Таких стариков всего четверо в деревне осталось.

Самый старый – девяносто девять лет. Сто грамм выпьет и песни поёт.

Правнучка взрослая.

Собираются у него дома, рюмочку, там, с девчонками.

Он говорит, девчата, а мне рюмочку нельзя? Невестка ругается: давление поднимется!

– А от этого другое поднимается!

Смеётся. Провал беззубого рта.

Наливаем, он приговаривает – вон как рука трусится, ну-ка ещё налей.

А поёт так славно.

У него семеро детей – четыре дочки и три сына. Жена уже умерла. Так и не женился второй раз – кому он нужен с семерыми.

И вот он рассказывает.

Пришли искать зерно ко мне. Семеро детей, а раскулачивают.

Раньше как было? Имеешь зло на соседа – напиши кляузу, что у него зерно зарыто, и сразу – пошли искать. Тут и сгинул сосед. Отбирали всё у людей. А кто написал? Свой же, дружок-корчмарь, который вино продаёт с-под полы. Решил от лишних глаз избавиться.

Тоже хитрый. Бочек три, бутылки большие такие, горлышко тонкое. Приходят, он спрашивает – какого налить, белого, красного? У него ж краска в бутылках. Надо красное – берёт бутылку соответственно, а вино одно в бочках – белое. Налил, стало красное.

Значит пришли ко мне смотреть. Вином напоил.

И вот уполномоченный говорит, наверно, на чердаке зерно спрятал. Я говорю, лезьте, если не найдёте, будете лететь. А их семь человек, целая комиссия. Коммунисты и две женщины с ними, комсомолки. Поднялись на горище, а там пустота, одна шкура старая висит. Откуда что заведётся? Семеро детей!

Я последний залез и лестницу столкнул ногой. Дрын прихватил и давай им по спине. Они сами попрыгали с чердака. Скандал. Поругались.

Обошлось тогда без последствий, но злобу затаили.

Пошли к другому соседу. Разнарядка пришла с района, столько-то надо зерна в селе собрать. А где его взять? Неурожай, засуха.

– Нет зерна! Детей четверо. Один меньше другого. Чем кормить? А весной что сеять?

– Врёшь, кулацкая морда! – и на него с кулаками.

Пытать собрались. Затолкали в подвал, закрыли, издевались.

Избивали жестоко. Так и умер, не сказал, где зерно, потому что четверо детей голодных. Семью спасал.

И счас ещё этот подвал стоит. В центре села, большой. Мимо проходим, когда в магазин идём.

А маминого отца тоже избили, и он вскоре умер. Такой был красивый мужчина, мой дед.

Дело было так. Отбирали всё у людей, а детей чем спасать? За одну ночь вырыли яму, закрыли зерно и на этом месте построили печку. С соседом. Всё за одну ночь. Затопили, чтобы печь высохла, и дед говорит бабушке: там на горище немного зерна, будут спрашивать – скажи про то, что на чердаке, про это не говори. Казнить будут – молчи! Не то умрём. Меня так точно убьют.

Тридцать седьмой год.

Пришла комиссия. Жена давай пироги готовить в этой печи, угощать самым последним.

Наелись они. Поискали. Им и в голову не пришло, что печка перед ними, а зерно под ней спрятано. Но чуют, подлые, где-то оно всё-таки есть!

Увели деда.

Сидит он в подвале. Дети вечером за руки возьмутся, четверо, все – дочки, мама моя старшенькая. К подвалу тихонько придут, плачут, хлебца ему кинут. Он смеётся, песни поёт, детей успокаивает, мол, всё будет хорошо, идите домой. Я вас люблю, хорошие мои.

Его избивали сильно, дубинами, насмерть, но он ничего им не сказал, выдержал, так вот и выжили дети.

Он и умер от побоев. Болел недолго.

Пришли тогда комсомольцы, давай бить бабушку. Она показала то, что на горище, забрали. И они ходили, убивали, избивали, грабили. Вот как жили? Люди боялись раньше.

И вот их потомки здесь живут. И они после того сами жили какое-то время. Руководили нами.

Семя змеиное плодили.

К чему это я? Тороплюсь, перескакиваю с пятого на восьмое. А кто меня ещё послушает!

Вечером сижу дома, настроения нет, сахар в крови зашкаливает, давление скачет, лежу, как колода старая. А дел не сделано много.

Зима.

Приходят два алкоголика, подкуривают тоже, наркоманы. Ну-ка, тётка, позычь десять рублей. С ними тока свяжись – то пять, то десять. Тока дай.

У меня нету, хлопцы, честно говорю. Да я-то, тоже дура старая, говорю, вон на холодильнике две тысячи, завтра уголь привезут, последние деньги. Ну, нету, если вам дам, мне не с чем самой жить.

Ушли.

И сестра моя старшая была тут, а она ж еле с палочкой ходит. Я её искупала, отвела в комнату, уложила и сама уже легла. Было холодно по-зимнему. Сестра говорит, на улице такой мороз, всё боимся, чтобы не замёрзли. Уголь, там кучка последняя, и дрова, всё время слаживаем там.

Печку прикрыли, чтобы копоти не было. Уже было где-то час ночи, от так где-то. Я уже в ночной рубашке была. Лежу и думаю, авось не замёрзнем. Потом нет, носки тёплые одела, думаю, встану.

Накинула пальто и выскочила на двор за углём. Они, видно, ждали, понимаешь, караулили. Я начала дверь открывать, а снизу тряпка подтиснута, чтобы не дуло, не дает, мешает. И они тут резко ударили ногой по двери. Упала я. И от такой черенок от лопаты у него в руках. Как начал бить, я успела голову поднять, узнала, кто это. Ага! Внучки тех комсомольцев, что дедушку убили.

Он бьёт меня изо всех сил, тут всё кругом забрызгано, кухня, рубаха, кровь ручьём течёт. Я кричу. Сестра вышла, кое-как, с палочкой. Растерялась, как глянула! В крови был весь холодильник. Всё. Понимаешь, бил гад с такой силой! Я уже сознание потеряла. Если бы сестра не вышла, убил бы, точно, но он не успел с холодильника взять деньги. Я утром собиралась за углём, деньги под салфетку тиснула.

Сестра вскинулась, давай кричать – Саша, Саша. Просто так! Мужа покойного звали Саша. Погиб на задании, оперативник, милиционер, бандитов ловил.

И этот поганец, видно, испугался, выскочил. Бросил палку. Она полностью поломалась на две части.

Убежали оба.

Их нашли. Скоро так. Ну и шо? Один на один, разве докажешь? Милицию ждали два дня, чтобы она выехала. Зять взялся было, я не дала разрешения. У него там есть такие хлопцы, знаешь, бедовые Племянники приехали Сашка, Андрей. Счас, говорят, выведем их в посадку, руки-ноги переломаем и бросим там подыхать. Но опять, как брать такой грех на душу!

Лежу я в больнице, дети ж на работе. Голова вот такая, гудит, как котёл. Так представь, голову поднять не могла вобще, глаза полностью заплыли. Всё чёрное было! И такие гематомы образовались, что разрезали голову, потому что могло пойти в мозг, вобще!

А он живёт здесь, сволочь такая. Бандит этот. Сашка, племянник мой, он такой здоровый, говорит, приеду, мы ему отомстим. Я говорю, уже поздно.

И он ходит по селу, ухмыляется, мол, что – доказала шо-нибудь! Я ему говорю, рот закрой, падла! Тебя вывезут и убьют! Оберегайся! Это так, чтоб он знал. Мужчин-то нет в доме, любой может прийти, поиздеваться.

А у меня такая вот душа, а вдруг его и вправду убьют, а у него дети, два мальчика, две девочки, нигде он не работает. Вывезут его в лес. И всё! А дочь говорит, что с того, что он есть? Какой с него толк? Синька такая.

Страшно было. Дочь приехала, дети. Пойдём, мама, топография сделаем, мало ли, что там, може, какая опухоль, може, что-то ещё. Я не схотела. Они меня с зятем посадили, зять за рулём был, дочь сзади, меня спереди посадили. Едем в райцентр.

И тут вдруг с моей стороны кабины хлопец решил пересечь дорогу. И врезается в мою дверь! И повторно удар. Дочь тоже рассекла голову, тут всё в крови, а меня вобще разнесло. После тех ударов, ещё один удар!

То он меня, негодяй, с левой стороны бил, левша, видно, а теперь ещё и с правой досталось. Не могу рассказать, какие боли! Я уже тут, в селе, ничего не могу. Дети плачут, говорят, давайте найдём сиделку, будем платить, потому что сказали, шо два года вобще нельзя нагинаться.

Ничего! Печку растоплю, кума приходила, помогала.

И что? Страховка у него была, за лекарства надо платить. Дело в том, что зять оказался виноват, спешил, меня вёз в больницу.

И так я пострадала снова. Теперь голова, как только погода меняется, ни на что не годится.

Вот так у меня в жизни получилось. И дети говорят, сама больная, а ещё за бабушкой смотришь. А куда я её брошу? Слепую, скоро девяносто. Старшая сестра моя не может, рассеянный склероз, средняя работает до пенсии, младшая совсем далеко.

В доме престарелых три месяца, редко кто больше живёт. Это для стариков тихий ужас! Что-то сделать, мастера надо звать, а они все алкоголики. Дай бутылку, приду. Уже четыре бутылки отдала, а он всё не идёт.

Я уже психанула, говорю, ну имей же совесть, старый человек, ничего не может сам! Скажи, не приду, и всё! Нет! Приду! От завтра жешь с утра буду. И так не приходит, по сей день!

Всё старое, всё рушится, нужны мужские руки. Что я могу сделать со своей больной головой, на свою пенсию, с больными руками? Да и дом как чужой, ни одного документа.

Отец умер как-то сразу и ничего не успел оформить в собственность. Живём, как в шалаше. Дети говорят, оставим себе будет дача, будем приезжать, отдыхать. Только тут надо всё время жить. На один день уехала в район, в больницу. Вернулась, козлёнка утащили. Такой славный козлёнок! Гостям растила, приедут жешь родственники с Урала, с Прибалтики. Давно не видались.

Дом же у меня в районе есть, дочь там живёт. У неё же тоже неудачно первый брак. Мне везёт в жизни, как утопленнику. Я же ничего хорошего не видела.

Дочь десятый класс заканчивала, жила у матери мужа, у свекрови моей. Сидят, яйца красят, к Пасхе готовятся. Тут подлетает хлопец со Степновки, тоже родня этих бандитов, шо меня извалтузили. Избил дочку, кинул в машину, изнасиловал. Я вобще! Думала, ума лишусь!

Она ж хотела вешаться! Если бы не сестра моя, младшая, я бы не знаю, что! Заявление написала в милицию. Приехали мать его, отец, упали на колени, плачут. Не губи! А что мне делать? Он же, гад, ребёнка моего искалечил, говорю. Давайте, пусть они поженятся, он согласен, не знаю шо! И я, как дура, влезла в долги, взяла денег, сделали эту свадьбу, чтоб его не посадили, урода. А она уже беременная, дочь моя. Ребёнок будет, шо с ним делать? Пошла к врачу, а у неё сердце больное. Надо рожать. А его через полгода в армию забрали. Она плачет, я не хочу, лучше повешусь. Муж мой запил вобще.

Сил у меня не стало. И тут внук родился. Пошла дочь учиться на экономиста. А внук такой хороший, я всё дочь уговаривала оставить! Боже ж, боже’нько! Что я пережила! Она ж молодая была совсем, ни с кем не встречалась. Десятый класс только закончила. Такая светленькая, хорошенькая! Ночью проснусь, слышу, она плачет, беременная, у меня сердце разрывается. А вдруг забудется, думаю? Нет, никак не отпускает.

А он вернулся с армии, паразит, избил её опять, что она с ним спать не схотела. Она зимой пришла со Степновки на босу ногу, в халатике. Спасалась от него. Можешь себе представить! По снегу. А сестричка моя, средняя, была здесь.

Звонит она мне домой, в райцентр, приезжай срочно, не телефонный разговор.

Я примчалась, дочь заболела, хрипит, температура сорок! Внучек маленький, полтора года. Поехали вещи забрать у свекровки. Дочь мне говорит, я его как увижу, у меня только ненависть к нему, я не могу с ним жить. Думаю, зачем заставлять её жить с ним, если он ей так жизнь исковеркал! Я иду, а он, зараза, все вещи попрятал. Внучка собрали, муж средней сестры около машины стоит, а он идёт с огорода. Я тут вилы подхватила и к нему. Ах ты, скотина! И на него. Дочь говорит, люди смотрят. Нехай смотрят! Хотела его заколоть. До полной истерики дошла.

А он вывернулся и в огород побежал. Такие вилы были острые, прямо вилами…

А счас даже и не знаю, где он. Честно, не знаю. Какая его судьба? Искали исполнительный лист оформить, алименты. Так и не нашли тогда.

Второй зять вроде ничего. Служил в спецвойсках, десантник. Серьёзный. Всё понял, принял, как есть. И девочка вскоре родилась у них.

В любви уже родила, в желании. А когда дочь была беременная, муж второй в командировке, этот урод получил исполнительный лист, пришёл драться из-за этого. А у дочки рос Барин, здоровущий кобель, девять месяцев ему тогда было, но уже был огромный собака. Кидается на него, рвёт на нём куртку полностью. Он упал, собака срывает с него брюки. Он уползти не может.

Дочь в это время звонит в милицию. Набирает номер, набирает, а руки трусятся. Короче, приехала милиция, давай писать, когда приехал, чего приехал. Бумаги всякие. Ладно, отпустили всех. Был бы зять, точно бы его прибил.

И я вот так сижу, звонит его мать. Здрасьте, здрасьте. Он пришёл проведать сына, а вы спустили на него собаку, она его разорвала. Я напишу заявление в милицию. Как это так – пришел проведать сына, и тут такое!

Во-первых, я перед тобой оправдываться не собираюсь, собака есть собака, но если б я была дома, и если бы он припёрся, я сама бы точно собаку спустила, а ещё бы и вилами, которые в огороде бросила – добила бы эту сволочь! Наколола бы! И вот это тоже укажи в своём заявлении! А я распишусь. Всю жизнь моему ребёнку испоганил, и ещё пришёл домой. Да, это я подала на алименты!

И вот дом у нас сейчас заложен, в райцентре, на десять лет. Зять брал в долларах, а сейчас вдвое дороже вышло. Транспортная фирма у него. Будем выплачивать, за год уложимся, ничего страшного. Жизнь без приключений не бывает. А мне после операции вес нельзя сбросить. Так на нервной почве меня разнесло, без дрожжей.

Выкручиваемся, как можем. Дочь училась, приходилось мне ездить в Москву на заработки. Всё это – таможня, проверки всякие, так утомительно.

Поехала на нефтебазу, недалеко тут, можно было достать красную рыбу, икру. Возили отсюда, мясо продавали, сало нам давали под реализацию.

Кума меня берёт, она всё время в Москву ездила. Она говорит, торгуем, увидишь – милиция, от прилавка отойди в сторону, вроде ни причём. Проверяют же, придираются.

Встали, торгуем. И вдруг люди все разбежались, я думаю, чего они? Я стою себе. Подходит милиционер. Кто он по званию? Не знаю. Мужчина солидный, красивый, ну ты шо! Кожаный плащ, выхоленный.

Смотрит: почем такая рыба, красавица? Я ему рассказываю. И икра есть, говорю, что почём, икру выложила. Да, икра, говорит, это белки. Хорошо. Берёт эту банку. Я ему рассказываю. Он головой кивает, мол, дело в том, что мне надо много рыбы.

Да, говорю, у меня недалеко ещё восемь штук есть. Он говорит, а мне надо ещё больше. Тут он расстёгивает плащ, думаю, будет платить! Нет! Китель. Удостоверение достаёт! Пройдите, вон «бобик» стоит. Та-а-ак, а шо ж вы в «гражданке»? А он смеётся! И я с ним смеюсь. Чево смеюсь?

Просто везёт мне! Забрали наших двоих. А те бабы были битые, прожжённые. А я, что ж, первый раз. Сижу, как эта… куча, а уже внук у меня был. Я рассчитываюсь с работы, сижу дома, езжу в Москву. В четверг, пятницу. Дочь на выходные сидит с сыном. Я на воскресенье ночью приезжаю. Ну, а шо делать? Как-то выворачиваться ж, надо.

И вот сидим, милиция. Настоящий обезьянник, там наркоманка валяется пьяная, обоссанная, там шото ещё шевелится в углу. Запах. Я говорю, извините, долго мне тут сидеть? – Мы имеем право держать двадцать четыре часа и даже трое суток. – Та вы шо? У меня жешь там ещё мясо и сало, когда буду это всё продавать? А я буду сидеть здесь! Как это так!

Но вот он попался какой-то человечный, понимаешь! Я же не хитрю, не обманываю.

Та выходите, говорит, «мариуполь», на меня, идите сюда. Я выхожу, сажусь. Он заполняет анкету. Что, как, мол, приехала торговать только сегодня. Значит, имеешь право торговать, в Москве быть только три дня. Без регистрации. А шо делали? Выходили к поездам, встречали, брали старые билеты и жили ж по месяца’м.

А в тот раз, когда мы были, я была не три, а четыре дня. Кинулись к поезду, а билеты уже все разобрали. А он смеётся, пишет – четверо детей? Нет, говорю, двое детей. Мужа нет? Есть, но очень сильно выпивает. Дочка есть? Да. Учится. Внук родился. Надо как-то выкручиваться. Он писал, писал. Потом смотрит на меня, говорит, распишитесь, и написал мне такую записочку небольшую, и поставил печать.

Сказал, берите, торгуйте своей рыбой, но в восемь часов я буду проходить мимо, с работы домой, если я вас увижу на этом рынке, а рынок был ночной, вместе с рыбой конфексую!

Я уже вышла с обезьянника, сижу в кресле в коридоре. Они меня не заметили, там как-то сумрак, сижу. Мариупольских начали трясти, они начали хитрить. Две бабы зашли в форме милиции, завели их куда-то, проверили.

Може, не первый раз они встречались? Товар изъяли, деньги изъяли. Представляешь! Боже, это вобще! А он смотрит на меня, говорит, женщина, вы свободны! Идите! Сво-бод-ны! Торгуйте, я вам сказал. Даже голос приподнял.

Так отвезите меня, говорю. А те хлопцы, шо на «бобике», как начали ржать! А я начала плакать. Куда идти? Москва, ночь, я первый раз. В семь часов уже темно, откуда я знаю, куда идти? Так он, дай ему Бог побольше здоровья, этому человеку, не злится, а я говорю, так у вас буду сидеть, а утром уже пойду куда-нибудь.

Он шото хлопцам сказал, они же этот объект проверили, дальше ж идут. Он говорит, женщина, идёмте, садитесь, будем везти вас. Я сижу в машине, еду. Смотрю уже сдалека, наши торгуют, кума моя и соседка. Шо, теперь и ваших взять? – смеётся. Я ему – не-не-не! И до утра всё расторговала. А наши спрашивают, штраф какой? Мы ж договорились, штрафы делим на всех, а ты ж ничего не говоришь. Я им рассказываю, они не верят.

Это ж первый раз, сколько я ездила потом, а это, то, шо мы покупали, я привезла чистыми триста долларов. Целое состояние! Представь себе. Это в Америке деньги, а уж у нас в районе и подавно. В субботу ночью я приезжаю. Других встречают, я ночью сама добираюсь домой! Ой-ой! Деньги за пазухой. Страшно!

А приезжаю домой, дочь плачет. Смотрю, она в полном расстройстве. Я ж прошу мужа перед поездкой, не пей, хоть два дня, пока меня нет, дочь тут с внуком. Шо я, дурак? Не буду. Клянётся, божится!

Дочь прибегает, папа уже пьяный лежит с собутыльником, не топлено, а ребёнок опрокинулся, выполз с кроватки на террасу, в одних ползунках, зимой, можешь себе представить? И она говорит, мама, я его как схватила, начала плакать, даже не пошла на учёбу.

Воду нагрела, его посадила в тазик, давай парить дитё, давай его отхаживать. Весь мокрый, уписиный, ледяной. Ручки синие, ножки. Представь себе. Кошмар!

Я ничего хорошего в жизни не видела. Я плакала, мужу говорю, как ты мог, изувер, ребёнка тебе доверили! Всё наготовлено, просто натопить и сидеть, ребёнок в манеже пусть играется. Я им наготавливала и всё-всё. Дочь приходит, кормит. И она после этого уже никуда не пошла.

Всё в жизни пережить пришлось. Всё! Вот стукнули по голове, а сестра говорит, что суждено, то будет. Я на неё всегда ругаюсь. А у самой протез на ноге, делает на голове стойку. Тридцать два года в школе отработала! Я бы с ума сошла с этими бандитами. Она же, как мать Тереза, всё с внуками возится. Домик снимает на море. Девчонки сидят в панамках на берегу, что-то строят себе в песочке, а хлопцы жешь шустрые! Один жопой вниз, другой головой вниз. Волной накрыло – ужас! А какая-то женщина приехала с Севера оздоровлять внука, и дитё захлебнулось и утонуло. Ото жешь на глазах всё. Представь! И я своим говорю, утопишься, домой не приходи – убью!

Я чего-то тут кашляю, в деревне. Може, астма? Речка рядом, сыро. Кашель сразу, задыхаюсь. Особенно по утрам.

Не устал слушать? Ну так вот!

Здесь вечером выйду, сяду на лавочку. Хорошо. Хоть перед сном посидеть трошки. Сижу, перебираю старое своё. С кем поговорить?

Какая-то птица поёт в ветках. До того красиво поёт! Тип-ти-ти, тип-ти-ти. Потом опять. И два дня её уже не слышно. Думаю, може, кот съел? Голуби шото гуркают. Мухи везде. Только где орех, нет мух. Они его не любят. Тут у меня лавочка. Давно. Ещё отец сладил.

Много лет тому обратно дядя мой ехал с города, вёз саженцы, подарил один. Теперь вон какое дерево вымахало. Надо бы акацию старую спилить у крыльца, посадить орех. Може, кто будет приезжать на мою дачу, чтобы мухи не мучили, посидят в теньке. Акацию как спилить, шоб ограду не погубить?

Могилки дяди и бабушки заросли вишняком, всё задушили кусты. Один дед символически похоронен. Только фотография, а самого репрессировали, расстреляли в тридцать восьмом в Днепропетровске. Антисоветская пропаганда. Комсомолка, шо его во враги записала, так и умерла одна. Закопалась в норе. Пришли, а она уже вонью пошла. Все от неё отказались.

Пойти бы, поправить могилки, да где уж, топором махать не смогу. Дети в городе, некому помочь. А двоюродные брат и сестра далеко живут, не собраться, уже двадцать лет не были на кладбище. Так и растёт лесок посередине могилок. Выше человека вымахал.

Сестра привезла с райцентра жидкость, говорит, залей траву, чтобы не душила, и не полоть, тяжело же. Залила. Смотрю, через два дня весь ячмень полёг вместе с травой! Я же тебе сказала траву, не ячмень брызгать.

Опять промашка.

Мимо огромные грузовики зерно вывозят в город. Колоннами. Летят, пылят круглые сутки. Гуси шарахаются к оградам домов.

Пока разговаривала, мои гуси зашли на ток через дорогу, зерна наелись, а одному арендатор ноги переломал. Палкой отколошматил. Просто ноги болтались. И он, бедная птица, пи-и-и-и. Теперь шо с ним делать? Зарезать рано, маленький, а так вот мучается скотина. Мне его так жалко! И утёнок слепой родился. Не могу его забить. Тоже жалею. Он тыкается клювом, все его клюют. Возьму на руки, комочек, прижмусь и плачу.

Шла с работы, котёнок как выскочит, тут машины несутся, подобрала котёнка. За пазуху. С пипетки выкормила. Счас он красивый кот. Прихожу в хату, спрошу его, как дела? А он мыр-мур, как будто отвечает. Кто-нибудь позвонит, так он лапой стучит, барабанит по столу, бери трубку. Чёрный, прямо пантера, назвала его Ночка. Ловит ужей, ящериц. Сам себя кормит. А чуть что зазеваешься, бывает, крышку с кастрюльки скинет, котлет наестся. Ловкий. И бегом на охоту. Мышей. Под утро возвращается.

Сосед жил один. Старик. Колбасу купил. Выложил на стол. Пошёл в другую комнату. Приходит, палка колбасы на полу, уже её почекрыжил кот. Наругал его, чилижным веником отдубасил. Кот ночью горло деду перегрыз. Так что надо дружить с котиком.

Вокруг, во дворе, оградках, всё какая-то живность бегает, копошится, пищит, требует еды, внимания. Так весь день ношусь с ними. Как чуть свет, поднимусь. Прилягу на часок в жару, и опять начинай пасти эту ораву.

Внук приезжает. Спрашивает, а кто здесь жил раньше? Я возьми да скажи – богатые жили, кулаки зажиточные. И он решил, что они спрятали в огороде золото. Подарил ему зять аппарат. Вот он приезжает, сразу надевает наушники, ходит по огороду, возле речки, дома пустые проверяет. Лёгкого счастья ищет. Молчком уезжает. Расстроенный, что какие-то куски отыскал, от трактора железная ерунда, а клад не находится. Провожаю его, думаю, может, закопать ему мелочь по краю грядок, пусть порадуется внучек.

Хоть бы привёз кто какого-нибудь пенсионера путёвого, всё в хозяйстве помощь была бы. Одна из сил выбиваюсь. Молодая была, замуж вышла, всё надо погладить после стирки. Своё, детское, все уголочки разглажу. Нормальная была? А счас постирала, сложила и одела.

Отца уже двадцать лет нет, а соседка всё ходит, ругается, требует вернуть ей часть огорода, мол, взял он лишний кусок у них. Бери! Сколько надо – бери! Я всё равно не в состоянии обработать весь огород. Так она опять что-то выдумает, идёт скандалить за любую чепуху. Уже сил нет с ней бороться. Она если не поругается, ходит больная весь день.

На меже растёт лебеда, кричит на всю улицу, чтобы я пошла сегодня и убрала, нечего сорняк разводить. Она мне командует! Это мой огород, говорю ей. Выращиваю специально семена лебеды и на следующий год засею весь огород лебедой! Это мои проблемы. Я её буду сдавать. Лебеду. На экспорт. За валюту. Она грозится – вырублю. Вырубай! Но там будет пастись моя коза, не вздумай вырубать.

А у меня было кольцо обручальное, девять граммов. Сняла, положила в сервант, в чашечку. Муж сел пьянствовать с соседом. Чашечки взял, сели за журнальный столик. Соседка зашла. Мужа пьяного забрала. Уже спать собрались. Кинулась, здесь же кольцо было! Бегом к ней. Спрашиваю, кольцо не видела? – Нет! Потом моя дочь говорит, у соседкиной дочери твоё кольцо на пальце.

Рано он умер. Сильно пил в последнее время.

Родилась в деревне. И в неё же вернулась. Как-то привычней. Хотя и жизнь не сдобные пироги. Дояркой работала, техникум закончила – бухгалтером. Землю за паи раздали, колхозную. Кто опять на коне? Кто был в правлении. Те же, что и раньше. Счас магазины их, кафе пооткрывали. Опять празднуют!

Вот где оно сладко – при власти!

В том году посадила мало чеснока. Был по тридцать пять рублей килограмм. Дорого было, хорошо. Подъехал такой, узкоглазый. Китаец, чи кореец? Поймёшь их. Спрашивает, почём? Тридцать пять. А если оптом, по тридцать отдашь? Ну, шо, не могу я торговаться. Забирай. Сколько в одной сетке? Десять килограмм. Одну сважил. Остальные и не стал даже важить. В машину закидал.

Ну, думаю, счас даст газу и уедет. Где его буду искать? Опять старуху надурят. Думаю, расплатись, потом грузи. Но – молчу. А они в пикап побросали. И шо? Я его буду догонять, если шо? Нет. Расплатились, уехали. Не подвёл китаец! Всё сдала, денег заработала. В этом году решила, посажу много, а принимают по восемь рублей! По пять даже есть.

Делала эксперимент, садила чеснок редко. Редко, редко. Так он вот какой большущий вырос. С кулак. В этом году он ничего не стоит. Дочь говорит, подожди, к осени дороже будет. Говорят, вывозили за границу, а счас запретили. Почему? Не знаю. Чистый, на навозе вырос! А цена смешная. Чёрта воно сдалося? Здоровье угробила, а вышел пшик.

Надо за козой идти. Вечереет. Пошла на неделю в больницу. Козе дважды в день зерна, по пол-литровой кружке. Дочь насыпала ей полный таз, коза объелась. Пришла, лежит, не подоить. Три дня молчала, бока раздулись, не пила, не ела. Думала, сдохнет козочка моя ласковая. Ветеринар говорит, ходите с ней больше. Думаю, шо я днём с козой по деревне, как дурочка. Встану ночью и с ней – тудым-сюдым, тудым-сюдым, хожу по дороге. К вечеру третьего дня попила она водички. Идёт коза рогатая, идёт коза бодатая… идёт коза поддатая! Так вот, находились с ней вдвоём.

Гуси пришли. Вон, домой просятся. А! Опять пришли. Что вы от меня хотите? Куры пищат, утки. Всем есть охота. На пенсию не выжить. Арендатор полторы тонны зерна на пай выдаст, сто килограмм семечек подсолнуха. Разве проживёшь? Год целый, до нового урожая.

Базарчик завёлся. Всякое там барахло привозят. Я к ним устроилась. Зимой меньше работы в селе. Жить-то как-то надо.

Работал у нас охранник. Сейф был, хозяйка там деньги собирала. Разлаживала по тысячам. Дома проверяет – не хватает! Там сто, там сто. Пересчитывает, резиночкой перевязывает. Ей говорят, неправильно считаешь. Она отвечает, не может быть такого. А ко мне приходит охранник, просит денег взаймы. Полтыщи. Я уже потом сообразила, где бы он взял, чтобы отдать? Он в киоск сходит, сотню разменяет. А она взяла, все деньги пометила. Я ей говорю, давайте все номера перепишем. Днём. А он, как счас помню, взял у меня пятьдесят рублей. Он бегал к игральным автоматам, постоянно.

Я ему даю пятьдесят. Утром он приходит, сотню можете разменять? Я говорю, могу. Он мне даёт сотню. Хозяйка приходит. Я ей говорю, поймала вора, шо будем делать дальше? Она собирает собрание. Он догадался. Пошёл к речке, выкинул ключ от сейфа.

Она собрала охрану, четыре человека. Признавайтесь, кто вор. Он говорит, это я. Признался. Да! Она ключ в сейфе оставляла. Сама по рынку пойдёт, туда-сюда, а он отпечаток изготовил, заказал ещё один ключ. Представляешь! А отец этого вора был начальник местной милиции. Какое имела право его уволить! Она говорит, вы что хотите, чтобы я заявление на вашего сына написала? Выгнали его. Додумался. Молодой хлопец, не женатый. И то она не сразу это заметила. Он же два года работал, и всё время бегал к этим лохотронам.

Я тогда тоже ж подхватилась. Позарилась на лёгкую жизь. В киоске уже работала. Сижу, а ну, думаю, дай и я попробую. Кинула пятьдесят копеек, сто рублей выиграла. И мне по пятьдесят копеек гору как навалило! В две жмени не взять. Грохот, сыпляться, как прорва! Ещё пятьдесят копеек бросила. Снова выигрыш – пятьдесят рублей. Это же вобще! Сто пятьдесят рублей с рубля выиграть. Потом все эти монеты, шо выиграла, побросала. Ушли. Ну, думаю, возьму с пенсии десятку, шобы вернуть эти деньги. Нет! Ну, ещё десятку. Нет! И так снова. Нет! И всю пенсию проиграла! И даже не заметила, как всё у меня вытянул этот лохотрон.

И я после этого перестала играть. Сам жешь не видишь, как ты к этому идёшь. Слепой становишься. А там такие люди проигрывали! Приезжали на новой машине, с «нуля», дома, квартиры залаживали. А что этот, который карты сдаёт? У него зарплата пять тыщ в месяц. Я ему, тихонько так, конечно, ты с кем-нибудь сговоришься и есть деньги? Такие деньги небольшие ж у тебя. А он мне говорит, эх, тётка, придут серьёзные дяди, с небольшим чемоданчиком, подключат тебя к нему, и пойдёшь потом продавать всё шо есть – и дом, и тачку, и всё на свете, лишь бы жизь оставили.

Ночь как-то сразу наступила. Темно.

Женщина пошла в избу. Кормит мать. Укладывает её в кровать, что-то говорит тихо, как ребёнку.

Старуха слушает молча. Потом:

– Вася меня очень любил, – говорит вдруг, – я прожила с ним счастливую жизь.

– И меня. Как отец, меня никто не любил, – говорит дочь.

Тихо поплакали.

Дочь ушла в большую комнату, легла.

Запоздалый тяжёлый грузовик проехал в город, зерно повёз. Высветил с дороги, сквозь тюль, низкую хату, пробежал по потолку.

В углу, на комоде, большой портрет отца в простой раме. Чёрно-белый.

Лицо круглое, глаза большие, пытливые и светлые, лоб высокий. В пиджаке, рубаха простая застёгнута на все пуговки.

Этот угол просел сильно. Будто вынули из дома «угловой» камень в основании. И он сильно накренился.

По всей улице семьдесят три дома пустуют. Четверть села.