Бен ведет меня в гостиную. Я таращусь на стильный камин, на коричневый кожаный диван с такими же креслами (у них такой вид, словно они только что куплены), на белые стены.

– Мне тут скучно, – хнычет Луи, моментально почувствовав, что эта квартира не предназначалась для детей. Никаких экскаваторов, грузовиков и коробок с игрушечными инструментами, никаких ковров, только девственные деревянные полы.

– Поиграй с Эмили, ладно? – предлагаю я, глядя на картину в виде гигантской оранжевой кляксы.

Эмили пятится от нас, словно мы прокаженные. За все время, пока мы шли из школы, она не произнесла ни слова. Я не представляю, что творится в ее голове. Возможно, и сама она тоже. Наверняка она испугана, и в голове у нее путаница, но она не может это выразить. Судя по тому, что я успела узнать о Бене, он едва ли в силах помочь ей, тем более что и сам скорбит о сестре.

– Эмили, ты хочешь почитать книжку? – спрашивает Бен так, словно читает инструкцию. – Или как-нибудь перекусить перед обедом? Сок? Телевизор?

Неудивительно, что они голосуют за сок и телевизор.

Я следую за Беном в белую кухню, где на столешницах нет ничего, кроме кофейной машины и музыкальной системы. В центре кухни островок с двумя стильными серебристыми стульями. Бен открывает холодильник, вытаскивает молоко и две коробки яблочного сока. Включает чайник.

– Чашку чаю?

– Спасибо, – отвечаю я, чувствуя себя немного неловко в этой квартире как с фешенебельной мебельной выставки. Луи с Эмили смотрят телевизор, пораскрыв рты, – очень похоже на двух золотых рыбок. – Стоит только заработать ящику, как они превращаются в зомби.

Бен протягивает мне кружку.

– Да, Эмили смотрит его слишком много, но я просто не знаю, чем еще занять ее. Она не играет в игрушки.

Игрушки? Какие игрушки?

Я видела тебя на собрании.

– Может, ее нужно показать консультанту? – продолжает Бен.

– Хм-м. Возможно.

Пожалуй, деньгами тут проблему не решить, сколько их ни швыряй. Но опять же, раз он не может с ней разговаривать…

Я обвожу взглядом кухню. Девочке нужен дом, наполненный любовью и радостью. Ей нужно понимать, что происходит. Я плохо представляю себе, как видит смерть ребенок. Взрослому страшно потерять мать или отца; каково же было Эмили? Ей необходимо, чтобы Бен говорил с ней о Грейс, чтобы оживить память о ней. Задает ли она вопросы, как Луи, спросивший меня про отца? Ему трудно понять, почему у него нет папы, если этот человек жив-здоров.

Сын отвлекает меня от этих раздумий, заявив, что ему нужно в туалет.

– Да-да. Вон там, за углом, последняя дверь направо, – объясняет Бен. Луи хочет, чтобы я его проводила, он всегда цепляется за меня, когда мы не дома.

Держась за руки, мы идем по коридору. Я, не удержавшись, бросаю быстрый взгляд в спальню Бена. Там велотренажер, двуспальная кровать, столик. Ни фотографий, ни вещей, которые сказали бы мне о нем хоть что-то. Эту квартиру трудно назвать домом; скорее это сцена, где актеры не выучили свои роли. Мы все живем в четырех стенах, которые могут наполняться смехом, надеждой, покоем, любовью и прочими эмоциями. В этих стенах живет печаль. А когда мы с Мэтью жили вместе, в стенах нашего дома обитал страх.

Все вместе мы едим лазанью (вкусно, спасибо тебе, Габриэла!) за круглым обеденным столом.

– Эмили, а потом Полли научит меня, как заплетать тебе косы, – с какой-то неестественной, натужно-пафосной интонацией говорит Бен. – Давай, ешь, ведь ты голодная. – Он берет вилку и принимается за еду.

Эмили отворачивается от него. Бен кладет вилку.

– Тебе нужно есть, – говорит он, стараясь не выходить из себя.

– Мамочка говорит, что если я не буду есть, я стану маленьким! – Луи размахивает в воздухе вилкой.

– У меня нет больше мамочки, – сообщает Эмили. – Она умерла.

Это первые слова, которые она произнесла за все время. У меня наворачиваются на глаза слезы. Я бросаю взгляд на Бена. Вид у него несчастный.

– Мне так жалко, Эмили, – говорю я. – Ты очень тоскуешь без нее.

Она кивает.

– У нее остановилось сердце. Мамочка говорила, что мы улетаем на небеса, – продолжает Эмили, ковыряя в тарелке лазанью.

– Что такое небеса? – спрашивает Луи.

– Место, где живут самые чудесные вещи, – говорю я. – Все вещи, которые делают тебя счастливым.

Луи задумался.

– И пирожные с кремом?

– Да-да, много пирожных с кремом.

– А там есть сад? – допытывается Луи. – Чтобы пускать в нем ракеты?

– Да, – к моему удивлению, отвечает Эмили, – там есть большой сад, и в нем много цветов и собачек.

Эмили красивая девочка, у нее длинные, блестящие каштановые волосы, красивые губки и миндалевидные зеленые глаза. Вот только ей надо поправиться, а то кожа да кости. Так и кажется, что ее может сдуть любой порыв ветра.

– А машины? У нас нет машины. А у тебя есть машина, Эмили?

Она кивает.

– У дяди Бена есть машина без крыши.

– Ненадолго, – бормочет он.

– Я хочу посмотреть на небеса, – объявляет Луи. – Мам, когда мы туда поедем?

– Это невозможно. Люди не возвращаются с небес. – Луи, пожалуйста, перестань задавать глупые вопросы.

– А-а. Почему?

– Ну… – Я не знаю, что ответить, и кашляю. К счастью, сын вдруг переключается.

– Сегодня имя Мэйси написали в красной книге, – сообщает он. Я напоминаю Бену, что Мэйси дочка Джима, и читаю на его лице облегчение от того, что мы сменили тему.

– Почему же она попала в красную книгу? – спрашиваю я.

– Она набросала в унитаз много бумаги.

– Откуда ты знаешь?

– Когда она пришла в класс, к ее юбке прилипла туалетная бумага! – Луи радостно гогочет, ему эта подробность кажется ужасно смешной.

– Что за красная книга? – спрашивает Бен.

– Если твое имя написано в маленькой красной книге, значит, ты шалил, – поясняет Луи не без лицемерия.

– Как ты думаешь, там есть твое имя? – интересуюсь я.

Он заливается краской, даже уши краснеют.

– Кажется, нет, мам. Нет.

– Как ты думаешь, могло бы там оказаться твое имя?

– Могло бы, – отвечает он после небольшой паузы.

– Как ты думаешь, ты все-таки есть в красной книге?

Луи кладет вилку с ножом и нехотя отвечает:

– Все-таки да, мамочка.

Снова пауза. Потом мы все смеемся, даже Эмили. Бен смотрит на нее так, как будто это первый смех в ее жизни. А девочка принимается за лазанью – съедает одну вилку, другую. Я мысленно уговариваю ее поесть еще. Когда мы убираем тарелки, Бен говорит, что Эмили съела сегодня больше, чем за целую неделю до этого.

– Вам надо приходить к нам чаще, – шепчет он.

– Так, эту вот прядь сюда, – говорю я, – а потом вот эту сюда…

– Он не поцарапает пол, а? – беспокоится Бен, оглядываясь через плечо на Луи, гоняющего по квартире машинку.

– Пожалуйста, сосредоточьтесь на работе, – говорю я ему и бормочу: – Перестраховщик. Между прочим, я и сама такая.

Он поднимает бровь.

– Раскомандовалась.

– Ой! – Эмили вырывается с воем.

– Извини, миленькая. Вы кладете эту прядь поверх этой, а потом берете следующую вот отсюда…

– Я никогда не научусь это делать, – сникает Бен, качая головой. – Занятие посложнее, чем астрофизика.

– Не говорите глупости.

– Не говорите глупости, – повторяет Эмили.

– Потом заканчиваете… вот так… и глядите. – Я завязываю бант на конце косички и поворачиваю Эмили к себе лицом.

Она нерешительно щупает рукой волосы и говорит:

– Вы мне нравитесь.

Мое сердце тает.

– Это очень приятно, потому что ты мне тоже нравишься, – говорю я. Мы с Беном меняемся местами на диване. Бен просит Эмили снова сесть на пол перед ним. Закатывает рукава. Мы расплетаем косичку. Бен расчесывает щеткой ее волосы.

– Ой-ой! – визжит она. – Дядя Бен!

– Неженка, – говорит он, и впервые за сегодняшний вечер мне кажется, что ему нравится происходящее. – Вот так? – Бен ухватывает большую прядь волос.

Я наклоняюсь к нему:

– Нежнее. Вот так… теперь поверх этой пряди…

– Она расползается, ох, блин, то есть сахар.

– Ох, блин, – повторяет Луи, проносясь мимо нас, на этот раз с пожарным вертолетом.

– Ох, блин, – эхом отзывается и Эмили.

– Виноват, извините, – бормочет Бен, когда я ругаю сына за нехорошее слово. – Вот. – Он вплетает в косу ярко-розовую ленту.

– Неплохо, – одобряю я. Косичка неплотная и долго не продержится, но… – У вас есть потенциал. Эмили, ступай посмотрись в зеркало. – Она плетется к себе. Я толкаю Бена, чтобы он пошел за ней.

Спальня девочки меньше, с узкой кроватью под розовым покрывалом. На подушке лежит игрушечная овечка. На стене очередная современная картина с красным пятном посередине. Наводит на мысль о носовом кровотечении.

– Хорошо, – говорит ребенок и выходит из спальни, не глядя на нас. Бен присаживается на краешке кровати и тяжело вздыхает, словно на его плечах держится весь мир.

Я сажусь рядом с ним и не знаю, где найти нужные слова. Я обвожу взглядом голую комнату.

– Я был очень дружен с Грейс, но в последнее время мы общались только по телефону. Она все время уговаривала меня приехать к ним и пожить какое-то время. – Он печально улыбается. – Я неплохо знал Эмили, но я вообще никогда не умел общаться с детьми, как вы сами, скорее всего, видите. Мысль о своем ребенке… – Он тяжело вздыхает и машет рукой, словно об этом не могло быть и речи. – И вот она здесь… Теперь мы с ней почти чужие.

– Время лечит, – утешаю я его. – Со временем все наладится… Где же ее игрушки?

Он жестом показывает на ящик под окном. Я открываю крышку – там в беспорядке перемешаны куклы, корзинка с деревянными фруктами и овощами, игрушечная касса и парочка деревянных ходулей.

– Она больше не хочет играть в них, – говорит Бен.

Я задумываюсь и не нахожу правильного ответа, но что-то мне подсказывает, что Бен должен испробовать другую тактику, ведь положение такое, что хуже не бывает.

– Возможно, вам нужно поиграть вместе с ней, – советую я. – У нее есть фотография мамы?

– У меня много альбомов. – Он глядит в окно. – Я решил, что это ее огорчит, ну, понимаете, если она будет видеть фото Грейс… Ночью она часто смотрит на небо. – Он хмурит брови. – Спрашивает о мамочке. – Он снова поворачивается ко мне, в его глазах паника. – Я не уверен, что гожусь на эту роль.

– Годитесь, Бен. – Я снова сажусь рядом с ним. – Вы все, что у нее есть. Она потеряла самого важного человека в ее мире и не должна потерять еще и вас.

– Я знаю, но…

– Вы ее дядя, а теперь – и отец.

Мы молча сидим. Мне хочется спросить его насчет АА.

– Бен, можно спросить вас о…

– Вы видели меня.

Мы снова неловко глядим друг на друга, потом я говорю:

– Вы быстро ушли. Я хотела догнать вас… Вы были там в первый раз?

– Нет, иногда я заглядывал и раньше. Я не уверен, что все это для меня, все эти публичные исповеди, рассуждения о чувствах. – Он морщится. – Мне неинтересно слушать, как старина Боб проснулся в мусорном баке, но выкарабкался оттуда.

Я невольно улыбнулась.

– Там есть и многое другое. Я встретилась с очень хорошими людьми. – Я думаю о музыкальном продюсере Райене, о милом старине Гарри, о Нев, моем спонсоре.

– Почему вы ходите туда? – Спрашивая, он глядит перед собой.

– Спиртное. А вы?

– Пьянство и наркотики. Спиртное вместе с наркотой. Пара бокалов вина, дорожка кокаина. Мой дилер был всегда под рукой. – Он передернул плечами. – Полли, это было довольно давно, когда я работал в Сити. В тридцать я стал лечиться и потом не оглядывался назад. Но теперь не знаю… Я не колеблюсь, хотя, быть может… в общем, потеряв Грейс… да еще эти хлопоты с Эмили… я перегрелся…

Я гляжу на Бена. Он богатый, у него дорогой костюм, привлекательная внешность (если только он сбреет эту бороду), богатая квартира, но внутри у него я вижу лишь пустоту.

– Но если вам нужно поговорить, если вам нужен друг…

Он поворачивается ко мне, в его темно-карих глазах теплое выражение.

– Вы уже помогли мне… с косами. – Он замолкает и берется за голову. – Я беспокоюсь, что потеряю клиентов. Я никак не могу сфокусироваться, мне нужно…

– Слушайте, – перебиваю я, – любой на вашем месте чувствовал бы себя так же. Не надо спрашивать с себя слишком многого.

Он кивает.

– Когда вы начали пить?

– В двенадцать.

– В двенадцать!

– Ой, поверьте мне, некоторые начинают и раньше.

– Почему вы пили?

– Не знаю. Внутри была пустота, – все, что я могу сказать. – Вероятно, бегство от жизни. – Когда я пила, у меня наступал покой в душе. А у вас?

Он задумался.

– Нормальная дорога в жизни, как известно, женитьба и дети. Мне это казалось немыслимо скучным. Я решил не идти по той же дороге, как мои мать и отчим. Такую семейную жизнь, как у них, я не пожелаю и злейшему врагу, – признался он. – И я решил жить весело, пить, проводить время на вечеринках. Я не хотел тратить силы на отношения, ограничивавшие мою свободу. Теперь я вижу, что такая жизнь не ведет к счастью. – Он замолкает и проводит пальцами по своим густым, волнистым волосам. – Вообще-то мне чуточку тяжело. Я почти вас не знаю.

– Иногда легче разговаривать с совершенно незнакомыми людьми.

– Теперь-то вы не совсем незнакомая.

Мы улыбаемся, и в этот момент я вижу, как между нами проскакивает искра, и я понимаю, что мы с Беном станем добрыми друзьями.