очаг ячьими кизяками, что… создает немало трудностей — ведь речь идет об основном виде топлива в этой местности… Может быть, описанные обычаи, — задается вопросом М. Пессель, — свидетельство исключительной давности происхождения народа минаро?.. Могут ли они быть последними могиканами того белого народа, который охотился в этих краях еще в каменном веке, покрывая рисунками здешние скалы?» У самого М. Песселя нет, разумеется, твердого ответа на этот вопрос. Он то пишет, что ответить на него положительно или отрицательно еще рано, то уверяет читателя, что «мы находились перед чудесным открытием в Гималаях людей, относящихся по языку к индоевропейцам, а по традициям — к каменному веку. Быть может, это было наше собственное прошлое, сохранившееся здесь в неизменном виде», или что «обнаружили ариев, живущих в Азии с каменного века». Мы уже отмечали выше, что последний вывод не согласуется с данными современной науки. М. Пессель отлично сознает это и потому старается убедить читателя в возможности своей правоты, ссылаясь на ощущаемую им лично мистическую связь с исследуемым регионом и заселяющим его народом. «По мере того как мы медленно продвигались вперед, нам открывались пространства засушливой и безлесной местности. Почему мне так по душе этот безрадостный пейзаж? Может быть, эти горы и есть мой настоящий дом, место, предназначенное мне для жизни природой?.. Кто знает, может, этот выбор достался мне по наследству вместе с генами, и я лишь восстанавливаю в памяти давно забытое прошлое?» «Зов предков» — лейтмотив повествования М. Песселя. Этот «зов», это нечто, доставшееся и европейскому читателю «по наследству вместе с генами», и пытается внушить автор нам, читателям его книги.

Интуиция важна в науке, она имеет в ней совершенно определенную ценность, но «зов», ощущаемый Песселем, пока все-таки стоит за пределами современной науки. Однако, возможно, этот «зов» объясним. Возможно, корни его — в отношении автора к современной цивилизации, пронизывающем все его произведения.

Цивилизация враждебна первозданной дикости природы. Это тот мотив, который также звучит на протяжении всей книги. В наши дни немало людей, стремящихся в религиях Индии, в буддизме, его школе — дзэн-буддизме, обрести ту духовную и нравственную опору, которой их якобы лишила современная цивилизация, или, как пишет о себе М. Пессель, приобрести в Гималаях то мистическое наследие, которое «не имеет ничего общего с рутиной нашей технократической цивилизации, рожденной бронзовым и железным веками».

«Как все-таки мало продвинулись мы со всеми своими телескопами в осознании истинной глубины наших связей с миром, в котором живем». М. Пессель из числа тех, кто в древних учениях, особенно восточных, хотел бы обрести ту «истину», которую якобы утратили современная Европа и Америка. Безусловно, прогресс ведет не только к приобретениям, но и к утратам, часто невосполнимым, однако «золотой век» древних, как и их непреходящая мудрость, — это тоже иллюзии, реакция на несовершенство нашего мира и следствие вполне естественного желания защитить природу от чрезмерного вторжения в нее. Гималаи и прилегающие, районы потому и импонируют Песселю, что они пока еще «свободны от сувенирных маркетов и толп вездесущих туристов», что здесь, как в долине Ролагонга, где цветы растут «выше всех цветов в мире», лечат травами, а не современными медикаментами. «Цепь, связывающая нас с первыми сборщиками трав, протянулась, вероятно, на пятнадцать — тридцать тысяч лет и объединяет от четырехсот до девятисот поколений… Уходя из долины, я подумал с грустью, что скоро древняя цепь, соединяющая одинокого жителя Ролагонга с незапамятными временами, должно быть, оборвется. Это случится, как только в первый раз сюда доставят по шоссе современные медикаменты». Простим М. Песселю эту «ностальгию» по древности, тем более что в своих путешествиях он не раз вызывал симпатии местных жителей и тем, что лечил их современными лекарствами.

Автор книги Мишель Пессель в одежде минаро.

Но еще раз вернемся к тому вопросу, которым задается автор: «Кто же они, люди племени минаро? Арии, бежавшие из Центральной Азии, или последние представители обосновавшегося в этих краях в давние времена белого гималайского народа, чей изначальный язык впоследствии уступил место одному из индоевропейских», — то есть были ли минаро индоевропейским (или еще каким-то) народом, пришедшим в Индию с индоевропейцами, или народом, жившим в Западных Гималаях со времен каменного века? Мы уже говорили, что М. Пессель допускает и то, что минаро — потомки солдат Александра Македонского или потомки кочевников, пришедших из Центральной Азии, с севера. Читатель не может не видеть противоречия в выводах и гипотезах Песселя, который тверд только в одном — минаро жили здесь до тибетцев и в давнее время оказались отибеченными или почти отибеченными. Мы приводили в общих чертах положения современной науки о происхождении минаро и народов группы дардов. С этих позиций минаро — индоевропейцы, которые, как и все индоевропейцы, пришли в эти места, возможно, где-то в конце 3-го — начале 2-го тысячелетия до нашей эры. В любом случае все, что пишет М. Пессель о происхождении минаро, это гипотезы, которые могут быть или подтверждены, или опровергнуты более детальными и тщательными исследованиями. Что касается отибечивания минаро, то М. Пессель справедливо допускает его с VII века нашей эры. Их полководец На Лук, воевавший с тибетцами в X веке, уже носит тибетское имя. Большинство минаро в наши дни говорят по-тибетски, и сведения М. Песселя о знании ими своего исконного языка также противоречивы. Минаро, живущие в окрестностях Кхалатсе, по словам автора книги, «до наших дней смогли сохранить свой язык и большинство обычаев». Но тут же, рядом, он пишет, что «сегодня в Кхалатсе некоторые старики минаро еще могут изъясняться на родном языке. На этом языке они возносят молитвы, очевидно испытывая определенные сомнения в том, что их боги научились говорить по-тибетски». Согласимся, что читатель вправе спросить М. Песселя: когда он в своих формулировках более точен?

В замке правителя Зангла М. Пессель во второй раз посещает «келью», в которой в первой половине прошлого века работал основоположник венгерского востоковедения и один из зачинателей современного тибетоведения — Чома Кёрёши. «Из крошечного окошка кельи, в которой жил когда-то Кёрёши, я глядел на вершины Гималаев. Я задавал себе все те же вопросы, что мучили и моего предшественника. Не из этих ли самых мест начался путь наших далеких предков?» Если читатель знает, что венгры — народ финно-угорский, предки которого пришли в долину Дуная с Южного Урала, он поделит этих «наших предков» на финно-угров и индоевропейцев. А если не знает, то ему остается думать, что все европейцы спустились с гималайских вершин. Точно так же М. Пессель ссылается на фольклорный мотив борьбы лошади и яка. Зная, что наукой установлено: древние тибетцы по крайней мере в равной степени были как скотоводами, так и земледельцами, он обобщает рассказы о борьбе лошади с яком до отражения в них борьбы кочевников — предков минаро с пришлыми тибетцами-кочевниками. Тибетцы въехали в Тибет отнюдь не на яках, именно в Тибете они скорее всего познакомились с яком, но чего не сделаешь ради любимой, вынашиваемой годами идеи!

Не столько научными доводами, сколько апелляцией к чувству пытается автор доказать свою идею. Влюбленность в объект исследования, доходящая до слияния с ним, — это характерная черта книги М. Песселя. Автор, его спутница Мисси и тибетец Нордруп встречают тибетцев-кочевников. И Пессель вспоминает: «Впервые за последние двадцать лет я ощутил себя среди этих людей чужаком. Мне теперь хорошо было понятно, что я в глубине души был не таким, как они, погонщиком стад — я всегда оставался человеком из племени минаро, охотником за горными козлами. Вот здесь, в долине Шади, мое племя проиграло решающую битву за Азию». М. Пессель, человек, ранее одержимый тибетской культурой, теперь полагает, что он, и его спутница, и минаро — «братья по крови». К сожалению, иррациональное начало не раз в произведении берет верх над М. Песселем-исследователем. Это нужно помнить при чтении книги и не все в ней принимать на веру.

Хотелось бы предварить рассказ М. Песселя несколькими замечаниями по некоторым частным вопросам. Пессель упоминает о древнетибетском комплексе верований, именуемом «религия бон». Происхождение бон отражено в целом ряде тибетских источников, но в наши дни большинство исследователей склоняются к тому, что бон оформился в самостоятельную религию достаточно поздно, под влиянием буддизма. Это комплекс религиозных представлений, типологически близких верованиям народов Центральной Азии. С добуддийскими верованиями тибетцев связан и тот круг верований, который профессор Р. Штейн предложил именовать «религией людей» (ми чой). Добуддийские верования тибетцев, частью оформившиеся позже в «религию бон» и сохранившиеся в том круге верований, который условно и далеко не всеми именуется как «религия людей», изучены еще недостаточно. Боги, которым поклонялись минаро, могли быть связаны с этими верованиями, или представления о них были типологически близки им, но в любом случае читатель должен иметь в виду, что это проблемы, требующие еще глубокого и тщательного изучения, и все, что пишет по этому поводу М. Пессель, только предположения автора. Нужны какие-то дополнительные доказательства тому, что минаро были буддистами до тибетцев. Очевидно, требуют определенного уточнения и суждения М. Песселя о «терпимости буддизма». Буддизм, имея действительно широкое многообразие форм своего бытования, вероятно, не столько был терпим к иным религиям и верованиям, сколько стремился включить их в сферу своего учения.

Во всех своих книгах М. Пессель касался, естественно, вполне любопытного для европейского читателя явления — многомужества (полиандрии). Его конкретные, описания точны и полезны для изучения этой своеобразной формы брака. Ранее М. Пессель, с нашей точки зрения, правильно объяснял полиандрию как явление социальное, связанное со сложившейся практикой наследования. В публикуемой же ныне книге, желая подчеркнуть: древность минаро, длительность их пребывания в тех местах, которые он посетил, М. Пессель трактует полиандрию как признак матриархата. Не говоря уже о том, что матриархат как самостоятельный этап в истории человечества ныне вообще ставится под сомнение, такой вывод автора противоречит заключению современной науки о полиандрии как форме брака у тибетцев и некоторых других народов, живущих в районе Гималаев.

Вообще, читая книгу М. Песселя, следует иметь в виду следующее: автор не дилетант, он знает литературу по истории региона, изучил тибетский язык. Но М. Пессель (он и сам не скрывает этого) человек увлеченный. Он влюблен в свои идеи и доказывает их, точнее, преподносит читателю доказательства их правоты не всегда корректными способами.

М. Пессель — романтик, человек, способный передать читателю ощущение прелести путешествия по нехоженым и малохоженым тропам. Веришь, что «самым дорогим трофеем» его экспедиции было осознание того, что он «увидел легендарную страну», «прошел по суровым и пустынным местам». Пессель путешествует там, где не ступала или почти никогда не ступала нога европейца. Он искренне восхищается первозданной природой, не тронутой цивилизацией, идеализирует «простоту» и «цельность» жизни местного населения, чуждой забот и страхов современного мира, неустанно ищет гармонию между людьми и природой.

И публикуемое произведение, и ранее изданные книги М. Песселя сообщают много нового о тех районах Гималаев, которые он посетил. Автор с неизменным доброжелательством и теплотой рассказывает о местных жителях. Его книги, бесспорно, могут служить источником для изучения быта людей, населяющих эти труднодоступные районы. М. Пессель владеет пером, и читать его книги интересно. Мы предлагаем читателю разделить с автором трудности пути по холодным и безмолвным высокогорным плато, подняться по бревну с зарубками на второй этаж традиционного тибетского дома и обогреться у очага, почувствовать вкус тибетского пива — чанга, которым так восхищается автор, и главное — разделить с ним уважение к тем людям, которые многие века назад обжили эти суровые районы Земли.

 

Глава первая. Мечты и действительность

Холодным сентябрьским вечером, в семь часов, в Лотсум прибыли три человека. Среди них был и я. Но мне вряд ли бы кто поверил, скажи я тогда, что приехал искать золото, вырытое муравьями величиной с лисицу!

Но чтобы понять, о чем идет речь, необходимо вернуться в далекое прошлое, к самому началу моей, а вернее сказать, нашей истории, а именно к 450 году до нашей эры, когда Геродот писал знаменитую «Историю». Он стал известен потомкам не только как «отец исторической науки», но и как один из первых ее исказителей, что, конечно, менее лестно. А все потому, что его книги содержат ряд по существу фантастических рассказов, где описываются, например, летучие змеи, самки которых пожирают самцов, а потом съедаются своим же потомством, или человекоподобные существа с одним глазом, или деревья, покрытые шерстью наподобие овец.

Из всех этих историй ни одна так не поражает воображение, как рассказ о муравьях-золотодобытчиках. В нем Геродот описывает, как где-то на севере Индии муравьи «величиной больше лисицы, но меньше собаки» добывают из-под земли несметное количество золотоносного песка.

Что это — легенда?

Во всяком случае мало найдешь историй, которые пробудили бы в людях такой интерес, как рассказ Геродота о сказочной стране, где гигантские муравьи роют землю в поисках золота. Эта история распространилась по всему миру. Она встречается в китайской, индийской и монгольской литературе, так же как и в исторических документах Тибета. Много раз повторяемая, она, если верить работам великого греческого географа Страбона, подтверждалась Мегасфеном, затем была подхвачена Флавием Аррианом, Дионом Хрисостомом и десятками других классиков древности. Постепенно рассказ начал ассоциироваться с названием одного таинственного народа, собиравшего «золото муравьев», — с дардийцами, или, иначе, дардами. Когда об этой истории прослышали римляне, знаменитый Плиний воскликнул: «Изобильно золото дардов!»

Во всяком случае, переходя из уст в уста, рассказ Геродота запомнился. Наверняка вспоминали его и солдаты Александра Македонского, сидя у костров во время похода в Индию. В течение веков она волновала авантюристов и исследователей, и все-таки, несмотря на все старания, никто и никогда не находил ни золота, ни таинственных муравьев. И в конце концов возобладало мнение, что речь идет еще об одной легенде, об античном мифе.

В этой книге — рассказ о моих собственных поисках, о долгих и запутанных исследованиях, которые завели меня в Гималаи, на границы нашей праистории.

Сейчас уже трудно сказать, когда именно началась моя экспедиция. Сам план охоты за «золотом муравьев» начал созревать еще в самолете, который весной 1979 года должен был доставить меня в Бостон. Этот рейс Нью-Йорк — Бостон был самым обычным, но сердце мое учащенно забилось, когда самолет пошел на посадку. Круг, как говорится, замкнулся. Ровно двадцать лет назад я покинул гарвардскую Школу бизнеса для того, чтобы совершить свою первую экспедицию в Гималаи. Да, двадцать лет прошло с тех пор, как я отвернулся от карьеры бизнесмена, предпочтя приключения безопасности. Приключения, авантюры? Их было много на моем веку. Сейчас, пожалуй, пришло самое время подвести итоги и честно сказать себе, что за двадцать лет я не обрел ни счастья, ни денег.

Может быть, пора покончить с путешествиями, как советовали некоторые мои друзья, или, как прямо говорили другие, надо перестать витать в облаках и спуститься на землю. А все-таки, что ни говорите, в XX веке, путешествуя по Гималаям в поисках поистине неизведанных мест, мне удалось пережить то, о чем я так мечтал в детстве. Но увы, я знал, что рано или поздно эти походы должны закончиться. Да и осталось ли что-либо неизученное или неоткрытое на нашей планете, без конца обследуемой со спутников, сантиметр за сантиметром наносимой на карту, прочесываемой изыскателями и геологами — хорошо еще, если не толпами праздных туристов?

Но я продолжал мечтать о далеких горизонтах и поэтому вернулся в Гарвардский университет, чтобы порыться в его библиотеках и узнать, что уже написано об одном таинственном народе Западных Гималаев.

В первый раз я встретил представителей этого народа в Мулбекхе. Есть Акой город на полпути между Сринагаром, столицей штата Джамму и Кашмир, и Лехом, бывшей резиденцией тибетских властителей Ладакха. Этот район преимущественно тибетской культуры, населенный в основном представителями монголоидной расы, где широко распространен тибетский язык. Естественно, я был весьма удивлен, встретив здесь небольшую группу людей со светлой кожей. У них были также светлые волосы, европейский тип лица и длинный прямой нос. Мужчины украшали голову цветами, что придавало им вид стареющих хиппи. Женщины были поразительно красивы: светлая кожа, серые глаза, тонкий аккуратный нос, великолепные косы.

Что это за люди?

Очень скоро я получил крайне противоречивые сведения. Одни говорили, что это прямые потомки воинов Александра Македонского, другие — что от предков этого народа произошла европеоидная раса и что их поселки в верховьях Инда и есть не что иное, как колыбель этой расы. Когда я поинтересовался, как этот народ называют, мне сказали «дрок-па». Но дело в том, что по-тибетски «дрок-па» значит просто «скотоводы». А так здесь называют всех кочевников.

Мне сразу же захотелось съездить к дрок-па и разузнать о них побольше. Я особенно заинтересовался ими, узнав, что некоторые ученые называют дрок-па дардами, то есть используют то же самое название, каким Мегасфен и ряд других авторов античных времен обозначали жителей страны, где обитали «муравьи-золотоискатели».

Сперва я интересовался не столько золотом и сказочными муравьями, сколько действительным происхождением дрок-па. С годами я пришел к мысли, что в затерянных долинах Гималаев, часто называемых крышей мира, вполне могли сохраниться люди, составляющие, может быть, то недостающее звено, которое соединило бы нас с древнейшими предками. Известно, например, что в Гималаях сохранились некоторые традиции, восходящие к доисторическому прошлому.

Со смутными надеждами развеять, хотя бы частично, тайны этой эпохи в жизни человечества я и вернулся в Гарвардский университет, даже отдаленно не предполагая, куда заведут меня в конце концов мои поиски.

С ностальгическим чувством прошелся я по старому мосту, связывающему гарвардскую Школу бизнеса с остальной частью университета, и направился прямо в Пибоди-Мюзеум, в стенах которого характерный запах книг всегда ассоциировался у меня с путешествиями. Пибоди-Мюзеум был пуст. Большинства знакомых мне преподавателей к тому времени уже не было в живых. А однокашники, будь то американцы или французы, все так высоко забрались по служебной лестнице, что мне, простому смертному, снизу их просто не было видно. И я спрашивал себя: чего добился за двадцать лет, проведенных в погоне за мечтами молодости? Ни злата, ни серебра! В лучшем случае багаж воспоминаний о далеких перевалах и затерянных на краю света монастырях. Некоторые утверждали, что в моем облике даже появилось нечто восточное. И это несмотря на мой длиннющий нос! В общем я чувствовал себя ужасно одиноким в мире своих воспоминаний. Вдруг я стал сомневаться во всем. В том, во что всегда верил. В самом себе. Может быть, я просто безнадежный мечтатель, помешавшийся на своих дрок-па? Наверное, только меня интересовало, были ли они потомками древних племен, оставивших два тысячелетия назад следы своей культуры в изображениях животных на множестве предметов, которые до сих пор находят в Гималаях? Или же, что было бы еще интереснее, они — потомки более древних племен, сохранивших свои обычаи неизменными с каменного века?

Изучая эти вопросы в библиотеках Гарвардского университета, я познакомился с красивой статной женщиной, зеленые глаза которой заставляли забыть ее должность председателя приемной комиссии факультета искусств. Я неожиданно воспрянул духом, расписывая ей красоты Гималаев и тайны, которые эти горы скрывают от нас. Может быть убеждая себя, я принялся убеждать и ее, что, несмотря на все спутники, летающие вокруг нашей планеты, на Земле есть еще много неоткрытого, много мест, оставшихся неизученными из-за их географической удаленности или, что бывает чаще, из-за сложности человеческих взаимоотношений. Все больше воодушевляясь, я добрался наконец до удивительной легенды о муравьях-золотоискателях. Рассказал и о странных дрок-па.

— Да поймите же в конце концов, — доказывал я все с тем же энтузиазмом, — что если где и можно увидеть ожившее прошлое, так это в Гималаях! В других местах старые традиции вот-вот исчезнут. В Гималаях все иначе. Там есть уголки, куда современная цивилизация еще не добралась. Есть целые районы, где верования, обычаи, медицина являются продуктом медленного формирования, связывающего человека из поколения в поколение с его самыми далекими предками.

В порыве энтузиазма я вдруг, удивляясь самому себе, напрямую спросил ее:

— Почему бы вам не поехать со мной?

И еще больше удивился, услышав:

— А почему бы и нет?

Вот так Мисси Аллен стала моей помощницей и спутницей в исследованиях и поисках происхождения легенды о знаменитых муравьях-золотоискателях.

Интересно обследовать глубокие ущелья и перевалы Гималаев. Но мне показалось не менее интересным лазить по пятнадцати этажам гарвардской библиотеки Хейднер в поисках разъяснений и сведений о дардах, описываемых Геродотом, как «самых славных из всех индийцев». Совсем как те легендарные муравьи, я без устали искал сокровища, но скрыты они были не в песке, а на страницах книг. Очень скоро оказалось, что я далеко не одинок в своих поисках. И до меня месторождениями золота, легендой о муравьях и вопросом происхождения дардов интересовались десятки ученых, среди которых были столь известные исследователи, как Аурель Стейн, Б. Лауфер, и целая группа других ученых, в основном немецких. Некоторые утверждали, что «золото муравьев» должно находиться в Гиндукуше, другие — что его наверняка обнаружат в Центральной Азии, по ту сторону Гималаев. Ведь Геродот рассказывал о верблюдах, на которых люди пытались вывозить золотой песок. Лауфер утверждал, что «золото муравьев» должно находиться у истоков Желтой реки, так как по-монгольски «муравей» — «ширгольи» — очень близко к «ширеголь», что значит «желтая река». Другой немецкий ученый, К. Риттер, уверял, что так называемые муравьи были в действительности сурками и обитали в верховьях реки Сатледж в Центральных Гималаях. Все эти места находятся друг от друга на расстоянии тысяч километров, а используемая аргументация не была ни обоснованной, ни убедительной. Целые книги и бесчисленные статьи были опубликованы по этому вопросу, а найти что-нибудь конкретное еще никому, по-видимому, не удалось.

В 1938 году немецкий профессор А. Херрманн собрал все эти гипотезы в одной книге. Он считал, что вся история с муравьями была чистейшей воды вымыслом. Может быть, когда-нибудь обычные муравьи и поднимали на поверхность золотоносный песок, только вот размеры их рассказчиками многократно преувеличены. По мнению Херрманна, муравьев стали путать с барсами, также обитавшими в этих местах и наводившими ужас на золотоискателей. «Золото муравьев», утверждал он, должно находиться к югу от истоков Инда, где-нибудь в Ладакхе, где всегда находили этот драгоценный металл.

Так добывали золото в верховьях Инда.

Изучая литературу, я познакомился с точкой зрения, согласно которой история о муравьях-золотоискателях пришла к нам из африканского фольклора и искать страну «золота муравьев» надо в Эфиопии.

Таким образом, тайна оставалась нераскрытой. Многие ученые видели в этой истории легенду или просто очередную выдумку Геродота. «Заболев» в свою очередь «золотой лихорадкой» и имея собственную теорию, я не мог согласиться с подобными выводами. Я чувствовал, что мне надо прежде всего попробовать точно идентифицировать дардов, упоминаемых греками, и посмотреть, сохранился ли кто-нибудь из них, так как только они могли подтвердить или опровергнуть легенду.

В поисках дардов я наткнулся на книгу знаменитого лингвиста Лейтнера под названием «Дардистан». В ней были помещены карта «Дардистана», легенды, песни и даже несколько фотографий дардов, описывались их обычаи. У меня сжалось сердце. Очевидно, в этой области уже больше нечего делать. Заранее считая себя побежденным, я все-таки решил поискать имя Лейтнера в Большой британской энциклопедии и прочел там: «Он (Лейтнер) стал директором губернаторского колледжа в Лахоре в 1864 году и ввел термин „Дардистан“ для обозначения части высокогорного района на северо-западной границе Индии, что рассматривалось как абсолютно искусственное обозначение». Короче, «Дардистана» Лейтнера, кажется, не существовало. Вот тебе и на! Быстренько я перескочил к букве Д… Дар… Дардистан…

«Дардистан, чисто условное название, данное учеными району на северо-западной границе Индии. В настоящее время не существует ни страны, называемой таким образом ее жителями, ни народа, носящего название „дарды“».

Другими словами, ни Дардистана, ни дардов не существует. Ни народа, ни страны.

Может быть, я только зря теряю время?!

Я начал дальше лихорадочно перелистывать страницы книги «Дардистан». Чем больше я углублялся в нее, тем сильнее разгоралось мое любопытство, смешанное с удивлением. Как вскоре выяснилось, Лейтнер никогда не был у дрок-па Ладакха. Подумав хорошенько, я решил оставить в покое Лейтнера и поискать более современные упоминания о дардах. Это оказалось делом не из легких.

Но я все же нашел блестящую статью «Кем были дарды?», опубликованную в 1978 году исследователем Грэмом Кларком из Оксфордского университета. В ней автор объяснял, что так называемые современные дарды обязаны своим именем главным образом мании все квалифицировать, охватившей ученых XIX века. Эта мания вместе с «наивным эволюционизмом» (согласно которому весь мир, и в частности район Гималаев, были отмечены сначала взлетом, а затем падением древней цивилизации) побудила многих исследователей взяться уже в XX веке за поиски в Азии народов, упоминаемых греками две тысячи лет назад.

Согласитесь, что начать книгу с цитирования древних авторов, как сделал я (следуя примеру большинства специалистов по Гималаям), а затем отчаянно пытаться совместить «свидетельства древних», часто беспочвенные, с современностью — неблагодарное занятие. Я лишь пришел к выводу, что до сих пор никто и никогда по-настоящему не опознал дардов Геродота. Вполне возможно, что ни один из нынешних жителей Западных Гималаев не принадлежит к этому народу.

В общем, по-видимому, Кларк был прав: «Нет никаких точных данных о людях, которых принято называть дардами. Более того, вполне возможно, что группа людей, обозначаемых таким образом, состоит из нескольких народностей и племен, не имеющих друг с другом никакой другой связи, кроме территориальной близости. Название „дарды“, данное одному из этих племен, не имеет под собой никакой научной базы…»

Кларк заключает, что царящая неразбериха происходит от публикаций колониальных времен. Добавим к этому изоляцию данного высокогорного района, часто закрытого для посещения иностранцами.

И все же, если дарды не идентифицированы, кто же были эти люди со светлой кожей, которых я видел в Мулбекхе? Тогда я попытался узнать что-нибудь о дрок-па Мулбекха, надеясь, что если они действительно первые жители района, как утверждают некоторые, то, возможно, смогут помочь мне найти разгадку тайны о муравьях-золотоискателях.

Как оказалось, единственным человеком, описавшим обычаи дрок-па, был его преподобие Франке из моравской миссии в Лехе. В этой миссии, одной из самых отдаленных в Центральной Азии, трудились несколько добросовестных ученых, собиравших материалы по истории района. Среди них был преподобный Маркс, написавший подробнейшую историю средневекового Ладакха. Что же касается Франке, то в его трудах, созданных в начале XX века, описываются некоторые обычаи индоевропейского народа дрок-па. За семьдесят лет, прошедших после исследований Франке, кажется, никто больше особенно не интересовался этими необычными для Азии «белыми» людьми. Мне также стало известно, что Франке и Маркс связывали дрок-па с дардами Геродота, правда не приводя никаких доказательств в пользу этого утверждения. Подобной точки зрения придерживаются и некоторые современные ученые, такие, как профессор Джузеппе Туччи и его коллега профессор Лучано Петех, хотя ни тот, ни другой детально не изучали живущих в труднодоступных долинах дрок-па. Профессор Петех в своей книге «Исследование записок по истории Ладакха» утверждает даже, что «изначально население Ладакха состояло из дардов, потомков которых можно еще обнаружить в данной местности». Хотя еще никто точно не идентифицировал дардов, Петех решается заявить: «Мы можем сказать, что этническая основа людей, проживающих в Ладакхе, без всякого сомнения, дардская, да и топонимика местных названий по большей части созвучна дардскому языку».

«Геродот дважды упоминает дардский народ», — продолжает Петех и добавляет, что Неарх и Мегасфен связывали в свою очередь легенду о муравьях-золотоискателях с дардами. Это важный факт, так как в отличие от Геродота эти два грека много путешествовали по Индии, а Мегасфен даже находился некоторое время при дворе правителя Чандрагупты, владевшего Кашмиром в III веке до нашей эры. Чем дальше я углублялся в изучение нынешних дрок-па, с тем чтобы узнать, кто же они на самом деле, тем больше у меня возникало сомнений: были ли они действительно теми дардами, о которых говорили греки? Мне казалось совершенно бессмысленным усматривать в этом районе колыбель индоевропейских народов.

Все окончательно запуталось, когда я набрел на книгу некоего Гуляма Мохаммеда о народе шина, чей язык был родствен языку дрок-па Ладакха. Он утверждал, что шина ни в коей мере не принадлежат к индоевропейской семье, а являются потомками арабов. Конечно, это семиты, писал он. И прибыли они либо из Персии, либо из Турции — через Афганистан. Вот тебе и колыбель индоевропейцев!

Я просмотрел все брошюры по этому вопросу в библиотеке и узнал, что еще задолго до Франке в течение некоторого времени дрок-па изучал Шоу, английский представитель в Ладакхе, находившийся там с 1871 по 1876 год. В статье, названной «Индоевропейцы, затерявшиеся в горах Тибета», он дал дрок-па имя «ардеркаро». Шоу составил небольшой словарик языка дрок-па, который он сравнивал с шинскими диалектами на западе долины Гилгита и Астора в Западных Гималаях. Ясно было, что языки родственные, даже если шина и «ардеркаро» совершенно не понимали друг друга. Но в любом случае это были индоевропейские языки.

В результате мне стало ясно, что никто серьезно не изучал этих загадочных дрок-па Ладакха. Предстояло еще открыть немало интересных вещей о дрок-па, они же ардеркаро, они же дарды, они же в довершение всего и минаро, как назвал их преподобный Франке, познакомившийся с ними наиболее близко.

Чтобы не путать потом шина, псевдодардов, ардеркаро и дрок-па, я воспользуюсь в моем повествовании названием «минаро» для обозначения 800 дрок-па — исповедующих буддизм дардов Ладакха.

Я почувствовал, что пришло время снова отправиться в Гималаи, чтобы узнать, кто же в действительности эти загадочные минаро.

 

Глава вторая. Счастливая долина

В первых числах июня 1980 года мы с Мисси выходили из самолета, доставившего нас в Сринагар — столицу индийского штата Джамму и Кашмир. Прошли через новое бетонное здание аэропорта — и вот дребезжащее старенькое такси мчит нас к городу. За окном — непрерывная лента рекламных щитов со словами «Добро пожаловать в Счастливую долину!». Нам желают удачно провести время в Сринагаре обувная компания «Бата», банк «Гриндлей», сувенирные фирмы… За щитами почти не видно самой долины, заросшей тянущимися к ярко-синему небу пирамидальными тополями. Это рекламное наступление даже заставляло усомниться, мог ли здесь остаться не то что до сих пор не исследованный, а хотя бы свободный от сувенирных ларьков и толп вездесущих туристов клочок земли?

Я с беспокойством поглядывал на Мисси, которой вскружил голову своими историями о затерянных в неприступных горах поселениях, в то время как, судя по рекламным плакатам, все туристские агентства мира успели застолбить здесь участки для конных поездок, сафари и даже автобусных экскурсий в буддийские монастыри Ладакха…

Такси затормозило у каменных ступеней, спускавшихся к темной воде озера Дал. Вытаскивая груз из машины, я с радостью заметил Мухаммеда — сына домовладельца, у которого квартировал во время своих предыдущих поездок. Вообще-то домовладельцем в полном смысле слова он не был, так как владел «хаус-боутом», или «плавучим домом». Их было немало здесь, на озере.

С радостной улыбкой Мухаммед устремился ко мне.

— Очень рад вновь видеть вас. Мы молили аллаха даровать вам доброе здоровье. Когда вы приезжаете, нам всегда удается заработать немного денег…

Несколько обескураженный, я поблагодарил его за столь своеобразное участие. Мы придержали нос шикары — местный вариант гондолы, — чтобы Мисси могла в нее взойти, и мы плывем.

Шикара скользила вдоль рядов нарядных «хаус-боутов» с хлопающими под свежим ветром сине-белыми матерчатыми навесами. Появление здесь этих барж связано с одним из любопытных эпизодов богатой событиями истории Кашмира. Британская колониальная администрация поставила главой этого района, населенного преимущественно мусульманами, махараджу индуистского вероисповедания — что потом, кстати, явилось причиной весьма сложных событий. Новоявленный махараджа был на редкость строптивым и отказался продавать земли в здешних местах англичанам, искавшим в Счастливой долине убежища от раскаленного индийского лета. За неимением земли британцы были вынуждены возводить свои виллы на баржах и, пожалуй, не прогадали. И вот теперь перед нами была целая улица этих «хаус-боутов», удерживаемых канатами у островков, поросших ивами и тополями. В озерной синеве ясно отражались красноватые горы, обступившие эту долину, являющуюся как бы порогом на пути к тайнам Центральной Азии.

Именно через эти места направлялись караваны из Индии в Афганистан, Россию, Китай и Тибет. Долгое время Сринагар оставался крупнейшим торговым центром района. Александр Македонский во время индийской кампании хотя сам и не был в Кашмире, однако пристально следил за ходом его покорения. Две тысячи лет спустя англичане осознали стратегическую значимость Кашмира и присоединили его к другим захваченным ими территориям.

В дальнейшем на территории бывшей Британской Индии образовались два независимых государства — Индия и Пакистан. Начавшимся после этого в Кашмире кровопролитным пограничным столкновениям удалось положить конец лишь благодаря вмешательству Организации Объединенных Наций. При содействии ООН в 1949 году были выработаны условия прекращения огня. В результате Пакистан сохранил контроль над территорией северо-западного Кашмира, включающей часть горного массива Каракорум и города Гилгит и Скарду. В последующие годы вдоль линии прекращения огня неоднократно вспыхивали боевые действия. Стоит ли говорить, что подобное обстоятельство отнюдь не облегчало выполнения задач нашей экспедиции.

Необходима была поддержка властей. В отделе экспедиций и альпинизма министерства туризма штата Джамму и Кашмир в такой поддержке мне было четко и недвусмысленно отказано. Это отнюдь не явилось для меня сюрпризом: к несчастью, интересовавшие нас поселения минаро располагались в непосредственной близости от линии прекращения огня. Единственный человек в Джамму и Кашмире, обладающий необходимыми полномочиями для выполнения моей просьбы, был главный министр штата шейх Абдулла.

С волнением ехал я на следующий день к его резиденции. Один из опытнейших политиков Азии, этот семидесятитрехлетний старец был для кашмирцев живой легендой, редким человеком, способным благодаря гигантскому опыту и широте взглядов управляться с делами своего беспокойного штата. Во время предыдущих экспедиций я неоднократно встречался с шейхом Абдуллой и теперь очень надеялся на его содействие.

Шейх Абдулла оказал нам самый любезный прием — по его мнению, мои книги и фильмы о Заскаре способствовали привлечению туристов в штат. Главный министр был высокого роста, сохранил юношескую свободу в движениях. Несмотря на традиционную одежду — свободную куртку и белые брюки, — шейх напоминал мне (особенно по манере вести беседу) почтенного бостонского джентльмена. Этот человек был облечен огромной властью и умело пользовался ею.

Все самые радужные надежды вновь вернулись ко мне, когда шейх Абдулла начертал на листе бумаги слова о «важнейшей культурной значимости для государства тех изысканий, которые предпринимает доктор Пессель».

Беседу с нами министр закончил советом начать маршрут с Каргила — торгового городка, расположенного на середине пути от Сринагара до Леха, главного города Ладакха.

Мисси Ален.

Итак, план первоначальных действий был ясен — кое-что мы сможем сделать еще в Каргиле, а оттуда отправимся в расположенную неподалеку долину Заскар. Там я помимо прочего займусь составлением каталога многочисленных памятников древнейшей культуры — дольменов, менгиров, наскальных рисунков, обнаруженных в ходе предыдущих поездок в эти места. Я не сомневался, что эти камни смогут в конце концов пролить свет на то, кто же населял здешние места во времена Геродота. Готовясь к отъезду, упросил местные власти направить радиограмму в полицейский участок Каргила. В радиограмме, адресованной моему старому другу и помощнику в путешествиях ламе Нордрупу, содержалась просьба встретить нас в поселке. Затем необходимо было оформить сопроводительные документы для предъявления начальнику полиции и комиссару Каргила. И последняя задача — провиант. В Ладакхе, исключая базары в крупных поселках, практически невозможно раздобыть провизию. Местные жители ничего не могут ни продать, ни обменять — урожаи там таковы, что их едва-едва хватает самим хозяевам.

На следующее утро мы с Мисси побывали в бакалейной лавке почтенного Рама Каула в старой части сринагарского базара. Один за другим наши рюкзаки наполнялись рисом, чечевицей, луком, банками консервов. Все это разместилось в багаже рядом с привезенными с собой спиртовкой, чайником и кое-какой алюминиевой посудой — походным кухонным минимумом. Теперь можно отправляться в горы.

Было свежо, когда на рассвете мы сели в лодку. Все жители «хаус-боута» вышли на террасу, чтобы проводить нас. На лицах одних была написана искренняя грусть расставания, другие, очевидно, уже начали возносить молитвы за наше доброе здравие. Такси доставило нас к городскому автовокзалу. Конечно, это немного прозаичное начало для славной экспедиции на край света, но романтики, надо думать, будет еще предостаточно.

В бледном свете утренней зари я опознал среди таившихся в гараже сонных ржавых «чудовищ» наш автобус. Из-за помятой крыши и растрескавшихся стекол особого доверия он на первый взгляд не вызывал, однако по собственному опыту я знал, что в Азии самые разбитые с виду машины могут иметь самые новые моторы. Лобовое стекло автобуса было превращено в алтарь гуру Нанака, создателю религиозной общины сикхов. Адепты этого учения, одинаково близкого к исламу и индуизму, известны не только своими бородами и тюрбанами, но и тем, что составляют подавляющее большинство шоферской братии по всей Северной Индии.

Сердце мое дрогнуло, когда наш автобус наконец тронулся, громыхая, как грузовик с металлоломом. Тремя часами позже, сопровождаемые скрипом изношенных тормозных колодок, свистом шин и криками детей, мы начали нелегкий подъем к тритысячесемисотметровому перевалу Зоджи-ла — северным воротам из Кашмирской долины во внешний мир. Мы медленно ползли в гору. Из окна была видна лежавшая под нами пропасть глубиной тысяча семьсот метров. Прошлым летом туда сорвался грузовик с пассажирами. Чтобы отвлечься от мрачных мыслей, я обратил внимание Мисси на растущие по склону кривые березы — последние деревья на нашем пути к каменистым пустыням высокогорного Ладакха. Но вот мы миновали перевал, и взору открылся целый лабиринт горных хребтов и ущелий, созданный, казалось, фантазией мрачного божества. Это было царство холода и камней, разительно отличавшееся от оставшихся внизу цветущих долин.

Да, мы вступали на совершенно особый «континент», последний очаг сопротивления древней тибетской культуры на пути наступления современной цивилизации. Это был мир ветра и камня, монахов и монастырей. Это был мир, в котором понятие «душа» считалось таким же реальным, как, скажем, лежащий на дороге камень. Здесь все люди — друзья, что естественно и необходимо в этих малонаселенных местах, где только с помощью улыбки можно попытаться покорить суровую и всемогущую природу. Удивительно, но эти безрадостные места подарили свету один из самых веселых и отзывчивых народов на Земле. За годы, проведенные в этих краях, я остро ощутил всю прелесть жизни среди каменистых пустынь и высоких пиков, почувствовал своеобразную горечь не только тибетского ячменного пива, но и тибетского юмора. И теперь я был счастлив вновь оказаться в этом мире, где нас ожидали нелегкие поиски ответов на многие мучившие меня вопросы.

Какова была жизнь в этих краях до прихода тибетцев? Я просто обязан был сдернуть покров тайны с туманного прошлого, радости и огорчения которого ^оставляют нам в наследство столько не подвластных логике чувств, предчувствий, предпочтений и предубеждений. Это наследие не имеет ничего общего с рутиной нашей технократической цивилизации, рожденной бронзовым и железным веками. Тайн остается еще достаточно, и я надеялся, что люди из племени минаро помогут нам разгадать некоторые из них.

Глядя на окружавший нас суровый пейзаж, я надеялся, что Мисси тоже почувствует его загадочное очарование, которое невозможно постичь разумом. Когда автобус проезжал через один из первых поселков, я высунулся из окна, чтобы со струей ледяного воздуха вдохнуть приятный запах сена. Безумно люблю эти минуты перед прибытием на место, минуты, когда можешь позволить себе помечтать о самом несбыточном.

Мы медленно проезжали через поселок Драс, большинство населения которого составляют представители народа балти. Здесь занимаются в основном выращиванием овса. Язык балти входит в тибетскую группу, по вероисповеданию балти — мусульмане. Остальные жители поселка принадлежат к народу шина, их предки прибыли сюда из Кашмира в XVII веке. Шина, как мы помним, причисляются некоторыми авторами, например Лейтнером, к дардам. Язык шина родствен языку минаро, на поиски которых мы и направлялись.

Следуя вдоль обрывистого берега речушки Драс, мы очутились среди голых скал в безжизненной местности. Бесплоднее здешней земли трудно себе что-нибудь представить. Через два часа впереди зазеленел оазис — поля на террасированных склонах, обсаженные тополями и абрикосовыми деревьями. Мы прибыли в Каргил, на патриархальных улочках которого множество лавочек напоминало о былой славе этого древнего перевалочного пункта бесчисленных некогда караванов.

Когда автобус остановился, я заторопился к выходу — нужно было проследить за выгрузкой багажа. Отряхивая насквозь пропылившуюся одежду, я с наслаждением втягивал в себя неповторимые запахи каргилского базара. Аромат пряностей смешивался с тяжелым духом, исходившим от козьих туш, дым очагов, растапливаемых ячьими кизяками, соединялся с парами бензина — все это свойственно именно Каргилу. За те годы, что я не был здесь, городок успел несколько измениться. На месте двух стареньких гостиниц появились кубики новых отелей, заманивавших утомленного путника рекламой совершенств своего санитарного оснащения и электрооборудования.

Да, к своему огорчению, я вынужден был констатировать: за прошедшие годы индустрия туризма в здешних местах явно шагнула вперед. В 1979 году, например, Ладакх посетило около десяти тысяч туристов, и местные власти надеялись на дальнейшее увеличение этого потока.

Пришло время вспомнить о властях. Презрев соблазнительные вывески новых отелей, я отправился к выстроенной в викторианском стиле гостинице для официальных посетителей. Там меня встретил мой старый знакомый Гулям Мухаммед Какпори, белая рубашка и безукоризненно отглаженные брюки которого на секунду заставили забыть о пыли базара. Какпори прекрасно говорил по-английски. До того как занять нынешний пост, он учился в Сринагаре. Вернувшись в родной город, Какпори устоял от искушения заняться традиционной для Каргила коммерцией и целиком посвятил себя изучению истории здешних мест. Его заметили в министерстве туризма и зачислили в штат сотрудников. В обязанности Какпори входило содействие развитию туризма в Ладакхе.

Надо признать, что этот край древних монастырей, где монахи в просторных красных одеждах обращаются к вам по-древнетибетски, стал пользоваться огромным интересом у туристов. Постепенно начали сказываться и последствия такого интереса. Некоторые монахи стали приторговывать четками, серебряными светильниками, свистками из берцовых костей и другой монастырской утварью. Теряя веру в традиционные ценности, монахи десятками покидали монастыри и отправлялись на поиски светских заработков, не зная, куда в конечном итоге это их приведет.

Наутро я едва поднялся с кровати — мое викторианское ложе очень напоминало обеденный стол и на вид, и на ощупь. Кое-как размявшись, спустился на залитый холодным утренним светом базар. Базарная толпа, которая показалась бы неискушенному наблюдателю просто серой и беспорядочной, для меня была олицетворением истории миграций здешних народов по древним караванным путям.

Вот овальные лица уйгуров, а вот люди с раскосыми монгольскими глазами. Чуть дальше — точеные носы и смуглая кожа индийцев, а за ними — смоляная борода вольного пуштуна. Подле ив, растущих на краю базара, стоят тибетские яки, а в мой прошлый приезд на этом же самом месте расположились пришедшие из Синьцзяна верблюды.

Чуть прикрыть глаза — и нетрудно вообразить, как выглядела эта площадь во времена, когда путешественникам не нужно было ни машины, ни проездных билетов. Тогда единственным способом оплаты дальнего проезда была торговля. По сути дела повествование Марко Поло — это справочник, информирующий о том, где и что нужно покупать, а что продавать. И это отнюдь не только из-за принадлежности знаменитого путешественника к касте торговцев. Иначе тогда невозможно было финансировать путешествие: возить с собой громадные запасы золота не только обременительно, но и весьма небезопасно.

Среди жителей Ладакха есть представители двух рас: монголоидной и европиоидной.

Самым знаменитым из всех караванных путей в Азии, несомненно, тогда был Великий шелковый путь, которым и воспользовался Марко Поло. Этот маршрут шел из Китая в Самарканд, затем на Черноморское побережье и оттуда в Западную Европу. Былая слава этого пути совершенно затмила другой маршрут — Восток — Запад, который пролегал через Тибет и на котором как раз и лежал Каргил. Из Китая дорога шла по высокогорным тибетским плато, населенным кочевниками, затем, миновав Лхасу, продолжалась вверх по течению Брахмапутры вплоть до ее истоков, скрытых в горных долинах, которые простираются до верховьев Инда. Вдоль этой могучей реки, минуя город Лex, нужно было идти до поселка Кхалатсе, где был сооружен мост для переправы на противоположный берег. Здесь дорога раздваивалась: одна шла на юго-запад, в Кашмир, через Каргил, другая — в Афганистан через Скарду и Гилгит.

Я увлеченно рассказывал Мисси, как во II и III веках нашей эры по этому маршруту двигались посланцы кушанских царей, насаждавших буддийскую веру в Средней Азии. Этой же дорогой хлынули в VII веке армии первых тибетских владык, покоривших весь район Западных Гималаев и утвердивших здесь свой язык, обычаи и религию.

В период между X и XV веками все теми же дорогами шли на восток мусульманские завоеватели, и Каргил лежал на пути проникновения ислама в Гималаи.

Первым европейцем, побывавшим в Каргиле, считается Диего д’Альмиедо, португальский мелкий торговец. Он прибыл сюда в 1600 году. Будучи человеком бесхитростным, он вообразил, что увиденные им в Ладакхе буддийские монастыри основаны в свое время несторианами. По возвращении д’Альмиедо информирует епископа Гоа о своем открытии, которое поражает почтенного священнослужителя до глубины души. Следующим в Каргил попадает в 1616 году католический миссионер из ордена капуцинов. Затем, уже в 1717 году, через Каргил проезжает некий брат Дезиреди из ордена иезуитов. Он направляется в Лхасу, где на короткое время обосновывается католическая миссия.

У меня при себе в качестве путеводителя были «Путевые заметки» Муркрофта, написанные в 1823 году. Муркрофт (ветеринарный врач по специальности) был первым англичанином, посетившим Каргил. Он же — первый, кто обратил внимание на людей, живущих в окрестностях Каргила, до странности похожих на европейцев.

Увы, Муркрофту не суждено было вернуться из той поездки. Составив описание Ладакха, он через Каракорум направился в Хотан, где и умер от лихорадки. Его слуга и спутник сохранил путевые заметки, которые впоследствии были изданы.

Надо сказать, что Муркрофт, очевидно, умел подбирать проводников. В своих заметках он отводит немало места рекомендациям по этому поводу, подробно разбирая достоинства и недостатки представителей тех или иных этнических групп. Я, однако, в этих советах уже не нуждался. В свое время владелец одной из каргилских харчевен порекомендовал мне в качестве проводника некоего Нордрупа из местных монахов. Выбор оказался так хорош, что я не только не мечтал о лучшем спутнике, но теперь попросту не мог и представить себе экспедицию в Ладакх без Нордрупа.

 

Глава третья. Человеческие жертвоприношения

К моей великой радости, Нордруп прибыл в поселок еще за два дня до нашего приезда. С высоты своих ста шестидесяти пяти сантиметров он снизу вверх смерил быстрым взглядом Мисси и воскликнул:

— Пе чимбу! (Вот это рост!)

И расхохотался. У Нордрупа были ярко выраженные монголоидные черты лица, череп же относительно узкий, вытянутой формы. Такое смешение монголоидных и европеоидных черт можно наблюдать у большинства жителей Ладакха.

— Ну, а еще что новенького? — поинтересовался наш будущий проводник с лукавой улыбкой, не отрывая взгляда от лица Мисси. А затем, как бы извиняясь за свою несдержанность, добавил:

— Я привез тебе лекарство от душевных ран.

Произнеся эти слова, Нордруп принялся рыться в бесчисленных складках красного, покрытого дорожной пылью длинного балахона, доходившего ему до щиколоток и оставлявшего открытыми взятые у меня годом раньше башмаки (они были ему явно велики). Наконец он извлек из глубин балахона бутыль с моим излюбленным напитком. Это питье, очень похожее на ячменное виски, приготовил специально для меня его брат. Вручив мне бутыль, Нордруп начал с воодушевлением рассказывать о последних новостях в жизни Заскара.

Нордруп объяснил, что мое послание он получил совершенно случайно, встретив на горной тропе одного человека, который и сообщил о моем приезде. В Заскаре жизнь шла нормально. Из важных событий Нордруп выделил одно — в район прибывает далай-лама. Одновременно с его приездом должна будет состояться церемония открытия автомобильного движения по дороге, которая свяжет наконец Заскар с внешним миром. Таким образом, как я вынужден был с грустью констатировать, через считанные дни настанет конец долгому уединению этой долины, считавшейся до сих пор одним из самых недоступных районов мира.

Отныне благодаря дороге Заскар станет частью общества потребления, узнает счет деньгам, и, следовательно, молодежь начнет покидать родные поселки и потянется на заработки в города…

Я попытался объяснить все это Нордрупу, но слова мои не достигали цели. Он был неимоверно счастлив от того, что теперь сможет добираться на грузовике до Каргила за два дня вместо четырех-пяти дней пешком. Вдобавок по новой дороге скоро прибудет его святейшество далай-лама.

— До того как он приедет, тебе нужно обязательно успеть съездить в Ролагонг, — заметил Нордруп. — Ты увидишь, где мы собираем лекарственные травы.

Это был намек на известную только местным жителям долину, своего рода заповедник горных трав. Все врачеватели окрестных монастырей отправлялись туда для сбора тех лекарственных растений, которые наряду с волчьими лапами и сушеными задними лапками лягушек составляют основу их чудодейственного врачебного арсенала. Посетить эту долину было одним из самых горячих моих желаний.

На следующий день мы влезли в грузовик, идущий в Заскар. Водитель завел мотор, и машина, отчаянно сигналя, стала пробираться сквозь толпу. Так началось наше двухдневное путешествие, сопровождавшееся немилосердной тряской по ухабам и выбоинам, которые местные жители безуспешно пытались засыпать к приезду его святейшества. Сквозь завесу пыли нам редко удавалось рассмотреть окружавший нас великолепный пейзаж. От самого Каргила дорога постоянно шла в гору по величественной долине реки Суру, которую окружали скалистые горы, увенчанные искрящимися снежными пиками. Тут и там по долине были разбросаны селения, похожие на оазисы. Время от времени луч солнца освещал серебристые купола маленьких мечетей. Мне вспомнилось, что Херрманн считал эту долину тем местом, где, возможно, находились легендарные золотые прииски, упоминавшиеся Геродотом. Это предположение нужно было проверить.

Последние семьдесят пять километров дороги, проложенной по долине реки Суру, проходят по безлюдной местности, где царят ледники. Они спускаются с двойной цепи горных вершин, самая высокая из которых, Нункун, достигает 7135 метров над уровнем моря. Эта долина завершается небольшой каменистой площадкой, окруженной со всех сторон горами. Здесь, на высоте 4400 метров, четыре бурные речушки спускаются с гор, омывая стены монастыря Рингдом, западнее которого ламаистских монастырей уже нет. Рингдом-Гомпа («гомпа» по-тибетски — «монастырь») расположен в одном из наиболее холодных мест обитаемой части планеты. На протяжении всего года ртутный столбик термометра опускается ночью ниже нуля. Но величавая красота этих мест заставляет забывать о суровости природных условий. Дальше за Рингдомом, по другую сторону перевала Пенси-ла, простирается затерянная в горах ледяная долина Заскара.

Первую после прибытия ночь мы провели в палатке, которую поставили рядом с монастырем. Вечером, когда мы сидели, греясь у нашей маленькой печки, Нордруп рассказал о своей последней мечте: построить дом, настоящий дом, и переселиться туда из своей хижины, где всего одна-единственная комната. Дом он построит от начала и до конца сам, а начнет строительство года через четыре, может, через пять, когда подрастут тополя, посаженные им около его нынешнего жилища. Была у Нордрупа и еще одна мечта — перегородить проходящий через его поселок горный поток и устроить водяную мельницу, чтобы молоть ячмень. Для осуществления этого ему нужно будет целую неделю шагать по горным перевалам, пройти по ледникам ущелья Умази-ла (5350 метров над уровнем моря), чтобы принести на своих плечах бревно, подходящее для изготовления мельничного желоба. Из этого примера ясно, насколько ценна здесь древесина. Мисси, внимательно слушавшая рассказ, была поражена: перед ней во всей своей красе представали реальные условия будничной жизни обитателей Заскара. Моя спутница по нынешней экспедиции немало повидала на своем веку: она объездила всю Европу, свободно говорила на четырех языках. Теперь для нее открывался совершенно иной мир. Мир, где техника была простой и понятной, мир, в котором физический труд был не только необходимостью, но и доставлял удовольствие. Словом — мир Гималаев.

Лагерь экспедиции в долине реки Доды близ Гиагама.

Мисси всегда была неплохой спортсменкой, и, по ее собственным словам, мотопробеги и конные прогулки привлекали ее гораздо больше путешествий в кузове грузовика. Впрочем, ей удалось великолепно приспособиться к условиям Гималаев, и, глядя на нее, никто бы не подумал, что эта женщина никогда раньше не ночевала в палатке. Вскоре наше жилище со всех сторон окружили местные дети и их родители. И маленькие, и большие показывали нам свои ссадины и порезы. Вот где пригодились запасы бинтов и всевозможных таблеток. Рост Мисси явно произвел ошеломляющее впечатление на детей, но при помощи улыбки и скромных знаний тибетского языка ей быстро удалось вполне расположить их к себе и даже добиться того, чтобы наши маленькие гости обратили внимание на протекавший рядом ручей.

— Та-та пух-пух! — повторяла Мисси. — Сначала поди вымойся, а потом уже я тебя перевяжу. Да-да, вымойся, вымойся… Весь…

Плохо ли, хорошо ли, но дети ее понимали или по крайней мере старались понять. Облившись прямо в одежде ледяной водой с головы до ног, они возвращались и становились в очередь к «ани-ла», как они ее называли. Мисси раздавала конфеты, перевязывала ссадины, и чувствовалось — теперь она поняла, что меня всегда так привлекало в жителях Гималаев. Их жизнерадостность и сердечность завоевали не только мое сердце — в свое время они покорили Лейтнера, Шоу и многих других мало склонных к чувствительности викторианцев.

На следующий день мы заняли свои места в кузове грузовика и снова покатили по ухабам сквозь облака пыли. К вечеру, преодолев спуск по западному склону хребта Заскар, грузовик доставил нас в селение Сунри, где жил Нордруп. Сунри состоит из трех десятков беленых саманных домиков с маленькими, зарешеченными окошечками. Заскар — один из самых высокогорных районов в мире, снег лежит здесь шесть месяцев в году. В холода жители долины спускаются в подвальные помещения без окон и согреваются возле очагов, которые топятся ячьими кизяками — единственным горючим материалом в этой безлесной местности. За теми редкими деревьями, которым, несмотря ни на что, удается закрепиться на здешней почве, жители поселков ухаживают так, как мы ухаживаем за цветами. И Нордруп ухаживал за тополиной рощицей, посаженной им возле своей хижины и предназначенной для постройки дома его мечты. В этом игрушечном леске мы и разбили свой лагерь.

Утром нас разбудили крики ребятишек, гнавших овец на пастбище. Эхо их голосов сливалось в единый хор с журчанием ручейка, протекавшего неподалеку. Когда я откинул полог палатки, моему взору предстали остроконечные вершины Большого Гималайского хребта. Воздух здесь, на высоте 4000 метров, был кристально чистым, и я совершенно четко видел скалы и ледники, находившиеся от нас на расстоянии многих километров. В этом пейзаже не было полутонов, граница между светом и тенью проходила резко, так же, как, к примеру, граница между темной и освещенной частями лунного диска. Северная сторона Гималаев, куда не доходит дыхание муссона, — это ледяная пустыня с необычайно суровым климатом.

Я задавал себе вопрос, что же заставило людей поселиться в этой столь обделенной природой местности? Оттеснили ли их сюда из более приветливых мест враги, как уверяют иные ученые мужи? Или же их, как и меня самого, привлекла суровая красота? В конце концов уссурийский тигр явно не мечтает переселиться в тропические джунгли, и уж наверняка никто не в состоянии со всей точностью определить, где больше нравится перелетным птицам — в странах с жарким или умеренным климатом. Общечеловеческая тяга к тропикам и солнечным пляжам — явление чисто современное.

И все-таки жить на такой высоте нелегко. Нам понадобилось около полутора месяцев для полной акклиматизации. Для идеального же приспособления к подобным высотам нужна не только привычка, но и соответствующие изменения в организме. Вспомним необычайно большой объем легких у перуанских индейцев. Жители Тибета и Гималаев объемом грудной клетки и прочими деталями строения тела не отличаются от родственных народов, живущих на окрестных равнинах. Впрочем, типичный для всех представителей монголоидной расы широкий нос хорошо согревает вдыхаемый холодный воздух, а пухлые, обильно снабженные кровеносными сосудами кисти рук и щеки прекрасно приспособлены к длительному пребыванию на холоде. Существовали ли в этих местах исконные обитатели Гималаев, исконные горные жители, такие, как перуанские инки? Ответ на этот вопрос и должна была искать наша экспедиция.

Мы еще не оправились толком от переезда, куда более утомительного, чем пеший переход, как я приступил к поискам материальных памятников древнейшей истории Заскара, в частности рисунков на камне. Я надеялся, что благодаря им нам удастся узнать что-нибудь о первых обитателях долины. Прежде всего мы с Мисси отправились к подножию утеса неподалеку от поселка, где ранее я заприметил крупный обломок скалы, покрытый изображениями горных козлов. Художник нарисовал целое стадо этих животных, которых преследовали два охотника с луками. Рядом с охотниками были изображены несколько собак, гнавшихся за стадом или старавшихся окружить его. Эта сцена была выбита на скале распространенным в большинстве районов Гималаев способом: острым твердым орудием, вероятно, просто обломком камня художник наносил множество точек, выстраивая их в линии. Специалисты так и называют эту технику — «точечная». Животные были нарисованы в весьма упрощенной, если не сказать стилизованной манере, изображения же людей походили на детские рисунки. Но в целом рисунок производил впечатление строгого изящества и законченности.

С того момента, как в возрасте двенадцати лет я впервые срисовал со стены одной из пещер изображенного там тысячи лет назад бизона, меня не переставало восхищать изобразительное искусство каменного века. Совершенство, с которым выполнены наскальные рисунки этой эпохи, свидетельствует о прекрасно развитом художественном вкусе наших предков, мастерски владевших искусством стилизации. Все это с полным правом можно отнести и к авторам изображений, представших перед нашими глазами в самом сердце Гималаев.

Меня не покидало чувство, что этот обломок скалы в окрестностях Сунри имел некое особое значение. Но какое именно? Какова была цель художника? Почему нарисована именно сцена охоты и именно в этом месте? Да и кто в конце концов был автором творения? Я уже знал, что подобные изображения горных козлов довольно часто встречаются в Тибете, Ладакхе, а также на севере Пакистана. Профессор Туччи утверждал, что «подобные рисунки столь широко распространены в Азии, что невозможно сколько-нибудь точно установить их происхождение или связь между их появлением в разных районах».

Такой вывод всегда казался мне слишком мрачным. Опускать руки не хотелось: я был глубоко убежден, что рисунки выполнены в более чем отдаленные времена и по ним мы можем многое узнать о древней истории Гималаев и Центральной Азии.

Тибет и Гималаи долгое время оставались недоступными для иностранцев, и поэтому многие факты даже новейшей истории района, не говоря уже о древнейшей, остаются неизвестными или малоизученными. Лично я древнейшей историей увлекся благодаря счастливому стечению обстоятельств. В 1959 году, во время моей первой экспедиции в Гималаи, меня пригласили посетить один из поселков вблизи Леха. Там я впервые услышал об азиатских «небесных камнях», по поверью местных жителей упавших с неба в незапамятные времена. Мне показали небольшую коллекцию каменных топоров и кремниевых орудий, найденных у подножия сожженного молнией дерева. Неподалеку от этого дерева в скале был вход в небольшую пещеру, куда я не преминул спуститься в поисках других орудий. Вот тогда и зародился мой интерес к древнейшей истории Гималаев. Теперь этот интерес привел меня в Заскар вновь.

Описанные выше изображения горных козлов совершенно аналогичны изображениям в европейских пещерах эпохи мезолита. Тридцать из ста шестидесяти пяти известных мезолитических пещер Европы покрыты подобными рисунками, которые встречаются и в других частях света. Тысячелетиями горные козлы были желанной добычей человека. Уже в эпоху верхнего палеолита люди охотились на них.

Вскоре в Заскаре многие узнали о моем интересе к изображениям «скина», как здесь называют горного козла. За ничтожный отрезок времени я исходил с друзьями Нордрупа все окрестности поселка и осмотрел множество рисунков на камнях. Эта охота за нарисованными козлами привела меня и на высокогорные пастбища, расположенные в нескольких часах ходьбы от поселка.

Вскарабкавшись туда с немалым трудом по горным тропам, я подумал, что на этой высоте можно, пожалуй, встретить и живых горных козлов. Я запечатлел на пленку камни с рисунками в надежде, что когда-нибудь мне удастся их датировать. Задача эта, впрочем, будет явно не из легких. Ученые располагают сегодня новейшими методами датировки, включая изотопные. Однако, увы, способа точной датировки скульптурных изображений и рисунков на камне пока не, существует.

Я уже готов был оставить всякую надежду датировать рисунки, как мне необыкновенно повезло. Я обнаружил сразу несколько изображений козлов на скалах, превращенных в буддийские чхортены — вертикально установленные каменные монументы, покрытые сложным рисунком. Дело в том, что рисунок чхортенов был нанесен на камень явно поверх изображений горных козлов, и при этом был выполнен в той же манере! Сами же чхортены были весьма разнообразны по сложности исполнения — от простого конуса на грубо отесанном цоколе до сложной ступенчатой пирамиды, увенчанной развевающимися флагами.

Не приходилось сомневаться, что эти чхортены были сооружены в весьма давние времена, в отдельных случаях, возможно, в первые годы распространения буддизма в Гималаях. Некоторые из них следует отнести, видимо, к I веку нашей эры. В это время на северо-западе Индостана располагалось государство царя Канишки, который, как считали местные жители, и основал первые монастыри в Заскаре. Эти сведения говорили в пользу моей датировки чхортенов.

Я с интересом обнаружил, что рисунки на наиболее древних чхортенах по цвету были значительно светлее, чем располагавшиеся под ними изображения сцен охоты. Таким образом, некоторым изображениям горных козлов должно было быть уже более двух тысяч лет. Но если это и так, то данный факт ни в коей мере не приподнимает завесу ни над тем, кто же был автором охотничьих сцен, ни над тем, по какому поводу они были изображены.

Обсуждая этот вопрос с Нордрупом подле керосиновой печурки посредине нашей большой палатки, я пытался растолковать ему причины своего интереса к каменному веку и объяснить, зачем мне так необходимо было установить, кто населял Заскар в древности. Впрочем, у Нордрупа на все были готовые ответы. Он хорошо помнил легенду о сотворении мира: вначале Гималаи были огромным озером, затем постепенно воды ушли. Человек появился не сразу — сначала на месте озера в горных пещерах жили лишь обезьяны. Эти обезьяны спустились с гор на берега бирюзового озера, в водах которого обитала богиня. От богини и обезьян и произошли первые люди.

— Видишь, — заметил с улыбкой Нордруп, — наши предки и впрямь жили в пещерах, как ты мне и говорил.

Дело в том, что перед этим я рассказывал Нордрупу о жизни людей эпохи неолита и поведал ему, что давным-давно европейцы жили в пещерах. Нордруп был восхищен тем, что наши теории в этой точке пересеклись. Он безоговорочно верил всему, чему учила его религия. Ярый буддист, Нордруп провел большую часть жизни в монастыре Курша, где состоял в должности помощника главного эконома. В этом качестве он должен был собирать зерновую «десятину» с семей, проживающих на землях монастыря. Поэтому он и объездил все поселки и был знаком почти со всеми родами Заскара.

— В Заскаре полным-полно камней с козлами! — заявил мне Нордруп, занятый приготовлением ужина. — Но только к чему отыскивать все?

Объяснить, какова была моя цель, оказалось трудно. Это было нелегко отчасти оттого, что я и сам себе не мог до конца объяснить причины своего увлечения каменным веком. Думаю, что она кроется в естественном любопытстве ко всему касающемуся нашего собственного прошлого. Меня всегда удивляло, как мало мы знаем о первых шагах человечества. Трудно описать волнение, которое я испытал раньше, когда на Филиппинах было обнаружено неизвестное племя, стоящее на уровне развития каменного века. Я пристально вглядывался тогда в лица этих людей, надеясь прочесть ответ на все мучившие меня вопросы об истоках человеческой цивилизации.

Впрочем, не будем забывать, что есть немало и других людей на планете, еще недавно живших почти как в каменном веке. Южноафриканские бушмены, жители Андаманских островов, некоторые племена аборигенов Австралии и Новой Гвинеи — вот лишь несколько примеров. Выходит, что каменный век — это не такое уж далекое прошлое человечества. В конце XIX века на Земле оставалось еще как минимум три группы племен, не умевших добывать огня: пигмеи, жители Андаманских островов и аборигены Тасмании. Все они пользовались огнем, но находили его или в природе, или у соседних племен.

Изучение этих народов позволило узнать немало нового. Однако они не принадлежали к европеоидной расе, и поэтому их изучение проливало мало света на жизнь наших европейских предков. Кто оставил нам столько чудесных произведений наскальной живописи, а также величественные памятники Стонхенджа в Британии? Кто воздвиг солнечные менгиры, стоящие до сих пор, подобно часовым, на полях Франции и других европейских стран? Бог знает, чего бы я не отдал за то, чтобы узнать, кто воздвиг этих немых свидетелей эпохи, о которой мы так мало знаем! А если мы узнаем, во что верили эти люди, как жили, о чем мечтали?.. Были ли это племена, стоявшие на одном уровне с бушменами и аборигенами Тасмании, или они превосходили их по своему развитию? Да и узнаем ли мы когда-нибудь все это? С незапамятных времен орды чужеземных завоевателей уничтожали в памяти народов Европы воспоминания об их прошлом. От каменного века до наших дней дошло немало различных вещей, традиций же сохранилось несоизмеримо меньше, хотя некоторые обряды и традиции в селах Европы еще сохранили последние следы ритуалов каменного века. До нас дошли сказания о феях, единорогах, духах леса, сохранились остатки культа дуба и других деревьев. К этому следует добавить странные табу, а также разрозненные воспоминания о суровых культах, требовавших человеческих жертвоприношений. Все эти воспоминания крайне смутны и туманны; все они — последние тени исчезнувшего мира, вытравленные из нашего сознания не только ордами варваров, но и христианской церковью, не проявляющей, как и ислам, терпимости по отношению к прежним верованиям.

Буддисты в отличие от христиан и мусульман значительно более терпимы в этом отношении. Поэтому в Заскаре не предпринималось никаких систематических попыток вытравить из памяти его жителей воспоминания о прошлом.

Осматривая с Нордрупом рисунки на камнях, я постоянно задавался вопросом: почему такое количество изображений горных козлов и ни одного изображения какого-либо другого животного? Свидетельствовало ли это о некоем особом значении, придававшемся горным козлам, и если да, то о каком? Рога и черепа козлов, как и черепа баранов, являются, судя по всему, одним из наиболее древних «символов веры». Наиболее простой случай их применения известен по захоронению в городище Тешик-Таш в Узбекистане. В могильнике рядом с уложенным в зародышевом положении телом ребенка, а вернее, вокруг него были разложены козьи рога. Это захоронение примечательно еще и тем, что относится к стоянке неандертальцев и является, следовательно, одним из древнейших примеров похоронных обрядов.

В значительно более поздний период козья голова с длинными рогами становится наиболее часто встречающимся изображением на первых бронзовых и керамических изделиях Китая. Козья голова, стилизованная в особой, удивительно напоминающей искусство майя манере, есть и на многих изделиях эпохи Шан. Некоторым из этих изображений, которые носят название «таоте», более трех тысяч лет.

Из старинных китайских рукописей нам известно, что тибетские племена задолго до основания тибетского государства почитали в качестве божества горного барана. Рукописи гласят, что имя божества было Овис Ходгсони, на Западе же он был известен как Овис Амон. Любопытное совпадение — верховное божество древних египтян, Амон, также воплощался в образе барана.

Одним из многочисленных титулов, которые присвоил себе Александр Македонский, был титул «Сын Амона». По этой причине он нередко изображался с бараньими рогами — знаменитыми «золотыми рогами» Александра. Это, конечно, не означает, что существует какая-то прямая связь между культом Амона и древними верованиями народов Тибета. Но кто знает…

В ходе своих поездок мне весьма часто приходилось видеть бараньи черепа, прибитые над дверями домов и воротами храмов. Считалось, что они защищают от сил зла.

В Мустанге мне довелось присутствовать на церемонии изгнания злых духов из стен города. Злых духов должна была унести с собой изгоняемая из города коза. Это только один из многих примеров ритуального изгнания коз и козлов, уносящих с собой людские несчастья и выполняющих, таким образом, роль знаменитого «козла отпущения». Отголоски этого обычая сохранились и в христианской религии: вспомним «божьего агнца», который принимает на себя все людские грехи. Не является ли это пережившей свое время частью верований эпохи каменного века?

Нордруп, Мисси и я начали обход разбросанных по центральной части Заскара селений. Ночевали у многочисленных друзей Нордрупа, ложась спать на полу после долгих вечерних разговоров за ужином, который Мисси готовила на очаге, где горели ячьи кизяки. Мы пили чай с маслом и ели сдобренный пряностями рис.

Нам удалось обнаружить множество изображений горных козлов, а также многочисленные менгиры — вертикально поставленные камни. Наиболее примечательными были менгиры в окрестностях монастыря Суру, одного из самых древних в округе. Камни установлены там по кругу. Высота самого большого из них (не считая врытой в землю части) добрых три метра. После их установки прошло очень много времени, прежде чем камни были покрыты изображениями, относящимися к буддийскому культу. Эти грубо выполненные рисунки имели неправильную форму — очевидно, исполнителю пришлось приспосабливаться к форме монолитов, выбранных не им самим.

Менгиры Заскара указывали на весьма отдаленную связь, которая когда-то могла существовать между Европой и районом Гималаев. Первым ученым, обнаружившим эту связь, был Николай Рерих. Этот удивительный человек, ученый и художник, в 1925 году совершил со своим сыном научную экспедицию по степям Центральной Азии.

В ходе этой экспедиции Рерих установил, что значительная часть Азии, традиционно считавшаяся исконной землей монголов и тибетцев, была до их прихода населена другим народом. Рерих нашел несколько захоронений с останками людей, имевших удлиненную форму черепа. Он считал, что захоронения принадлежат представителям скифских племен, о поселениях которых в Северном Причерноморье мы знаем от античных историков. Широкое представление о скифском искусстве дают золотые предметы с изображениями животных из знаменитой сокровищницы ленинградского Эрмитажа. Рерих во время своей экспедиции обнаружил черты скифской культуры в отделке предметов (например, рукояток ножей, мешочков для хранения кремня и огнива), изготовленных уже в новое время некоторыми тибетскими народами.

Еще удивительнее другое открытие Рериха — менгиры, подобные тем, что создавались в Европе в эпоху неолита. В До-Ринге, возле соленого озера Пангонг, Рерих и его сын обнаружили значительный по размерам комплекс: восемнадцать параллельных рядов менгиров и каменных плит, ориентированных с запада на восток и ведущих к двум полукружиям менгиров. В центре высились еще три каменные колонны и алтарный стол. По словам Рериха, этот грандиозный комплекс в самом центре Тибета имел точно такую же структуру, как Карнакский комплекс во Франции. Ученый обнаружил также несколько других подобных комплексов и множество менгиров, разбросанных по всему Тибету.

Именно изыскания Рериха навели меня на мысль, что в Тибете и Гималаях могло сохраниться еще немало свидетельств культуры далеких предков. Если в других местах древние традиции исчезли, вытесненные новыми культурами, то здесь благодаря терпимости буддизма к прежним верованиям они, может быть, сохранились.