Воспоминания.

Цельной картинки не получается, хотя я стараюсь её приукрасить весёлой виньеткой домысливания.

Ощущаю, как замедляется дыхание во время глубокого погружения в воспоминания.

Судорожный вздох.

В какой-то момент сон смазывает представление о реальности, я вдруг явственно слышу ход часов. Вкрадчивый, размеренный шаг времени.

Мама склонилась надо мной. Прутья люльки, первая неволя. Для моего блага. Так решили взрослые. Потом будут ещё придумки взрослых, якобы для моего блага, а на самом деле им так было удобней.

Или я внутри мамы, в тесноте родной клетки, и это стучит её сердце, чуть выше, надо мной?

Я вновь судорожно вздыхаю и понимаю, что образы, явленные мне сейчас, навеяны Интернетом, а не моим присутствием в утробе.

Это огорчает, и я вновь пытаюсь определить, с какой точки и кто сейчас пристально вглядывается в моё прошлое – я сегодняшний или тот, ещё не родившийся, в теле которого я себя ощущаю сейчас?

Мама хочет уйти, кладёт меня в люльку. Я вижу балку потолка, корявые, побелённые известью доски, и начинаю орать – требовательно, потому что отчётливо понимаю, что мама не вернётся, но не могу пока ещё сказать об этом. Как передать ей ужас потери?

В пелёнках тесно, душно, руки прижаты к тельцу, поэтому я кричу. Если удастся повернуть голову в сторону – видны прутья кроватки. Меня это возмущает.

Я делаю кульбит с переворотом вперёд и плавно вращаюсь в ласкающей влаге утробы. Воды гасят резкость моих движений, под изгибом позвоночника, среди красных водорослей нервных окончаний.

Как я сюда попал?

Я же библиотекарь.

Мне за сорок, седина. Книги, книги. Высоченные потолки, каменные стены. Похоже на комнату в замке.

Звуки извне не долетают сюда.

Дом сложен из больших серых камней. Камни красивы в своей естественной, природной дикости.

Гостиная. Сводчатый высокий потолок. Огонь в камине потрескивает, облизывает кору, медленно объедается сосновыми поленьями.

Шкафчик небольшой. Книги за стеклом.

На улице холодно, свет, словно тонкая ткань, струится сквозь оконце. Там снег, и от этого в комнате светло. Горы видны.

Я возвращаюсь в кухню.

Вдоль стены, на уровне плеч, висят разнокалиберные медные сковородки, черпак, большая плоская кастрюля оттопырила широкие уши ручек. Горит огонь, освещая очаг. Весёлое пламя домашнего уюта.

Хозяйка в чепце, длинной цветастой юбке, переднике, обшитом по краю лентой. Заметен живот. Временный домик хрупкой жизни. Едва-едва, намёком будущего явления нового человека.

Она что-то стряпает в большой медной сковородке с деревянной ручкой и прислушивается к тому, что у неё внутри.

Входит мужчина, говорит: как вкусно здесь пахнет едой. Она смеётся вместе с ним и обещает, что сделает сегодня острый соус, который он любит.

Мужчина вернулся после дня работы. Руки на столе. Впереди ужин.

Она что-то говорит, но огонь трещит в очаге, и слов не разобрать.

У женщины чудесное, согревающее имя – Грэта.

Она называет меня – Книжник. У нас редко бывают гости, а те, что приходят, – как правило, с детьми. Она любит детей.

У нас тоже будут дети. Сначала дочь, потом сын.

Мирный, сонный городок, в стороне от больших дорог, страстей и гибельных войн.

Благостно, нет тревоги сейчас, и в безбрежном грядущем тоже – мир.

Она раздевается, волосы текут на плечи. Естественно, чудесно и невесомо.

Я любуюсь заворожённо, не могу оторвать глаз.

Мы ложимся в постель, обнимаемся. Тепло вкрадчиво обволакивает нас.

Мужчина вспоминает, как торжественно было в церкви во время венчания, и улыбается молча.

Я вижу их со стороны, но ощущение, что я там, в постели, внутри действия.

Мужчина улыбается.

Я улыбаюсь.

Женщина чувствует движение мускулов моего лица, спрашивает:

– Ты о чём?

Мужчина тихо начинает говорить. Слов не разобрать.

Женщина тоже улыбается в темноте.

Неслышно засыпают.

Воздух чист и прохладен в тишине спальни.

Я это чувствую, хотя нахожусь в утробе и очень мал. Размером с большое яблоко.

Я ещё не знаю, что мама повенчана совсем молодой, потому что её отец, вдовец, привёл новую хозяйку. Тогда будет осень, и яблоки оттянут ветки к земле.

Мой отец, первая, единственная любовь мамы, уйдёт из жизни раньше, и это настоящее горе для неё…

Мама говорит утром, что снова выпал тихий снег-гипнотизёр, и, если смотреть в окно долго, начинаешь видеть сны с открытыми глазами и жить двумя жизнями сразу.

Мы почти не разговариваем, лишь улыбаемся друг другу.

Мама понимает, что я, внутри, тоже улыбаюсь сейчас.

Кофе, свежий хлеб. Прикосновение к нему рождает молчаливую нежность предощущения таинств.

Она провожает отца, даёт коробку с бутербродами и восторженно смотрит вслед. Ей нравится, что он умный, библиотекарь, погружён в мысли и много читает.

Спускаюсь по коварным наледям ступеней. Оглядываюсь, потому что хочу увидеть, как она смотрит вслед.

Я знаю точно – она уже не одна. Это – моя семья.

Но следов на снегу не видно. Становится неизъяснимо грустно.

А дом похож на готический собор.

Дом мне достался от деда. Он читал книги зимой, когда не было работы в саду.

Садился к камину и читал. Углублялся в чащу повествования лёгкими тропинками смыслов, ощущал восторг, забывал о тяжкой работе.

И я пристрастился к книгам.

Я спускаюсь вниз по тропинке в городок. Дома разбежались по склонам и притаились в лёгком морозце.

Безлюдно. Дым из труб невесомыми столбами.

Трубы как будто целиком вырезаны из тёмного картона на фоне голубого неба, не видны кирпичи.

Большой кованый ключ. Глухой звук проснувшегося механизма, скрип отворяемой тяжёлой двери.

Растапливаю печь, смотрю на огонь. Становится тепло, я снимаю пальто.

Беру большую лопату, чищу дорожку от снега, чтобы можно было читателям прийти ко мне.

Черенок лопаты похож на ручку у медной сковороды. Они сделаны руками деда.

Возвращаюсь. Смотрю на полки с книгами и ясно понимаю, что я не здешний, а прислан сюда с особой миссией ради нескольких любознательных детишек.

Одна полка с книгами по астрономии, и пытливый мальчишка тоже один. Ему нужна эта сложная книжка. А ещё он интересуется естествознанием и ботаникой.

Он вызывает у меня уважение, я ему помогаю не заблудиться в бесполезном чтиве и найти свою тропинку к яркой мечте.

Мне больше нравятся романы из рыцарской жизни. Хочется разобраться в сложном придворном этикете, кодексе чести благородных сердцем людей.

Меня не смущает, что детей мало, ведь моя работа приносит им пользу. Но это будет не сразу. Я терпелив, потому что вижу впереди их будущее. Скрещиваю руки на груди, смотрю в белизну снега за окном. Там ничего не происходит, но мне хочется, чтобы дети поскорее пришли и помогли мне открыть что-то иное в привычном, сегодняшнем.

Это будет радость узнавания, и я сравнюсь с ними в возрасте.

Мне уютно и тепло от этого ожидания. Я понимаю, что со мной именно сейчас происходит самое важное.

А за окном холмы, и ничего, никого, кроме девственного снега и умной тишины. Ощущаю себя игрушкой, скрученной умелыми руками из ваты, подвешенной на рождественскую еловую ветку.

Потом я возвращаюсь к столу, перекладываю книги в кожаных переплётах. Убедительные в своей пользе.

Пишу впечатления в дневнике. Мне нравится вести дневник, я отношусь к этому серьёзно, долго размышляю над каждым словом.

Я не отмечаю день, месяц, год, поэтому есть лишь листы и толщина тетради. Слишком коротка жизнь, чтобы делить впечатления на даты.

Мне представляется, что много времени спустя его прочтут, и будет интересно. Каждый сможет сравнить со своей жизнью, потому что нет временны́х вешек.

Втайне я мечтаю написать роман.

О том, как интересно мне общаться с дедом, как встретил я будущую жену, как это преобразило жизнь новыми смыслами.

Родители не принимали моё увлечение книгами. Молча осуждали. Сейчас они живут в соседнем городке, а я живу в доме, который мне оставил дед.

Дед был крестьянин, любил выдумывать остроумные приспособления, наблюдал за природой, людьми и точно подмечал главное внутри того, что его окружает.

Он многое умел делать руками, делал на совесть, поэтому знал тайну открытий, был краток, точен и скуп на слова. Когда я попадал в это сильное энергетическое поле, замолкал заворожённо.

Что-то простое, по форме понятное многим, без ненужной красивости, хочется написать мне в романе. Интересное путешествие среди событий и мыслей.

Вдруг в поле зрения возникает тёмная птица. Вспыхивает резким движением в пространстве хрусталика глаза.

Через мгновение упорхнула.

Я успел лишь открыть и тотчас закрыть глаза.

Я уже в преклонных годах.

Роняю голову на книгу. Эта жизнь закончилась.

Дети выросли. Книги давно никто не листал, не согревал руками и мыслями. Кому сейчас нужны книги?

Тонкий звук. Потом пронзительная тишина.

Ключ к тайне вечности – Любовь.

Я – белое, подвижное облачко, ямки по краям в форме улыбки. Плавно передвигаюсь. Состояние восторга растёт, переполняет, я поднимаюсь вверх.

Так теперь будет всегда. Я буду парить в благости и невесомости доброй энергии.

Один. Мне хорошо и никого не надо. Нет верха, низа, левой стороны, правой. Меня окружает со всех сторон яркая небесная лазурь.

Только ощущение подъёма, плавного скольжения. Словно пузырёк в бутылке минералки, но нет плотности воды. Меня объяла невесомо, толкает вверх добрая воля влаги, и я подчиняюсь ей безоговорочно.

При этом я – мыслю, мои эмоции – ярки. Это значит, я – реален, и пластичное лоно времени, в котором я сейчас, тоже реально.

Нет границ времени, примет пространства, нет во мне приземлённой горечи и разрушающих эмоций.

Безбрежное пространство добра. Обволакивает мягкое тепло, солнце, невидимое глазу, греет ровно, ласково. Словно во сне, но реальность чётко присутствует.

Мне комфортно, воспоминания не угнетают.

Появляются звуки. Гулкие, как из проснувшегося органа в пустом, огромном помещении.

Они перерастают в птичье щебетание. Я пытаюсь подражать. Птицы замолкают ненадолго, прислушиваются и снова возвращаются к своим привычным песням.

Они не знают других и не умеют их петь. Им достаточно своей песни.

Весёлые, живые органчики в радужном оперении.

Я прежде летал по-другому. Мой полёт не похож на парение пылинки, пёрышка. Или воздушного шара на верёвочке.

Это другое знание. Оно вызрело через другое зрение, породило другой ряд предощущений.

Однажды мне показалось, что моё сердце висело на тонкой паутинке и ножницы смерти её перерезали.

Я мгновенно задохнулся, тотчас же наступило облегчение.

И началось скольжение в затейливом жёлобе, похожем на бобслейную трассу. Сверху вниз, по извивам перепадов. Проношусь невесомо, не касаясь поверхности. Странно, меня не обдувает встречным ветром, хотя движение стремительное, но трения нет.

Вокруг – пышное многоцветье пространства. Цвета назойливые, химически неестественные в яркости своей. Пузырится, мгновенно увеличивается в размерах, заполняет всё вокруг, обступает меня, я безболезненно прохожу сквозь эту объёмность, мне совсем не трудно это сделать, нет физического прикосновения, и дышится легко.

Так я летал прежде, теперь же прибавилось ощущение невесомости. Нет физических законов, оков земного тяготения, и лишь безграничность пространства. Даже не надо смотреть по сторонам, чтобы это понять.

Тяготение жизни и притяжение счастья.

Слово «счастье» кажется неуместным, но оно напрашивается само, и не сразу найдёшь ему синоним.

Мне это слово непонятно, я не знаю, что это такое и можно ли его сейчас применить.

Как я здесь оказался? Через какие кусты и колючки тернистых воспоминаний, аллюзий прорвался сюда, в неведомую новизну.

Какое дать определение тому, чего нет, но внутри чего находишься?

Я достиг какого-то уровня, состояния и замер без движения, но не упёрся во что-то раз и навсегда сформировавшееся, а лишь застыл, зная, что не упаду, не причиню боль себе, кому-то ещё.

Это пространство насыщено кислородом. Есть ли кто-то рядом?

Да и не нужен мне сейчас никто. Моё одиночество комфортно. Я не был здесь прежде, но из этого состояния мне не хочется уходить, потому что оно мне кажется знакомым и уютным.

«Нуль-состояние». Я вернулся к началу, и этого достаточно, чтобы оно протянулось бесконечно и отсюда можно было обозревать прежние перевоплощения.

Я могу длить это наслаждение сколько пожелаю…

Я возвращаюсь в библиотеку.

Я назову роман «Замок».

Вдруг вспоминаю, что заканчивается первое тысячелетие. Роман я напишу не скоро. Я на полпути к роману.

Но ведь это же – Кафка! Разве может быть Кафка на пороге первого тысячелетия? Нет, конечно. Он будет в своё время, много позже, и уйдёт, разочарованный в творчестве, невостребованный читателями при жизни, и лишь душа его узнает о том, что он стал писателем мирового масштаба.

Я встретил его сейчас.

И задумался – стоит ли писать роман, если он будет написан гениально другим, более достойным, хотя и не скоро?

Вспомнил о жене. Захотелось, чтобы она была здесь. Подспудная досада, оттого, что её нет сейчас рядом.

Окончательно понимаю, что мне не удастся написать роман – не хватает усидчивости, сосредоточенности.

Глубоко вздыхаю.

Открываю глаза и делаю сэлфи.

Включаю камеру, рассказываю вслух о путешествии, парении в чудесном. Слушаю и не узнаю в тишине свой голос и себя в этом повествовании.

Фоном вплывают другие голоса.

Они возвращают туда, откуда началось путешествие.

Разные люди.

Я не интересуюсь, кто они, почему сейчас присутствуют здесь. Мне не нужны посторонние.

Когда в мою тишину вероломно врывается картавый вороний крик или звонкое чириканье воробья, я это чувствую сразу.

Появляется страх при мысли, что я перейду в иное измерение, чтобы уже не вернуться.

Я выключаю камеру.

Смотрю на высокие деревья леса, туда, где условная линия очерчивает видимость, данную зрачку.

Понимаю, что ухожу. Нет – улетаю.

Легко.

Страх исчезает, я улыбаюсь.

Роняю голову на книжку, медленно превращаюсь в подвижный пузырёк кислорода.

Теперь уж насовсем.

Мне невыразимо хорошо и сладостно.