Пушкин целился в царя. Царь, поэт и Натали

Петраков Николай Яковлевич

Академик Николай Петраков, ученый с мировым именем, автор сенсационных книг о причинах дуэли и гибели Пушкина, буквально взорвал установившуюся в пушкинистике версию тех трагических обстоятельств, в которых оказался поэт в последние годы жизни. На самом деле никакого Дантеса как предмета ревности для Пушкина просто не существовало, утверждает исследователь, вспышки подозрений в неверности в пушкинских письмах жене относятся к 1831–1832 годам, когда на горизонте Дантеса не было и в помине…

 

© Петраков Н.Я., 2013

© ООО «Издательство «Алгоритм», 2013

Все права защищены. Никакая часть электронной версии этой книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме и какими бы то ни было средствами, включая размещение в сети Интернет и в корпоративных сетях, для частного и публичного использования без письменного разрешения владельца авторских прав.

© Электронная версия книги подготовлена компанией ЛитРес ()

 

Предисловие

Жизнь и трагическая смерть Александра Сергеевича Пушкина привлекают внимание не одного поколения читателей поэзии и прозы великого писателя, подлинного создателя современного русского языка.

Биография Пушкина воссоздана скрупулезно, буквально по дням. Однако мотивация его поступков весьма размыта. И чем ближе к последней дуэльной истории, тем больше. Официальная версия событий, приведших к дуэли, была сформулирована самим поэтом, и ее придерживались друзья Пушкина.

Пушкин получает «диплом рогоносца», в котором нет и намека на Дантеса, но имеется более чем прозрачное указание на венценосное происхождение рогов получателя этого пасквиля. Пушкин, полностью уверенный в верности своей супруги, посылает вызов на дуэль Дантесу, поскольку считает, во-первых, неуместными его ухаживания за Натальей и, во-вторых, что он и его приемный отец имеют прямое отношение к написанию этого диплома. Главное в данной конструкции для Пушкина – утверждение о невинности жены не перед Дантесом, а перед тем, кто был упомянут в дипломе. И друзья, естественно, защищали эту трактовку. Хотя П. Вяземский писал: «Эта история окутана многими тайнами». А. С. Соболевский высказался еще определеннее: «Итак, чтобы не пересказать лишнего или недосказать нужного – каждый друг Пушкина должен молчать».

Казалось бы, если загадка ухода Пушкина из жизни окутана многими тайнами, если недосказано нужное, то вот поле для серьезного исследования. Каковы внутренние пружины заговора двора против поэта?

К сожалению, официальная современная пушкинистика набивается в друзья к Пушкину. Она беспрекословно поддерживает версию поэта. Но то, что позволительно друзьям Пушкина, убийственно для научного работника.

В версии Пушкина есть много слабых или малоубедительных мест, требующих исследования и научных дискуссий.

Вызывает, в частности, сомнение авторство «диплома рогоносца». Пушкин обвиняет Геккернов. Но для Геккернов дуэльная история означала крах карьеры. Геккерн-старший примчался к Пушкину, унижался, просил отсрочить дуэль. Затем в деле отмены дуэли были задействованы супруги Нессельроде, Жуковский, императрица. Последняя из личных средств доплачивала определенную сумму к скромному вознаграждению бедного корнета. А в начале 1836 года он получает звание поручика в нарушение элементарной табели о рангах. Дантеса ждет блестящая карьера в российской гвардии. Зачем ему плести антипушкинскую интригу? На него заглядываются дамы и невесты света. А он вынужден жениться на девице со скромным достатком, в годах, чтобы уйти от конфликта с Пушкиным.

Большинство специалистов практически отвергли непосредственное авторство Геккернов в написании текста диплома. Стали называться в числе его авторов Долгорукий, Гагарин, Полетика, супруги Нессельроде, Уваров. А один известный пушкинист назвал автором диплома Раевского. Почти десяток псевдоавторов, по сути, гадание на кофейной гуще, без весомых аргументов и уж точно без доказательств. Научная потенция пушкинистов в нахождении авторов диплома оказалась ниже плинтуса.

Однако диплом рогоносца оказался мощным оружием в борьбе с интригами и сплетнями царского двора, мечом, отсекающим унизительное камерюнкерство от глыбы гения, создавшего памятник нерукотворный. Имя этому человеку – Александр Сергеевич Пушкин. Так, может быть, необходимо в числе возможных авторов диплома рассмотреть и эту фигуру? Не прокричать в расчете на сенсацию, а логически объяснить, почему эта версия превращается в полноправную концепцию авторства «диплома рогоносца». Собственно, ответу на этот вопрос и посвящена эта книга.

Казалось бы, чем не предмет для научной дискуссии? Никаких дискуссий, – отвечают «пушкиноведы». Профессор миланского университета Серена Витале, не утруждая себя выслушиванием аргументов в пользу этой концепции, заявляет: «Хорошая, веселая шутка». Влюбленная в Жоржа Дантеса Витале обременяет читателей письмами Дантеса о любви к Пушкиной в стиле бульварных французских романов первой трети XIX века. Если принять во внимание утверждение внука Дантеса Луи Метмана, что его дедушка за 83 года своей жизни не прочитал ни одного художественного произведения, то можно представить, какими веселыми шутками кормит читателей г-жа Витале, восторгаясь чистотой помыслов убийцы поэта. Но предмет дискуссии значительно шире вопроса об авторстве диплома.

Так, например, в письме князя П.А. Вяземского к великому князю Михаилу Павловичу от 14 февраля 1837 года приводятся следующие соображения: «25 января он послал письмо Геккерну-отцу. А Аршиак принес ему ответ. Пушкин его не читал, но принял вызов, который был ему сделан от имени сына. Сам собою напрашивается вопрос, какие причины могли побудить Геккерна-отца прятаться за сына, когда раньше он оказывал ему столько нежности и отеческой заботы; заставлять сына рисковать за себя жизнью, между тем как оскорбление было нанесено лично ему, а он не так стар, чтобы быть вынужденным искать себе заместителя? Этот возмутительный факт был отмечен 187 лет тому назад. Формально подмену дуэлянта одобрил граф Строганов, но отнюдь не без участия венценосных особ. По свидетельству Данзаса, «Дуэль Пушкина не была остановлена полицией. Жандармы были посланы в Екатерингоф будто бы по ошибке, думая, что дуэль должна происходить там, а она была за Черной речкой около комендантской дачи». Разве мог Бенкендорф совершить такую ошибку без ведома императора? Это ли не тема для научной дискуссии среди пушкинистов.

Тем более что не только императрица, но и сам Николай Павлович в преддуэльный период проявлял большой интерес к судьбе Дантеса. Можно сказать, жестко руководил его поступками. В 1963 году в Париже вышла книга «Сон юности» – записки дочери Николая I, Ольги Николаевны, королевы вюртембергской. Нет сомнений, что в основу их положены дневники, ибо они строятся по дневниковым датам, месяц за месяцем, год за годом. Вообще записки ее строго фактичны. И вот что пишет Ольга Николаевна: «После того, как по городу уже циркулировали анонимные письма, в которых обвиняли красавицу Пушкину, жену поэта, в том, что она позволяет Дантесу ухаживать за собой…папа поручил Бенкендорфу разоблачить автора анонимных писем, а Дантесу было приказано жениться на младшей сестре Натали Пушкиной, довольно заурядной особе». Извиним автору маленькую неточность (Е. Гончарова была старшей, а не младшей сестрой). Оценим это важнейшее, доселе не известное нам сообщение: Николай I приказал Дантесу жениться на свояченице Пушкина». (Цитируется по книге И. Андроникова «Рассказы литературоведа», М., «Детская литература», 1973 г., стр. 219). Призыв столь уважаемого знатока литературы как Ираклий Андроников оценить это сообщение был полностью проигнорирован официальными пушкинистами.

Филологи, которые кормятся вокруг имени Пушкина, совершенно отказались от комментариев по поводу поведения вдовы Александра Сергеевича сразу после смерти поэта. Мы не имеем в виду отказ Натальи Николаевны от участия в похоронах мужа. Ну, плохо себя чувствовала. Бывает. Однако при плохом самочувствии уже 8 февраля 1837 года, то есть на второй день после того, как тело Пушкина было предано земле, вдова направляет на имя императора следующее прошение: «Всесвятлейший, державнейший великий государь император Николай Павлович, самодержец всероссийский, государь всемилостивейший, просит вдова Двора Вашего императорского Величества камер-юнкера Наталья Николаевна Пушкина, урожденная Гончарова… Я сама должна для воспитания детей моих проживать в здешней столице, и как при том все избранные мною в опекуны лица находятся на службе в С.-Петербурге, то по сему и прошу: Дабы высочайшим Вашего императорского Величества указом повелено было сие мое прошение принять, малолетних детей моих взять в заведывание С.-Петербургской дворянской опеки».

Аргументация вдовы довольно странная. Малолетним детям деревенский воздух полезнее слякотного Петербурга. Кроме того, опекуны, а это – граф Григорий Строганов, граф Виельгорский и Жуковский – функционируют отнюдь не как воспитатели дошколят. Но молодой вдове очень хочется закрепиться в столице.

Среди пушкинистов стала аксиомой версия, что Наталья Николаевна покинула Петербург, выполняя последнюю волю поэта. Будто бы Екатерина Алексеевна Долгорукова, помогавшая ухаживать за раненым Пушкиным, своими ушами слышала, как Пушкин уже перед самой кончиною говорил жене: «Носи по мне траур два или три года. Уезжай. Постарайся, чтобы забыли про тебя. Потом выходи опять замуж, но не за пустозвона». Бартенев, записавший это свидетельство, не преминул отметить, что Екатерина Алексеевна была с московских времен подругой Натальи Николаевны.

Конечно, есть вопрос, была ли произнесена столь любимая пушкинистами фраза, а если и была, то из чьих уст Наталья Николаевна ее услышала? Между тем ее прошение от 8 февраля указывает на то, что вдова не выполнила последнюю волю поэта, если таковая была высказана. И покинула она Петербург не по своей воле, а по прямому указанию императора. Последний решил временно или навсегда удалить из столицы всех участников скандальной дуэли. Высланы Геккерн, Дантес, Данзас и даже Полетика был переведен в Одесский военный округ вместе со своей супругой Идалией. Не хотят эту сюжетную линию рассматривать пушкинисты. Безмерная идеализация невинности, верности провозглашенной музы поэта приводит к анекдотичным поворотам. В Москве на расстоянии полукилометра – на Старом Арбате и у Никитских ворот (там, в церкви Большого Вознесения, венчался Пушкин) – открыты два памятника, где поэт обнимается с Натальей Николаевной. Эта вечная муза затмевает тот факт, что девять десятых любовной лирики были написаны Пушкиным, когда он не имел представления о Гончаровой.

Полная загадок и недомолвок судьба Пушкина требует не восторженно-религиозного воспевания, а глубокого научного анализа. Пушкиноведы боятся открытой дискуссии. Игнорируют ее или выставляют таких оппонентов как кандидат филологических наук Александр Галкин («Эхо планеты», № 5, 7 февраля 2013 г.). Остановимся на его аргументации, исключительно в качестве иллюстрации, с каким багажом официальные пушкинисты приходят к отстаиванию правомерности своей позиции.

Свою статью А. Галкин начинает эпически: «При жизни Пушкина никто из его современников нисколько не сомневался, что анонимный пасквиль… послужил причиной дуэли и трагической смерти поэта». Филологическое образование свое А. Галкин сразу демонстрирует читателям: «При жизни Пушкина никто не сомневался… в трагической смерти поэта от пасквиля».

Очень по-русски! Ну, как умеет, так и пишет. Но диплом анонимный. В нем есть хоть намек на Дантеса или его авторство, г-н Галкин? А стреляется Пушкин именно с Дантесом. Посылает ему картель, то есть вызов на дуэль без объяснения причин. Догадывается? Однако 6 ноября пишет министру финансов Канкрину письмо о продаже своего имения в Михайловском с целью покрытия царских долгов семьи. Странно. Но для Галкина не странно, поскольку он входит в число пушкинистов, которые такого рода факты просто игнорируют. «Факты упрямая вещь, но тем хуже для фактов», – говорил один диктатор.

Двигаемся вместе с Галкиным по его статье: «Двести лет пушкинистики не внесли существенных изменений в эту картину». Ну, конечно, если не считать монографию «Пуговица Пушкина» Витале, которая вкладывает в уста супруги Пушкина в пересказе Дантеса слова: «Я люблю вас, как никогда не любила, но никогда не просите у меня более моего сердца, поскольку остальное мне не принадлежит, я могу быть счастлива, только честно выполняя мои обязанности, пожалейте меня и любите меня всегда, как теперь…» Перед нами чистейшая платоническая любовь двух сердец. Если Витале права, а Галкин отрицает «царственную линию» анонимного пасквиля, то Пушкин сам по старческой глупости и ревности нарвался на пулю. Человек, написавший «энциклопедию русской жизни», оказался недалеким, наивным и глуповатым человеком, как глуповата вся Россия. Спасибо Галкину.

«Но вот на переломе XX и XXI веков, – пугает нас Галкин, – возникла новая генерация самостийных пушкинистов, которые взялись «радовать» публику громкими открытиями». Итак, в псевдодискуссию вводится новый термин: «самостийные пушкинисты». Они естественно противостоят пушкинистам-профессионалам, получившим образование на филфаках МГУ, ЛГУ и филологических отделениях многочисленных педагогических институтов. Их первейшая задача – охранять свою делянку от самостийщиков, такого образования не получивших.

Однако смею утверждать, что Пушкин творил не для кандидатов и докторов филологических наук. Пушкин – достояние всего человечества и особенно русскоязычной его части, поскольку Россия говорит до сих пор в основном на пушкинском языке.

Поточное образование канонизирует мысль, загоняет в жесткие рамки. Молодой студент может внимать и верить как проповедникам своим лучшим преподавателям, таким как Сурат, Абрамович, Непомнящий, излагающим точку зрения своих учителей. Затем, сдавая успешно экзамены и зачеты по лекционному трафарету, не ставя преподавателю каверзных вопросов на семинарах, тиражируется филолог, активно неспособный к исследовательской работе. Способность мыслить самостоятельно у этой плеяды будущих кандидатов и докторов филологических наук полностью атрофируется.

Самостоятельными бывают не только пушкинисты, радующие публику громкими открытиями. Самостийность проявляется и в литературе, и в живописи, и в экономике, философии и даже в астрономии.

Были профессиональными врачами Вересаев, Чехов, Булгаков, Горин. И вдруг стали самостийными литераторами, а некоторые из них даже великими писателями. А зачем нам «Дядя Ваня» или «Мастер и Маргарита»? Ставили бы клистиры, перечные пластыри и примочки своим пациентам.

А текстильный магнат Третьяков стал ни с того ни с сего ценителем живописи. Занимался бы своей бухгалтерией. Еще два купчишки, которые озолотили собрания Эрмитажа и Музея изобразительных искусств, вообще не в свою епархию влезли. Были ведь магистры и доктора искусствоведения, считавшие импрессионизм и постимпрессионизм мазней. И ни одна картина Ван Гога, благодаря им, не была продана при его жизни.

Так что не надо сильно пинать самостийность в науке. Особенно филологам, которые за эту самостийность хватаются, изучают и часто получают научные степени.

Среди самостийных пушкинистов г-н Галкин выделяет мою книгу «Последняя игра Александра Пушкина». Наверное, потому что я академик, хотя всего лишь известный экономист. Эта книга вышла в 2003 году. Спустя два года, была опубликована другая моя книга «Александр Пушкин: загадка ухода», которая по объему вдвое превышает первую. Но Галкин, судя по всему, ее не видел. В чем мое преступление? В книге «прозвучала ключевая идея нынешних неофитов пушкинистики: Пушкин написал анонимный пасквиль сам себе, потому что, движимый ревностью, задумал отомстить царю Николаю I, сделавшему жену Пушкина своей любовницей».

В своих работах я, как «неофит пушкинистики», утверждал: «…Вы никогда не узнаете правды, ибо знавшие ее сделали все возможное, чтобы не удовлетворить любопытство потомков… Факт супружеской измены и основание для ревности для человека, обремененного минимальным интеллектом, – понятия, далеко не тождественные, хотя, конечно, в известном смысле пересекающиеся. Поэтому для понимания психологического состояния Пушкина в последние годы его жизни действительно важным является вопрос: были ли у Пушкина серьезные основания ревновать свою жену к царю?»

Противников «неофитов пушкинистики» можно спросить: если в «дипломе рогоносца» совершенно явно прослеживается царственная линия, то были в окружении Пушкина лица, которые понимали, что прозрачные намеки на роль заместителя Нарышкина вызовут бурную ревность Пушкина? Очевидно, что в дворцовых кругах существовала группировка, верящая в интимную связь императора и жены поэта еще при жизни Пушкина. Наши оппоненты, выставившие на первый раунд диспута с «неофитами» некоего Галкина, вразумительного ответа на этот вопрос дать просто не в состоянии.

Но, кроме некоторой части современников поэта, царственную линию в его судьбе разделял не только я, но такие пушкинисты-ортодоксы как Рейнбот, Казанский, Щеголев, поддержал М.А. Цявловский (в 1926–1927 гг.). В 1963 году Михаил Яшин в журнале «Звезда» № 8 активно поддержал активную роль царя в ухаживании за супругой поэта и в преддуэльной истории, за что был раскритикован в отделе культуры ЦК КПСС. Теперь нет ЦК КПСС, но есть некий орган (не знаю, кем утвержденный), который контролирует официальную пушкинистику.

А в дискуссии по моей книге с Михаилом Яшиным произошла следующая история. Наталья Николаевна оставила довольно сумбурные воспоминания о ее последнем (а может быть, единственном?) свидании с Дантесом на квартире Идалии Полетики. Примерно одно и то же она рассказала мужу, Вяземским, сестре Александрине. Суть рассказа заключалась в том, что она пошла в гости к Идалии Полетике, застала вместо нее на квартире Дантеса, который, размахивая пистолетом, требовал отдаться ему, или он убьет себя. Супруга Пушкина заламывала руки, кричала. В результате появилась дочь Полетики, и участники свидания более или менее мирно разошлись.

Я попробовал провести нечто подобное ситуационному анализу, широко применяемому в прикладной математике, космонавтике, военном деле, выборе инвестиционных проектов. Приходит Наталья Николаевна к дверям квартиры Полетики. Звонит. Или у нее есть ключ? Что осложняет всю историю. Ей открывают. Кто? Дантес или горничная? Если Дантес, то верная супруга должна повернуться и уйти. Скорее всего, горничная, которая по инструкции хозяйки знает о свидании и должна проводить Натали к Жоржу. О, боже мой, думает она. А Жорж достает пистолет, размахивает им и кричит, отдайся или я убью себя здесь, в квартире Полетики. Как-то странно. Ловелас Дантес, очевидно, знал, что женщину надо приласкать, обнять, поцеловать и т. д. Но размахивание пистолетом – это скорее шантаж, попытка к принуждению заниматься тем, чего не хочет женщина. И тут появляется «бесхозная» трехлетняя девчушка, которую почему-то потеряла горничная, получившая твердую установку не мешать свиданию. Верная жена вырывается из рук насильника и убегает.

В этом рассказе сплошная «лапша на уши». Здесь, как в зеркале, проявляется наивная провинциальность Натальи Николаевны. То, что Пушкин не поверил ни одному ее слову, очевидно, как не поверил он ее рассказу о желании Дантеса жениться на Екатерине летом того же года на даче под Петербургом. Он заставил жену написать записку Дантесу, что он не возражает против брака Жоржа и Екатерины. И этим вверг Дантеса в шоковое состояние. Думаю, что и Вяземские, и даже Александрита, вряд ли поверили полной правдивости Наташиной версии свидания. Но, что они от нее слышали, то и передали тем, кто об этом спрашивал. Правдивости в ее рассказе нет, от мелочей до самого главного – как проходило свидание и с кем, собственно, оно было.

И тут появляется дочь Натальи Николаевны Александра Арапова, которая утверждает, что ее отец Петр Ланской дежурил у окон квартиры Идалии Полетики, где тайно встречались ее мать и Дантес.

С точки зрения дальнейшей судьбы Ланского, Натальи Николаевны, да и самой Араповой это сообщение никакого значения не имеет. Ланской не был знаком ни с Пушкиным, ни с его женой. Для Араповой эта информация также не очень интересна. Ее обвиняют официальные пушкинисты в том, что она старательно намекала на свое генетическое происхождение не от Петра Петровича Ланского, а от Николая Павловича Романова. Эка невидаль! Сейчас все программы телевидения типа «Пусть говорят» заполнены девушками, которые уверены, что их биологическими отцами являются Киркоров или Кобзон. Но в XIX веке не было шоу-бизнеса, телевидения и Малахова. Так что Арапова пробивалась своими силами. Но родилась Арапова не в 1837 году, а значительно позже. Все знают, как царь выдавал замуж своих беременных любовниц за гусаров. И так называемая дочь Ланского считала, что Петр Петрович оказался более покладистым, чем Безобразов, вынужденно женившийся на Хилковой. И история семьи Ланских показывает, что с 1844 года глава семьи сделал великолепную карьеру при полной благосклонности императора к непонятным воинским заслугам Ланского. Так что Арапова была ближе к правде, чем официальные пушкинисты. Последние говорят: не верьте ни одному слову Араповой. А это странно. Информация о дежурстве Ланского у дома Полетики ничего не добавляет Араповой в ее версии о своем отцовстве. Но для аналитика это замечание весьма интересно. Ротмистр никогда не будет выступать в роли «топтуна» под окнами мелкого кавалергарда во время его свидания с женщиной. Следовательно, возникает естественный вопрос: был ли в квартире Полетики именно Дантес или фигура существенно более высокого ранга? Официальные пушкиноведы отвечают, что этого не может быть никогда, как не может быть пятен на солнце. Аргументировать этот тезис указали известному в очень узких кругах филологу А.Галкину. Вот опус А.Галкина: «Увы, Петракову, вероятно, неизвестно, что Михаил Яшин давно документально опроверг романтическую версию Араповой, причем сделал это за 18 лет до вышедшей в свет книги академика. Цитирую по книге Ободовской и Дементьева: «По последним, совершенно достоверным сведениям, установленным Михаилом Яшиным, Петра Петровича Ланского с октября 1836 года по февраль 1837 года вовсе не было в Петербурге, он находился в служебной командировке и, следовательно, не мог «дежурить» у дома Полетики».

Галкин – типичный представитель «научной» аргументации пушкинистов, захвативших право на «единственно точную» трактовку событий вокруг поэта. Очень забавно, что Ланского выслали из Петербурга именно на срок посылки «диплома рогоносца», вызова на дуэль Дантеса, его женитьбы на Екатерине Гончаровой, повторного вызова на дуэль, ранения и смерти Пушкина. Кто-то в небесной канцелярии вычислял, на сколько дней выписать командировочное удостоверение Ланскому, чтобы официальным пушкинистам было спокойно. А потом что это за командировка: в Лондон или к казакам, заказывать сбрую для конногвардейцев? Если недалеко, то, наверное, с предписанием не появляться в столице ни на один день, иначе – расстрел или ссылка в Сибирь. Каков Яшин! Но мы из цитаты Галкина ничего не знаем о доказательности материалов Яшина кроме слов «совершенно достоверные сведения». Да еще цитируется по книге Ободовской и Дементьева, название которой наш оппонент не помнит. Однако недвусмысленно намекает, что самостийный пушкинист академик об этой книге ничего не знает. Вот теперь пусть узнает и разрыдается от своего невежества и убийственной аргументации официального пушкиниста.

Вообще у официальных пушкинистов как-то плохо с прочтением работ своих оппонентов. Их можно вообще не читать или путать одного неофита с другим. Я уже писал выше, что в 2005 году вышла моя книга «Александр Пушкин: загадка ухода» (тираж 3000 экз.). В главе 12 «Год трагических откровений» я обширно цитирую книгу Ободовской И., Дементьева М. «Вокруг Пушкина» (М., 1975).

Теперь мой оппонент узнает название этой книги. Но статья оппонента опубликована в феврале 2013 года, а моя книга в 2005 году, за 8 лет можно было и заглянуть. Какова же степень научной недобросовестности у рвущегося на пушкинский Олимп Галкина по отношению к самостийному пушкинисту Петракову!

Еще большее удивление вызывает смешение оппонентом моей фамилии с фамилией Александра Лациса. В книге «Последняя игра Александра Пушкина» (2003 г.) в пятой главе я посвящаю 2–3 страницы рассказу о том, как Лермонтов влюбил в себя девицу Сушкову, расстроил ее свадьбу с женихом, а потом написал анонимное письмо родителям Сушковой, что Лермонтов негодяй и от дома ему нужно отказать. Зимой 1835 года в письме Верещагиной Лермонтов отмечает, что он сознательно шел на скандал, чтобы привлечь внимание светского общества к своей персоне. Я делаю вывод, что до Пушкина дошли сведения о проделках двадцатилетнего гусара полка, расквартированного в Царском Селе. Галкин отвечает: «Для справки: Пушкин был незнаком с Лермонтовым». Об этом знает каждый школьник 7–8 классов. Но о чем разговаривали на балах и раутах в перерывах между танцами? Обсуждали литературные достоинства «Медного всадника» или «Истории Пугачевского бунта»? Вряд ли. Сплетни, сплетни о знакомых, знакомых знакомых и т. д. Тот, кто принес на хвосте пикантную историю о гусаре и обманутой девице, скорее всего не знал, что Лермонтов пишет стихи, и имени не запомнил. А слух распространился мгновенно. Пушкин, думаю, ушей не затыкал.

Но забавно, что изложение конфликта между Сушковой и Лермонтовым наш официозный оппонент Галкин приписывает Лацису. Когда я работал над книгой, работы Лациса мне не были известны. Потом читал Лациса с удовольствием, но фамилии Сушковой в его публикациях не встречал. Лацис пишет, что Пушкин якобы читал третью редакцию «Маскарада». Но это его версия, к которой я никакого отношения не имею. Если г-н Галкин найдет у Лациса историю с Сушковой, он получит глубокую благодарность профессионалу от самостийного пушкиниста.

Профессионалы-пушкинисты разговаривают с неофитами «через губу», с определенным презрением. Может быть, они обладают какой-либо секретной информацией? Не опубликована, например, картотека Модзалевского. Зато много печатных листов отведено анализу обломков печати на конверте с «дипломом рогоносца». Якобы там открыты все ритуалы и символика масонов. Но печать-то не найдена. Да и Пушкин знал масонскую кухню. Ничего не доказано, а научные степени присвоены.

Может быть, пора выложить карты на стол? В противном случае, я как экономист-профессионал смею предположить о псевдонаучности целого ряда направлений в пушкинистике.

Без честной дискуссии нет науки.

 

Предисловие к 1-му изданию

Пушкиноведение в последние полтора с хвостиком века выросло в довольно престижную сферу интеллектуальной деятельности, далеко выходящую за рамки классического литературоведения. Творчество Александра Сергеевича Пушкина исследовано с помощью компьютерной техники лингвистами, препарировано филологами, пережевано литературными эстетами. Результат этих многотрудных изысканий очевиден: все творчество Пушкина органически связано с его личными переживаниями. Как сказали бы теперь – с жизненным опытом писателя. А откуда же еще брать исходный материал: будь ты Золя, Драйзером и даже Дюма (отцом и сыном)? Но почему в последние сто лет ни Пушкиных, ни Достоевских, ни Толстых просто нет? Да что там Россия, мировое оскудение литературы наблюдается уже лет тридцать-сорок нарастающими темпами.

Вопрос о том, «почему нет нового Пушкина», тесно переплетается с вопросом, почему мы не понимаем мира начала XIX века, обстановки, взаимоотношений людей того времени, устройства «адреналинового моторчика», придающего монотонному течению жизни интригующую окраску в периоды эмоционального всплеска, переживаний, житейских радостей, обид, разочарований и надежд. Для поддержания этого эмоционального тонуса годится и авантюра, и мистификация, и сплетня, и подметные письма, и дуэль.

Все это жизнь, которая делается в XIX веке самими живущими и для себя. Да, это театр, да, это игра. Но в этой игре каждый актер может на время стать режиссером или сценаристом, статистом или зрителем. В этом вечном театре, создаваемом для себя и часто становящимся игрушкой для других кукловодов, участники становились личностями, самоутверждались, побеждали и проигрывали. Не было телевидения, не было нынешнего информационного безумия, когда весь мир призывают сопереживать матери, у которой отец украл ребенка где-то в Новой Зеландии, или обсуждать интимную связь некой девицы с президентом США. Все волнующие нормальных людей события происходили рядом. Более того, в большинстве из них они были соучастниками и даже активными создателями конкретных ситуаций (повторю еще раз – режиссерами и сценаристами). Это была не наша жизнь, где все мы мало-помалу вытесняемся в разряд статистов и зрителей, от которых ничего не зависит. Средства массовой информации, индустрия шоу-бизнеса и спорта формируют для современного общества суррогатные раздражители, эмоциональные импульсы, псевдопереживания, превращая одних из нас в ленивцев, рабов телесериалов, а других в раскрученных кумиров и дутых авторитетов. Идет интенсивное отчуждение человека от индивидуального процесса генерирования личных эмоций. Хорошо это или плохо – не наша тема. Кроме того, добросовестный исследователь просто не имеет права ставить какие-либо отметки объектам изучения. Поэтому здесь нам важно зафиксировать только одно: обсуждать те или иные события, относящиеся к определенной исторической эпохе, следует, исключительно оставаясь в рамках быта, морали, этики этой эпохи. Иначе мы ничего не поймем, скатимся в мифотворчество, заведомую предвзятость. А ведь именно за это мы не любим социалистический реализм, советскую пушкинистику. (Между прочим, советские и антисоветские литераторы продемонстрировали удивительное единомыслие в пушкинской теме. Воистину: Пушкин – это наше все).

Вышесказанное обязывает нас попытаться посмотреть на личную трагедию Пушкина не с «высоты» XXI века, а, по возможности, изнутри, исходя из нравов, ценностей, самоощущения людей, живших в XIX в., в первой его трети. Насколько это удалось – судить читателю.

 

Глава 1

Две главные загадки, оставленные А. С. Пушкиным

Александр Сергеевич Пушкин окружил свой уход из жизни ореолом загадочности, завесой неоднозначности своего поведения в последние месяцы перед роковой развязкой. Так громко, трагично и в то же время скандально не «хлопал дверью» ни один сколько-нибудь заметный деятель российской, да и, пожалуй, мировой культуры. Его смерть стала уравнением со многими неизвестными не только для подавляющего числа (а может быть, и для всех) современников, но и для целой армии пушкиноведов по сей день. «Эта история окутана многими тайнами», – под этими словами П. Вяземского могут подписаться все, кто пытался взломать сей тайник. Не пускает к себе Александр Сергеевич. Такой детектив закрутил, что за без малого сто семьдесят лет никто пружину интриги и ее автора определить не может.

Александр Сергеевич оставил две главные загадки своей гибели:

1. Дрался ли Пушкин на дуэли с истинным виновником своего унижения (и в чем собственно это унижение для поэта состояло)?

2. Кто был автором и распространителем анонимного пасквиля, явившегося катализатором бунта поэта?

Эти два вопроса, на которые пока нет ответа, взаимно переплетаются, и, казалось бы, их связывает железная логика: Дантес откровенно и демонстративно ухаживает за супругой поэта. Поэт получает анонимное письмо с намеком на то, что он рогоносец, и мгновенно прозревает, причем сразу в двух направлениях: замечает оскорбительный для него и его жены характер поведения Дантеса и одновременно вычисляет автора анонимки (приемного отца Дантеса). Далее следует вызов на дуэль «без объяснений причин», дабы защитить честь то ли самого поэта, то ли его супруги, то ли того и другой вместе.

Вся беда в том, что «железность» логики этой конструкции рассыпается уже в момент ее создания. Почему ревнивому и любящему свою жену поэту требуется дождаться анонимного пасквиля, чтобы возмутиться поведением Дантеса? Что за слепота непревзойденного знатока взаимоотношений между мужчиной и женщиной? Да и ровня ли Дантес Пушкину? Зачем Геккернам (старшему и младшему) писать Пушкину письма, оскорбляющие его достоинство? Они оба делают свою карьеру в России, которой противопоказан скандал. Откуда такая мгновенная уверенность Пушкина в авторстве анонимного послания (получено 4 ноября, вызов Дантесу послан 5 ноября)? Анонимщик прозрачно намекает совсем на другого ваятеля рогов поэта, но последний этого, якобы, не замечает. Почему?

К этим вопросам мы еще вернемся ниже. Но начнем с текста пасквиля, сыгравшего роль спускового крючка в последней дуэли Пушкина. Чтобы не заставлять читателя вновь листать страницы пушкинианы, приведем в тысячный раз этот текст в переводе с французского.

«Полные Кавалеры, Командоры и кавалеры Светлейшего Ордена Всех Рогоносцев, собравшихся в Великом Капитуле под председательством достопочтенного Великого Магистра Ордена Его Превосходительства Д. Л. Нарышкина, единодушно избрали г-на Александра Пушкина коадъютором Великого Магистра Ордена Всех Рогоносцев и историографом Ордена. Непременный секретарь граф И. Борх».

Все серьезные пушкинисты одинаково трактуют иносказательность этого текста. Дмитрий Львович Нарышкин был супругом красавицы Марии Антоновны, любовницы императора Александра. В тексте анонимного письма Пушкин назван «коадъютором», т. е. заместителем Нарышкина. Таким образом, совершенно недвусмысленно указывается на то, что Наталья Николаевна, жена поэта, является наложницей царя Николая.

Не понять этого Пушкин не мог. Поэтому не следует серьезно рассматривать версию о том, что Пушкин расценил пасквиль как намек на рога от Дантеса. Правда, в дневнике Д. Ф. Фикельмон можно прочитать: «Семейное счастье начало уже нарушаться, когда чья-то гнусная рука направила мужу анонимные письма, оскорбительные и ужасные, в которых ему сообщались все дурные слухи, и имена его жены и Дантеса были соединены с самой едкой, самой жестокой иронией». Но из этих строк следует только то, что круг лиц, знавших подлинный текст пасквиля, был крайне узок. И даже близкие Пушкину люди в своих предположениях шли «от обратного»: коль скоро поэт вызывает на дуэль Дантеса, значит, в пасквиле имя последнего и связано с Натальей Николаевной.

Итак, будем придерживаться очевидного. Пушкин истолковал упоминание о Нарышкине как любой нормальный человек.

Дальше пушкинисты начинают фантазировать на тему, что должен был почувствовать поэт, расшифровав немудреный подтекст анонимки. Здесь наблюдается полная разноголосица. Большинство исследователей стоят на том, что Пушкин воспринял намеки анонима как беспочвенную клевету на супругу. Его возмущение имело в основе стопроцентную уверенность в супружеской верности Натали. И Пушкин не ошибался. Эта группа «специалистов по Пушкину» искренне считает, что отстаивая такую точку зрения, они демонстрируют свою личную любовь к поэту. Поэт хотел, чтобы именно так сложилось общественное мнение и надо быть верными его последней воле.

Любопытно, что система аргументов этой «партии» строится исключительно на цитатах из высказываний близких друзей Пушкина. Но друзья на то и друзья, чтобы пропагандировать версию, которую Александр Сергеевич считал благопристойной для себя и своей семьи. Тем более что за это он заплатил своей жизнью. Еще более наивным аргументом сторонников этой версии выглядит ссылка на то, что Наталья Николаевна была абсолютно откровенна с мужем. Однако согласитесь, одно дело рассказывать мужу о своем успехе на балах, о комплиментах в свой адрес, и совсем другое – признаться мужу в интимной связи, да еще с царем!

Позицию друзей и близких Пушкина, по-моему, наиболее точно и глубоко выразил в 1855 г. С. А. Соболевский: «Публика, как всякое большинство, глупа и не помнит, что и в солнце есть пятна; поэтому не напишет о покойном никто из друзей его, зная, что если выскажет правду, то будут его укорять в недружелюбии из всякого верного и совестливого словечка; с другой стороны, не может он часто, где следует, оправдывать субъекта своей биографии, ибо это оправдание должно основываться на обвинении или осмеянии других, еще здравствующих лиц. Итак, чтобы не пересказать лишнего или недосказать нужного – каждый друг Пушкина должен молчать».

Соболевский относился к числу людей, которым Пушкин особенно доверял. Ему ли не знать, что было о чем молчать.

Есть, как водится, и группа пушкинистов, считающая, что намек в шутовском дипломе бил точно в цель, что Наталья Николаевна находилась в интимной связи с императором. Более того, выдвигается версия (А. Зинухов), согласно которой отцом последнего ребенка в семье Пушкиных был Николай I.

И наконец, есть группа исследователей, которые пытаются найти своеобразный компромисс между двумя вышеозначенными версиями. Наиболее ярким представителем этого дуализма в оценке развития событий в рамках любовного треугольника является Георгий Чулков, издавший в 1938 г. весьма интересную книгу о Пушкине. Послушаем его: «Фрейлиной Наталья Николаевна не была и не могла быть как замужняя женщина, но суть дела от этого не меняется. Сама красавица и без этого придворного звания была принята в интимный круг царских фавориток. Царь не успел сделать ее своей любовницей при жизни поэта (курсив наш. – Н.П.), но его поведение после смерти Пушкина дает повод думать, что Наталья Николаевна сделалась все-таки царской любовницей, но позднее, когда она вернулась в Петербург из деревни в 1839 году. И это находит подтверждение в ряде мелочей: недаром у царя на внутренней крышке его часов был портрет прелестной вдовы и недаром покладистый П. П. Ланской, за которого она вышла замуж в 1844 году, сделал такую блестящую карьеру. И недаром в 1849 году, когда лейб-гвардии Конный полк подносил Николаю I альбом с изображением всех генералов и офицеров, художнику Гау было предложено через министра двора написать для этого альбома «портрет супруги генерал-майора Ланского». Супруги прочих командиров, по воле царя, этой чести не удостоились».

Ну что же, для биографа позиция очень удобная и, очевидно в понимании Чулкова, где-то даже благородная: и Пушкин не рогоносец, и Натали в алькове императора! Это, скорее всего, царь, ознакомившись после смерти поэта с текстом диплома, спохватился и решил исправить «историческую ошибку» анонимного автора. Уж импровизировать, так импровизировать.

Простой перечень мнений на тему, поверил Пушкин анониму или нет, выявляет полную бестактность нашей пушкинистики. Все, кто затрагивал эту тему, скатывались к примитивному: «было – не было». Во-первых, господа, вы никогда не узнаете правды, ибо все, знавшие ее, сделали все возможное, чтобы не удовлетворить любопытство потомков. Во-вторых, и те, кто, путая Татьяну Ларину с Натальей Гончаровой, настаивают на незыблемости супружеской верности последней, и те, кто обвиняет ее в интимной связи с царем или Дантесом, – все скопом, иногда даже не замечая этого, лезут с ногами в супружескую постель поэта. Зачем? Разве всем нам Шекспир не объяснил давным-давно, что трагизм ситуации, в которой оказался Отелло, отнюдь не определяется тем, была ли измена Дездемоны действительной или мнимой? Факт супружеской измены и основание для ревности для человека, обремененного минимальным интеллектом, – понятия далеко не тождественные, хотя, конечно, в известном смысле пересекающиеся.

Поэтому для понимания психологического состояния Пушкина в последние годы его жизни действительно важным является вопрос: были ли у Пушкина серьезные основания ревновать свою жену к царю?

 

Глава 2

Ревность к императору

Если бы Пушкин затеял столь грандиозный скандал из-за ревности к Дантесу, он действительно был бы смешон. Именно поэтому недоброжелатели поэта всячески педалировали эту схему развития событий. Но Дантес (как самостоятельная фигура) не был ровней Пушкину ни по значению в общественной жизни, ни по степени приближенности ко двору и особе императора. В конце концов, Пушкин принадлежал к цвету российского дворянства, в то время как Дантес по сути был эмигрантом, искавшим заработок на чужбине. «Какая ты дура, мой ангел! – писал Александр Сергеевич своей жене, – конечно, я не стану ревновать, если ты три раза сряду провальсируешь с кавалергардом».

Ясно, что Дантес добросовестно отработал порученную ему роль и славно потрудился, чтобы придать истинной трагедии видимость фарса (к этому мы еще вернемся). Но для Пушкина он не был загадкой или серьезным раздражителем. Поэтому мы настаиваем на том, что главный вопрос, квинтэссенция всей интриги: были ли у Пушкина веские основания ревновать к императору? Да, были и немалые. Вот некоторые из них.

Александр Сергеевич отлично знал нравы и принципы «иерархического эротизма» в крепостной России вообще и при дворе в частности. Барин имел «естественное» право на сожительство с крепостными девицами. Между прочим, Пушкин не только не ставил под сомнение «естественность» этой традиции, но неоднократно практически следовал ей. Только потому, что он барин. А девица, соответственно, должна была почитать эту барскую милость за благодать. При дворе в роли барина выступал император, а в роли крепостных девиц – все без исключения дамы высшего света, а также все допущенные ко двору лица женского пола.

Николаю Павловичу эти устои были весьма по вкусу. Д. Фикельмон в своих дневниках отмечает бесчисленные увлечения императора – Урусова, Булгакова, Дубенская, княжна Щербатова, княжна Хилкова. Тут же и замужние дамы – графини Завадовская и Бутурлина, княгиня Зинаида Юсупова, Амалия Крюднер.

Желающих подробнее ознакомиться с сексуальными увлечениями Николая I отсылаем ко второму тому монографии Мрочковской-Балашовой «Она друг Пушкина была». Нам же важно подчеркнуть не столько любвеобильность Николая Павловича (по этому «показателю» он все равно не превзошел свою венценосную бабку), сколько неуемное стремление придворных дам добиться царской альковной благодати. Вот одна из характерных зарисовок Долли Фикельмон: «Император был как никогда красив. Вид завоевателя ему очень подходит, и свита красивых женщин, следующих за ним из залы в залу и ловящих каждый его взгляд, полностью оправдывает этот вид». Быть наложницей царя или хотя бы ночь провести с ним было высшей наградой, вызывало зависть окружающих дам и гордость мужей, что жены были отмечены «интимной милостью» его величества. И не надо заламывать руки с воплем – «О, времена, о, нравы!» Все было в рамках господствующей морали. Самодержавно-патриархальный контекст этой морали предполагал не только реализацию отмеченного выше принципа «иерархического эротизма», но и прямое вмешательство государя в семейные дела своих подданных (подбор невест и женихов, устройство браков бывших своих любовниц), выдача разрешений на выезд в Европу, определение границ вольнодумства и меры наказания за сей грех. Мы уже не говорим о раздаче чинов, земель, привилегий. Царь был и наставником, и отцом-благодетелем, и любовником, а если хотел, то и цензором. И все это, подчеркиваем, было в порядке вещей для подавляющей части общества, а уж для высшего света тем более.

Могла ли Наталья Николаевна, молодая провинциалка, иметь иной взгляд на морально-этические устои придворного мира? Да она замерла от счастья, что попала в святая святых, что допущена в круговерть петербургских балов. С каких пирогов она должна была нести в этот новый для нее, веками отлаженный мир, какую-то свою мораль? Да и могла ли она быть у восемнадцатилетней девушки, выросшей на нравах помещичьего быта российской глубинки. Наставления Александра Сергеевича воспринимались как обязательная атрибутика семейной жизни. Не более того. Да и о чем ином может говорить супруг, как о необходимости блюсти верность ему? Вот только слова его никак не подкреплялись личным примером безукоризненно благопристойного поведения. Очевидно, что госпожа Пушкина целиком и полностью приняла систему ценностей и правила игры высшего света. Меньше всего ей хотелось выглядеть белой вороной, носителем каких-то непонятных ей самой нравственных ценностей. Да и сам Пушкин был не готов психологически к рассмотрению (даже гипотетическому) проблемы «иерархического эротизма». Ведь его Татьяна Ларина, став светской дамой, отвергает домогательства отнюдь не императора, а всего лишь российского Чайльд Гарольда. Попробовала бы она сказать «но я другому отдана и буду век ему верна» самому государю! Вот это сюжет. Но Пушкин на то и великий, что ушел от этой темы: боялся наврать или напророчить.

Итак, подведем промежуточные итоги. Придворные девушки и женщины по сексуальным ориентирам и моральным ценностям ничем не отличались от дворовых. Интимная связь с царем не только не осуждалась, но наоборот афишировалась как знак особого расположения самодержца. Именно поэтому князь Дмитрий Львович Нарышкин, жена которого многие годы была любовницей Александра I и даже рожала ему детей, никогда не был предметом насмешек двора, а скорее зависти. Ведь он был не обычный рогоносец, а гордо нес рога, так сказать, венценосного происхождения. Все об этом знали, уважали и завидовали, но вслух никто не произносил. Эта строжайшая заповедь дворцового этикета легко объяснима. Открытое обсуждение любовных пристрастий императора автоматически бросало бы тень на реноме императрицы. А это принципиально исключалось. Степень строгости этого запрета может быть проиллюстрирована выдержкой из уже упоминавшегося дневника Долли Фикельмон. Будучи отлично осведомленной о многочисленных любовных забавах Николая Павловича, она даже в личном дневнике пела осанну безоблачному счастью императорской семьи: «Человеческому воображению невозможно представить что-нибудь более совершенное, чем вся эта семья. Император и императрица могли бы быть персонажами какой-нибудь сказки!»

Единственно, что постоянно беспокоило придворных, это проявления откровенного фаворитизма со стороны государя. Но эти опять-таки не в осуждение альковной стороны вопроса, а исключительно из-за боязни излишнего влияния очередной любовницы царя на жизнь двора. Кстати, с этой точки зрения Наталья Николаевна была фигурой идеальной для двора. Она не тянула на светскую львицу и не была столь умна, чтобы стать чьим-нибудь «агентом влияния». Единственное, на что хватает фантазии Натали, это выпросить для своей сестры Екатерины место при дворе в рекордно короткий срок. В октябре 1834 г. сестры появляются в Петербурге, а к декабрю Екатерина уже фрейлина императрицы! Головокружительная карьера, которую невозможно представить без мощной протекции. Но это, конечно, не тянуло на фаворитизм.

Так что, обозревая круг лиц, принадлежавших к высшему свету, невозможно найти ни одной фигуры, заинтересованной ставить палки в колеса любовной интрижке царя с госпожой Пушкиной. То, что среди этих лиц были недоброжелатели и даже враги ее мужа, как это ни покажется странным, на самом деле ничего не объясняет. Нет сомнений в том, что было много людей, желавших насолить Пушкину. Но все они намертво впитали в себя все правила придворного этикета и знали, что можно получить за его нарушение. Зачем же им напрямую впутывать имя императора в предполагаемую интригу? Ведь ясно, что после неминуемого скандала, вызванного анонимным пасквилем, последует расследование по высшему разряду. Да и кто из высшего света видел что-либо смешное, постыдное или оскорбительное в роли мужа императорской наложницы? Автор анонимного письма был человеком с психологией, мироощущением прямо противоположным психологии царедворца. Он имел совершенно иную закваску, где понятия «человеческое достоинство», «равенство перед законом» наполнялись реальным содержанием, превращались в конкретность поступков. Этот человек должен был помнить, что Пушкин, едва достигнув восемнадцати лет, уже предлагал царям: «Склонитесь первые главой / Под сень надежную закона». Он настолько хорошо знал Пушкина «изнутри», что безошибочно определил главную болевую точку поэта.

Однако здесь мы забегаем вперед, конечно, не без преднамеренного лукавства. О личности автора анонимного письма речь пойдет ниже. Сейчас же у нас другая задача. Если читатель помнит, мы хотели выяснить, имел ли Пушкин основания ревновать свою супругу к Николаю I? Все, о чем мы говорили выше, с очевидностью приводит к положительному ответу.

Для самого Пушкина ухаживания царя за его супругой не были секретом. «Третьего дня я пожалован в камер-юнкеры (что довольно неприлично моим летам). Но двору хотелось, чтобы Н.Н. танцевала в Аничкове», – с горечью записывает Пушкин в своем дневнике 1 января 1834 г. Комментируя сей факт биографии поэта, официальная пушкинистика почему-то смещает акцент исключительно в сторону несоответствия чина камер-юнкера с возрастом Пушкина. Конечно, этот момент добавлял ситуации гротеск, но главное оскорбление для себя Пушкин фиксирует во второй фразе. Чисто формально Пушкин, приписанный после окончания Лицея к Коллегии иностранных дел, в силу своей «служебной нерадивости» не имел права ни на какую другую должность при дворе. Поэтому главное не в том, камер-юнкер Пушкин или не камер-юнкер (в конце концов, имей Николай Павлович хоть толику снисхождения к поэту и «в порядке исключения» пожаловал бы Пушкину более высокий чин – специально к удовольствию будущих пушкиноведов, – что это меняет?). Важно другое, что, получив придворный чин (любой!), Пушкин обязан был являться на все императорские мероприятия, т. е. в основном на балы, собственной персоной и непременно с супругой. Вот она – главная боль Пушкина. «Говорят, что мы будем ходить попарно, как институтки», – желчно пишет он своей жене.

С другой стороны, как Николай угодил Наталье Николаевне! Призовем в свидетели Надежду Осиповну Пушкину, которая 26 января 1834 г. писала дочери Ольге: «Александр, к большому удовольствию жены, сделан камер-юнкером. Участвует на всех балах. Только о ней и говорят; на балу у Бобринской император танцевал с ней кадриль и за ужином сидел возле нее. Говорят, что на балу в Аничковом дворце она была положительно очаровательна. Возвращается с вечеров в четыре или пять часов утра, обедает в восемь часов вечера; встав из-за стола, переодевается и опять уезжает».

Да, явно не для Дантеса старался Николай Павлович, одаривая Пушкина камер-юнкерством. Дантес в тот период в придворном мире был бесконечно ничтожной величиной. Именно благодаря январским дневниковым записям Пушкина мы теперь знаем, что некий иностранец Дантес был зачислен в гвардейский полк с нарушением существовавших правил. «Гвардия ропщет», – отметил Александр Сергеевич. Неясно, насколько этот «ропот» был внятным, но, очевидно, что Дантес в январе 1834 г. делал только первые и не очень уклюжие шаги на российской службе. А взаимоотношения по линии «Пушкин – Натали – Николай I» к этому моменту уже имели свою историю. Можно сказать, что январь 1834 г. – лишь начало самой болезненной фазы развития этих отношений.

Предыстория этих отношений заставляет нас обратиться к 1831 г. Лето этого года молодая чета Пушкиных (свадьба состоялась 18 февраля 1831 г.) проводила в Царском Селе. Там же находились император и императрица. Венценосные супруги, прогуливаясь по аллеям Царского Села, обратили внимание на молодую красавицу-жену поэта Пушкина. Натали затрепетала. «Теперь я не могу спокойно гулять в парке, – писала она дедушке А. Н. Гончарову 31 июля 1831 г., – так как узнала от одной барышни, что их величества хотят знать, в какие часы я гуляю, чтобы меня встретить. Поэтому я выбираю самые уединенные дорожки».

Ну как еще может написать внучка дедушке? С одной стороны, хочется похвастаться вниманием Царя и Царицы, с другой – подчеркнуть свою скромность. Тыркова-Вильямс в своей монографии «Жизнь Пушкина» на основании анализа других частей цитированного письма (рассуждения о Польском восстании, сведения о холере) делает вполне правдоподобное предположение, что вообще все письмо написано под диктовку Пушкина. Если это так, то «уединенные дорожки» скорее всего, выбирал обеспокоенный супруг, кстати, хорошо ориентировавшийся в царскосельском парке. Видимо, безошибочно почувствовал, каким взглядом одарил Николай Павлович его молодую жену. Но как бы то ни было, красота Натали была замечена императорской семьей и молодая женщина восприняла этот факт как значительное событие в своей жизни.

В том же августе 1831 г. сестра Пушкина Ольга Павлищева писала мужу: «Моя очаровательная невестка приводит Царское в восторг, и императрица хочет, чтобы она бывала при дворе».

Николай Павлович действовал не спеша. Для начала он очаровал вниманием и благосклонностью супруга. Уже 22 июля Пушкин писал Плетневу: «Кстати, скажу тебе новость (но да останется это, по многим причинам, между нами): царь взял меня в службу, но не в канцелярскую, придворную или военную – нет, он дал мне жалование, открыл мне архивы с тем, чтоб я рылся там и ничего не делал. Это очень мило с его стороны, не правда ли? Он сказал: так как он женат и небогат, надо ему помочь сводить концы с концами. Ей-богу, он очень со мной мил».

Царь умел обволакивать и усыплять бдительность намеченной жертвы. Пушкин в тот момент был «рад обманываться», что император оценил, наконец, его значение для русской культуры, что кондиции его жены ни при чем, что надо гнать от себя неприятные опасения и предчувствия. Хотя уже в этом письме Пушкин подчеркивает, что не хочет афишировать милости царя (боязнь сплетен), а в приводимых им словах царя Наталья Николаевна недвусмысленно присутствует. Прикормить царь желает не поэта и литератора Пушкина как такового, а его семью. Слова и дела у царя не расходятся. Уже 14 ноября 1831 г. появляется приказ о восстановлении титулярного советника А. С. Пушкина в Иностранной коллегии с окладом 5000 рублей в год, что семикратно превышало ставки чиновников подобного ранга.

И почти тут же происходит событие, ставшее знаковым для Пушкина. Статс-дама, жена министра иностранных дел Мария Дмитриевна Нессельроде, выполняя поручение Николая Павловича, приезжает к Наталье Николаевне в отсутствие супруга и увозит ее на интимный бал в Аничков дворец. Все в лучших традициях придворных игр. Ореол таинственности окружает довольно банальную процедуру введения новых персон в круг особо доверенных и приближенных к императору лиц обоего пола. Конечно, эта «таинственность» весьма условна, поскольку избранные, вернее, отобранные в так называемое ближайшее окружение отнюдь не собирались держать сие в тайне. Шепот как носитель информации вполне заменял нынешних папарацци (тогда еще не было столь глубокого разделения труда, поэтому кто грешил, тот и информировал об этом общественность; такое «совмещение профессий» и создавало обстановку театра, когда сегодня зрители на сцене, артисты в зале, а завтра все наоборот).

Немудрено, что Пушкин почти тотчас узнал об этой истории. В бешенстве он устроил М.Д. Нессельроде скандал, наговорил ей кучу оскорбительных слов. После этого инцидента Нессельроде не только окончательно возненавидела Пушкина, но и пожаловалась императору. Пушкин выставляет себя совершенно не светским человеком, идет против установленных правил и вообще ужасно неблагодарен. Пушкин тоже «сделал зарубку»: ясно, через кого царь реализует свои любовные интриги, посредник персонифицирован – чета Нессельроде. «Не дружись с графинями, с которыми нельзя кланяться в публике. Я не шучу, а говорю тебе серьезно и с беспокойством», – наставляет Александр Сергеевич свою супругу в декабре 1831 г. Оба, конечно, понимают о какой графине прежде всего идет речь. А 8 января 1832 г. поэт пока еще с напускной легкостью сообщает Нащокину: «Жену мою нашел я здоровою, несмотря на девическую свою неосторожность – на балах пляшет, с государем любезничает, с крыльца прыгает. Надобно бабенку к рукам прибрать». (Заметим, что Натали была на пятом месяце беременности). Александр Сергеевич постепенно начал прозревать и вскоре окончательно понял, что попал в ловушку.

«Жизнь моя в Петербурге ни то ни се. Кружусь в свете, жена моя в большой моде» (февраль 1833 г.).

Пушкину все чаще приходится увещевать жену то полушутя, то раздраженно.

«Не стращай меня, будь здорова, смотри за детьми, не кокетничай с царем» (11 октября 1833 г.).

«Кокетничать я тебе не мешаю, но требую от тебя холодности, благопристойности поведения, которое относится не к тону, а к чему-то уже важнейшему» (21 октября 1833 г.).

«Ты, кажется, не путем искокетничалась. Смотри: недаром кокетство не в моде и почитается признаком дурного тона. В нем толку мало. Ты радуешься, что за тобою, как за сучкой, бегают кобели, подняв хвост трубочкой и понюхивая тебе; есть чему радоваться! Я не ревнив, да и знаю, что ты во все тяжкое не пустишься; но ты знаешь, как я не люблю все, что пахнет московской барышнею» (30 октября 1833 г.).

«Повторяю тебе помягче, что кокетство ни к чему доброму не ведет; и хоть оно имеет свои приятности, но ничто так скоро не лишает молодой женщины того, без чего нет ни семейственного благополучия, ни спокойствия в отношениях к свету: уважения. К хлопотам, неразлучным с жизнью мужчины, не прибавляй беспокойств семейственных, – не говоря об измене» (6 ноября 1833 г.).

Как видим, Пушкин больше всего боялся быть скомпрометированным через поведение жены, стать объектом сплетен, молвы. Поэтому он так подчеркнуто говорит о достойном поведении, о сохранении уважения со стороны светского общества; опасается не столько самой измены, сколько провинциализма супруги («пахнет московскою барышнею»). Стать мишенью для сплетен – вот что больше всего страшит Пушкина.

Еще что необходимо отметить – это супружескую занудливость Пушкина. Целый месяц (с 11 октября по 6 ноября 1833 г.) он из письма в письмо долбит одно и то же. Затем мчится в Петербург, и 20 ноября он уже там. Можете представить, что стало главной темой его «устных бесед» с супругой, если даже в эпистолярном жанре поэт не стеснялся нецензурных выражений.

На фоне этих настроений Пушкин начинает нарушать правила придворных игр. Под разными предлогами ограничивает посещение балов, ехидничает, что заставил царя, как последнего потерявшего голову офицеришку, мотаться под окнами собственной квартиры, всерьез строит планы об окончательном отъезде из Петербурга в деревню, пишет злые эпиграммы на любимчиков царя. Неблагодарного Пушкина пора как следует проучить, поставить на место. И камер-юнкерство только цветочки! Ягодки впереди.

 

Глава 3

Против течения

Напомним читателю, что в начале 1834 г. господин Дантес никак не фигурирует ни в высшем свете, ни в пушкиниане, а вот личный конфликт между Пушкиным и Николаем I достиг высокой степени остроты и взаимной неприязни. Вот, к примеру, дневниковые комментарии Пушкина к балу в Аничковом, где его Натали впервые официально была представлена ко двору как жена камер-юнкера.

«В прошедший вторник зван я был в Аничков. Приехал в мундире. Мне сказали, что гости во фраках. Я уехал, оставив Н.Н., и, переодевшись, отправился на вечер к С. В. Салтыкову. Государь был недоволен и несколько раз принимался говорить обо мне: мог бы побеспокоиться, поехать надеть фрак и потом опять приехать. Покорите его». Из этого же дневника мы узнаем, что на балу у Трубецких царь заметил с иронией Наталье Николаевне: «Почему ваш муж прошлый раз не был, из-за сапог или из-за пуговиц?» Идет заочная пикировка между поэтом и царем. Пушкин делает вид, что не знаком с придворным этикетом и все время одевается невпопад. Не может же он напрямую сказать, что ему противно видеть Николая в кадрили со своей супругой. Николай Павлович в свою очередь язвит по поводу якобы отсутствия у поэта элементарного светского воспитания. А кто же передает Пушкину колкости императора в его адрес? Да совершенно ясно – «наивная» и «чистосердечная» Наталья Николаевна. Многие гадости, согласно этикету, императору не должно говорить в глаза подданным. А через жену этого подданного в легкой фривольной беседе с ней вполне допустимо. И Натали с энтузиазмом играет эту роль под флагом: «Я ничего не скрываю от своего мужа».

В этом ракурсе совсем по новому звучат слова умудренной в перипетиях светской жизни Долли Фикельмон: «В это время Пушкин совершал большую ошибку, предоставив своей молодой и слишком красивой жене одной выезжать в общество. Она рассказывала ему все. большое, ужасное неблагоразумие». Пересказывать мужу уничижительные реплики императора в его адрес – занятие двусмысленное. С одной стороны, жена выступает в роли добросовестного осведомителя собственного мужа. С другой стороны – осведомителем манипулируют: ему говорят ровно столько, сколько должен узнать Пушкин, и даже подчеркивают: «Покорите его». Двойным агентом не всегда становятся по собственной воле; иногда в двойного агента превращают сознательно.

Вообще говоря, в функции двойного агента входит передача информации (или дезинформации) в обе стороны. И здесь ничего нет противоестественного. Например, сидя за ужином после танцев в Аничковом рядом с Натальей Николаевной, Николай Павлович спрашивает: «А что ваш супруг пишет вам, как его настроение, чем он сейчас обеспокоен». Трудно представить себе, что Н.Н. будет молчать как рыба или на ходу придумывать нечто несусветное, выкручиваться и врать, врать, врать. Тем более ей не понятно, а что собственно врать, а где можно говорить все как есть. Скорее всего Натали, как любой человек (и не только женщина), оказавшийся на ее месте, более или менее чистосердечно перескажет последнее письмо от супруга. Уверен, что многие пушкинисты твердо заявят: этого не может быть, потому что не может быть никогда. Тогда объясните непредвзятым читателям следующие факты.

10 мая 1834 г. Пушкин записывает в дневнике: «Несколько дней тому назад получил я от Жуковского записочку из Царского Села. Он уведомил меня, что какое-то письмо мое ходит по городу и что государь об нем ему говорил. Г. неугодно было, что о своем камер-юнкерстве отзывался я не с умилением и благодарностью. Но я могу быть подданным, даже рабом, – но холопом и шутом не буду и у Царя Небесного. Однако, какая глубокая безнравственность в привычках нашего правительства! Полиция распечатывает письма мужа к жене и приносит их читать к царю (человеку благовоспитанному и честному), и царь не стыдится в том признаться – и давать ход интриге, достойной Видока и Булгарина! Что не говори, мудрено быть самодержавным!»

Как видим, Пушкин просто кипит от возмущения. Его унизили. Причем унизили вдвойне: вскрывают не вообще всю переписку, а именно его письма к жене, вторгаются в интимную жизнь. Какие, в конце концов, антигосударственные мысли могут быть в семейной переписке? Максимум что может быть сказано о личной приязни или неприязни к сильным мира сего. Очевидно, именно это и интересует царя. Отсюда и пушкинский гнев на него. 10 мая 1834 г. Пушкин уверен безоговорочно, что его письма вскрываются полицией. Но что-то происходит между 10 и 18 мая 1834 г. У Пушкина появляется какая-то информация, обескураживающая его до шокового состояния. Иначе чем объяснить содержание его письма, отправленного жене 18 мая: «Я тебе не писал, потому что был зол – не на тебя, на других. Одно из моих писем попалось полиции и так далее. Смотри, женка: надеюсь, что ты моих писем списывать никому не дашь: если почта распечатала письмо мужа к жене, так это ее дело, и тут одно неприятно: тайна семейственных отношений, проникнутая скверным и бесчестным образом; но если ты виновата, так это мне было бы больно. Никто не должен знать, что может происходить между нами; никто не должен быть принят в нашу спальню. Без тайны нет семейственной жизни. Я пишу тебе не для печати; а тебе нечего публику принимать в наперсники. Но знаю, что этого быть не может; а свинство уже давно меня ни в ком не удивляет».

Монолог потрясающ по своему психологическому накалу. Он обрамлен заверениями, что автор «не зол» на свою жену, что он не верит в возможность неблаговидных поступков с ее стороны. Но сердцевина текста – прямое обвинение жены в передаче подробностей переписки с мужем и вообще различных сторон семейной жизни третьим лицам (лицу). Пушкин пытается сдерживаться, быть непременно ласковым к дорогой женушке. Но слова «виновата», «мне больно», «публика – твои наперсники» прорываются и говорят о серьезности подозрений поэта. И, похоже, эти подозрения не связаны только с письмами, содержание которых странным образом становится известным царю (ведь Н.Н. в это время находилась в Москве и в Полотняном заводе), а с более широким кругом сведений, дошедших до Пушкина.

Скорее всего, мы никогда не узнаем, каким образом Пушкину стало известно, что его жену используют как источник информации. Но факт, что у него возникла версия о втягивании Натали, конечно помимо ее воли, в придворную интригу, где она может быть использована в качестве слепого орудия в руках людей, поднаторевших в светских играх.

Первая естественная реакция Пушкина на сложившуюся обстановку – вырваться из Петербурга, оставив и царя и двор с носом: нет человека – нет предмета для интриги. Уже цитированное выше письмо от 18 мая Пушкин заканчивает словами: «Дай Бог тебя мне увидеть здоровою, детей целых и живых! Да плюнуть на Петербург, да подать в отставку, да удрать в Болдино, да жить барином! Неприятна зависимость; особенно, когда лет 20 человек был независим. Это не упрек тебе, а ропот на самого себя».

Пушкин понимает, что дело приняло серьезный оборот и надо действовать незамедлительно, пока «коготок еще не увяз» окончательно. И уже 25 июня 1834 г. подает официальное прошение об отставке на имя графа Бенкендорфа: «Семейные дела требуют моего присутствия то в Москве, то в провинции, и я вынужден оставить службу, и прошу Ваше Превосходительство получить для меня на это разрешение. В виде последней милости я просил бы, чтобы данное мне его величеством право посещать архивы не было от меня отнято».

Позиция Пушкина вполне логична: отпустите, но дайте работать. Если человек провел столько лет в ссылке принудительной, то почему ему не разрешить ссылку добровольную? Ну пришелся не ко двору, ну раздражаю, злые эпиграммы пишу, – давайте расстанемся как цивилизованные люди. Тем более это в порядке вещей: чуть кто зашалит или просто не приглянется – в деревню или на Кавказ (тогда еще до «философских пароходов» не додумались). А тут сам напрашиваюсь. Теперь давайте подумаем, почему царь поступает против всякой логики и не просто отказывает Пушкину в отставке, но заставляет его забрать прошение с извинениями? Официальная версия властей: царь был возмущен неблагодарностью Пушкина. Но если попался такой неблагодарный камер-юнкер, то, казалось бы, гони его в три шеи, чтоб духу его при дворе не было. Например, когда Николай Павлович одарил Сергея Безобразова своей любовницей княжной Хилковой, а тот, «неблагодарный», стал поколачивать свою новоиспеченную супругу, суд был скор и суров: Безобразова арестовали, лишили чина флигель-адъютанта, а затем сослали в действующую армию на Кавказ. Вся эта история произошла как раз в начале 1834 г. Место Любы Хилковой в спальне императора оказалось вакантным.

Большинство пушкинистов либо уходят от комментариев отказа в прошении об отставке, либо выдвигают следующее объяснение: царь боялся выпустить творчество Пушкина из-под контроля. Это странное утверждение, если учесть, что цензуре было безразлично, где написано произведение, важным было его содержание. К тому же у Пушкина сохранялся личный цензор – царь. И вообще значительная часть произведений написана Пушкиным в деревне, что не освобождало их от цензуры. Что же касается «самиздата», то списки пушкинских стихов и эпиграмм распространялись по Петербургу и Москве мгновенно. Скорее всего, изоляция Пушкина в деревне как раз могла бы замедлить этот процесс. Так что не надо уводить нас от истинной причины отказа в отставке. Она лежит на поверхности – красавица-жена поэта. Ясно, что прямым текстом об этом сказать нельзя, хотя обе стороны причину знают. Поэтому в бой бросаются все силы – и Жуковский, и Бенкендорф. Жуковский до этого случая никогда не позволял себе такого тона с Пушкиным, не был так груб: «Ты человек глупый. Теперь я в этом совершенно уверен. Не только глупый, но и поведения непристойного. Надобно тебе или пожить в желтом доме. Или велеть себя хорошенько высечь, чтобы привести кровь в движение». И далее: «Ты должен столкнуть с себя упрек в неблагодарности и выразить что-нибудь такое, что непременно должно быть у тебя в сердце к государю». В свою очередь император дает шефу жандармов письменное указание: «Позовите его, чтобы еще раз объяснить ему всю бессмысленность его поведения и чем все это может кончиться».

Какая неадекватность реакции! Человек, не представляющий никакой ценности для государевой службы, всего полгода носивший чин камер-юнкера, попросился в отставку, в деревню, а ему устраивают истерику, намекают на чаадаевскую психушку, экзекуцию; а шефу жандармов велят доходчиво объяснить поэту, «чем все это (!?) может кончиться».

Получив такой афронт, Пушкин понял, что уже «не коготок увяз», а клетка захлопнулась, и пошел на попятный. Об этом он с горечью написал жене в середине июля: «На днях хандра меня взяла; подал я в отставку. Но получил от Жуковского такой нагоняй, а от Бенкендорфа такой сухой абшид, что я вструхнул, и Христом и Богом прошу, чтоб мне отставку не давали. А ты и рада, не так?» А дальше уже мысль о близкой смерти и о молве, которая ляжет на плечи детей: «Утешения мало им будет в том, что их папеньку схоронили как шута и что их маменька ужас как мила была на Аничковских балах».

Все знает Александр Сергеевич! И что в вопросе об отставке милая его женушка – союзница царя, Жуковского и Бенкендорфа; и что только его смерть разрубит затягивающийся узел трагедии; и даже то, что его величество будут крайне недовольны, что в гробу поэт окажется в цивильной одежде, а не в камер-юнкерском («шутовском») мундире.

Впрочем, для того чтобы вычислить позицию жены, Пушкину совсем не надо было быть провидцем. Уже в начале лета Наталья Николаевна приняла твердое решение привезти сестричек в Петербург. Какая уж тут отставка, деревня! Пушкин пытался было сопротивляться. Куда там. В октябре все сестрички воссоединились в квартире Пушкина. История с отставкой закончилась фарсом. Все остались на своих местах и в прежней позиции. Добавились лишь Екатерина и Александра Гончаровы. Да еще сказка «О золотом петушке», чуть ли не пророческий результат болдинской осени 1834 г.:

Старичок хотел заспорить, Но с иным накладно вздорить; Царь хватил его жезлом По лбу; тот упал ничком, Да и дух вон. Вся столица Содрогнулась, а девица — Хи-хи-хи да ха-ха-ха! Не боится, знать, греха.

 

Глава 4

Болото. Отчаяние

Пушкин понимает, что его хотят сделать «покладистым вольнодумцем», фрондером на коротком поводке. Стань как все, и тебе будет хорошо. Александр Сергеевич ершится, а ему говорят – без вариантов: супругой своей ты свету угодил, а через нее мы принимаем и тебя. Жалование положили хорошее, в архивы царские допустили, чтобы стал в перспективе историографом российским (но при личной его величества цензуре). Вот уж где «разбитое корыто», крах всех надежд на как минимум уважительное отношение к творцу, знавшему себе цену («Вознесся выше он главою непокорной Александрийского столпа» – выстрадано годами сопоставления своего творчества с придворными умами, да что там с придворными – венценосными ничтожествами). «Независимость и самоуважение одни могут нас возвысить над мелочами жизни и над бурями судьбы» – писал Пушкин в заметке о письмах Вольтера. Именно эти ценности таяли как шагреневая кожа. Одно разочарование следует за другим.

От былой надежды быть подцензурным только царю не осталось и следа. Пушкин бесится: «Уваров большой подлец. Он кричит о моей книге, как о возмутительном сочинении. Его клеврет Дундуков (дурак и бардаш) преследует меня своим цензурным комитетом. Он не соглашается, чтобы я печатал свои сочинения с одного согласия государя. Царь любит, да псарь не любит» (Дневник, февраль 1835 г.). Думаю, что царь был прекрасно осведомлен о поведении Уварова и Дондукова, и одобрял их действия. Важно было пресекать все попытки поэта претендовать на исключительность. Будешь как все.

Пушкин как никогда понимает, что, оставаясь при дворе, он утрачивает не только независимость, но и остатки самоуважения. Опять появляются мечта о жизни вне Петербурга. «Пушкин в восхищении от деревенской жизни и говорит, что это вызывает в нем желание там остаться. Но его жена не имеет к этому никакого желания, и потом – его не отпустят» (А.Н. Вульф – Е.Н. Вревской, 24 мая 1835 г.).

Понимая все это, Пушкин пускается на хитрость – вновь затевает переписку с Бенкендрофом, но уже не об отставке, а о длительном отпуске, под предлогом тяжелого финансового положения. Формально он прав, поскольку придворная жизнь его супруги наносила семье по ежегодно 15 000 рублей чистого убытка. «Император, удостоив взять меня на свою службу, сделал милость определить мне жалование в 5 000 рублей. Эта сумма огромна, но тем не менее не хватает мне для проживания в Петербурге, где я принужден тратить 25 000 рублей и иметь, чтоб заплатить свои долги, устроить свои семейные дела и, наконец, получить свободу отдаться без забот моим работам и занятиям. За четыре года, как я женат, я сделал долгов на 60000 рублей» (черновик письма Пушкина Бенкендрофу, июль 1835 г.).

Демарш Пушкина встретил издевательскую реакцию царя: испрашиваемый отпуск был сокращен с четырех лет до четырех месяцев, а кредит составил всего 30 000 рублей, с погашением за счет удержания жалования. Иными словами, хотя Пушкин и мог царским кредитом покрыть половину накопившихся долгов, но зато лишался зарплаты за и без того унизительное камер-юнкерство. Блистательную Натали финансовые вопросы семьи в это время почему-то не волновали, а отказ мужу в длительном отпуске был на руку. «Вчера Александр со своей женой посетил меня. Они уже больше не едут в нижегородскую деревню, как располагал monsieur, потому что madame не хочет об этом слышать. Он удовольствуется тем, что поедет в Тригорское, а она не тронется из Петербурга».(О. С. Павлищева – мужу, 31 августа 1835 г., из Павловска).

Итак, царская «милость» не позволила поправить материальное положение, а в урезанный отпуск по «милости» (капризу) жены пришлось ехать одному. Конечно, он мог настоять, потребовать сопровождать его, но Пушкин уже боялся показаться смешным. Его самолюбие было воспалено до крайности. Однако, мадам Н.Н. не щадила ни мужа, ни его самолюбия, демонстративно перестав ему писать из Петербурга. Несчастный ревнивец сначала думал, что его «ангел» не может найти адреса, а затем, совсем потеряв голову, все бросил и примчался в Петербург, где застал жену веселой, в полном здравии, да еще и беременной. «Она так изящно одевается. Что до меня, то у меня желчь, и голова моя идет кругом. Поверьте мне, милая т-те Осипова, жизнь, какою бы она ни была «сладкой привычкою», содержит в себе горечь, которая, в конце концов, делает ее отвратительною, и свет – это скверное озеро грязи». (Пушкин – П. А. Осиповой, конец октября 1835 г., из Петербурга).

А куда же денешься! Александр Сергеевич не забыл, что еще в январе 1834 г., только успел он стать камерюнкером, «на сей случай вышел мерзкий пасквиль, котором говорили о перемене чувств Пушкина, будто он сделался искателем, малодушен, и он, дороживший своею славою, боялся, чтоб сие мнение не было принято публикою и не лишило его народности». А что собственно изменилось за два с половиной года? Болото с каждой попыткой вырваться из него только глубже засасывает. О долгах и говорить нечего; о цензуре – тоже; о положении наследного (после Карамзина) историографа земли русской дали помечтать – и довольно. Но главное – с Натальей унизили ревностью. Да еще к кому! Кого не только вызвать на дуэль нельзя – куда там, – даже публично выразить свое возмущение не положено. А ведь «император Николай был очень живого и веселого нрава, а в тесном кругу даже и шаловлив. При дворе весьма часто бывали, кроме парадных балов, небольшие танцевальные вечера, преимущественно в Аничковом дворце, составлявшем личную его собственность еще в бытность великим князем. На эти вечера приглашалось особое привилегированное общество, которое называли в свете «аничковским обществом», и состав его определялся не столько лестницею служебной иерархии, сколько приближенностью к царственной семье, и изменялся очень редко. В этом кругу оканчивалась обыкновенно Масленица и на прощание с нею в безумный день завтракали, плясали, обедали и потом опять плясали. В продолжение многих лет принимал участие в танцах и сам государь, которого любимыми дамами были: Бутурлина, урожденная Комбурлей, княгиня Долгорукая, урожденная графиня Апраксина, и, позже, жена поэта Пушкина, урожденная Гончарова».

Согласимся, что ситуация не для слабонервных людей, а тем более мужей. К этому добавьте, речь идет не просто о жене, «урожденной Гончаровой», а о «жене поэта Пушкина». «Я имею несчастье быть человеком публичным, и, знаете, это хуже, чем быть публичной женщиной», – горько скаламбурил Александр Сергеевич в одном из разговоров с Соллогубом. Вот оно, гравитационное поле переживаний Пушкина. Временами он хорохорится, гонит от себя дурные мысли, пытается быть выше подозрений, душевной боли, крайне и подчеркнуто ласков с женой. Но боль не удержишь при всем самообладании; она прорывается не в лучших формах. Пушкин в своей ревности «доносит» жене о неблаговидном поведении предполагаемого ухажера, убедившись в том, что вся Москва знает имя этого ухажера. «Про тебя, душа моя, идут кой-какие толки, которые не вполне доходят до меня, потому что мужья всегда последние в городе узнают про жен своих; однако ж видно, что ты кого-то довела до такого отчаяния своим кокетством и жестокостью, что он завел себе в утешение гарем из театральных воспитанниц. Нехорошо, мой ангел: скромность есть лучшее украшение вашего пола» (5 мая 1836 г. из Москвы). В качестве справки напомню, что Николай Павлович весной 1836 г. пребывал в первопрестольной. Московская элита ворчала, что он, в ущерб общению с ней, много времени проводил с примадоннами и кордебалетом Большого театра. Таким образом, очевидно, что под «кого-то довела» подразумевается царь. Обратим внимание на то, что никакого Дантеса как предмета ревности для Пушкина просто не существует, хотя письмо датировано 5 мая 1836 г. (пушкинисты датируют взрыв «страстной любви» Дантеса к Наталье Николаевне концом января 1836 г. Неужели они полагают, что Пушкин столь неискушен в любовных интригах?). И именно на фоне отсутствия Дантеса в качестве предмета ревности Александр Сергеевич по сути говорит о себе как о рогоносце («мужья всегда последние узнают про жен своих»). Рогов без зеркала не увидишь. Но, пожалуй, главное в этом пушкинском тексте – это «кой-какие толки», дошедшие уже до Москвы! А во второй фразе практически открытым текстом муж сообщает жене, что это «толки» о ее связи с царем. Куда же дальше?

Обе столицы сплетничают об «особых отношениях» государя с женой поэта. А ведь оба – люди «публичные». Как всем сказать, что я не «публичная девка», что я не лег под царя, когда все говорит о другом!? И царские, якобы, милости, и сплетни о жене. Представь себя, читатель, в подобной ситуации, если, конечно, хватит воображения. Стреляться? Можно. Но это признание бессилия перед сплетней, перед обстоятельствами, признание полного морального поражения, в конце концов, трусость. Все это Пушкин оставил Есенину, Маяковскому, Цветаевой.

 

Глава 5

Поиски контригры

Тщательное ознакомление с литературой, посвященной изучению материалов, связанных с последними месяцами жизни Пушкина, оставляет странное ощущение. Поэту практически единодушно отводится роль пассивной жертвы. Этот образ, введенный однажды в пушкинистику, не обсуждается, принимается как аксиома. Все известные либо вновь открывающиеся факты, интерпретируются только под углом зрения принятой аксиоматики. Поэтому модель «кролика и удава» явно просматривается даже в самых смелых трактовках роли каждого из участников трагедии. Некие злые силы плетут интригу против свободолюбивого, наивного, мечтающего только о творчестве и спокойной семейной жизни в деревне поэта. А поэт полностью пляшет под дудку интриганов. Последние, используя его африканский темперамент, неумеренную ревнивость, шаг за шагом подводят поэта к вынужденным роковым поступкам. Эта канонизированная сказка никак не втискивается ни в рамки личности Пушкина, ни в многообразие дошедших до нас материалов и свидетельств очевидцев. Нестыковки между каноном и правдой заполняются пассажами о загадочности пушкинской истории, благо еще П. Вяземский «дал установку» будущим пушкинским биографам: «Эта история окутана многими тайнами…»

Но ведь не тайна, что Пушкин был человеком с огромным воображением, с интеллектом, многократно превосходящим интеллект его гонителей, да и друзей. Его искрометность, сарказм, склонность к розыгрышам, артистизм базировались на глубоком знании общественной жизни и жизни света. Пушкин был светским человеком. Он мечтал о деревенской жизни, пропускал балы в Аничковом не по причине принципиального отторжения столичной жизни, а исключительно из-за двусмысленности ситуации, в которую его поставило поведение жены. Достаточно вспомнить, как Пушкин переживал свои ссылки, как рвался он в Москву и Петербург. Мог ли создатель «Евгения Онегина», «Пиковой дамы», «Бориса Годунова», «Маленьких трагедий» стать безвольной игрушкой в руках Нессельроде и Геккернов? Неужели он не пытался организовать контригру? Откуда, наконец, у пушкинистов такая бездумная уверенность, доходящая до идиотизма, в наивности и примитивности автора «энциклопедии русской жизни»?

Да, Александр Сергеевич был «невольником чести», но никогда рабом обстоятельств. А главное, в понимании всей тонкости хитросплетений интриги, в которую его затянули многочисленные обстоятельства, Пушкин может дать сто очков вперед всем пушкиноведам вместе взятым, равно как и современникам, которые своими комментариями, дневниковыми зарисовками, поздними воспоминаниями зачастую лишь воспроизводили либо «мнение света», либо версию, запущенную самим Пушкиным. Как сказал другой поэт и по другому поводу, «лицом к лицу – лица не увидать».

И современники Пушкина, и вслед за ними пушкиноведы, эпицентром всей дуэльной истории считают анонимное письмо, полученное поэтом 4 ноября 1836 г. Это письмо, по мнению наиболее поверхностных исследователей и современников, «открыло глаза Пушкину», а по мнению других – явилось «последней каплей», вынудившей поэта пойти на отчаянный и где-то спонтанный шаг. Вспомним хотя бы свидетельство В. А. Соллогуба. «Прочитав пасквиль, Пушкин сказал: «Это мерзость против моей жены. Впрочем, понимаете, что с безыменным письмом я общаться не могу. Если кто-нибудь сзади плюнет на мое платье, так это дело моего камердинера вычистить платье, а не мое». В сочинении присланного ему всем известного диплома он подозревал одну даму, которую мне и назвал. Тут он говорил спокойно, с большим достоинством и, казалось, хотел оставить все дело без внимания. Только две недели спустя, я узнал, что в этот же день он послал вызов кавалергардскому поручику Дантесу». Ну, и как прикажите толковать это свидетельство очевидца? Если у Пушкина с получением пасквиля «открылись глаза», то где гнев, возмущение, откуда тогда такое самообладание, даже презрительная отстраненность? Если «последняя капля», то почему ни слова о вызове обидчика на дуэль и что за «загадочная дама»? Это свидетельство (как и многие другие) ровным счетом ничего не объясняет. На выручку приходит сам Пушкин: «Поведение вашего сына, – пишет он Геккерну в знаменитом преддуэльном письме, – было мне давно известно и не могло оставить меня равнодушным. Я довольствовался ролью наблюдателя с тем, чтобы вмешаться, когда почту нужным. Случай, который во всякую другую минуту был бы мне крайне неприятен, пришелся весьма кстати, чтобы мне разделаться: я получил анонимные письма».

Буквально в трех фразах Пушкин сказал практически все: 1) ему давно очевидна плетущаяся интрига (Геккерну, конечно, не обязательно знать, что Пушкину известны и те детали интриги, которые выходят за рамки действий Дантеса); 2) Пушкин выждал момент, чтобы активно вмешаться («когда почту нужным»); 3) и именно в тот момент, когда он решил вмешаться («весьма кстати!») подворачивается «случай» в виде анонимных писем! По Пушкину, не письма явились катализатором вызова на дуэль, а наоборот, решение «разделаться» – «случайно» совпало с появлением писем! Зная, как тщательно составлялось письмо Геккерну (можно сказать в два приема), следует полностью исключить возможность смысловой оговорки или небрежности в формулировке.

Какие, однако, «чуткие» враги у Пушкина: только он решил устроить скандал, по сравнению с которым «подвиги Раевского – детская забава», тут как тут появляются письма, дающие повод этот скандал раскрутить. Прямо телепатия какая-то. Между прочим, ни один специалист по Пушкину не задался вопросом: а что делал бы поэт, если бы пасквиля не появилось? Так бы и жил на подачки царя, мирился бы с ухаживаниями Николая I за своей супругой и сплетнями вокруг этого «царского благоволения»? Маловероятно, если не сказать невозможно. Наверное, представился бы другой случай. Но какой другой? А главное – когда? Сложившийся расклад устраивал буквально всех (включая, к сожалению, и Наталью Николаевну). Всех, кроме Пушкина. Так кто же должен вступить в игру, вызвать огонь на себя, устроить грандиозный скандал, поставив на карту собственную жизнь, и в результате разрубить унизительный ситуационный узел? Конечно, только сам Александр Сергеевич Пушкин.

Самому на себя написать анонимное письмо? Что за экзотика, где это видано?! Но зачем же так ограничивать рамки мистификации, если человек калибра Пушкина решил взорвать вяло текущий процесс, вступить в смертельную игру с самодержцем и его ближайшим окружением, диктовать условия этой игры. К тому же пример анонимного письма на самого себя как блестящей формы мистификации дал Пушкину малоизвестный в то время гусар Михаил Юрьевич Лермонтов. Собственно, в гусары сей двадцатилетний молодой человек, был произведен приказом от 22 ноября 1834 г. и начал проходить службу в лейб-гвардии Гусарском полку, расквартированном в Царском Селе. А уже зимой 1835 г. он стал героем нашумевшей истории. Некая Сушкова, засидевшаяся в 23 года в девицах, оказалась, наконец, в невестах и собиралась выйти замуж за хорошего знакомого Миши Лермонтова А. А. Лопухина. Но Лермонтов таил обиду на Сушкову за то, что она отвергла и несколько поиздевалась над его юношеской романтической любовью. Теперь уже гусарский офицер решает жестоко отомстить за прошлые унижения. Он начинает бешено, страстно ухаживать за Сушковой, буквально влюбляет ее в себя, расстраивает практически договоренный брак с Лопухиным, а затем пишет анонимное письмо ее родственникам, в котором сообщает, что негодяй Лермонтов (т. е. он сам) не имеет серьезных намерений в отношении девицы Сушковой и поэтому советует отказать Лермонтову от дома. Естественно, родня Сушковой, поверив анониму, перестает принимать Лермонтова. В одном из своих писем А. М. Верещагиной, написанных зимой 1835 г., Лермонтов совершенно определенно высказывается в том духе, что он сознательно шел на скандал, чтобы привлечь внимание светского общества к своей персоне. Именно поэтому он не делал секрета из своей выходки, и она получила широкий резонанс. Едва ли до Пушкина не докатились отголоски этой шумной мистификации. Она оказалась неизвестной только пушкинистам в силу узкой специализации нашего литературоведения – все знать о Пушкине, все знать о Лермонтове, но держать все эти знания в отдельных изолированных ячейках. Ведь Пушкин с Лермонтовым по жизни лично не общались! Ну и что? А комментируя лермонтовское «На смерть поэта», Н. Эйдельман восклицает: там все сказано! Но ведь это говорит о том, что, так и не встретившись с Пушкиным, Лермонтов был в курсе интриг, которые плелись вокруг его кумира. Однако, и Пушкин, не зная Лермонтова как начинающего поэта, наверняка был наслышан об эпатажных «шалостях» молодого гусара из Царского Села. Все было близко, все жили тесно.

Между прочим, Пушкин обожал мистификации. Летом 1836 г. Соболевский рассказал Пушкину правду о талантливой мистификации Проспера Мериме, опубликовавшем «Песни западных славян». Пушкин искренне считал, что имеет дело с фольклорными записями. Соболевский вынужден был специально связаться с Мериме, которого хорошо знал; и лишь ответное письмо французского писателя окончательно убедило Пушкина, что речь идет о тонкой подделке. Он был в восторге от того, что Мериме сумел ввести в заблуждение не только его, но и Адама Мицкевича. Подделка оказалась высшего качества. В январе 1837 г. (!) Пушкин сам создает фальсифицированную литературную миниатюру на тему мнимого вызова на дуэль Вольтера несуществующим потомком Жанны Д'Арк («Последний из свойственников Иоанны Д'Арк»). Так что можно констатировать, что Пушкин живо интересовался разного рода мистификациями, и они не чужды были ему самому.

Теперь обратимся к анонимному пасквилю. Попробуем психологически проанализировать его оскорбительность для Пушкина. Практически все, кто хоть раз ознакомились с текстом анонимного письма, согласны, что в нем содержится намек на интимную связь жены Пушкина с императором. Вопрос: кто мог посметь пойти на такой афронт с самодержцем всея Руси и во имя чего? Риск огромен, учитывая давно налаженную Бенкендорфом систему спецслужб и органическую склонность верноподданных к доносительству. Цель при этом достаточно туманна. Ведь поэт уже не первый год живет в паутине слухов и сплетен, о которых ему уже давно и хорошо известно. Все видят, что он обречен на долгую и мучительную пытку. Зачем же интриганам ускорять события? Вопрос второй: кто мог считать связь Н.Н. с царем позорной? Недруги поэта из высшего света никак не могли. Подложить собственную жену в постель к императору было для них почетным делом. В этом отношении весьма интересно свидетельство К. К. Данзаса: «Замечательно, что почти все те из светских дам, которые были на стороне Геккерна и Дантеса, не отличались блистательною репутациею и не могли служить примером нравственности».

Итак, вполне очевидно, что авторами анонимного письма не могли быть люди высшего света или приближенные к нему. Даже чувство зависти или ненависти к Пушкину ни при каких условиях не могло перевесить ощущение страха перед возможным разоблачением автора намека на шашни императора. Разницу между молвой (устной сплетней) и документом (пусть даже анонимным) отлично понимают российские царедворцы и в XXI в.; что ж тут говорить о первой половине XIX в. Автору анонимного письма была чужда психология придворного вельможи. Он, несомненно, был вольнодумцем в том смысле, что исповедовал свободу и приоритет прав дворянина перед абсолютной и безграничной властью монарха. Это был человек, которому были близки взгляды декабристов (боровшихся, между прочим, не за свободу крестьян, как долбили нам советские историки, а за свободу и независимость дворянского сословия, которое Романовы держали в холопстве, но это отдельный сюжет). Честь дворянина – это мотивация поведения друзей Пушкина и самого Пушкина.

Продолжим наш анализ текста и психологического подтекста анонимного письма. В нем, помимо Пушкина, упомянуты две фамилии: Д. Л. Нарышкин и И. М. Борх. Со вторым все понятно: этот переводчик департамента внешних ношений со своей женой Л. М. Голынской прославился большим распутством. Подноготную четы Борхов, судя по всему, Пушкин знал так же хорошо, как и анонимный автор пасквиля. Но вот с Нарышкиным не все понятно. Конечно, Нарышкин известен как рогоносец, как муж возлюбленной Александра I. Но одна деталь: роман между Александром и Нарышкиной естественным образом угас еще в 1817 г., т. е. за двадцать лет до событий, приведших к дуэли Пушкина. Смена официальных царских любовниц осуществлялась быстрее, чем смена царских перчаток. Да и двенадцать лет как правит другой император, который еще более сладострастен и не менее щедр по отношению к мужьям-рогоносцам. Естественно, нам с высоты веков кажется, что два десятилетия срок ничтожно малый. Но современникам Пушкина, получившим дубликаты анонимного письма, наверняка пришлось напрягать память, чтобы вспомнить историю Нарышкиных (хотя люди интеллектуальные эту историю, безусловно, знали). Но ведь нам обычно твердят о великосветской толпе, в глазах которой и хотели авторы диплома опорочить поэта. Так вот, у этой «толпы» перед глазами был такой калейдоскоп фавориток и рогоносцев, что вряд ли упоминание Нарышкина было рассчитано на них (а уж Геккерны вряд ли были знатоками интимных историй российского двора двадцатилетней давности).

Но был один человек, для которого имена Александра Павловича, Нарышкиной и императрицы Елизаветы Алексеевны слились в единый клубок и были глубоко близки. Этот человек – Александр Сергеевич Пушкин. Доподлинно известно, что юный лицеист был влюблен в императрицу. Некоторые пушкинисты не без основания считают, что она стала его Беатриче, его музой на всю жизнь. Ей он посвятил откровенные строки:

Свободу лишь учася славить, Стихами жертвуя лишь ей, Я не рожден царей забавить Стыдливой музою моей. Но, признаюсь, под Геликоном, Где Касталийский ток шумел, Я, вдохновенный Аполлоном, Елисавету втайне пел. Небесного земной свидетель, Воспламененную душой Я пел на троне добродетель С ее приветною красой.

Естественно, юный Пушкин воспринимал практически открытое сожительство Александра I с Нарышкиной как оскорбление обожаемой им Елизаветы Алексеевны, как надругательство над своим юношеским идеалом. Он возненавидел «плешивого» тезку, а потом на долгие годы сохранил глубокую неприязнь к человеку, доставившему душевную боль и моральное унижение его юношеской мечте. Вот почему возникла тень Нарышкина, когда Пушкин пошел на свой последний бой со средой, которая мечтала всосать его в дерьмо своей повседневности, сделать своим, подвести «к общему знаменателю».

Чувственная, рефлексирующая душа поэта неминуемо входит в конфликт с холодным расчетом мистификатора. И на этом гребне противоречий надо искать «проколы» анонима и истинное авторство. Я уверен, что содержательная, смысловая структура текста диплома с головой выдает его автора. Первое: прямое включение императора в «рогоносную интригу». Второе: использование для обличения императора «историографии», т. е. аналогии из интимной жизни его старшего брата. Третье: для подчеркивания аморальности поведения императорской семьи (императрица, конечно, была в курсе «интима своего супруга» на стороне) введение в контекст диплома известного своей извращенностью И. Борха. Все это в совокупности мог создать только Пушкин.

Теперь от психологического анализа текста диплома перейдем к более «техническим деталям».

Пушкиноведов тревожили и тревожат поныне два момента. Во-первых, странное поведение автора диплома, разославшего его только друзьям Пушкина («карамзинский кружок»). Во-вторых, удивительная осведомленность анонима в точности адресов получателей диплома (напомним, что почта начала работать в Петербурге буквально за несколько недель до появления диплома, а с нумерацией домов и улиц было хуже, чем в нынешней Венеции). Что касается первого вопроса, то, действительно, все выглядит загадочным, если твердо стоять на позиции, что автором диплома был кто угодно, только не Пушкин.

Действительно, представим себе ситуацию и попробуем вжиться в образ пасквилянта. Он желает высмеять Пушкина в глазах света, выставить на глумление. Кому должна быть направлена основная часть пасквилей? Безусловно, недоброжелателям Пушкина, людям того круга, которые с удовольствием посмакуют текст диплома, вволю посудачат и поехидничают по поводу «было – не было». Но «странный аноним» рассылает пасквиль только друзьям поэта, и очень ограниченным «тиражом» – семь-восемь экземпляров. В результате несколько экземпляров возвращаются Пушкину даже нераспечатанными. Еще два-три – после прочтения. Только два – достоверно известно – остались на руках у адресатов: Россет потащил свой экземпляр Гагарину и Долгорукову, чем впоследствии навлек на них неподтвержденные подозрения в авторстве анонимки; и Вяземский, приложивший свой экземпляр пасквиля к письму великому князю Михаилу Павловичу уже после смерти Пушкина. В итоге «аноним» достиг главной своей цели: он объяснил друзьям Пушкина, что последний оскорблен отнюдь не ухаживаниями Дантеса за его женой (в тексте явно прочитывалось имя царя). Опираясь на глубокую порядочность друзей, «аноним» позаботился о минимальном распространении в обществе информации о содержании пасквиля. Поэт оскорблен анонимным письмом, но в чем суть оскорбления – это в тумане и домыслах. Как замечательно сыграл «аноним» на руку Пушкину, если иметь в виду, что Александр Сергеевич замахнулся на схватку с самим императором и его камарильей! Да и адреса всех получателей диплома «аноним» знал вплоть до каждого этажа и поворота. Доподлинно известно, что анонимные письма были запечатаны в особые конверты, на которых «лакейским почерком» значилось: для передачи Александру Пушкину. Их получили: Пушкин, Вяземский, Карамзин, Виельгорский, Соллогуб, братья Россет, Хитрово. Помимо того что «аноним» досконально знал неформальные адреса всех перечисленных лиц, он еще почему-то желал, чтобы эти дипломы были переправлены непосредственно Пушкину (до прочтения или после прочтения, неважно). Казалось бы, клеветник должен действовать с точностью до наоборот: каждому прочитавшему пасквиль следовало бы, по логике интриги, предложить ознакомить возможно больший круг лиц. По схеме листовок: «Прочти и передай товарищу».

Все становится на свои места, если понять, что Пушкин использовал диплом, чтобы информировать только близких друзей о своем «вступлении на тропу войны» не с кем-нибудь, а с самим самодержцем, но при этом предусмотрел крайне ограниченное распространение текста среди доверенных лиц. Конечно, он понимал, что утечка информации обязательно произойдет. Но чем туманнее и загадочней будут распространяемые слухи, тем выгоднее его позиция, тем больше вариантов для дальнейших действий она предоставляет.

Пушкин понимает, что любая мистификация может претендовать на долгую жизнь, если сразу, ни на день не откладывая, пустить современников по ложному следу. Поэтому он с самого начала темнит по поводу собственных подозрений об авторе диплома. Вспомним свидетельства Соллогуба. В день получения диплома Пушкин говорит ему, что в авторстве подозревает некую женщину, и даже называет ее имя. А спустя несколько дней во время совместной прогулки Соллогуб спрашивает Пушкина, «не дознался ли он, кто сочинил подметные письма», и получает ответ, «что не знает, но подозревает одного человека». Уже не упоминает о женщине, уже нет категоричности.

Но самым главным документом, доказывающим, какую тонкую игру (буквально на лезвии бритвы) вел Пушкин, мистифицируя одновременно власть, свет и друзей, может служить письмо Бенкендорфу от 21 ноября 1836 г. Оно не было послано, но документально подтверждает линию, которую озвучивал Пушкин в тот период. Именно этой конструкцией он дорожил, хотел довести ее до сведения «правительства и общества». Текст этого письма был при нем во время дуэли! Так вчитаемся же, наконец, в пушкинский текст.

«Граф! Считаю себя в праве и даже обязанным сообщить вашему сиятельству (и естественно государю. – Н. П.) о том, что недавно произошло в моем семействе (какая интересная формулировка: «не со мной», а «в моем семействе», – не иначе, как посыл Николаю Павловичу). Утром 4 ноября я получил три экземпляра анонимного письма, оскорбительного для моей чести и чести моей жены (здесь Николай Павлович должен вздрогнуть, поскольку содержание письма и суть оскорбления не объясняются). По виду бумаги (впоследствии оказалось, что эту бумагу мог купить каждый в английском «писчебумажном» магазине в неограниченном количестве), по слогу письма (более чем через сто лет экспертиза установила, что текст был составлен человеком, для которого французский язык был не родным, хотя, конечно, он в равной степени мог быть и голландцем, и русским), по тому, как оно было составлено (ну это вообще абсурд, поскольку историю Нарышкина знали далеко не все дипломаты, появившиеся в Петербурге после восшествия на престол Николая I), я с первой же минуты понял, что оно исходит от иностранца (?!), от человека из высшего общества, от дипломата (?!). Я занялся розысками. Я узнал, что семь или восемь человек получили в один и тот же день по экземпляру того же письма, запечатанного и адресованного на мое имя под двойным конвертом. Большинство лиц, получивших письма, подозревая гнусность, их ко мне не переслали. (Замечательный результат всего лишь двухнедельных «розысков»! Пушкин не сомневается, что «все под контролем». Откуда такая уверенность, что диплом получили «семь-восемь человек», а если 10, 15, 20? А если кое-кто получил не» под двойным конвертом»? И в то же время тонкий посыл Николаю Павловичу: «большинство лиц, получивших письма, их ко мне не переслали». Утечка информации возможна!) В общем, все (!) были возмущены таким подлым и беспричинным (Наталья Николаевна, боже упаси, тут ни при чем) оскорблением; но, твердя, что поведение моей жены было безупречно, говорили, что поводом к этой низости было настойчивое ухаживание за нею г-на Дантеса. (Вот, Николай Павлович, кто твой соперник. Ты его нанял для отвода глаз, а он слишком вошел в роль. Хорошая наживка для солдафона, волею судеб взгромоздившегося на российский трон. Но главное здесь, что сам Пушкин никого не называет, а лишь пересказывает то, о чем «все говорили»!) Мне не подобало видеть, чтобы имя моей жены было в данном случае связано с чьим бы то ни было именем (Пушкин не настаивает на Дантесе, тонко намекая, что имя его жены связывают и с другим именем)… Тем временем я убедился, что анонимное письмо исходило от господина Геккерна, о чем считаю своим долгом довести до сведения правительства и общества. Будучи единственным судьей и хранителем моей чести и чести моей жены и не требуя вследствие этого ни правосудия, ни мщения, я не могу и не хочу представлять кому бы то ни было доказательства того, что утверждаю». (А доказательств и нет! Но «я утверждаю», что оскорблен и буду бороться с вами насмерть! Вот позиция Пушкина. Он выдавил из себя раба окончательно и бесповоротно.)

Письмо короткое, но удивительно емкое, явно выверенное до каждого слова. Это не жалоба Бенкендорфу или царю на какого-то ничтожного Геккерна (не требую «ни правосудия, ни мщения») и не взрыв эмоций загнанного в угол поэта. Мы имеем дело с версией Пушкина, с той трактовкой ситуации, которую он хотел внушить, «довести до сведения правительства и общества». Кстати, верные друзья поэта до конца жизни публично его версию поддерживали, хотя временами глухо намекали, что знают больше (например, Соболевский). Что касается правительства, то ясно, кому письмо адресовано. Пушкину необходима встреча с царем. Хотя письмо, как известно, не было отослано, виною тому вмешательство Жуковского, который сумел, используя свои связи, организовать встречу царя и поэта 23 ноября 1836 г. (Мы вернемся к этому эпизоду позже). Но как довести свою позицию до «общества»? Полагаю, что у Пушкина был на этот счет свой план. Об этом свидетельствуют следующие факты. Письмо Бенкендорфу было переправлено адресату только через две недели после смерти поэта. При разборе его бумаг Жуковский где-то 10–11 февраля 1837 г. обнаружил оригинал этого письма и тут же переслал в Третье отделение, где оно было «засекречено» вместе с другими материалами и даже не передано в Комиссию военного суда, учрежденную при лейб-гвардии Конном полку по факту дуэли Дантеса и Пушкина. Между прочим, эта комиссия «по силе статей 139, 140 и 142 Артикула воинского Сухопутного устава» вынесла решение обоих дуэлянтов и подполковника Данзаса повесить. Но при всей секретности и строгости процедуры расследования обстоятельств смерти поэта «сразу после гибели Пушкина» (!) по России распространились так называемые «дуэльные списки» (свод документов, объясняющих обстоятельства дуэли и смерти Пушкина, – своеобразный самиздат), где под вторым номером числилась точная копия письма Пушкина к Бенкендорфу от 21 ноября 1836 г. Добавим, что подлинник письма был обнаружен четверть века спустя после смерти поэта. Очевидно, что Пушкин, придавая огромное значение огласке своей версии событий и своей позиции, передал (нам неизвестному) доверенному лицу копию этого письма с соответствующими указаниями. У него был свой план действий применительно к различным вариантам развития событий.

Письмо Пушкина Бенкендорфу от 21 ноября 1836 г. (в тот же день было написано и письмо Геккерну-старшему, тоже не отправленное) – очень важный документ в нашем расследовании. Но даже если бы его не было (что само по себе невероятно, если исходить из предложенной нами концепции действий Александра Сергеевича), остается более чем достаточно оснований считать, что именно Пушкин составил и инициировал рассылку знаменитого диплома, положившего начало быстрой и, к сожалению, трагической развязке глубокой личной драмы поэта. Во всяком случае, каждый, кто внимательно прочитал предшествующие страницы, положа руку на сердце должен признать, что у Пушкина было гораздо больше мотивов для организации этой мистификации, чем у других подозреваемых – Геккернов, Долгорукого, Гагарина, Полетики, Раевского и т. д. Но об этом в другом месте.

 

Глава 6

Положение обязывает

Давайте немножко отступим от анализа текстов ноябрьских писем Пушкина и буквально пунктирно воспроизведем событийный фон, приведший к появлению этих документов.

К началу 1836 г. Александр Сергеевич окончательно осознает, в какую плотную паутину светского быта он затянут. Обстоятельства, каждое из которых в отдельности не выглядит непреодолимым, в совокупности образуют кокон конформизма, на уютность которого (конечно, не без рефлексий) в конце концов соглашались многие потенциальные «властители дум». Пушкин восстал. Только давайте не делать из него героя. Идеологически он склонялся к компромиссу с властью. И желание занять место Карамзина, как придворного историографа Романовых, и осуждение польского освободительного движения, да и показной аристократизм. Свет, с его опытом обволакивания, «приведения к своему знаменателю» ломал очень сильных людей. Но здесь вышла осечка. Пушкин, может быть, благодаря своей генетике, не потерпел личного оскорбления, выразившегося во вторжении в святая святых его интимной жизни. «Шалости» придворной и дворянской жизни он воспринимал только в одном направлении. Проекцию на свою семейную жизнь установившихся нравов он отверг с возмущением. Гнулся Пушкин потому, что хотя и чувствовал свою исключительность, но хотел признания общества, высшего света, хотел купаться в аплодисментах, лучах славы и всеобщего обожания. И имел на то полное право. А власть, чувствуя возможность компромисса с гением, играла на этих струнах, но не сломала поэта, потому что невзначай «наступила на его любимую мозоль».

Петербургский двор раскрутил маховик сплетен вокруг в общем-то мало скрываемых знаков внимания Николая Павловича к Наталье Николаевне. Однако, обнаружив, что реакция супруга Н.Н. на эти слухи (по их мнению), мягко выражаясь, неадекватна принятым в свете нормам, влиятельные люди решили смягчить ситуацию и направить молву в другое, ложное русло.

В ближайшем кругу императорской семьи всегда присутствовали супруги Нессельроде. Последние благоволили Геккерну-старшему. Есть многочисленные свидетельства, что Геккерн неоднократно обедал в узком кругу императорской семьи. На этих обедах обычно обсуждались отнюдь не проблемы государственной важности (хотя и не без этого), а преимущественно разного рода новости придворных развлечений, взаимных ухаживаний участников бесконечных балов и приемов, попросту говоря, сплетни, которые исправно сообщала императрица со слов своих фрейлин. Периодическое присутствие Геккерна на таких неформальных обедах в узком кругу объясняется как протекцией Нессельроде, так и особыми отношениями России и Голландии, во многом обусловленными и тем, что родная сестра Николая Павловича была замужем за наследным принцем Нидерландов.

Так вот, в определенный момент (скорее всего в декабре 1835 г. – январе 1836 г.) в этой компании вызревает идея «перевести стрелки» от разросшихся до неприличных масштабов слухов по поводу близких отношений императора и Натальи Николаевны на молодого Дантеса. Последний, конечно, «парень не дурак», и на Наталью Николаевну глаз не мог не положить. Но место свое знал четко. Женщина, по которой как минимум вздыхает император, да еще жена известного литератора, от которого русские просто млеют, – это не для него. Легкий флирт – без проблем, но ничего серьезного. Этот «добрый малый», по свидетельствам современников, совсем не выглядел Дон Жуаном. Да к тому же он постоянно находился под ревнивым наблюдением голубого «папочки», через которого, собственно, и делалась карьера молодого французского эмигранта.

Дантесу по цепочке: Николай I – Нессельроде – Геккерн, дается указание инсценировать демонстративные ухаживания за женой Пушкина. «Супруги» Геккерны взялись за организацию этой мистификации со всей обстоятельностью. Воспользовавшись (а может быть, специально организовав) краткосрочной поездкой Геккерна-старшего в Гаагу, они организуют два письма Дантеса (от 20 января и 14 февраля 1836 г.) приемному папаше, в которых Дантес, практически цитируя любовные романы того времени, в банальных выражениях сообщает о некой «безумной любви» к замужней женщине, в результате которой он «совершенно потерял голову». Имя женщины и ее ревнивого мужа, естественно, не называется, но легко узнается. Этот «вещдок» создается на всякий случай, а главное – может быть использован по усмотрению Геккернов, поскольку не только создан ими, но и находится в их руках. (К великому сожалению Геккернов, они не предусмотрели такого развития событий, при котором им важнее было бы иметь письменные «доказательства страсти» Дантеса ни к Н.Н., а к Екатерине Гончаровой. Пришлось в ноябре 1836 г. убеждать в этом Жуковского, Пушкина и других исключительно на словах, отчего эта версия выглядела весьма сомнительно.)

О какой искренности в описании своих чувств к внезапно и навсегда покорившей его женщине («я готов был упасть к ее ногам и целовал бы их, если бы мы были одни») можно серьезно говорить, когда Дантес в том же письме, но на другой странице цинично пишет: «Однако не ревнуй, мой драгоценный, и не злоупотреби моим доверием: ты-то останешься навсегда, что же до нее – время окажет свое действие и ее изменит, так что ничто не будет напоминать мне ту, кого я так любил. Ну а к тебе, мой драгоценный, меня привязывает каждый новый день все сильнее, напоминая, что без тебя я был бы ничто».

О том, что свое задание Дантес выполнял непринужденно, с определенным артистизмом, давая понять окружающим, что он разыгрывает некий фарс, имеется достаточно много свидетельств. Одно из них, относящееся к лету 1836 г., дает наблюдательная С. Н. Карамзина: «Я шла под руку с Дантесом. Он забавлял меня своими шутками, своей веселостью и даже смешными (курсив наш. – Н. П.) припадками своих чувств (как всегда к прекрасной Натали)». О том же свидетельствует князь Трубецкой: «Дантес ухаживал за Наташей, но вовсе не особенно «приударял» за нею».

Пушкин без труда раскусил эту игру. Он не испытывал никакой ревности к Дантесу. Не потому что слепо верил в неприступность своей жены, а потому что знал, что этот «засланный казачок» никогда не решится перебежать дорогу императору. Его убивало другое. Люди из Зимнего дворца по сути повторяли тот же прием, что и в 1834 г. Все это пахло камер-юнкерством. Тогда его унизили мальчишеским чином, теперь – подсовывают мальчишку в качестве объекта ревности! Как ответить на эту игру?

Сначала Пушкину приходит мысль спровоцировать любую дуэль (без кровавого исхода) и в качестве неминуемого наказания за сам факт дуэли получить столь желанную высылку из столицы. Реализуя этот план, Пушкин пытается организовать «дуэльные ситуации» на ровном месте с малоизвестными людьми, которые, как потом оказывалось, были почитателями его таланта. 3 февраля 1836 г. Пушкин сцепился с молодым литератором Семеном Хлюстиным. Повод был «высосан из пальца». Хлюстин объяснял это Пушкину в письме: «Я повторил в виде цитаты замечания г-на Сеньковского. Вместо того чтобы видеть в этом простую цитату, вы нашли возможным счесть меня эхом г-на Сеньковского». С. А. Соболевский без труда уладил дело в виду его полной абсурдности.

Уже 5 февраля 1836 г. Пушкин пытается организовать другую дуэль с князем Репниным. Но в письме, которое должно стать поводом для дуэли, употребляет выражения, исключающие ее возможность: «Я не имею чести быть лично известен Вашему сиятельству. До сих пор питал к Вам искренние чувства уважения и признательности». Естественно, что после того, как Пушкин получил от Репнина ответ в высшей степени доброжелательный и тактичный, инцидент полностью рассыпался. Через несколько дней Пушкин буквально навязывает Владимиру Алексеевичу Соллогубу конфликтную ситуацию: «Вы позволили себе обратиться к моей жене с неприличными замечаниями и хвалились, что наговорили ей дерзостей». Соллогуб был в ужасе от всей этой нелепицы. Но «купил пистолеты, выбрал секунданта, привел бумаги в порядок и начал дожидаться. Я твердо, впрочем, решил не стрелять в Пушкина, но выдерживать его огонь, сколько ему будет угодно.» Вот какая дуэль была нужна Пушкину. Ведь он тоже не собирался стрелять в Володю Соллогуба! Но один, как назло, был в Твери, а другой в Петербурге. И все в результате расстроилось. Истории было неугодно разрешить эту «игрушечную дуэль», которая, по мысли Пушкина, кончилась бы очередной, но теперь необходимой для него ссылкой (вместе с семьей).

Неудачный опыт организации дуэльных провокаций вскоре разочаровал Пушкина, в частности, и потому, что в глазах окружающих он невольно предстает то смешным, то взвинченным, то неспособным контролировать собственные эмоции. Соллогуб прямо почувствовал потерю интереса Пушкина к этому способу выхода из навязанной поэту игры: «Вероятно, гнев Пушкина давно уже охладел, – писал он, – вероятно, он понимал неуместность поединка с молодым человеком, почти ребенком, из самой пустой причины».

Но отказаться от не оправдавшей себя тактики ведения борьбы не значит смириться с обстоятельствами. Пушкин мучительно ищет способ, дать понять «правительству и обществу», что он категорически не приемлет навязываемую ему ситуацию. Он ищет любую зацепку. Так, 1 июля он отвергает приглашение императрицы на традиционный бал в честь дня рождения ее величества. Объяснение, с одной стороны, благопристойное – траур по матери, но с другой – странное, поскольку на других балах на минеральных водах в это же время Пушкин появлялся, что отмечали в своих письмах и воспоминаниях и С. Карамзина, и Данзас. Кстати, последний указал, что именно в августе-сентябре 1836 г. «по Петербургу вдруг (курсив наш. – Н. П.) разнеслись слухи, что Дантес ухаживает за женой Пушкина». Не было ли это реакцией императрицы на нанесенное ей оскорбление? Она вполне могла дать указание Дантесу резко активизировать его демонстративные ухаживания за женой поэта. Ведь известно, что императрица давно «взяла Дантеса под свое покровительство, из личных средств доплачивала определенную сумму к скромному вознаграждению бедного корнета. Скромный по титулу и званию иностранец был в числе званых гостей на придворных балах. На одном маскараде он даже танцевал с костюмированной императрицей. И с присущей ему фамильярностью в обращении с дамами сказал царице: «Здравствуй, моя дорогуша!» «Императрица по-прежнему ко мне добра», – отчитывался он Геккерну. И уже в начале 1836 года он получает звание поручика в нарушение элементарной воинской табели о рангах». Ясно, что при таком положении Дантес и шагу не мог ступить без соизволения императорской семьи, он начисто был лишен права на проявление собственной инициативы. Да она ему и не была нужна. Карьера его развивалась стремительно и в нужном направлении.

Игра Дантеса в страсть к Наталье Николаевне раздражает Пушкина в первую очередь потому, что он не находит убедительного способа показать окружающим, что он все понимает, что презирает этот балаган, что никому не удастся выставить его в виде старого мужа, ревнующего свою жену к французу-офицеришке. (В своем рассказе Нащокину поэт сравнивал императора с ничтожным офицеришкой, мотающимся под окнами его жены, а тут ему подсовывают в качестве объекта ревности офицеришку во плоти). Первая мысль – на балаганную мистификацию ответить тем же. Об одной такой попытке Пушкина подробно рассказал князь Александр Трубецкой, близкий друг Дантеса. Суть его рассказа в следующем. В конце лета 1836 г., вернувшись к обеду из города на каменноостровскую дачу, Пушкин застал у Натали Дантеса. (Заметим, что Дантес нарочно задерживался, зная, что Пушкин должен вот-вот появиться). После того, как кавалергард ретировался, Пушкин потребовал объяснений от жены. Натали прибегла к спасительной, по ее мнению, лжи: Дантес, оказывается, зашел, чтобы сообщить ей о своем глубоком чувстве к сестре Екатерине и желании посвататься к ней. Пушкин, не поверив ни единому слову жены (это на заметку пушкинистам, убеждающим читателей более полутора веков в исключительной искренности Н.Н. и в столь же исключительной доверчивости поэта к росказням своей супруги), решил воспользоваться ее оправданиями и заставил тут же под диктовку написать Дантесу записку, в которой Натали извещает Дантеса, что она передала мужу, как Дантес просил руки ее сестры Кати, и муж, со своей стороны, согласен на этот брак. Записка была тотчас послана Дантесу. Трубецкой описывает шок Дантеса: «Ничего не понимаю! Ничьей руки я не просил. Стали мы обсуждать, советоваться и порешили, что Дантесу следует прежде всего не давать опровержения словам Натали до разъяснения казуса». Когда Дантес получил от Натали разъяснение этого «казуса», ему ничего не оставалось делать, как действительно изобразить ухаживания за Екатериной. Доказательства этому мы получаем из письма С. Карамзиной от 19 сентября 1836 г. Описывая свои именины, она, в частности, пишет о Дантесе, «который продолжает все те же штуки, что и прежде, – не отходя от Екатерины Гончаровой (!), он издали бросает нежные взгляды на Натали, с которой, в конце-концов, все же танцевал мазурку». Шутка Пушкина удалась на славу. Этот замечательный розыгрыш Пушкина через два с половиной месяца выполнил роль подсказки для Геккернов в момент, когда они лихорадочно искали способ уйти от дуэли.

К сожалению, эта мистификация Пушкина имела камерный характер, не могла получить широкого общественного резонанса, а потому не решала проблем, стоявших перед поэтом. Но она показала, что с Пушкиным шутки плохи, у него все игроки как на ладони. И Дантес сильно струхнул. По свидетельству того же Трубецкого, Дантес после встречи с Пушкиным на его даче (которая явно имела целью подразнить супруга Н.Н.) «выразил мне свое опасение, что Пушкин затевает что-то недоброе», Интуиция не обманула Дантеса. Именно в августе-сентябре в голове поэта созревал план «крупномасштабной акции». Цель акции, показать, что свою честь он ставит выше всего на свете – это во-первых, во-вторых, что его интеллект несоизмеримо выше мозгов светских интриганов и для него не представляет никакого труда разобраться в их мышиной возне, и в третьих, в столь неравной борьбе он готов поставить на кон свою жизнь. Форма реализации этих целей – «автоанонимное» письмо, распространенное в узком кругу своих близких знакомых, что создает возможности для маневра при непредсказуемом развитии событий. А непредсказуемость при операции такого масштаба была обязательным элементом начинающейся игры. Большой игры.

Пушкин пустил в ход свою домашнюю заготовку во второй половине дня 3 ноября 1836 г. Тогда городская почта несколько месяцев как начала работать и, не в пример нынешним временам, действовала быстро. Все специалисты сходятся на том, что появлению анонимного диплома предшествовало некое событие или события), произошедшее где-то между 15 октября и 2 ноября. Если по датам есть расхождения во мнениях, то по характеру события практически полное единодушие. Все сходятся на том, что роль детонатора в развившемся скандале сыграли последствия посещения Натальей Николаевной квартиры Идалии Полетики в отсутствии хозяйки. Обстоятельства этого посещения известны нам исключительно со слов самой Натальи Николаевны. Вернее, в ее интерпретации. Собственно, в распоряжении историков имеются три по сути идентичных описания этого события. Это воспоминания П. и В. Вяземских, письмо Фризенгофа Араповой с изложением того, что было известно по этому поводу Александрине, и, наконец, пересказ этого последнего Араповой (дочерью Натали и Ланского), с добавлением некоторых деталей, почерпнутых ею, очевидно, из обрывков разговоров ее родителей о петербургской жизни. У всех этих письменных свидетельств есть один и тот же первоисточник – устный рассказ самой Натальи Николаевны. Вот как он выглядит в пересказе Вяземских: «Мадам N.N. по настоянию Геккерна (Дантеса) пригласила Пушкину к себе, а сама уехала из дому. Пушкина рассказывала княгине Вяземской и мужу, что, когда она осталась с глазу на глаз с Геккерном (Дантесом), тот вынул пистолет и грозил застрелиться, если она не отдаст ему себя. Пушкина не знала, куда ей деваться от его настояний; она ломала себе руки и стала говорить как можно громче. По счастию, ничего не подозревавшая дочь хозяйки дома явилась в комнату, и гостья бросилась к ней».

Да, воистину, нужно быть очень простодушной женщиной, чтобы такое наворотить и думать, что ей поверят, особенно муж. Однако целые поколения пушкинистов, влюбленных в Александра Сергеевича и его супругу, поверили. Одна мудрая Анна Ахматова усомнилась: «Все это так легко придумать, все это так близко лежит, во всем этом нет и следа страшной неожиданности – верной спутницы истины».

Попробуем сначала разобраться в мелочах. Входит Натали в квартиру Полетики. Со своим ключом? Маловероятно, хотя чем черт не шутит. Предположим, открывает ей дверь прислуга или гувернантка. Последняя должна быть в курсе замысла хозяйки и иметь от нее инструкции, ибо надо не только встретить гостью, принять от нее верхнюю одежду, но и проводить в апартаменты, где затаился Дантес. Итак, гувернантка выполнила свою миссию и оставила участников свидания наедине. Откуда же вдруг появляется свободно разгуливающая по квартире дочь Полетики, которой, кстати сказать, в 1836 г. исполнилось только три года? А где же гувернантка, обязанная оберегать конспиративную встречу? Что-то слабо верится в эту абракадабру. А пистолет! Смехотворно, грозить убить себя в чужой квартире из-за того, что женщина не желает отдаться «здесь и сейчас». Дантес был достаточно опытным ловеласом, чтобы использовать руки и губы, а не размахивать пистолетом. Здесь уже пахнет шантажом и грубым запугиванием, а не соблазнением. Не случайно, пересказывая версию своей сестры, более умная Александрина жестко ее отредактировала: убрала из рассказа «пистолет» и ввела «колени» («бросившись перед ней на колена, он заклинал ее»). Но Вяземским редактировать было незачем – как слышали, так и передали. Беда Натальи Николаевны была не в том, что, как полагала Долли Фикельмон, она слишком много рассказывала мужу, беда в другом – она не умела врать правдоподобно. Умудренному опытом не только личной интимной жизни, но и знатоку многовековой истории психологических взаимопереплетений человеческих судеб молодая провинциалка лупила турусы на колесах, искренне полагая, что муж примет все на веру как начинающий любовник.

Лживость всей конструкции, придуманной Натальей Пушкиной, достаточно явно высвечивается при ознакомлении с книгой Александры Араповой (урожденной Ланской) о своей матери. Пушкинисты обычно крайне скептически оценивают этот документ. Однако, на наш взгляд, к нему следует подходить дифференцированно. Нельзя с водой выплескивать ребенка. Конечно, в книге легко просматривается сверхзадача, которую преследует Арапова: убедить читателя, что она незаконнорожденная дочь императора Николая I. Здесь автор не скупится на разного рода намеки и натяжки. Но с другой стороны, нельзя забывать, что книга написана человеком, многие годы прожившим в одной семье с Натальей Николаевной, много от нее слышавшим, в том числе, наверное, и о знаменитом свидании. Тот факт, что Арапова, работая над своей книгой, обратилась к Александре Николаевне, отнюдь не доказывает, что она ничего не знала об этой истории, скорее наоборот, – это свидетельствует о желании сверить свою информацию с видением близкого матери человека. Как бы то ни было, но кое-что интересное можно почерпнуть из текста Араповой. Она пишет: «Местом свидания была избрана квартира Идалии Григорьевны Полетики в кавалергардских казармах, так как муж ее состоял офицером этого полка». А несколькими строками выше приводит откровения своей матери: «Сколько лет прошло с тех пор, а я не переставала строго допытывать свою совесть, и единственный поступок, в котором она меня уличает, это согласие на роковое свидание». Пушкину и своей сестре Натали говорила совсем другое. В письме Фризенгофа Араповой сказано следующее: «.ваша мать получила однажды от г-жи Полетики приглашение посетить ее, и когда она прибыла туда, то застала там Геккерна вместо хозяйки дома». Значит, в 1836 г. Натали трактовала встречу с Дантесом на квартире у Полетики как неожиданную, подстроенную коварной подругой, а спустя многие годы призналась, что шла на заранее подготовленное свидание. Но когда столько лжи, то, естественно, встает вопрос, а с кем собственно было свидание? Может быть, совсем не с Дантесом? Может быть, и не было никаких пистолетов и бродящих по квартире малолеток?

В подтверждение наших сомнений как нельзя кстати всплывает еще одна деталь, озвученная Араповой: «Хорошо осведомленная о тайных агентах, следивших за каждым шагом Пушкиной, Идалия Григорьевна, чтобы предотвратить опасность возможных последствий, сочла нужным посвятить своего друга (кавалергардского ротмистра П. П. Ланского) в тайну предполагавшейся у нее встречи, поручив ему под видом прогулки около здания строго следить за всякой подозрительной личностью, могущей появиться близ ее подъезда». Замечательно! Тайное свидание недавнего корнета, без году неделя новоиспеченного поручика опекает в качестве «топтуна у подъезда» в ноябрьскую петербургскую непогоду не кто-нибудь, а кавалергардский ротмистр! Прибавьте к этому, что он на 13 лет старше 24-летнего шалуна. Да будь он по уши влюблен в Идалию Григорьевну, но такого унижения не стерпел бы. Другое дело, если в апартаментах Полетики встречался бы с дамой сердца его императорское величество. Тогда бы ротмистр беспрекословно дежурил, чтобы «предотвратить опасность возможных последствий» и происки любых «тайных агентов», подосланных, например, императрицей.

Отметим, что Полетика принадлежала к числу дам, обеспечивающих интимные свидания царствующих особ. Это был узкий круг лиц, особо доверенных «квартирдам», которые не были своднями в прямом смысле этого слова, но обеспечивали интимные гнездышки для пассий высокопоставленных особ. Не тащить же очередную свою симпатию сразу в Зимний дворец. Все-таки век девятнадцатый, а не двадцатый, и Россия, а не США. Между прочим, отцовскую практику «квартир-дам» усвоил и Александр II. Он долгое время пользовался услугами некой Варвары Шебеко, которая подыскивала ему квартиры для тайных встреч с молодой смолянкой Долгорукой, ставшей впоследствии официальной женой императора-освободителя. Специфика положения дам, подобных Идалии Полетике и Варваре Шебеко, состояла в том, что они, как правило, не были обременены титулами и не занимали официальных должностей в придворной иерархии.

Но выполняя интимные поручения коронованных особ, будучи их доверенными лицами, они становились значительными фигурами в высшем свете.

Пушкин, разгадав или получив информацию о роли Полетики в организации свиданий своей жены (конечно, не с Дантесом), в процессе инициированного им скандала, походя, сломал всю карьеру этой дамы. Она оказалась той «щепкой», которая вылетела из придворного круга, когда Пушкин начал «рубить лес» (после дуэльной истории муж Полетики был переведен в Одесский гарнизон). Вот в чем причина лютой ненависти Полетики к Пушкину, пронесенная ею через всю свою долгую жизнь. За игривый щипок или эпиграмму так не ненавидят.

 

Глава 7

Маховик запущен. События приобретают необратимый характер

Итак, Пушкин узнает о возобновлении тайных свиданий своей жены с царем. Нет смысла гадать, каким образом он получил эти сведения. В столичном городе, имея широкий круг общения с людьми из различных слоев социальной среды, можно даже не прилагая усилий для специального расследования, получить такого рода информацию. Царь начал очередной осенне-зимний сезон. Да еще и под «прикрытием» ручного Дантеса. Над Пушкиным открыто издевались. Его терпению приходит конец, и он приступает к реализации своего плана: запускает анонимный диплом. Думается, что дипломы эти заготовлены были заранее, за несколько дней до рассылки. Его переписчиком-тиражистом вполне мог быть человек вообще не знавший французского языка, а трафарет, с которого делались копии, был исполнен печатными буквами (в пользу этой нашей версии говорит, в частности, написание буквы «г» не в прописном «г», а в печатной варианте «г»). Поэтому многочисленные графические экспертизы заведомо были обречены на неудачу. Автор диплома отлично понимал, что когда царь ознакомится с его содержанием и поймет оскорбительный намек на свою персону, он тотчас потребует найти составителя. Поэтому конспирация была тщательно продумана и, скорее всего, отняла не один день.

Письма посланы, получены, кем-то прочитаны, кем-то возвращены Пушкину не вскрытыми. Первый шаг сделан. Далее Пушкин использует схему своей летней шутки на каменноостровской даче. Якобы вновь поверив версии Натали по поводу ее свидания на квартире Полетики, он посылает вызов (картель) Дантесу, естественно, без объяснения причин, поскольку перед ним не желает выглядеть дураком-мужем, верящим всей лапше, которую благоверная вешает на его уши. Но этим шагом он убивает двух зайцев: во-первых, ввергает в полную панику Геккернов, а во-вторых, приводит в ужас свою Наташу. Последняя тут же посылает брата в Царское Село за Жуковским, что входит в планы Пушкина, так как Жуковский может содействовать его встрече с царем. А это в затеянной поэтом игре главное. Он хочет в глаза высказать свои претензии Николаю. Для подстраховки Пушкин 6 ноября пишет письмо министру финансов Егору Францевичу Канкрину: «Ныне, желая уплатить мой долг сполна и немедленно, осмеливаюсь предоставить сие имение (в Нижегородской губернии), которое верно того стоит, а вероятно, и более». После этих слов следует довольно знаменательный пассаж, на который пушкинисты обычно не обращают никакого внимания: «Осмеливаюсь утрудить Ваше сиятельство еще одною важною для меня просьбою. Так как это дело весьма малозначащее и может войти в круг обыкновенного действия, то убедительнейше прошу Ваше сиятельство не доводить оного до сведения государя императора, который, вероятно, по своему великодушию, не захочет такой уплаты (хотя оная мне вовсе не тягостна), а может быть, и прикажет простить мне мой долг, что поставило бы меня в весьма тяжелое и затруднительное положение; ибо я в таком случае был бы принужден отказаться от царской милости, что и может показаться неприличием, напрасной хвастливостью и даже неблагодарностью».

Не странно ли, что Пушкин настойчиво и витиевато в официальном прошении убеждает высокого чиновника (министра финансов) решить вопрос, не докладывая царю? При этом должен Пушкин, по сути, именно царю, который своей личной волей выделил поэту кредит из казны российского государства. Все это Пушкин понимал лучше нас. Поэтому его «просьба» на самом деле является напоминанием Канкрину, что он обязан срочно доложить императору заявление Пушкина и ознакомить его с непримиримой позицией поэта: никаких милостей от царя, никаких списаний долгов. Человек, решивший защищать свою честь, должен быть (хотя бы гипотетически) материально независим от обидчика. Кроме того, письмо, составленное в такой необычной форме, может послужить поводом для личной аудиенции у государя.

Посылая вызов Дантесу, Пушкин понимал, что бросает палку в придворный муравейник. За душечкой Дантесом, любимцем императрицы, стоит завсегдатай дома графа Нессельроде, старший Геккерн, а там уже и Николай Павлович, который со своим министром иностранных дел был на короткой и очень доверительной ноге. Пушкин вряд ли знал, что как раз к этому моменту между Николаем I и нидерландским посланником уже пробежала кошка из-за донесения Геккерна правительству Голландии об одной приватной беседе с российским императором. Но главное, что об этом знал сам Геккерн и поэтому дуэльный скандал становится особенно некстати. Да и на карьере приемного сына можно было ставить крест, если дуэль состоится (даже без кровавых последствий). Вот на этот страх от возможных последствий дуэли Пушкин и рассчитывал. Поэтому он не удивился тому, что Геккерн-старший буквально мгновенно примчался к нему и униженно просил об отсрочке дуэли хотя бы на несколько дней. Отсрочка была милостливо разрешена. Этот раунд игры Пушкин выиграл вчистую. Ведь ему важно было не драться с Дантесом, а вызвать замешательство в стане Романовых-Нессельроде и выйти, в конце концов, на прямое объяснение с императором. Здесь должны были сработать Жуковский и письмо министру финансов. К сожалению, Жуковский не оправдал надежд Пушкина. Он замять дуэльную историю на дальних подступах к Зимнему. Поэтому он живо и с энтузиазмом откликнулся на идею Геккернов о сватовстве Дантеса к Екатерине Гончаровой. Собственно, это была не самостоятельная идея, а резонанс на злую шутку Пушкина времен каменоостровской дачи. Будучи в шоке, Геккерны не могли придумать ничего оригинального и попросту воспользовались невольной «подсказкой» Пушкина, в основе которой лежало беспомощное вранье Натали, желавшей оправдать перед мужем свой в общем-то невинный флирт с молодым кавалергардом.

Уже 7 ноября Жуковский сообщает Пушкину «радостную» весть: Дантес сватается к Екатерине Гончаровой, подозрения Пушкина были напрасными, все улаживается как нельзя лучше, а по сему вызов надо отозвать. Можно вообразить бешенство Пушкина. Его ставят в глупейшее положение. Даже если на минуту поверить версии Натали о свидании у Полетики, Пушкин все равно оказывается в дураках: только что Дантес якобы застрелится, если Натали не примет его пылкой любви, а спустя несколько дней Пушкину предлагают сделать вид, что он верит в страстную любовь Дантеса к Екатерине.

И это при том, что свою выдуманную версию Натали уже успела озвучить не только мужу, но и близким его друзьям (как минимум, Вяземской). Пушкин знает, что Геккерны блефуют. Он перед началом игры понимал, что они любым путем будут уходить от дуэли. Но таким! Вот это он не вычислил. И в порыве гнева, граничащего с отчаянием, он, по-видимому, открылся Жуковскому. Он сказал, кто главный подозреваемый, кого он на самом деле хочет поставить на место, осадить в беспредельном хамстве по отношению к себе. Жуковский как вышколенный царедворец от этих откровений перепугался до смерти. Только этим можно объяснить слова в его записке, до сих пор держащие в полном недоумении всех пушкинистов: «Но, ради Бога, одумайся. Дай мне счастье избавить тебя от безумного злодейства (курсив наш. – Н. П.), а жену твою от совершенного посрамления». Безумие, злодейство, посрамление – слова, которые никак не соразмерны масштабам разборки между кавалергардом и поэтом. А ведь Жуковский цену слову знал. Значит, услышал от Пушкина нечто подспудное. 8 ноября он записал: «Я у Пушкина. Большое спокойствие. Его слезы. То, что я говорил об его отношениях». Дальше прикусил язык, значит – не для бумаги. Но, видимо, уговорил не совершать «безумного злодейства». Пока.

Но Пушкин в отчаянии. Весь его план игры с коронованной особой рушился. Его оттеснили на периферию родственных отношений и разборок. Но и это еще не все. Он получает вежливый, но твердый (и, конечно, согласованный с царем) отказ от министра финансов Канкрина по поводу погашения долгов перед казной. Далее, он явно ставится в унизительное положение в связи с открытием осенне-зимнего сезона 15 ноября. Дело в том, что этот первый официальный бал имел всегда ритуальное значение. Так вот, Пушкин не получает приглашения на этот бал, хотя по званию камер-юнкера обязан был его получить. Но приглашение получает его жена, что с точки зрения придворного этикета являлось нонсенсом. Впоследствии императрица скажет, что Пушкину приглашение не было послано, поскольку она слышала, «он носит траур по матери» (злопамятный ответ на пушкинскую мотивировку его отсутствия на петергофском балу 1 июля). Однако, это чистая издевка. Вычеркнуть из списка приглашенных человека, обязанного быть на мероприятии по протоколу, да еще при этом оставить в списке его жену было грубейшим нарушением всех норм тогдашней придворной жизни. Даже Наталья Николаевна поняла двусмысленность ситуации и обратилась к Жуковскому (не к мужу!) за советом. Жуковский в самой категоричной форме потребовал от Натальи Николаевны обязательного присутствия на балу. Он не постеснялся зафиксировать свой вердикт в записочке, посланной жене поэта. Это позволяет нам составить представление о том, на чьей стороне в этой игре был воспитатель царских детей. Так что Пушкин получил пощечину не только от коронованных особ, но и от старшего собрата по перу (да и от жены тоже, поскольку она с радостью послушалась Жуковского). Игра казалась проигранной окончательно.

Самым провальным моментом на этом этапе для Пушкина стало то, что Николай Павлович, проявив железный характер, не захотел встречаться с поэтом. Наоборот, как сказано выше, двумя болезненными ударами (отказ от предложенной Пушкиным схемы погашения долгов и «отлучение» от Аничкова дворца) дал понять, что бунта не потерпит. Очевидно, что о выходке Пушкина императору было известно по двум каналам – и от Нессельроде, и от Жуковского. Думается, что вариант со сватовством Дантеса к Екатерине Гончаровой был одобрен на высоком уровне как по причине, что сей вариант уводил далеко в сторону от скандала фигуру императора, так и потому, что такой ход ставил Пушкина в смешное положение в глазах света. Как говорится, ревнивец-муж «попал пальцем в небо». Косвенным подтверждением согласованности действий венценосной семьи и Геккернов является мгновенное разрешение на брак, которое по придворному этикету должна была испросить фрейлина Гончарова у императрицы. Скоротечность выдачи разрешения на брак выглядит особенно странной, так как Дантес был католиком, и процедуру следовало согласовать с иерархами православной церкви. При этом хитрая лиса императрица Александра Федоровна писала баронессе Тизенгаузен: «Мне бы так хотелось иметь через вас подробности о невероятной женитьбе Дантеса. Неужели причиной ее являлось анонимное письмо? Что это, великодушие или жертва?»

Пушкин, перейдя в оборону, вынужден был 17 ноября дезавуировать свой вызов Дантесу. О том, как ему выкручивали руки, уже много написано. И хотя там было много нюансов, заслуживающих дополнительного рассмотрения, мы пока их опустим ради главного. А главное в том, что Пушкин поставил себе целью сломить занятую императором позицию отстраненности и выйти на прямой разговор с ним. Пушкин уже понимал, что этого результата теперь невозможно достичь никакими слезными письмами об аудиенции. Более того, если бы такие прошения вышли из-под пера Пушкина и были бы вдруг удовлетворены, то это означало бы полную капитуляцию поэта. Возможно, в Зимнем этого ждали. Там, скорее всего, надеялись, что у Пушкина сдадут нервы и он пойдет на поклон. Сведения о крайней взвинченности Пушкина доходили до Зимнего не только от его недоброжелателей, но и от друзей.

Но Пушкин сохранил хладнокровие и нашел способ заставить императора принять его без прямой просьбы. С этой целью он задействовал молодого Соллогуба, точно рассчитав все его шаги и поведение тех лиц, на которых Соллогуб интуитивно выйдет с полученной от Пушкина информацией. Эту комбинацию в игре Пушкина с Зимним условно назовем «21 ноября». О ней лучше всего рассказал ее невольный исполнитель В. А. Соллогуб: «Послушайте, – сказал мне Пушкин через несколько дней (после отзыва картеля Дантесу. – Н. П.), – вы были более секундантом Дантеса, чем моим; однако, я ничего не хочу делать без вашего ведома. Пойдемте в мой кабинет (хитрец Пушкин: сначала намекнул мальчишке, что недоволен его ролью в переговорах с секундантом Дантеса, и тут же подчеркнул, что он остается его самым доверенным лицом). Он запер дверь и сказал: «Я прочитаю вам мое письмо старику Геккерну. С сыном уже покончено… Вы мне теперь старичка подавайте». Тут он прочитал мне всем известное письмо к голландскому посланнику. Губы его задрожали, глаза налились кровью. Он был до того страшен, что только тогда я понял, что он действительно африканского происхождения. Что мог я возразить против такой сокрушительной страсти? Я промолчал невольно, и так как это было в субботу (приемный день князя Одоевского), то поехал к кн. Одоевскому. Там я нашел Жуковского и рассказал ему про то, что слышал. (Пушкин верно рассчитал реакцию Соллогуба, а дальше и реакцию Жуковского.) Жуковский испугался и обещал остановить посылку письма. Действительно, это ему удалось; через несколько дней он объявил мне у Карамзиных, что он уладил и письмо послано не будет».

Дело Жуковский действительно уладил. Но для этого ему пришлось срочно выполнить непременное условие Пушкина – организовать его встречу с царем. Видимо, испуганный Жуковский смог напугать и Николая. Аудиенция состоялась практически незамедлительно – 23 ноября. О содержании разговора ни царь, ни поэт, ни, тем более, Бенкендорф (есть косвенные сведения, что он присутствовал на встрече) не распространялись. Думается, что Пушкин изложил царю (в стиле неотправленного письма Бенкендорфу) свое видение ситуации. Намеки на причастность царя ко всей этой истории в виду присутствия Бенкендорфа носили, скорее всего, весьма завуалированный характер. Но главные участники разговора все поняли с полуслова. Тем более, что Пушкин наверняка изложил императору содержание диплома в своей авторской интерпретации.

Очевидно, что при оценке Геккерна-старшего собеседники сошлись во мнении. Более того, чтобы успокоить и смягчить Пушкина царь мог в доверительно-конфиденциальной форме намекнуть поэту, что в ближайшее время предполагается заменить фигуру посла. Пушкин обожал доверительный тон царствующих особ и несколько размяк, что не помешало ему твердо сказать, что он остается «единственным судьей и хранителем своей чести и чести своей жены» и посему вопрос о сатисфакции не снимает совершенно. На что получил ответную реплику: если Пушкин надумает делать какие-либо резкие шаги, то пусть поставит государя в известность и примет от него отеческий совет. На такое почти интимное предложение Пушкин не мог ответить отказом. Николай умел обволакивать, так что расстались мирно.

У Пушкина от аудиенции осталось двойственное ощущение. Конечно, сам факт его встречи с царем за закрытыми дверями был в глазах придворной шушеры маленькой тактической победой Пушкина. В актив можно было записать и то, что поэту удалось в развернутой форме донести до Николая, что он не только прекрасно разобрался в клубке интриг вокруг его жены, но и не собирается идти на компромисс во всем, что касается его интимной жизни; роль Нарышкина не для него! Но с другой стороны, Пушкин не получил от Николая ни сочувствия, ни тем более даже намека, что царь использует свой авторитет, чтобы оградить поэта от травли, как-то подчеркнуть его значимость в общественной и культурной жизни России. А уж это-то можно было сделать проще простого. Думается, что Пушкин в разговоре интуитивно почувствовал внутреннее раздражение царя, который остался глух к поползновениям поэта обрести хоть какое-то подобие финансовой независимости и увезти жену-красавицу из Петербурга.

Так что позицию на игровом поле Пушкин хотя и несколько выровнял, но стратегического преимущества не достиг. Николай Павлович людей с самостоятельным мышлением и, соответственно, с собственным мнением не любил и в этом был неоригинален, никак не выделялся из длинной череды российских правителей (ни до, ни после него). Особую напористость ему в отношениях с Пушкиным придавало то, что «тылов» у поэта не было никаких. Сколько бы ни твердили преданные друзья Пушкина (выполняя волю поэта), что его супруга была верна мужу до конца, остается фактом, что ей крайне лестны были и особые знаки внимания государя, и взбалмошные ухаживания Дантеса. И это обстоятельство, как мы уже отмечали, значительно важнее в сложившейся ситуации, чем проблема «формальной верности». Николай Павлович как «верховный главнокомандующий придворного курятника», циник и солдафон рассуждал просто: своим публичным заигрыванием с Пушкиной я доставляю ей удовольствие, и она, в свою очередь, не скрывает этого. В таком случае, что же так суетится муж? Ему, видите ли, не нравится, но ведь жене нравится. Ну и разберись с ней, а не предъявляй претензий к другим мужикам. Кстати, эта логика «скотного двора» далеко не многих покоробит и сегодня; а в то время «пускать жену по кругу», как писал в своих дневниках один из близких поверенных в любовных делах Пушкина А. Вульф, было нормой поведения дворянской молодежи, и не только молодежи.

Таким образом, в борьбе за честь семьи Пушкин изначально оказался в одиночестве (а может быть, пал жертвой собственного конформизма в интимных связях), и это ставило императора в крайне выгодное положение. Зачем какие-то послабления Пушкину. Наоборот, он хочет освободиться от материального бремени «царских милостей», а мы Наталье Николаевне (!) денежное пособие на свадебный подарок молодым Геккернам от семьи Пушкиных (!). Мол, ниш ты, Пушкин, но, слава Богу, у тебя жена-красавица и царская семья не даст тебе осрамиться, без подарка прийти на бракосочетание, которое коронованные особы очень даже одобряют. Второй момент – раздражают Пушкина навязчивые ухаживания мальчишки-кавалергарда за его женою – матерью четверых детей. Очень хорошо. Предпишем Дантесу и после его свадьбы оказывать усиленные знаки внимания жене Пушкина. Поскольку Натали с энтузиазмом принимает эти знаки, версия Пушкина о «трусливом браке Дантеса на Екатерине» (чтобы избежать дуэли) рушится, а версия Нессельроде-Геккернов о «жертве Дантеса во спасения честного имени замужней женщины» торжествует в глазах света.

В наиболее емкой форме суть этой игры выразил К. К. Данзас в своих воспоминаниях: «Борьба… заключалась в том, что в то время, как друзья Пушкина и все общество, бывшее на его стороне, старались всячески опровергать и отклонять от него все распускаемые врагами поэта оскорбительные слухи, отводить его от встреч с Геккерном и Дантесом, противная сторона, наоборот, усиливалась их сводить вместе, для чего нарочно устраивали балы и вечера, где жена Пушкина вдруг неожиданно встречала Дантеса».

Но потуг Дантеса на этом этапе явно не хватает. Тем более, что Пушкин занял твердую позицию по отношению к навязанным ему родственникам. Никаких приемов и встреч в его доме, никаких примирительных встреч или писем, жесткое до грубости поведение при встречах на «нейтральной территории». В связи с этим запускается еще один прием дискредитации оппонента: он такой же аморальный тип, как и все, так что смешно слышать от него слова о чести и достоинстве. Всплывает и быстро распространяется в петербургском обществе слух об интимной связи Пушкина с Александриной, сестрой его жены. Для этого используется уже катастрофически теряющая свое положение и поэтому особенно усердная Идалия Полетика. Распуская эту сплетню, Полетика для убедительности ссылается на откровения самой Александрины (А. Трубецкой: «Александрита созналась в этом г-же Полетике»), и как раз это настораживает, так как Александрина, несомненно, испытывавшая крайне теплые чувства к Пушкину, была чрезвычайно скрытной и сдержанной женщиной. Кому-кому, но не прожженной сплетнице Полетике она могла открыться.

Как бы то ни было, но жернова хорошо управляемого общественного мнения работают и доводят до нужного «помола» не только мозги врагов, но и друзей Пушкина. И вот уже Сонечка Карамзина пишет 12 января 1837 г. брату Андрею (ах, карамзинский кружок, «интеллектуальная опора» Александра Сергеевича!): «В воскресенье у Катрин было большое собрание без танцев: Пушкины, Геккерны, которые продолжают разыгрывать свою сентиментальную комедию, к удовольствию общества. Пушкин скрежещет зубами и принимает свое всегдашнее выражение тигра. Натали опускает глаза и краснеет под жарким и долгим взглядом своего зятя, – это начинает становиться чем-то большим обыкновенной безнравственности; Катрин направляет на них обоих свой ревнивый лорнет, а чтобы ни одной из них не оставаться без своей роли в драме, Александрина по всем правилам кокетничает с Пушкиным, который серьезно в нее влюблен, и если ревнует свою жену из принципа, то свояченицу – по чувству».

Как же можно манипулировать человеческим сознанием! Брезгливость к Пушкину, к «комедии», разыгрываемой всем этим семейством, пересказ навязанных из вне сплетен под видом личных «тонких» наблюдений, да еще густо приправленных якобы собственной иронией. И, конечно, С. Н. Карамзина убеждена в самостоятельности своих суждений.

Мы специально привели мнение наивной и искренней представительницы круга обожателей Пушкина и ценителей его таланта. Аналогичные мнения можно долго цитировать, благо они дошли до нас. Важно здесь не число свидетельств, а ощущение, что общественное мнение вокруг поэта было сформировано окончательно и бесповоротно. И партия друзей Пушкина, о которой говорил Данзас, полностью проиграла этот раунд, а часть ее членов фактически приняла навязанные правила игры.

Пушкин понял, что время работает на императорский двор. Двусмысленность ситуации с каждым днем нагнетается все больше. Поэт явно недооценил жесткость игроков, с которыми он вступил в соперничество. Да он и не очень хотел конфронтации с властью. Он отверг коллективное помешательство декабристов, хотя очень сочувствовал им, особенно в плане личных судеб; он не стал вольнодумцем-одиночкой, как Чаадаев. Пушкин хотел способствовать возвеличиванию России; да, имперской, поскольку в прагматическом будущем другой не видел. Просвещенный абсолютизм – вот его реальный политический идеал. Но просвещенность монархии для Пушкина измерялась тем, что она дает человеку право быть личностью при условии, что эта личность не покушается на основы государственного строя. Очередная морально-политическая ловушка. О ее природе и жизнеспособности отдельный разговор, который уведет нас от основной темы.

Для нас здесь и сейчас важно другое: Пушкину наглядно, жестко показали, что никакой просвещенности (или просто человеческой гуманности) в российском абсолютизме нет. Остался бы Пушкин холостым, может быть, и стал придворным историографом. Хотя вряд ли. История не терпит сослагательного наклонения. А история говорит об одном – есть закон, беспощадный закон стаи; если хочешь быть в ней или с ней, обязан принимать ее правила игры в полном объеме. Если на половину или на три четверти и даже на девять десятых – тебя рано или поздно стая уничтожит. Пушкин очень быстро убеждается, что царь как минимум занял позицию стороннего наблюдателя. Продолжает оказывать знаки внимания Натали, позволяя делать шутливые замечания по поводу распространяемых вокруг нее сплетен и ревнивом характере мужа. Дантес, почувствовав полную безнаказанность, с каким-то садистским удовольствием ухаживает за женой поэта. Ему видится в этом, что берет реванш за в общем-то скандальную и унизительную для него процедуру уклонения от дуэли путем женитьбы на некрасивой бесприданнице.

Свадьба состоялась 10 января по католическому и православному ритуалам. Геккерны предпринимают суетливые попытки задружиться с Пушкиным домами. Пушкин, понимая, что такое развитие событий будет расценено двором как полная его капитуляция, резко и грубо отвергает эти поползновения; вплоть до публичного швыряния нераспечатанных писем Дантеса в лицо Геккерну-старшему.

Пушкин понимает, что эффект (в значительной степени иллюзорный) от первой аудиенции с императором бесследно испарился. Царь мягко стелет, да жестко спать. Необходимо новое более откровенное и без свидетелей объяснение. Теперь Пушкину не требуется посредничество Жуковского. Он расстался с Николаем на том, что предупредит его лично, если надумает предпринять какие-либо резкие шаги. Естественно, Пушкин воспользовался этой договоренностью. Во всей игре, в которую он был, сначала вынужденно, втянут, а затем по своей уже воле стал активным игроком, принципиально важным, можно сказать, ключевым моментом было прямое объяснение с Николаем I. Дантес, Геккерн, Полетика были фигурами третьестепенными, пешками. А Пушкину подавай «короля», только ему можно поставить «мат», прокричать свою обиду и уже этим отомстить, поскольку сказать самодержцу прямо в глаза то, что ты о нем думаешь, – это такая моральная пощечина, которая сжигает все мосты (даже если она нанесена без свидетелей). Такое оскорбление запоминается на всю жизнь в деталях, преследует всесильного монарха, когда он остается наедине с самим с собой, вызывает желание выставить себя в этой истории в выгодном свете, хотя никто не просит тебя об этом, да и толком не знает о «кошках, которые скребут императорское сердце». Пушкин нанес столь сокрушительный моральный удар по психике Николая Павловича, что и спустя десять с лишним лет этот солдафон продолжал рефлексировать: «Под конец жизни Пушкина, встречаясь часто в свете с его женою, которую я искренно любил и теперь люблю как очень добрую женщину, я раз как-то разговорился с нею о комержах (сплетнях), которым ее красота подвергает ее в обществе; я советовал ей быть сколько можно осторожнее и беречь свою репутацию и для самой себя, и для счастия мужа, при известной его ревнивости. Она, верно, рассказала это мужу, потому что, увидясь где-то со мною, он стал меня благодарить за добрые советы его жене. «Разве ты мог ожидать от меня другого?» – спросил я. «Не только мог, – ответил он, – но, признаюсь откровенно, я и вас самих подозревал в ухаживании за моею женою». Это было за три дня до последней его дуэли».

Все в этом рассказе, как в кривом зеркале, – черты смещены, но лицо узнаваемо. Чувство царя к Натали почти сохранило свою остроту: главные конфликта – опутанность жены поэта сплетнями и жгучая ревность Пушкина; объяснение, при котором поэт в глаза сказал Николаю, что подозревает его в ухаживании за своею женою; и главное – прямая связь рокового объяснения с последней дуэлью. Все четко и навсегда отпечаталось в мозгу императора. Конечно, он обременен чувством вины и пытается вытеснить его из подсознания, придумывая аргументы для самооправдания, трактуя запавшие в память события как малозначительные, почти мимолетные. Но эти уловки не могут обмануть. Пушкину удалось сказать самодержцу все, что он думал о нем, по крайней мере, в части личностных отношений.

Царь струхнул чисто по-плебейски, и все его напускное благородство выветрилось мгновенно. «Офицеришко» высунулся в полной своей красе из-под мгновенно осыпавшейся штукатурки придворного лоска. И это унизительное мгновение страха столь же мгновенно вызвало синдром мести. Думается, концовка разговоpa царя и поэта по смыслу была примерно такой: ну-ну, давай, стреляйся с кем хочешь, коль набрался храбрости так разговаривать с неприкосновенным.

Пушкин ушел обреченный и радостный: гора с плеч! Расквитался. Кому в российской, да и в мировой истории в условиях абсолютизма удалось создать ситуацию откровенного предъявления своих претензий самодержцу? Ни один российский бунтарь не мог бросить в глаза при личной встрече венценосному оппоненту слов своей правды. Ни Курбский, ни Радищев, ни декабристы, ни Чаадаев. Только Пушкин! «Истина сильнее царя, – говорит Священное Писание», – практически последняя запись поэта, сделанная 26 января 1837 г. Прискорбно, но примеру Пушкина, никто не последовал в последующей истории государства российского, хотя самодержцев в ней было предостаточно.

 

Глава 8

Убийство

Для врагов Пушкина последняя его встреча с царем была сигналом. С этого момента конфронтация с поэтом переросла в заговор. Пушкин переступил грань и должен был быть уничтожен.

Сам поэт понимал, что царь просто так не оставит нанесенного ему оскорбления. Однако надеялся, что наказание это примет форму «последуэльной репрессии». За дуэль полагалось повешение (эта норма всегда оставалась на бумаге и поэтому исключалась из рассмотрения), тюремное заключение (недолго), ссылка. Естественно, Пушкин рассчитывал на последнее, хотя понимал, что рассерженный царь может загнать в ссылку существенно подальше Михайловского или даже Кишинева. Ну что же, за откровенное объяснение с царем и разрыв с петербургской интригой надо платить. Пушкин был согласен, но еще не подозревал, что цену ему назначили максимальную – жизнь.

На следующий день после аудиенции у императора Пушкин посылает известное письмо Геккерну-старшему, начиненное оскорблениями в его адрес. Конечно, в нем от Пушкина досталось и Дантесу. Но все-таки адресатом был барон, и обвинял Пушкин именно его, в том числе и в руководстве недостойным поведением своего приемного сына. «Сводник», «старая развратница» – эти оскорбления тянут на вызов Пушкина на дуэль. Но вместо того чтобы сделать этот естественный шаг, Геккерн бросается за советами. От самого Геккерна известно, что он был у графа Строганова. Наверняка не только у него. Несомненно, о демарше Пушкина стало мгновенно известно по цепочке Нессельроде – Зимний дворец. Геккерны не могли и шагу ступить без предписания государя и его супруги уже потому, что были соучастниками интриги вокруг жены поэта. Формально ничто не мешало барону Геккерну принять вызов. По возрасту он был всего на восемь лет старше Пушкина и отличался крепким здоровьем (к слову сказать, дожил до 92 лет). Дипломатическая должность прямой помехой не являлась. Безусловно, ему грозил отзыв из России в случае дуэли. Но без наказаний в то время не оставался ни один участник дуэли, в каком бы он ни был ранге. А уклоняться от дуэли под предлогом потери места или чина было особенно позорным. Так что когда Пушкин говорил Соллогубу: «С сыном уже покончено, мне старичка подавайте», – он отлично знал, что в соответствии с кодексом чести у Геккерна-старшего нет прямых оснований уклоняться от дуэли; но тот как человек карьеры попробует, подобно своему сыну, спрятаться от дуэли. Ведь «отцу и сыну» страшна даже не сама стрельба (хотя и она тоже), а крах всего своего благополучия – сегодняшнего и будущего, ради которого они согласились прозябать на этих европейских задворках, в этом медвежьем углу с дикими нравами. По свидетельству П. Вяземского, со слов самого Пушкина, Геккерн-старший, примчавшись еще 5 ноября после картеля на квартиру поэта, униженно просил об отсрочке дуэли с сыном и «прибавил, что видит все здание своих надежд разрушенным до основания в ту самую минуту, когда считал свой труд доведенным до конца». И Пушкин предвкушал насладиться тем, как Геккерн-старший будет мельтешить и извиваться, чтобы уйти от дуэли. А ведь второй Екатерины Николаевны у него в кармане не было и быть не могло. Вот тут-то и можно было выставить Геккерна на публичное осмеяние и опозорить в глазах света. «Старичку» трудно было бы повторить дантесовское сальто-мортале и превратить труса в жертву, в благородного спасителя чести замужней женщины. Подчеркнем, что эта заготовка у Пушкина возникла еще в ноябре 1836 г. Именно тогда он вынужденно отзывает свой картель Дантесу (17 ноября), но тут же (21 ноября) пишет оскорбительное письмо Геккерну-старшему, письмо, которое по своему содержанию обязывало уже Геккерна-старшего выйти к барьеру и стреляться с Пушкиным. Однако в обмен на хлопоты Жуковского и организацию аудиенции с царем письмо тогда отослано не было.

Теперь Пушкин реанимирует эту заготовку. Но в январе ситуация принципиально изменилась в связи со второй встречей царя и поэта.

После встречи 25 января 1837 г. с царем Пушкин фактически подписал себе смертный приговор. Узкий круг друзей, собирающийся за обедом и чаепитиями в Зимнем дворце, определил, что Геккерну не надо отказываться от дуэли; но в силу его малых талантов в стрелковом деле вызов надо перевести на «сына», справедливо считавшегося великолепным стрелком еще во время своей службы о Франции. С Пушкиным пора кончать. Сколько можно терпеть его вызывающее поведение. Вот только один вопрос: можно ли с точки зрения дуэльного кодекса корректно осуществить перевод вызова с отца на сына? Для решения этого щекотливого вопроса Геккерна отсылают к графу Строганову как к непререкаемому знатоку правил и традиций организации дуэлей. Тот находит какую-то зацепку, разрешающую подобный вариант перевода дуэли.

О том, что события развивались именно так, свидетельствует сам Геккерн в письме барону Верстолку от 11 февраля 1837 г. В этом письме он выгораживает себя перед начальником, сильно передергивает, но все равно постоянно проговаривается, что легко заметить внимательному читателю. Вот это письмо.

«Не знаю, чему следует приписать нижеследующее обстоятельство: необъяснимой ли ко всему свету вообще и ко мне в частности зависти (Геккерн в одной полуфразе неотъемлемо причисляет себя к свету и объявляет Пушкина завистником, изгоем этого самого света. – Н. П.) или какому-либо другому неведомому побуждению, но только во вторник, в ту минуту (!), когда мы собрались на обед к графу Строганову, и без всякой видимой причины я получаю письмо от г. Пушкина. (Невероятные совпадения в духе Агаты Кристи, а главное – зачем эта, казалось бы, ненужная деталь – «на обед к графу Строганову»? Это «ружье на стене в первом акте» выстрелит в конце письма.) Мое перо отказывается воспроизвести все отвратительные оскорбления, которыми наполнено было это подлое письмо.

Что мне оставалось делать? Но, во-первых, общественное звание, которым королю было угодно меня облечь, препятствовало этому; кроме того, тем дело не кончилось бы. (В этом «кроме того» отчетливо звучит, что «общественное звание» не так уж категорически препятствовало дуэли барона Геккерна. Поэтому он придумывает другие аргументы.) Если бы я остался победителем, то обесчестил бы своего сына (чем?); недоброжелатели всюду бы говорили, что я сам вызвался, так как уже раз улаживал подобное дело, в котором мой сын обнаружил недостаток храбрости (бред – «я сам вызвался», но ведь в этот раз оскорбление нанесено Пушкиным адресно Геккерну-старшему. Зачем же притягивать за уши старую историю, да еще косвенно признавая, что в ней Дантес «обнаружил недостаток храбрости». В гипотетической дуэли с Пушкиным Геккерн-старший по всем канонам защищал бы свою честь, и только свою); а если бы я пал жертвой, то его жена осталась бы без поддержки, так как мой сын неминуемо выступил бы мстителем. (Это уже двойной бред: мщение за погибшего на дуэли по дворянской морали в европейских цивилизованных странах исключалось. Кровная месть считалась уделом диких народов – корсиканцев, сицилийцев, горцев Кавказа.) Однако я не хотел опереться только на мое личное мнение (ой-ли, неужели только личное?) и посоветовался с графом Строгановым, моим другом. Так как он согласился со мною, то я показал письмо сыну, и вызов господину Пушкину был послан».

Таким образом, Геккерн, по его же свидетельству, приехал к графу Строганову уже с готовым «своим» мнением. А граф Строганов всего лишь согласился с Геккерном, т. е. рассказал, как можно, не осрамившись, перевести оскорбление отца на оскорбление сына с соответствующим вызовом, исходящим от сына. Процедура была достаточно сложной. И находившиеся в шоке Геккерны явно напортачили. Дело в том, что барон Геккерн все-таки лично должен был ответить на оскорбительное для него письмо Пушкина.

После стандартных слов возмущения текстом полученного письма Геккерн-старший пишет: «Мне остается только предуведомить вас, что виконт д'Аршиак едет к вам, чтобы условиться о месте встречи с бароном Жоржем Геккерном и предупредить вас, что встреча не терпит никакой отсрочки.

Я сумею позже, милостивый государь, научить вас уважению к званию, которым я облечен и которого никакая выходка с вашей стороны оскорбить не может».

И подписи:

Замечательно! Если господин Геккерн-старший облечен таким званием, «которого никакая выходка оскорбить не может», то нет повода для дуэли. Далее в письме нет ссылки на то, что Пушкин в своем послании барону попутно оскорбил Дантеса. Тем не менее, Геккерн-старший выставляет на поединок своего сына. При этом он совершенно не логично притягивает буквально за уши ноябрьскую историю с несостоявшейся дуэлью. Формально сын вообще ни при чем: тебя оскорбили, ты обидчику посылаешь секунданта, они договариваются о сроках и условиях дуэли. Здесь не так: Жорж «читает и одобряет» свое участие в дуэли, а папаша выдвигает условия: «встреча не терпит никакой отсрочки», и назначает секунданта: «виконт д'Аршиак едет к вам».

Вряд ли граф Строганов видел текст этого письма Геккернов. Иначе он объяснил бы голландскому посланнику, что он переиначил его советы до уровня фарса. Пушкин имел все основания поиздеваться над такой формой вызова «не известно от кого». Но ему было не до шуток, а после объяснения с императором отступать, собственно, было некуда.

Обстоятельства последних дней и дуэли Пушкина описаны буквально по минутам. Пересказывать их не имеет смысла. Существенно, что венценосная семья не только знала о намеченной дуэли, но сделала все, чтобы ее не предотвратить. А. С. Суворин со слов П. А. Ефремова записывает в своем дневнике: «Николай I велел Бенкендорфу предупредить дуэль. Геккерн был у Бенкендорфа. «Что делать мне теперь?» – сказал он княгине Белосельской. «А вы пошлите жандармов в другую сторону». Убийцы Пушкина – Бенкендорф, кн. Белосельская и Уваров».

Есть свидетельство Данзаса: «…дуэль Пушкина не была остановлена полицией. Жандармы были посланы в Екатерингоф будто бы по ошибке, думая, что дуэль должна происходить там, а она была за Черной речкой, около Комендантской дачи».

Вряд ли Бенкендорф мог ослушаться царя или столь серьезно ошибиться. Тем более что при желании предотвратить дуэль, достаточно было под благовидным предлогом задержать (изолировать) молодого кавалергарда на службе. «Давно уже дуэли ожидать было должно», – скажет Николай I через две недели после смерти Пушкина.

Дождались… Однако чьим поражением в этой игре стала смерть поэта?

 

Глава 9

Пушкин и власть в России

Трагикомедия пушкинистики заключается, в частности, в том, что социально политические воззрения «умнейшего человека России» освещали и интерпретировали в основном филологи. Тема Пушкина как крупного мыслителя и политолога, обладавшего к тому же и поэтическим даром, практически выпала из серьезного рассмотрения. Мощный гений художественного творчества Пушкина отодвинул в тень его интереснейшие соображения по государственному устройству страны, роли самодержавия и дворянства в политической жизни России, о соотношении проблем национального самосознания и конвергенции российской и западноевропейской культур. К великому сожалению, все эти аспекты интеллектуальной деятельности Пушкина рассматривались, как правило, в качестве придатка, вторичного продукта его литературной деятельности. Хотя на самом деле все было если и не наоборот, то, скорее всего, в органическом единстве. Иначе бы литературные шедевры Александра Пушкина не пережили века, а остались бы в истории литературы в одном ряду с произведениями Батюшкова Баратынского, Вяземского, Загоскина и других литературных современников Пушкина, к которым я вместе с другими специалистами по русской литературе XIX в. испытываю искреннюю симпатию.

Устоявшаяся «филологическая» традиция рассмотрения социально-политических воззрений Пушкина проявляется прежде всего в том, что все многообразие этой темы зачастую сводится к личностно-эмоциональному аспекту: как складывались отношения Пушкина с Александром Павловичем, а позднее с Николаем Павловичем, кого он «любил», а кого нет, кого и в какой мере ценил, когда и почему обижался. Все это весьма любопытно и даже в какой-то степени важно для раскрытия отдельных сторон личности Пушкина, понимания его взаимоотношений с царским двором. Но не более. Путаница возникает тогда, когда исключительно на основании цитирования тех или иных фрагментов поэтических произведений или эпиграмм Пушкина относят то к либералам, то к монархистам, а иногда и к радикал-революционерам.

Если идти этим путем, то политические и социальные взгляды Пушкина действительно могут показаться сумбурными и крайне эклектичными. Он и свободу воспевал, и тиранов проклинал, и подавление Польского восстания горячо приветствовал, и горевал, «что геральдического льва демократическим копытом теперь лягает и осел». В попытках объяснить сей факт обычно используют следующую аргументацию. Стараются связать эволюцию взглядов поэта либо с естественным его взрослением (так сказать, от радикализма молодости к консерватизму зрелости), либо с периодами охлаждения или потепления отношений поэта с монархами. Такой подход представляется несколько легковесным. Спору нет, что с годами люди мудреют. Но прямой корреляции не наблюдается. Тем более, когда речь идет об анализе мировоззрения мыслителя такого калибра, как Пушкин, его личные симпатии или антипатии вообще не должны приниматься во внимание. Так, например, когда личные отношения Пушкина с Николаем I были до предела натянутыми, поэт хвалил царя за манифест о почетном гражданстве, и не только хвалил, но и считал, что этот манифест исправляет ошибку Петра Великого введшего в свое время Табель о рангах. Этот манифест осуждали, как известно, и некоторые члены царской семьи (в том числе великий князь Михаил Павлович). Позиция Пушкина определялась не личными мотивами или конъюнктурными соображениями, но исключительно собственными принципиальными воззрениями на политическое устройство в российском государстве.

Досужие рассуждения о конституции, парламентаризме не вызывали у него заметного интереса. Надо отталкиваться не от форм правления, а решить задачу обеспечения эффективного сотрудничества власти с теми слоями общества, которые являются носителями знания, культуры и исторических традиций, которые способны к созиданию и творчеству. Если власть заботится о преференциях для этих общественных групп, то они, в свою очередь, превращаются в мощную опору власти. Именно с этих позиций Пушкин формулирует свои требования к власти. Попробуем свести их к четырем главным пунктам.

Пункт первый. Власть обязана уважать своих подданных; а подданные должны поддерживать власть, сохраняя свое гражданское достоинство, не впадая в холопство. Наиболее емко эту позицию Пушкин, как известно, выразил в дневниковой записи от 10 мая 1834 г.: «…я могу быть подданным, даже рабом, – но холопом и шутом не буду и у Царя Небесного». А одна из последних преддуэльных записей поэта такова: «Истина сильнее царя, – говорит Священное Писание». Коль так, то властитель должен ценить подданных, говорящих ему правду (пусть не всегда лицеприятную), а подданные обладать мужеством эту правду не приукрашивать. По Пушкину, такая ситуация является богоугодной. Но в России этого нет и в помине. Еще при Екатерине II «не нужно было ни ума, ни заслуг, ни талантов для достижения второго места в государстве». Екатерина II практически не придумала ничего нового: таковыми были и остались традиции российской власти. Пушкин видел в этом трагедию России:

Беда стране, где раб и льстец Одни приближены к престолу, А небом избранный певец Молчит, потупя очи долу.

Но, может быть, самое интересное для нас, живущих в XXI в., что Пушкин не сваливает эту «беду страны» целиком на плечи властвующих, а делит ответственность за уродство политических нравов российского общества между властью и подданными. В знаменитом (к сожалению, так и не отправленном) письме Чаадаеву Пушкин подчеркивает, что в стране «отсутствует общественное мнение и господствует равнодушие к долгу, справедливости, праву, истине, циническое презрение к мысли и достоинству человека». И дальше Пушкин саркастически отмечает, «что правительство есть единственный европеец в России, и сколь бы грубо и цинично оно ни было, – от него зависело бы стать стократ хуже. Никто не обратил бы на это ни малейшего внимания». Мог ли подумать Пушкин, что этот его элегантный шедевр, эта отточенная литературная фраза через 155 лет в кулуарах самого образованного (?!) российского правительства будет «переведена» на «новый русский» (новояз) как: пипл все схавает!

Глубокое презрение правительственных чиновников к народу органически сочетается с их поголовным холопством. Это две стороны медали под названием менталитет российской правящей верхушки. Александр Сергеевич не мыслит себя холопом даже и у Царя Небесного. Он согласен на служение, даже не рабский статус, но не на холопство, уничтожающее человеческое достоинство. Эзоп был рабом, но не был холопом. Мы же сплошь и рядом видим, как юридически свободные граждане, которым не угрожает ни потеря жизни, ни тюрьма, выбирают путь беспардонной лести и раболепства перед начальством. Менялись цари, приходили большевики, затем либералы и демократы, а ген холопства в российском вельможе, чиновнике, политике оказался неистребимым.

Методы отбора во власть на Руси оказались противоестественными. Вот что тревожило Пушкина и рождало дурные предчувствия.

Пункт второй. Власть должна заботиться о преемственности культурного развития, о сохранении духовности и национальных традиций.

Когда граждан страны связывает лишь территория проживания или форма паспорта, когда они не ощущают исторического, духовного единения, то сама власть становится атрибутивной, иллюзорной, беспомощной. «Дикость, подлость и невежество, – писал Пушкин, – не уважает прошедшего, пресмыкаясь перед одним настоящим». Эта формула Пушкина может быть прочтена и в обратной последовательности: неуважение к собственному прошлому, пресмыкание перед одним настоящим – есть не что иное, как дикость, подлость и невежество. «Прошедшее для нас не существует. Жалкий народ». («Роман в письмах».)

В современной Пушкину России единственным гарантом преемственности культурных традиций и социально-политической сбалансированности общественной жизни (включая ограничение деспотизма) он видел потомственное дворянство. «Что такое дворянство? Потомственное сословие народа высшее, то есть награжденное большими преимуществами касательно собственности и частной свободы. Потомственность высшего дворянства есть гарантия его независимости; обратное неизбежно связано с тиранией или, вернее, с низким и дряблым деспотизмом. Деспотизм: жестокие законы и мягкие нравы. <…> Нужно ли для дворянства приуготовительное воспитание? Нужно. Чему учится дворянство? Независимости, храбрости, благородству (чести вообще). Не суть ли сии качества природные? Так; но образ жизни может их развить, усилить – или задушить». («О дворянстве».)

Приведенные мысли Пушкина не столь архаичны, как может показаться с первого взгляда. Ведь дело, в конце концов, не в дворянстве как таковом, а в наличии или отсутствии в обществе социального слоя, представители которого имеют возможность высказывать независимое мнение, компетентность которых признается общественным мнением и принимается во внимание высшей властью при решении вопросов государственного значения. Или низвержение авторитетов, ориентация на «беззаветно преданных» выскочек-временщиков становится визитной карточкой власти. Второй вариант формирования «опоры власти» обычно реализуется на благодатной почве борьбы с «дурными» традициями и под флагом демократии (по Пушкину – уравнительности). Вот почему у Александра Сергеевича «Петр I – одновременно Робеспьер и Наполеон (воплощение революции)», а «все Романовы революционеры и уравнители». Пушкин не мог простить Романовым (и прежде всего Петру I и Екатерине II), что они «родовых» дворян смешали с «безродными», что дворянство стало можно заслужить, как чин. При этом заслуги перед царствующими особами всегда ценились выше, чем заслуги перед отечеством. Особенно этим отличалась Екатерина II. «Царствование Екатерины II, – отмечал Пушкин еще в 1822 г., – имело новое и сильное влияние на политическое и нравственное состояние России. Возведенная на престол заговором нескольких мятежников, она обогатила их за счет народа и унизила беспокойное наше дворянство. Самое сластолюбие сей хитрой женщины утверждало ее владычество. Много было званых и много избранных в длинном списке ее любимцев, обреченных презрению потомства».

Романовы попали у Пушкина в «революционеры», поскольку в знаменитой триаде Французской революции, помимо «свободы» и «братства», присутствовало еще и «равенство». В этой декларации равенства, уравнительности Пушкин интуитивно чувствовал скользкость, недоговоренность. Равенство в чем? В таланте, благородстве, бескорыстии? Но это невозможно. Или в серости, «образованщине», цинизме, вседозволенности? Это, конечно, легко достижимо. Но тогда какова цена демократическим идеалам? Возможность многопланового толкования термина «равенство» весьма беспокоила Пушкина. Именно поэтому он совсем не жаловал демократию Соединенных Штатов. В своей статье о Джоне Теннере он пишет: «С изумлением увидели демократию в ее отвратительном цинизме, в ее жестоких предрассудках, в ее нетерпимом тиранстве. Все благородное, бескорыстное, все возвышающее душу человеческую – подавлено неумолимым эгоизмом и страстию к комфорту… талант, из уважения к равенству принужденный к добро вольному остракизму, такова картина Американских Штатов, недавно выставленная перед нами». Известно, что Пушкин черпал свои сведения об американской демократии прежде всего из работы А. Токвиля «О демократии в Америке». Сейчас трудно судить, насколько Токвиль был объективен в своей оценке нравов американского общества первой четверти XIX в. Для понимания позиции Пушкина важно другое: он обращает внимание на пагубность демократической уравниловки для подлинно творческих личностей, для тех, кто непосредственно не работает на удовлетворение массовой «страсти к комфорту». Власть большинства над меньшинством (демократия) столь же насильственна для таланта (человека, не подпадающего под общие стандарты), как и самодержавие. Поэтому, по мнению Пушкина, в республиках все заканчивается «аристократическим управлением. А в государствах? Рабством народа. А=В». («О дворянстве».)

Пункт третий. Любая власть должна восприниматься обществом как легитимная. Иначе она не пользуется общественным уважением и вынуждена самоутверждаться методами, разлагающими самое власть. Династия Романовых в глазах Пушкина выглядела весьма удручающе именно в силу целой плеяды нелегитимных правителей. Из нее он особенно выделял Екатерину II и Александра I. Впрочем, досталось от Пушкина и тем случайным, по существу, людям, которые наследовали российский престол непосредственно после Петра I: «Ничтожные наследники северного исполина, изумленные блеском его величия, с суеверной точностью подражали ему во всем, что только не требовало нового вдохновения. Таким образом, действия правительства были выше собственной его образованности, и добро производилось ненарочно, между тем как азиатское невежество обитало при дворе. Доказательства тому царствование безграмотной Екатерины I, кровавого злодея Бирона и сладострастной Елизаветы». («Заметки о русской истории XVIII века».)

Размышляя в своих дневниках о нелегитимности Александра I и легитимности его брата Николая I, Пушкин дает ключ к разгадке одной из самых захватывающих тайн дома Романовых. Вот что он пишет: «…покойный государь окружен был убийцами его отца. Вот причина, почему при жизни его никогда не было бы суда над молодыми заговорщиками, погибшими 14 декабря. Он услышал бы слишком жестокие истины. NB. Государь, ныне царствующий, первый у нас имел право и возможность казнить цареубийц или помышления о цареубийстве; его предшественники принуждены были терпеть и прощать».

Почему-то никто из историков или пушкинистов (во всяком случае, нам ни чего об этом не известно) не обратил внимания на то, что в приведенных строках Пушкин прямо говорит, что заговору будущих декабристов был противопоставлен заговор дома Романовых. У нелегитимного Александра связаны руки: если заговорщиков арестовать, то суд цареубийцы над покушавшимися на цареубийство выглядел бы более чем странным и серьезно поколебал имидж российского императорского дома в стране и Европе; а если бы переворот осуществился, то в руках победителей были бы очень веские аргументы, основанные на изначальной нелегитимности свергнутого императора. Европа им рукоплескала бы, поскольку такой исход давал веский повод для пересмотра всех послевоенных международных договоренностей. То, что Романовы знали (и в подробностях) о готовящемся перевороте, давно известно. Здесь достаточно упомянуть эксклюзивный доклад, представленный Александру I 7 мая 1824 г. неким монахом Фотием под весьма выразительным заголовком: «План революции, обнародываемой тайно, или тайна беззакония, делаемая тайным обществом в России и везде», а также встречу императора с унтер-офицером Шервудом, состоявшуюся 17 июня 1825 г., на которой доносчик подробно изложил планы Южного общества и состав его руководства. К этому небезынтересно добавить, что в первом после событий на Сенатской площади манифесте Николая от 19 декабря 1825 г. черным по белому написано, что злоумышленники «желали и искали, пользуясь мгновением, исполнить злобные замыслы, давно уже составленные, давно уже обдуманные» (курсив наш. – Н. П.). Так что в России, как всегда, все «тайное» довольно рано становилось вполне «явным» для правящей верхушки. Однако по указанным Пушкиным причинам Александр I не мог ликвидировать заговор. И тогда Романовы задумывают и осуществляют грандиозную мистификацию ухода Александра I с политической сцены. Они работают на опережение, торопятся. Поэтому некоторые странные детали «смерти» (или исчезновения) императорской четы становятся достоянием не только узкого круга доверенных лиц. Ушел ли Александр I по собственной инициативе, или его «ушли» на семейном совете дома Романовых, не известно. Точно так же не доказано, остался ли он живым после своей официальной кончины (например, в облике «сибирского старца»). В конце концов, ради сохранения своей власти клан Романовых мог втихую и уморить «божьего помазанника», что было для них не впервой. Для нас же важно, что Пушкин озвучил и объяснил отнюдь не случайную связь между уходом с престола Александра I и разгромом дворянско-офицерского заговора. Декабристы потому и поспешили выйти на Сенатскую площадь (чем, кстати, несколько спутали карты Романовым и вызвали замешательство), что терять им было нечего. Они поняли, что вслед за «смертью» Александра I начнется жестокая ликвидация их тайных обществ легитимным Николаем Романовым.

Анализ взглядов Пушкина на легитимность власти дает ответ и на довольно запутанный в литературе вопрос об отношении поэта к декабристам. На самом деле здесь просматриваются две слабопересекающиеся темы: тема личной дружбы и человеческих симпатий и тема столкновения политических взглядов Пушкина и декабристов.

Пушкин вообще высоко ценил мужскую дружбу, тем более он преклонялся перед личным мужеством декабристов. Ради солидарности с друзьями поэт был готов на многое. Поэтому неудивительно, что при первой встрече с Николаем I Пушкин, не колеблясь, признался царю, что только отсутствие в Петербурге помешало ему прийти 14 декабря вместе с друзьями на Сенатскую площадь. Однако следует полагать, что в течение полуторачасовой беседы Николай I услышал от Пушкина не только это. Иначе как бы он мог признать, что разговаривал с «умнейшим человеком России».

Пушкин, хорошо знавший российскую и мировую историю, был противником революционного насилия. По убеждению Жуковского, «мнения политические Пушкина были в совершенной противоположности с системой буйных демагогов. И они были таковы уже прежде 1830 года». Пушкин скептически оценивал Великую французскую революцию. Для него прославление свободы совсем не означало прославления революции, а тем более демократии.

Нынешний император первый воздвиг плотину (очень слабую еще) против наводнения демократией, худшей, чем в Америке» (не отправленное письмо Чаадаеву).

Во фрагментах десятой главы «Евгения Онегина» Пушкин дает характеристику участников заговора декабристов: «Все это было только скука, безделье молодых умов, забавы взрослых шалунов». А в 1836 г. в своем знаменитом «Памятнике» поэт возвращается к призыву о милости к падшим, т. е. не к невиновным, а оступившимся, к грешникам, заслуживающим помилования. Но только сильная просвещенная власть способна на милосердие, власти «прапорщика» это понятие недоступно.

Пункт четвертый. По убеждению Пушкина, одна из естественных функций государственной власти – отстаивать стратегические интересы государства.

Юность Пушкина прошла в обстановке патриотической эйфории, царившей в стране после блистательной победы над Наполеоном. «Офицеры, ушедшие в поход почти отроками, возвращались, возмужав на бранном воздухе, обвешанные крестами. Солдаты весело разговаривали между собою, вмешивая поминутно в речь немецкие и французские слова. Время незабвенное! Время славы и восторга! Как сильно билось русское сердце при слове отечество!» («Метель».) Однако в произведениях поэта (даже в тех, где прославляются ратные успехи соотечественников) нигде не слышны ноты примитивного «квасного патриотизма». Пушкин чувствовал наличие водораздела между национальными интересами и национальными амбициями. Более того, когда это чувство изменяет «прогрессивной общественности», он остается верен себе, невзирая на обструкцию, демонстративно устраиваемую ему «псевдодиссидентами». В период подавления Варшавского восстания Пушкина осудили почти все фрондеры-либералы за поддержку решительных действий властей. Они даже не удосужились вникнуть в суть позиции Пушкина, который видел польские события сквозь призму противостояния Европы и России. По свидетельству Комаровского, Пушкин в то время озабоченный вид. «Разве вы не понимаете, – говорил он, – что теперь время чуть ли не столь же грозное, как в 1812 году».

Активное политическое вмешательство ведущих стран Западной Европы в «спор славян» было не чем иным, как открытым покушением на суверенитет российского государства. Давление, оказываемое в то время на Россию, возрождало систему двойных стандартов. Нежелание России идти на односторонний пересмотр своих границ, закрепленных международными договорами, превращало страну, в устах западных дипломатов, в «жандарма Европы», «тюрьму народов»; как будто Австрия, Пруссия или Британская империя являли в то время пример свободного и равноправного союза наций. Именно это политическое лицемерие бесило Пушкина и совершенно не волновало «свободолюбивых» друзей поэта (свое пристрастие к свободе они в полной мере проявили спустя шесть лет, когда никто из них не на брался мужества самостоятельно, без разрешения Бенкендорфа сопроводить гроб поэта в Святогорский монастырь. Но «друзья» поэта иная тема).

Важно подчеркнуть, что позиция Пушкина по поводу польских событий 1830–1831 гг. – не защита монархии, а страстный протест против унижения государства российского.

А нам остается лишь восхищаться политической прозорливостью Пушкина, наблюдая за использованием сегодня западной дипломатией старых трафаретов, но уже в отношении Чечни, Афганистана, Косово, Грузии.

Итак, власть должна восприниматься в общественном сознании как легитимная, защищающая государственные интересы и национально-исторические традиции страны, а главное – уважающая личное достоинство и свободу граждан. Вот, на наш взгляд, основные требования Пушкина к власти, его политическое кредо. В условиях первой половины XIX века этим требованиям, по мнению поэта, могла в наибольшей мере отвечать модель просвещенного абсолютизма. В идеале. Правление дома Романовых, включая двух императоров – современников поэта, было страшно далеко от этого идеала. Поэтому Пушкина никак нельзя причислить к поклонникам российского самодержавия. Оно было начисто лишено просвещенности (о чем ярче всего свидетельствует «камер-юнкерское» положение великого поэта и мыслителя при российском дворе), а абсолютизм в российском исполнении вырождался в самодурство.

 

Глава 10

Озарение и ошибки П. Е. Щеголева

Имя Павла Елисеевича Щеголева особняком стоит в мировой пушкинистике. Мало кто знает, что его нашумевшая в свое время монография об очередной «утаенной любви» Пушкина (Марии Раевской-Волконской) была написана в Петропавловской крепости, где Щеголев провел без малого три года, осужденный в 1909 г. как издатель-редактор журнала «Былое» за неправильную оценку отдельных исторических эпизодов царствования дома Романовых. Несмотря широкий диапазон научных интересов П. Е. Щеголева, пушкиноведение стало его страстью, основной темой его творческой деятельности.

Труды Щеголева выделяются своей монументальностью, обстоятельностью. Ни один серьезный исследователь биографии и творчества Пушкина не может их обойти или отмахнуться без тщательного анализа. Хотя такие попытки в пушкинистике не единичны, но они лишь подтверждают легковесность авторов и фундаментальность П. Е. Щеголева.

В Щеголеве поражает его беззаветное служение науке, знанию. Он уже классик, но открывается что-то новое для него – и он встает на позицию, что «истина дороже» уже заработанного авторитета и регалий. В предисловии к третьему изданию своей книги «Дуэль и смерть Пушкина» (15 ноября 1927 г.) он пишет: «Текст исследования не подвергся изменениям, но новые материалы и новые возможности их разработки, созданные освобождением от цензурных и условных пут, побудили меня к пересмотру истории дуэли. Результатом пересмотра явился новый взгляд на возникновение дуэли и новое освещение темной роли Николая I в истории последних месяцев жизни Пушкина. Изложению произведенных мною разысканий посвящена написанная заново IX глава второй части книги «Анонимный пасквиль и враги Пушкина»«. Завершая эту главу, Щеголев не забывает сделать специальное заявление: «С выходом настоящей работы теряют свое значение напечатанные мной статьи в журналах «Минувшие дни», № 1, «Огонек», № 42, 1917 г. и в газете «Вечерняя Москва» за 13–14 октября 1917 г.» К этому надо добавить, что с появлением IX главы в третьем издании книги Щеголева, становятся бессмысленными с концептуальной точки зрения оба предыдущих издания. Но Щеголева это не смущает. Наоборот, он акцентирует внимание своих оппонентов и читателей на этом факте – смотрите, как я заблуждался и как я преодолел не только свои ошибки, но и свою гордыню! Снимем шляпу, господа, и посмотрим в зеркало: кто сейчас способен на столь мужественный поступок?

Однако вернемся к сути кардинального изменения трактовки намеков и иносказаний, содержащихся в анонимном дипломе. Щеголев весьма аргументированно и без особого труда доказывает, что в дипломе прослеживается «царственная линия» мнимого рогоносца. Иначе зачем было вплетать в текст диплома Нарышкина? Любовная история его супруги с Александром I за два прошедших десятилетия до написания диплома изрядно истерлась в памяти петербургского бомонда и затерялась среди многочисленных «эротических шалостей» венценосного семейства. Но две персоны могли наверняка безошибочно и мгновенно расшифровать «нарышкинский» подтекст: Пушкин и Николай Павлович. На это и делал расчет аноним.

Но именно в этой кульминационной точке исследования Щеголев вдруг теряет интерес к поиску автора диплома. Он отвлекается на выяснение подноготной Борха, да так увлекается этой темой, что забывает и о Пушкине, и об авторе диплома. А между тем аноним не ограничивается прозрачным намеком на интимную близость царя и супруги поэта. Он назначает поэта еще и историографом ордена рогоносцев. Момент крайне интересный, если учесть, что Пушкин долгие годы мечтал официально занять место историографа Российской империи. Иными словами, стать преемником Карамзина. Как известно, Николай I поначалу благосклонно относился к историческим изысканиям Пушкина: допустил в архивы, по сути профинансировал издание «Истории пугачевского бунта», поощрял работу над «Историей Петра Великого». Однако со временем по ряду причин царь довольно резко переменил свою позицию. Да так, что отчитал как мальчишку В. А. Жуковского, робко предлагавшего оказать посмертные по чести Пушкину, на уровне тех, что были оказаны Карамзину. А Д. В. Дашкову царь сказал: «Какой чудак Жуковский! Пристает ко мне, чтобы я семье Пушкина назначил такую же пенсию, как семье Карамзина. Он не хочет сообразить, что Карамзин человек почти святой, а какова была жизнь Пушкина?»

Пушкин остро переживал перемену в отношении императора к его историческим изысканиям. И когда «умнейшего человека России» император демонстративно одаривает камер-юнкерским чином, тот с горечью записывает в дневнике: «…так я же сделаюсь русским Данжо». Маркиз де Данжо, будучи адъютантом Людовика XIV, вел дневник интимных подробностей частной жизни короля. Потенциальный историограф России одним мановением руки самодержца низводится до уровня историографа альковной жизни императорского двора! Пушкин понял, какую пощечину он получил, и зафиксировал свою страшную обиду 1 января 1834 г.

Аноним, спустя почти три года (ноябрь 1836 г.), не только считает необходимым затронуть в дипломе и эту «болевую точку» поэта, но делает это почти в том же ключе, что и Александр Сергеевич в своем дневнике: Данжо – летописец эротических утех «короля-солнца», Пушкин – историограф ордена рогоносцев при российском дворе. Такое впечатление, что аноним читал (или писал?) дневник Пушкина! Вот, казалось бы, нить Ариадны, которая может привести к отгадке тайны авторства диплома. Но Щеголев потоптался-потоптался у этой «дверцы» и пошел к другой.

А другая «дверца», если подобрать к ней ключи, тоже могла открыть тайну анонима. Ключ от второй двери (как и от первой) вольно или невольно подарил потомкам сам поэт. Достаточно вчитаться в его слова: «Случай, который во всякое другое время был бы мне крайне неприятен, весьма кстати вывел меня из затруднения (курсив мой. – Н. П.): я получил анонимные письма. Я увидел, что время пришло (курсив мой. – Н. П.) и воспользовался этим». Какой «своевременный» аноним. Пушкин хотел действовать, но испытывал затруднения, не было повода. И весьма кстати появляется диплом. И поэт начинает решительные действия. Щеголев, как метеор, промчался мимо разгадки авторства диплома и с увлечением и прозорливостью стал анализировать внутреннее содержание и психологический подтекст игры Пушкина. И вот его вывод: «Чтобы ощутить всю чрезвычайность, всю разительность замышленной Пушкиным мести, полной, совершенной, опрокидывающей человека в грязь. надо принять предлагаемое толкование диплома «по царственной линии». Привлечь высочайшее внимание к пасквилю, предъявить его царю: «Не я один, муж Натальи Николаевны, помянут здесь, но и брат ваш, да и вы сами, Ваше величество. А смастерил этот пасквиль господин голландский посланник барон Геккерн. Обратите на его голову громы и молнию!!» Такой диплом для Николая Павловича то же, что кусок красной материи для быка. Да, в таком случае произошел бы действительно скандал, единственный в своем роде, и громкие подвиги А. Раевского, конечно, детская игра в сравнении с ним!.. Указание на Геккерна как на составителя подметного письма, задевающего семейную честь императорской фамилии, сослужило бы Пушкину несомненную пользу и в отношениях царя к чете Пушкиных. Произошло бы поражение и другого опасного – гораздо более опасного, чем Дантес, – поклонника Натальи Николаевны – Николая Павловича Романова. Атмосфера была бы разрежена. Вот та тонкая игра, которую хотел провести Пушкин!»

Уже по количеству восклицательных знаков в приведенном отрывке из книги Щеголева видно, что сам автор ощущал, что эти строки – результат озарения, проникновения в тайну. Еще одно усилие – и тайна раскроется во всем своем объеме, мистификация будет разгадана. Ведь если анонимное письмо использовалось Пушкиным как орудие мести и Геккернам и царю за их безнравственную, иезуитскую интригу против поэта (и в этом мы полностью согласны с Щеголевым), то аноним уже выглядит не столько врагом Пушкина, сколько его союзником, соучастником. Мало того что пасквиль появился «как нельзя кстати» для поэта, он еще был так составлен, что давал реальный шанс Пушкину выстроить контригру, перейти в наступление и не только разрубить клубок сплетен вокруг своей семьи, но и отвадить венценосного ухажера от Натальи Николаевны. Прибавьте к этому, что аноним и поэт удивительным образом единодушны в толковании кодекса чести дворянина: царь не имеет права посягать на целомудрие и чистоту жен своих подданных; иное поведение венценосных особ заслуживает осуждения и осмеяния (что и заложено в дипломе). Мало кто из придворных и аристократов следовал этому принципу в России.

Так что откуда ни посмотри, образ автора диплома и образ самого поэта сливаются в единое целое.

Но бес увел Щеголева от открытия авторства диплома, не позволил сделать последний шаг. И «бес» этот имеет фамилию, имя и отчество: Алексей Андреевич Сальков – судебный эксперт и инспектор Научно-технического бюро ленинградского губернского уголовного розыска. Эксперт-самоучка убедил Щеголева, что тексты анонимных писем были написаны собственноручно князем П. В. Долгоруковым. Есть предположение, что Сальков выстроил экспертизу под априорное мнение самого Щеголева. Но как бы то ни было, Щеголев беззаветно поверил результатам «экспертизы». И зря. Тщательные и профессиональные экспертизы, проведенные в 1976 и 1987 гг., не оставили камня на камне от выводов Салькова. Затмение, нашедшее на Щеголева, можно предположительно объяснить тем эмоциональным стрессом, который он пережил, открыв возможности контригры Пушкина в случае трактовки анонимного диплома «по царственной линии». Дальше Пушкин его не пустил.

 

Глава 11

Судьба восьмого экземпляра анонимного диплома

Поскольку, по нашей версии, Александр Сергеевич Пушкин был сам инициатором рассылки анонимного диплома, неудивительно, что он не только знал точное количество посланных экземпляров, но и поведал об этом в известном письме Бенкендорфу.

21 ноября он писал:

«Утром 4 ноября я получил три экземпляра анонимного письма, оскорбительного для моей чести и чести моей жены. Я занялся розысками. Я узнал, что семь или восемь человек получили в один и тот же день по экземпляру того же письма, запечатанного и адресованного на мое имя под двойным конвертом».

Со слов В. А. Соллогуба известно, что в тот же день, то есть 4 ноября, Пушкину были переданы анонимные дипломы, пришедшие на адреса его тетки Васильчиковой, у которой он жил на Большой Морской, и Елизаветы Михайловны Хитрово. Екатерина Андреевна Карамзина также, не распечатывая конверта, переслала диплом Пушкину. Вяземский держал свой экземпляр анонимного письма у себя вплоть до гибели Пушкина, а затем присовокупил его к своему посланию великому князю Михаилу Павловичу, в котором излагал собственное видение всей преддуэльной истории. В числе адресатов диплома были также Виельгорский и братья Россети. Так что если прибавить к этому списку самого Пушкина, то получится ровно семь. Ни современники Пушкина, ни более поздние исследователи загадочной истории появления анонимного диплома не обнаружили никаких свидетельств о других получателях анонимного диплома. Раз Пушкин сказал семь – значит, семь. Ему ли не знать!

Но искренне-скрупулезный Александр Сергеевич все-таки пишет «семь-восемь». Может быть, это для отвода глаз? Но если бы Пушкину хватило коварства, то он мог бы назвать любую далекую от действительности цифру и вообще не называть никакой.

Тем более что тут же поэт допускает оговорку, разоблачающую его маленькую хитрость:

«Большинство лиц, получивших письма, подозревая гнусность, их ко мне не переслали». Вот-те раз! Откуда же такая точность в определении количества экземпляров? Ведь трудно себе представить, что кто-то из адресатов, поставив Пушкина в известность о получении конверта с анонимкой, одновременно сообщил ему, что, «подозревая гнусность», он оставляет этот документ себе на память. Да, Пушкин, конечно, не профессиональный мистификатор. И слава Богу. Именно благодаря его постоянным проговоркам становится возможным распутать нить интриги, задуманной и реализуемой «невольником чести».

Итак, семь получателей анонимного диплома известны. Был ли восьмой и нужен ли был он Пушкину? Непременно нужен. И вот почему. Диплом представляет собой прозрачный намек по «царственной линии». Значит, его содержание должно дойти до царя. Его величество надо привести в бешенство от одной мысли, что весь столичный бомонд занимается обсуждением его интимных пристрастий, что император становится персонажем шутейных дипломов, распространяемых по почте. Единственный реальный способ достижения этой цели – передать один экземпляр диплома лицу, приближенному к императорской семье, лицу, доверенному государю. И Пушкин выбирает Нессельроде. Конечно, с точки зрения надежности доведения до сведения императора содержания диплома фигура Бенкендорфа идеальна. Но он далек от великосветских салонных интриг. Да к тому же должность его такова, что анонимный диплом, полученный главой жандармерии, объективно превращается из злого светского розыгрыша в донос со всеми вытекающими серьезными розыскными действиями, что, естественно, никак не входило в планы Пушкина. Нессельроде менее надежный информационный канал. Но более подходящий. Он и его супруга купаются в интригах, сплетнях, входят в узкий круг друзей императорской семьи. Оба знают, что Пушкин уже давно раздражает венценосную семью. Поэтому весьма вероятно, что через чету Нессельроде Николай Павлович узнает текст диплома. Тем более что может сработать психология чиновника, приближенного к начальнику: «Я лучший, я самый осведомленный, я око всевидящее» (тем более что информация к самодержцу может прийти и по другим каналам). Так что расчет Пушкина в принципе был верным. Но трусость министра иностранных дел и знание им византийских тонкостей российского двора Пушкин недооценил.

О том, что Нессельроде обладал экземпляром диплома, известно из эксклюзивной записки Геккерна Дантесу: «Если ты хочешь говорить об анонимном письме, я тебе скажу, что оно было запечатано красным сургучом, сургуча мало и запечатано плохо. Печать довольно странная; сколько я помню, на одной печати имеется посередине буква «А» со многими эмблемами вокруг. Я не мог точно различить эти эмблемы, потому что оно, повторяю, было плохо запечатано. Мне кажется, что там были знамена, пушки, но я в этом не уверен. Ради Бога, будь благоразумен и за этими подробностями отсылай смело ко мне, потому что граф Нессельроде показал мне письмо (курсив мой. – Н. П.), которое написано на бумаге такого же формата, как и эта записка. Мадам Н. и графиня София Б. тебе расскажут о многом. Они обе горячо интересуются нами».

Этот документ дорогого стоит. Изощренный дипломатический язык, где смысл размещается исключительно между строк, может служить эталоном иносказания. Дантес интересуется, что за анонимное письмо послужило толчком к вызову его на дуэль. Геккерн ему пишет, что письмо видел у близких им людей, что эти люди на их стороне и «тебе расскажут о многом». Ну а писать я могу, дорогой сын, только о том, как выглядит письмо, но никак о его содержании. Видно, Нессельроде, а за ним и Геккерн-старший сразу увидели «царский след» диплома и поняли, что распространяться о тексте диплома всуе, а тем более письменно пересказывать его содержание крайне опасно. «Ради Бога, – заклинает своего приемного сына голландский дипломат, – будь благоразумен и за этими подробностями отсылай смело ко мне». А какими «этими»? Да теми, которые касаются только внешнего вида письма. Не понять такого предостережения светский молодой человек не мог.

Между прочим, по поводу этой записки Геккерна-старшего среди пушкинистов разгорелся любопытный спор. А. С. Поляков, впервые напечатавший это письмо, считал, что оно написано уже после дуэли в расчете на то, чтобы ввести следственную комиссию в заблуждение и дать косвенное доказательство непричастности Геккернов к написанию диплома. П. Е. Щеголев придерживался иного мнения: «Письмо, на наш взгляд, писано после первого вызова, когда Дантес находился на дежурстве: нельзя допустить, что оно писано после дуэли, когда Дантес был под арестом и когда мадам Н. и графиня София Б. вряд ли согласились бы навещать его на гауптвахте».

Мы согласны со Щеголевым. И к его аргументу готовы добавить еще более весомый. Дело в том, что в следственных материалах по дуэли между Пушкиным и Дантесом отсутствуют два важнейших документа: анонимный диплом (или хотя бы его копия) и письмо Пушкина Бенкендорфу от 21 ноября 1836 г., где поэт прямо обвиняет Геккерна-старшего в написании диплома!

В материалах следствия сохранилось особое мнение аудитора военно-судебной комиссии Маслова, в котором он настаивает на необходимости заслушать объяснения вдовы Пушкина, в частности, по вопросу, «не известно ли ей, какие именно безымянные письма получил покойный муж ея». Требование аудитора Маслова отвергли. Другим документом, говорящим в пользу нашего тезиса, является опись материалов, которыми располагала комиссия. В деле фигурирует письмо Пушкина к Геккерну-старшему от 26 января 1837 г. с оскорблениями в адрес последнего, послужившие поводом для дуэли. Но в этом письме Пушкин убрал ссылки на анонимный диплом и предположения об авторстве анонима. Так зачем же Геккерну-старшему самому поднимать этот вопрос в ходе следствия? Конечно, разбираемое письмо было написано сразу после первого вызова, когда Дантес дежурил в полку. А Нессельроде уже имел экземпляр диплома и, судя по всему, был изрядно напуган его текстом, смысл которого он тут же раскусил.

Нессельроде так и не решился поведать царю о содержании анонимного диплома. Он знал, что иногда бывает с гонцами, несущими плохую весть, и счел за благо затаиться. Поэтому пружина интриги, которую затеял Пушкин, сработала с опозданием, лишь после дуэли.

Только 28 января 1837 г. Николай потребовал от Бенкендорфа и Нессельроде (по линии министерства иностранных дел) полного отчета по делу Пушкина. Тут и всплыли документы, содержание которых поэт так хотел довести до императора еще при жизни. Николай все понял так, как и задумывал Пушкин: текст диплома счел оскорбительным для себя и полностью поверил пушкинской мистификации по поводу личности анонима. Мгновенно голландский посол, часто бывавший в узком кругу приближенных к царской семье, превратился в «каналью». Уже 3 февраля Николай пишет брату Михаилу: «…порицание поведения Геккерна справедливо и заслуженно; он точно вел себя как гнусная каналья. Сам сводничал Дантесу в отсутствие Пушкина, уговаривал жену его отдаться Дантесу, который будто к ней умирал любовью, и все это тогда открылось, когда после первого вызова на ду эль Дантеса Пушкиным Дантес вдруг посватался к сестре Пушкиной; тогда жена Пушкина открыла мужу всю гнусность поведения обоих, быв во всем невинна».

Щеголев дал такой любопытный комментарий к вышеприведенному тексту: «Николай говорит очень много о невинности Натальи Николаевны. Любопытно и то, что Николай писал свое письмо, как будто имея перед своими глазами письмо Пушкина к Геккерну от 26 января».

Конечно, экзальтированный Щеголев несколько перегнул палку, утверждая, что Николай «говорит очень много о невинности» Пушкиной. Но любопытно, что царь не преминул в письме к брату подчеркнуть этот момент, хотя, казалось бы, откуда ему знать об этом, как не от самой Натальи Николаевны. И еще: в этом самооправдательном письме (скандал-то грандиозный) Николай ничего не говорит о содержании анонимного диплома. Михаил получил этот диплом через несколько дней от любезного Вяземского. Зело всполошились Романовы по поводу содержания запущенного Пушкиным анонимного письма. И не случайно следственная комиссия по делу о дуэли не получила из Третьего отделения ни одного экземпляра анонимного диплома. Его «царственная линия» была столь очевидна для современников, что текст диплома был засекречен даже для следователей. К счастью, уже в те времена существовал своеобразный «самиздат». Однако дощеголевская пушкинистика разрывалась между любовью к монархии и чувствами к поэту (основоположник этой позиции, конечно, В. А. Жуковский) и долгие годы обманывала российскую общественность из самых «благородных» побуждений. Но это отдельная тема, требующая специального рассмотрения.

Вернемся к теме диплома, полученного Нессельроде. Он никому его не отдал. Умер «австрийский министр иностранных дел России» в 1862 г. Его архив разбирали долго и тщательно, постоянно докладывая Александру II о наиболее интересных документах. Такая скрупулезная работа в архиве бывшего министра иностранных дел прежде всего была вызвана тем, что Россия при Александре II резко меняла внешнеполитический курс, активно вмешалась в балканскую проблему. Среди бумаг Нессельроде нашлись документы, совершенно не связанные с внешней политикой. Ну, например, анонимный диплом по поводу Пушкина, которому осторожный царедворец так и не дал ходу. О таких находках, безусловно, также докладывалось царю. Именно этим можно рационально объяснить одно из наиболее загадочных заявлений Александра II.

В дневнике директора канцелярии Главного штаба военного министерства (впоследствии министра двора) В. Ф. Адлерберга зафиксирован разговор Александра II с княгиней Долгоруковой.

На вопрос княгини, известно ли, кто был автором анонимного диплома, последовал ответ: «Нессельроде». Этот ответ до сих пор повергает в шок официальную пушкинистику, поскольку никак не вписывается в логику византийского поведения супругов Нессельроде. То, что они ненавидели Пушкина, не вызывает сомнения. Но от ненависти до конкретных шагов по созданию опуса, бросающего тень на помазанника божьего, – дистанция огромного размера.

Еще труднее предположить, что они были не исполнителями, а вдохновителями некоего заговора по созданию и рассылке столь рискованного по содержанию анонимного текста. Они лучше любого из наших современников усвоили афоризм: «Если знают двое – знает и свинья».

Так что единственное логическое объяснение заявления Александра II: в архивах Нессельроде был найден сокрытый от Николая Павловича восьмой экземпляр анонимного диплома. Это в глазах царствующей семьи бросало тень на царедворца и заставляло заподозрить его в двойной игре.

 

Глава 12

Год трагических откровений

Драматизм последних месяцев и даже дней жизни Пушкина буквально завораживает и как магнит притягивает к себе биографов поэта. И в этом нет ничего удивительного. Биограф знает развязку. И поэтому наиболее пристально рассматривает те события и те поступки окружавших поэта лиц, которые совершались непосредственно перед развязкой. Следствием этого является гипертрофия значения отдельных персон и фактов в создании и приведении в действие механизма, обеспечившего неотвратимость трагического финала (не обязательно по форме, но исключительно по сути).

Для Пушкина «хеппи-энд» был невозможен не по причине особого коварства Геккерна-старшего и семейства Нессельроде, не по причине влюбленности марионетки Дантеса в жену поэта и возникновения у нее ответного чувства и уж, конечно, не по причине политических разногласий с режимом. Чувству собственного достоинства, самоуважения был нанесен страшный удар. Самолюбие поэта было унижено, растоптано. И удар пришелся по самой незащищенной, самой болевой точке: по «семейственным отношениям». И произошло это в 1834 г. Именно в этом году ревнивый муж получает царскую пощечину в форме камер-юнкерства, именно в этом году поэту грубо отказывают в отставке, а супруга не только не разделяет его планов, но и демонстративно, вопреки ясно выраженной воле мужа, привозит в Санкт-Петербург своих сестер Екатерину и Александру. Дом Пушкина превращается в костюмерную, а жизнь – в сплошной светский раут. Натали почувствовала силу и недвусмысленно показала супругу, что «семейственная жизнь» отныне пойдет по ее сценарию. Все это, конечно, было сделано с ангельской улыбкой и совсем не по злобе, без всякого заранее продуманного коварства. Просто поменялись социальные потенциалы между мужем и женой. В 1831–1832 гг. Натали – глубокая провинциалка, которой в Санкт-Петербурге и при дворе все в ослепительную новинку, а Александр – модный поэт, обласканный царем, имеющий широкие знакомства среди столичного высшего света. Но в 1834 г. она – светская львица, пользующаяся откровенной благосклонностью императора, а Пушкин – довольно не богатый, хотя и широко известный литератор, ревнивый муж, по пустякам раздражающий царя, который не скрывает этого в разговорах с Натали. Так случилось. Наталья Николаевна никоим образом активно не создавала эту ситуацию и не виновата в ее возникновении. Она жила по традициям света, или, как бы теперь сказали, «по понятиям». Пушкин осознал, что Натали ни в чем не виновата, что от нее нельзя требовать «прыгнуть выше головы», действовать вопреки законам придворного мира, вопреки его соблазнам. Показать восемнадцатилетней девушке из Калужской губернии блеск российского императорского двора, одного из самых роскошных в Европе, дать почувствовать ей притягательную силу своей красоты, а потом предложить добровольно уехать практически в лучшие годы в псковскую или нижегородскую глушь – вариант заведомо проигрышный. Конечно, если речь не идет о великой любви или великой жертвенности. Наталья Николаевна была нормальным, обыкновенным человеком. Гений на подсознательном уровне понимал все это, но сравнительно долгое время был «обманываться рад». Пока окружающий мир грубо и зримо не окунул в правду жизни. И окончательное горькое прозрение наступило для Александра Сергеевича в роковом для него 1834 г.

Итак, наступает новый 1834 г. Пушкин 1 января, оставшись наедине со своим дневником, записывает: «Третьего дня я пожалован в камер-юнкеры (что довольно неприлично моим летам). Но двору хотелось, чтобы Наталья Николаевна танцевала в Аничкове. Так я же сделаюсь русским Данжо». Пушкин беспощадно откровенен – никаких иллюзий, никаких поблажек своему самолюбию. Царя интересует Наталья Николаевна.

И тут же запись, казалось бы, совершенно не связанная с личными переживаниями Пушкина: «Скоро по городу разнесутся толки о семейных ссорах Безобразова с молодою своей женою. Он ревнив до безумия. Дело доходило не раз до драки и даже до ножа. Государь очень сердит. Безобразов под арестом». А дальше опять самоирония по поводу своего камер-юнкерства. Выглядит странным непосредственное соседство скандальной истории молодоженов Безобразовых с записями о глубоко личных и даже интимных переживаниях автора дневника. Случайность?

История Безобразовых, как в капле воды, отражала нравы царского двора. Свадьба флигель-адъютанта Безобразова с фрейлиной Любой Хилковой должна была прикрыть беременность любовницы императора. Узнав правду, Безобразов взорвался и был, в конечном счете, примерно наказан разжалованием и ссылкой на Кавказ (говорили, что он осмелился дать пощечину самому Николаю Павловичу). В дневнике Пушкин нарочито отстраненно, без подробностей и без комментариев фиксирует сам факт заинтересовавшего его скандала. А ведь в свете большинство категорически осуждало Безобразова и жалело Любу Хилкову, считая ее невинной жертвой разнузданного варвара-мужа. Охочий до светских сплетен Вяземский в то же самое время писал о Безобразове: «Безумная ревность овладела им. Он был готов на все неистовства и преступления. Бог знает, каких причин ни выдумывают тому в городе, но я ничего не вижу в этом, кроме мономании его».

Мономания – вот это словцо, вот это термин! Каким же непостижимым образом он исчез из оборота наших неисчислимых профессионалов и любителей анализировать особенности брачных и внебрачных отношений между мужчиной и женщиной?! Мономан – это не однолюб. Мономан – это скорее всего человек, искренне считающий, что супруга (или любовница) должна физически принадлежать только ему одному, но при этом остающийся свободным от адекватных взаимных обязательств. Вяземский, как известно, не только на словах, но и в своей семейной жизни был противником мономании. А уж мономания в отношении императорской особы – это вообще нонсенс. И он был не только не одинок, но, скорее, обыден в своих взглядах. Вспомним шокирующий до сих пор пушкинистов (и особенно пушкинисток) комментарий Алексея Вульфа на известие о женитьбе Пушкина: «Если круговая порука есть в порядке вещей, то сколько ему, бедному, носить рогов».

Похоже, житейская философия мономанов была ближе складу характера Пушкина, казалась ему более естественной, чем закомплексованность приверженцев «круговой поруки». Поэтому история четы Безобразовых так живо интересовала Пушкина (он как минимум четырежды возвращается к ней в своих дневниковых записях). Ведь одно дело исповедовать мономанию, а другое – практически отстаивать право жить по своим убеждениям, особенно в обстановке господства принципов «иерархического эротизма».

После этого небольшого, но, на наш взгляд, весьма полезного для нашего анализа отступления вернемся в семью Пушкиных.

С января 1834 г. по Масленицу включительно Пушкины состоят при балах: Наталья Николаевна самозабвенно танцует, Александр Сергеевич под разными предлогами минимизирует свое присутствие на них. Царя это раздражает, он через Натали передает свои колкости в адрес поэта, а тот их старательно записывает в дневник. Напряженная обстановка разрешается несколько необычно. О последнем дне Масленицы, когда танцевально-бальная жизнь двора достигла апогея, Пушкин записывает: «Все кончилось тем, что жена моя на днях чуть не умерла. Нынешняя зима была ужасно изобильна балами. На Масленице танцевали уж два раза в день. Наконец, настало последнее воскресенье перед Великим постом. Думаю: слава Богу! Балы с плеч долой. Жена во дворце. Вдруг, смотрю – с ней делается дурно, я увожу ее, и она, приехав домой, выкидывает. Теперь она (чтоб не сглазить), слава Богу, здорова и едет на днях в калужскую деревню к сестрам, которые ужасно страдают от капризов моей тещи».

В свете не преминули распространить слухи о том, что выкидыш Натальи Николаевны – следствие побоев мужа: уже и раньше сплетничали о жестоком обращении Пушкина с женой. Об этих сплетнях упоминает и отец поэта Сергей Львович. Сам Пушкин, как бы походя, отмечает в своем дневнике 17 марта 1834 г.: «….из Москвы пишут, что Безобразова выкинула». Видимо, его больше волнуют другие слухи.

А между тем 15 апреля Наталья Николаевна с детьми отправляется в Калужскую губернию к маменьке и сестрам. Пушкин семью не сопровождает. Большинство профессиональных пушкинистов едины в оценке причин отъезда Натальи Николаевны из Петербурга: необходимость поправить здоровье, пошатнувшееся после выкидыша. Хотя уже в мартовском, только что цитированном письме Пушкина Нащокину сказано: «Теперь, слава Богу, здорова и едет на днях в калужскую деревню». Действительно, не больную же жену посылать на перекладных через пол-России, да еще с детьми, когда в столице врачей пруд пруди. Да и теща 15 мая рапортует зятю, что Наташа здорова, да так, что в Калугу постоянно ездит танцевать и провинциальных артистов смотреть. Дело, конечно, не в пошатнувшемся здоровье супруги. Отъезд этот из полного соблазнами для молодой женщины Петербурга был запланирован Пушкиным еще год назад и по причинам, четко изложенным поэтом в письме Нащокину еще в конце февраля 1833 г.: «Жизнь моя в Петербурге ни то, ни се… Кружусь в свете, жена моя в большой моде – все это требует денег, деньги мне достаются через труды, а труды требуют уединения. Вот как располагаю я моим будущим. Летом, после родов жены, отправляю ее в калужскую деревню к сестрам, а сам съезжу в Нижний, да, может быть, в Астрахань. Путешествие нужно мне нравственно (курсив мой. – Н. П.) и физически».

Жена 6 июля 1833 г. благополучно родила Сашку, но категорически отказалась ехать в деревню к сестрам. Наш «мономан» тактично отступил, ставя на первый план благополучие «семейственных отношений». Но в 1834 г. Пушкин повел себя куда жестче, хотя, как показали дальнейшие события, время для устранения дисбаланса в семье поэта было безвозвратно упущено.

Из вышесказанного, по-моему, логически следует, что поездка Натальи Николаевны в Полотняный завод была отнюдь не оздоровительным мероприятием, а скорее результатом семейного конфликта между входящей во вкус очередной звездой Аничкова дворца и ее мужем, стремившимся сохранить выходящие из моды ценности семейной жизни.

За более чем пять месяцев – с апреля до конца сентября – супруги виделись лишь две неполные недели (Пушкин гостил в Полотняном заводе в окружении сестер Натали и тещи). Такой длительной паузы в их почти шестилетней супружеской жизни не было. Но остались письма Пушкина к жене, но не переписка. То ли Наталья Николаевна мало писала мужу, то ли ей стыдно было за содержание писем, но они исчезли (скорее всего, уничтожены после смерти поэта его тогда уже вдовой).

Письма Пушкина в период им же организованной разлуки то нежны, то резки. Детально анализировать их мы сейчас не хотим, чтобы не утомлять читателя. Но два доминирующих мотива в пушкинских письмах этого периода обязательно следует отметить. Одна надрывная мелодия – несостоявшаяся отставка, вторая трагикомическая – внедрение сестер Натали в пушкинскую семью.

Именно летом 1834 г. обозначилось, что супруги Пушкины смотрят в диаметрально противоположные стороны. Просто какая-то проекция российского герба на семейные отношения Пушкиных.

Александр Сергеевич понимает, что для творчества, сохранения семейных устоев, снятия колоссального нервного напряжения необходимо вырваться из Петербурга. В принципе неважно куда: в Михайловское, Болдино, Москву, еще же лучше в зарубежье. Только бы уйти от клейма «искателя» и «венценосного рогоносца».

Гордыня Пушкина взыграла: царь меня жалует в «юнкер-лакеи», а я от него требую возвращения в ссылку, мол, все ваше романовское отродье – «одного поля ягода». Один – отторгал, другой – душит в объятиях. Второй звоночек (первый еще в Царском Селе, теперь в Аничковом дворце) – держись подальше!

Начинается тяжба об отставке. Мы уже писали об истерической реакции на просьбу камер-юнкера Пушкина со стороны Николая Павловича, Бенкендорфа, Жуковского. Никто ни устно, ни письменно не сказал: Александр Сергеевич, вы первый поэт России, вы украшение двора его величества, высшее петербургское общество с вашим отъездом потеряет блеск и «интеллектуальный шарм». Нет! Вместо этого любящий и любимый Жуковский грозит «желтым домом», публичной поркой, требует покаяться перед царем, поскольку должным образом не оценил ниспосланную благодать.

«Государь мне о моем камер-юнкерстве не говорил, а я не благодарил его», – записывает 17 января 1834 г. поэт в свой дневник. Но прошло буквально три-четыре месяца, и гордый, обиженный поэт «вструхнул». Однако не потому, что слаб духом, а просто не был готов к столь откровенной расстановке акцентов: российскому двору нужен не блистательный поэт, а его очаровательная жена.

А что же Наталья Николаевна? Понимает ли она поэта, руководствуется ли интересами семьи, сочувствует ли стремлению мужа покинуть «свинский Петербург»? Пушкин в своих письмах жене подробно разъясняет ситуацию на понятном ей житейском языке: мол, та жизнь, которую мы ведем в столице, мне не по карману; хорошие деньги можно заработать только литературным трудом, которому противопоказан Петербург и еще следует наладить хозяйственную жизнь имения, что тоже невозможно сделать, находясь за сотни верст от него. В письме от 29 мая 1834 г. Пушкин ласково увещевает молодую супругу: «С твоего позволения, надобно будет, кажется, выйти мне в отставку и со вздохом сложить камерюнкерский мундир, который так приятно льстил моему честолюбию и в котором, к сожалению, не успел я пощеголять. Ты молода, но ты уже мать семейства, и я уверен, что тебе не труднее будет исполнить долг доброй матери, как исполняешь ты долг честной и доброй жены. Зависимость и расстройство в хозяйстве ужасны в семействе; и никакие успехи тщеславия не могут вознаградить спокойствия и довольства».

Хитрец Александр Сергеевич, как ластится! Как тонко отмечает достоинства жены, особенно ее честность и доброту (припадки ревности в прошлом, должны быть прощены окончательно). Но, тем не менее, пора бы заняться воспитанием детей, а не гнаться за «успехами тщеславия».

Через несколько дней в очередном письме Пушкин продолжает гнуть свою линию: «Я крепко думаю об отставке. Должно подумать о судьбе наших детей. Имение отца, как я в том удостоверился, расстроено до невозможности и только строгой экономией может еще поправиться. Я могу иметь большие суммы, но мы много и проживаем. Умри я сегодня, что с вами будет?.. Ты баба умная и добрая. Ты понимаешь необходимость; дай сделаться богатым – а там, пожалуй, и кутить можем в свою голову. Петербург ужасно скучен».

Однако «баба умная и добрая» как раз не видела никакой необходимости ждать в провинции, когда муж разбогатеет. И сидеть с детьми красавица, которой еще не исполнилось и двадцати двух лет, категорически не хотела. Тем более что в Петербурге наступил ее «звездный час», а несколько месяцев, проведенных в калужской глуши, лишний раз убедили Наталью Николаевну, что жизнь для нее вне столицы просто невозможна. Более того, она сочла необходимым окунуть в петербургскую светскую жизнь и своих горячо любимых сестричек.

Мы не знаем, в какой форме Пушкину был оглашен сей «вердикт». Но Пушкин, получив в ответ на свои увещевания столь экстравагантное решение, конечно, был в шоке. Сдерживая себя, он попытался все же вразумить супругу, оставаясь в рамках житейской логики: «Охота тебе думать о помещении сестер во дворец. Во-первых, вероятно откажут; а во-вторых, коли и возьмут, то подумай, что за скверные толки пойдут по свинскому Петербургу. Ты слишком хороша, мой ангел, чтобы пускаться в просительницы (курсив наш. – Н. П. Как Пушкин чувствовал двусмысленность ситуации, как взывал к благоразумию, к достойному поведению!). Погоди; овдовеешь, постареешь – тогда будь салопницей и титулярной советницей. Мой совет тебе и сестрам быть подале от двора; в нем толку мало. Вы же не богаты. На тетку нельзя вам всем навалиться».

В ответ упрямая Наташа, судя по всему, убеждает мужа, что главные помыслы сестер окружить его заботами, помогать по хозяйству. Только ради этого они и перебираются в Петербург. Эти маленькие хитрости смешат Пушкина: «Какие же вы помощницы или работницы? – отвечает он. – Вы работаете только ножками на балах и помогаете мужьям мотать. И за то спасибо».

Препирательства между мужем и женой продолжались практически все лето и завершились только после двухнедельного пребывания Пушкина в Полотняном заводе. Наталья Николаевна очаровала супруга, а тот, истосковавшись по ласке и нежности, просто растаял и махнул рукой на все неурядицы. «Жена моя прелесть», – восклицает Пушкин в письме к теще.

Итак, мир в семье восстановлен, в отставке категорически отказано, сестры Гончаровы разместились под одной крышей с семьей Пушкиных. Таковы житейские итоги первых девяти месяцев бурного 1834 г. К этому надо напомнить, что за исключением двух «медовых» недель в Полотняном заводе супруги не виделись друг с другом фактически полгода!

Вернувшись осенью 1834 г. в Петербург, Наталья Николаевна отнюдь не озаботилась налаживанием семейного быта, ограждающего мужа от неудобств совместного проживания с Азинькой и Коко. Мать поэта 7 ноября 1834 г. тактично сообщала своей дочери, что Александра новая ситуация в его доме «немного стесняет, так как он не любит, чтобы расстраивались его хозяйские привычки».

Главная забота Натальи Николаевны – вывести в свет и пристроить своих сестер. И здесь она преуспела; особенно в отношении старшей – Екатерины. Потребовалось меньше двух месяцев с момента появления в Петербурге девицы из глубокой калужской провинции до ее волшебного превращения во фрейлину императрицы. Такого взлета без мощной протекции представить невозможно. Обычно ведущую роль в продвижении Екатерины Гончаровой отводят тетке сестер – Екатерине Ивановне Загряжской. Эта пожилая фрейлина пользовалась уважением двора. Несомненно, она принимала активное участие в лоббировании кандидатуры своей племянницы. Однако достаточно ли было ее усилий для обеспечения столь крутого взлета Коко? Она не входила в ближайший круг общения императорской семьи. И скорее всего могла добиться желаемого результата, только объединившись со своей любимой племянницей Наташей. О том, что это было именно так, свидетельствует сама новоиспеченная фрейлина в письме брату от 8 декабря 1834 г. Значительную часть ее восторженного описания посвящения во фрейлины составляют комплименты и благодарности в адрес блистательной Натали. Тетушка упоминается вскользь, и то в основном в связи с подаренным ею придворным платьем.

Впрочем, предоставим слово самой Катрин Гончаровой: «Разрешите мне, сударь и любезный брат, поздравить вас с новой фрейлиной, мадемуазель Катрин Гончаровой; ваша очаровательная сестра получила шифр 6-го после обедни, которую она слушала на хорах придворной церкви, куда ходила, чтобы иметь возможность полюбоваться прекрасной мадам Пушкиной, которая в своем придворном платье была великолепна, ослепительной красоты. Невозможно встретить кого-либо прекраснее, чем эта любезная дама, которая, я полагаю, и вам не совсем чужая. Итак, 6-го вечером, как раз во время бала, я была представлена их величествам в кабинете императрицы. Они были со мной как нельзя более доброжелательны. Бал был в высшей степени блистательным, и я вернулась очень усталая, а прекрасная Натали была совершенно измучена, хотя и танцевала всего два французских танца. Но надо тебе сказать, что она очень послушна и очень благоразумна, потому что такие танцы ей запрещены. Она танцевала полонез с императором; он, как всегда, был очень любезен с ней, хотя и немножко вымыл ей голову из-за мужа, который сказался больным, чтобы не надевать мундира. Император ей сказал, что он прекрасно понимает, в чем состоит его болезнь, и так как он в восхищении от того, что она с ними, тем более стыдно Пушкину не хотеть быть их гостем; впрочем, красота мадам послужила громоотводом и пронесла грозу. Петербург начинает мне ужасно нравиться, я так счастлива, так спокойна, никогда я и не мечтала о таком счастье, поэтому я, право, не знаю, как я смогу когда-нибудь отблагодарить Ташу и ее мужа за все, за все, что они делают для нас, один Бог может их вознаградить за хорошее отношение к нам».

Вот такой фонтан благодарности и любви к Таше, организатору счастья, о котором Коко и мечтать не смела. Упоминание мужа Таши не должно вводить в заблуждение. Это дань вежливости, поскольку сестры отлично были осведомлены об отрицательном отношении Пушкина к их переезду в Петербург. К тому же в выше процитированном письме к брату Катрин подробно объясняет, что вызывающее поведение мужа Таши омрачает праздник, ставит обожаемую сестру в неловкое положение перед благодетелем императором. Он, видите ли, в восхищении от того, что Таша снова с ними на балу, а бесстыжий муж не только не рад этому отношению императора к его жене, но еще позволяет себе вообще не явиться на бал. Только красота «мадам» усмирила царский гнев. Катрин демонстрирует полное знание расстановки фигур в возобновившейся после мартовского скандала придворной игре. Думаю, что она знала и о том, что Пушкин не явился на бал в честь святого Николая отнюдь не «из-за мундира», а потому, что отлично понимал, кто главная просительница за новоявленную фрейлину.

Из этого же письма мы узнаем, какая роль была отведена тетке Загряжской. «Теперь, когда мое дело начато, мне надо узнать, куда и когда я должна переезжать во дворец, потому что мадам Загряжская просила, чтобы меня определили к императрице. Тетушка Екатерина дежурит сегодня, она хотела спросить у ее величества, какие у нее будут приказания в отношении меня… Если я перееду во дворец, я тебя извещу». Как известно, тетка Загряжская с возложенной на нее миссией не справилась. Во дворце ее племяннице было отказано. Это лишь доказывает, что возможности тетушки были весьма ограничены, а «первой скрипкой» во всей этой истории, конечно, была блистательная Таша. И она уверенно вела свою «партию», не потому что плохо относилась к мужу, а лишь в силу того, что твердо усвоила, по какой «партитуре» играет светское общество. Вносить диссонанс в «классику» дворцовой жизни ей даже не приходило в голову. Так же как ей не приходило в голову встревать в мужские игры.

 

Глава 13

Гончарова – Пушкина – Ланская

О женитьбе и семейной жизни Пушкина написано много. Равно как и о роли Натальи Николаевны в дуэльной истории, закончившейся трагически. Не обошли вниманием эту тему и мы в первой части работы. Поэтому нет смысла в очередной раз пересказывать широко известные факты. Гораздо интереснее затронуть проблему психологической мотивации поведения действующих лиц этой драмы. Это тем более уместно, что в традициях пушкинистики, заложенных еще друзьями Пушкина, превалировал не беспристрастный анализ преддуэльной ситуации, а подчеркнуто оценочный. Виновата ли супруга поэта в его гибели? Было ли ее поведение предосудительным? Если не виновата, то кто несет ответственность за трагический исход интриги?

Вопрос о реабилитации доброго имени Натальи Николаевны был актуален для друзей поэта, поскольку они выполняли его волю. Вяземский писал Давыдову: «Более всего не забывайте, что он нам, всем друзьям своим, как истинным душеприказчикам, завещал священную обязанность оградить имя жены его от клеветы». Впоследствии многие пушкинисты, совершенно необоснованно присвоив себе роль «добровольных душеприказчиков» поэта, превратили тезис о невиновности супруги поэта в аксиому. Тут же возникла ответная реакция, которую условно можно назвать «ахматовской школой», не потому что Анна Ахматова была первой, кто осудил поведение Натальи Николаевны, а по яркости и жесткости ее позиции в этом вопросе.

Однако для истории (особенно для истории человеческих отношений) нет ничего пагубнее подмены научного анализа подобием судебного расследования. Научная экспертиза (если, конечно, речь не идет о юриспруденции) изначально должна быть свободна от оценочных категорий типа: «хороший – плохой», «моральный – аморальный», «правый – виноватый», «что позволено Юпитеру – непозволительно Быку» и т. д. В этом смысле для нас равно неприемлема позиция как хулителей поведения супруги поэта, так и тех, кто априорно записывает ее в число непорочных жертв подлых интриганов.

Судьбу для себя и своей Наташи Пушкин выбрал сам. Потом он понял и ужаснулся, в какую мышеловку завлекла его и доверившегося ему провинциального несмышленыша цепь фатальных событий. Натали не поняла ничего, и, слава Богу (для нее). Но это было позже.

Еще до знакомства со своей будущей женой Пушкин серьезно начал думать о создании семьи. В борениях ума и сердца, рационализма и романтического желания брака по любви поэт провел много месяцев. Освободим читателей от перечня девиц, к которым Пушкин сватался или за кем ухаживал «с серьезными намерениями». Дело не в конкретных объектах внимания новоявленного жениха, а в его психологической раздвоенности. Пушкин постоянно противопоставлял тип девушек, выросших в тиши помещичьих усадеб, с их простодушием, романтизмом, придавленностью родительским авторитетом, новому поколению «столичных штучек» – образованных, вышколенных, в меру циничных и прагматичных, умеющих быть обаятельными, остроумными, а главное – знающих толк в современной литературе и искусстве. Конечно, душой Пушкин отдавал предпочтение второй группе, хотя бы потому, что ее представительницы могли оценить блеск его искрометного таланта. Свои симпатии и антипатии Пушкин иной раз излагал в очень жестокой форме:

Но ты, губерния Псковская, — Теплица юных дней моих, Что может быть, страна пустая, Несносней барышень твоих? Меж ними нет, замечу кстати, Ни тонкой вежливости знати, Ни милой ветрености шлюх, Но, уважая русский дух, Простил бы им их сплетни, чванство, Фальшивых шуток остроту, Пороки зуб, нечистоту, И неопрятность, и жеманство — Но как простить им модный бред И неуклюжий этикет.

Пушкин до конца дней сохранил неприязнь к вульгарности, ко всему, что «пахнет московской барышнею». Но в то же время ему мила была и наивность, чистосердечие, неопытность провинциалок. Доказательство тому – глубокий, многогранный и по-человечески интересный портрет молодой Татьяны Лариной в противовес ее схематичному описанию в роли львицы петербургского света. Этот своеобразный «дуализм» Пушкина проявился в его метаниях на стадии сватовства, которая закончилась для многих неожиданно, но только не для Пушкина. Восемнадцатилетняя красавица-бесприданница, не обремененная большими знаниями, кроме французского и техники танца, не имеющая никакого представления о нравах и традициях светского общества, – вот сознательный выбор Пушкина. Он искренне считал, что такой выбор дает ему шанс решить проблему совмещения в будущей супруге достоинств хозяйки и музы. Ведь он со своим интеллектом, знанием жизни способен выпестовать свой идеал верной жены, добродетельной матери, блистательной светской женщины, гордости мужа и предмета зависти всех окружающих. Безмерная благодарность мужу, превратившему девицу, приезжавшую на московский бал в стоптанных туфлях, в звезду северной столицы, должна была стать тем материалом, который навечно скрепил бы узы супружества. Таковы были рациональные (а на поверку идеалистические) размышления Александра Сергеевича. Многие мужчины и до и после Пушкина пытались осуществить подобный замысел, но мало кому удалось успешно завершить сей эксперимент.

Конечно, Наталья Николаевна отдавала себе отчет в том, что в кардинальном изменении ее жизни исключительная заслуга ее мужа. И нет никаких оснований заподозрить ее в неблагодарности. Однако, оказавшись в совершенно новом качестве, Наталья Николаевна, как губка, впитывала в себя каноны и нравы светской жизни российского бомонда. Пушкин более всего боялся, что его супруга будет смешна в проявлениях своего провинциализма. Натали прислушивалась к замечаниям мужа и вовсю старалась загладить пробелы светского образования. Она маскировала свое неумение поддерживать салонную беседу тем, что стала загадочно-молчаливой. А когда Пушкин писал в своих наставлениях: «не кокетничай с царем», это Наталье Николаевне было непонятно. Сам император обратил пристальное внимание на Натали, причем демонстративно афиширует свою симпатию: приглашает на ключевые танцы, сажает рядом с собой на банкетах, подчеркнуто часто проезжает в своей карете под окнами квартиры Пушкиных. И мать поэта, и его сестра (Павлищева), и Доли Фикельмон с откровенной приязнью отмечают в своих письмах эти успехи жены Александра Сергеевича.

«Сообщу вам новость, – пишет мать поэта баронессе Вревской 4 января 1834 г., – Александр назначен камер-юнкером. Натали в восторге, потому что это открывает ей доступ ко двору; в ожидании этого она танцует повсюду каждый день».

В своем восторге Натали естественна; она глубоко уважает мужа, но, конечно, не за его литературный талант, а за приобщение к предмету мечтаний любой дворянской девушки – высшему свету. Но законы света перемалывали и более сильные личности. Чего же мы можем требовать от девушки, которой еще зимой 1830 г. мать дает понять, что у нее больше нет денег вывозить дочь на московскую «ярмарку невест», а уже летом 1831 г. она оказывается обласканной вниманием венценосной семьи. От такой метаморфозы просто дух захватывает. Как все хорошо складывается, чем может быть недоволен муж, тоже обласканный императором? Ей непонятно. Читатель, попробуйте умозрительно встать на место Натальи Николаевны. Уверен, что девять из десяти испытают такое же чувство искреннего недоумения позицией благоверного.

Да, Наталья Николаевна довольно серьезно осложняла жизнь Александра Сергеевича. Возбуждала в нем ревность, заставляла влезать в долги и жить не по средствам, обременяла сестрами, обижала равнодушием к делу всей его жизни. Но очевидно, что она не имела ничего общего с женщинами типа Аполлинарии Сусловой. Все поступки Натали – это логичные поступки здравомыслящей, по-житейски разумной и отнюдь незлобивой женщины. И Пушкин все это быстро понял: «Не сердись, жена, и не толкуй моих жалоб в худую сторону. Никогда не думал я упрекнуть тебя в своей зависимости. Я должен был на тебе жениться, потому что всю жизнь был бы без тебя несчастлив; но я не должен был вступать на службу и, что хуже еще, опутать себя денежными обязательствами. Зависимость жизни семейственной делает человека более нравственным. Зависимость, которую налагаем на себя из честолюбия или из нужды, унижает нас. Теперь они смотрят на меня, как на холопа, с которым можно поступать как им угодно. Опала легче презрения. Я, как Ломоносов, не хочу быть шутом ниже у Господа Бога. Но ты во всем этом не виновата, а виноват я из добродушия, коим я преисполнен до глупости, несмотря на опыты жизни».

Женитьба, которая, по мнению Пушкина, «делает человека более нравственным», повлекла за собой шлейф камер-юнкерства, денежных долгов, светских унижений («теперь они смотрят на меня, как на холопа»). Все это ужасно. Но Пушкин отдает себе отчет в том, что жена не виновата в сложившейся ситуации. Он сам ее создал, хотя не ведая, что творил (добродушие, доходящее до глупости).

В этом весь Пушкин, его, если хотите, мужское начало. Не перекладывать ответственность на чужие плечи, тем более женские, не искать причину своих неудач и ошибок вне себя. «Когда его принесли домой, – пишет сестра поэта 3 марта 1837 г., – он сказал Наталье Николаевне, что она не виновата в этом деле. Конечно, это было более чем великодушно, это было величие души, это было более чем прощение». Все это так. Но к этому следует добавить, что речь здесь шла не о моментном эмоциональном всплеске, не о великодушии в экстремальной ситуации. Мы только что убедились, что тема «виновности» волновала Пушкина еще в 1834 г. и, может быть, ранее.

Пушкин давно понял объективную невиновность Натальи Николаевны в том, что она не в состоянии была противиться сложившимся обстоятельствам. И обстоятельства эти, как мы уже отмечали, были связаны отнюдь не с Дантесом. Он был отвлекающей фигурой. Молодой красавец-кавалергард в роли ухажера жены поэта как нельзя лучше подходил для трансформации ревности поэта к царю в житейское русло. «Солнце русской поэзии», одного из ярчайших умов России по сути лоб в лоб сталкивают с мальчишкой, ловеласом, дамским угодником, эмигрантом-карьеристом. Ревновать – недостойно, не обращать внимания – создавать питательную среду для новых и новых сплетен. Кстати, даже после дуэли далеко не все видели причину трагедии в кознях Геккерна и флирте Дантеса с Натальей Николаевной. Совсем другая фигура маячит рядом с женой поэта.

Косвенное, но, на наш взгляд, довольно убедительное подтверждение этому предположению дает внимательное прочтение преамбулы известного письма П. А. Вяземского великому князю Михаилу Павловичу от 14 февраля 1837 г., где он подробнейшим образом доводит до сведения брата императора суть той версии (естественно, геккерно-дантесовской), которой предполагают придерживаться друзья поэта. Вчитаемся в эти строки: «По всей вероятности, Ваше императорское высочество, поинтересуетесь некоторыми подробностями прискорбного события, которое таким трагическим образом похитило от нас Пушкина. Вы удостаивали его своей благосклонностью, его доброе имя и его слава принадлежат родине и, так сказать, царствованию государя императора. При своем вступлении на престол он сам призвал поэта из изгнания, любя своей благородной и русской душой его талант, и принял в его гении истинно отеческое участие, которое не изменилось ни в продолжении жизни его, ни у его смертного одра, ни по ту сторону его могилы, так как он не забыл своими щедротами ни его вдовы, ни детей. Эти соображения, а также тайна, которая окружает последние события в его жизни и тем дает обширную пищу людскому невежеству и злобе для всевозможных догадок и ложных истолкований, обязывают друзей Пушкина разоблачить все, что только им известно по этому поводу, и показать таким образом его личность в ее настоящем свете. Вот с какой целью я осмеливаюсь обратиться к Вашему высочеству с этими строками».

И дальше Вяземский сразу, что называется, берет быка за рога и начинает рассказывать, «что молодой Геккерен ухаживал за г-жой Пушкиной» и что по этой причине дело в конце концов дошло до столь трагической развязки. Но с какой целью столь подробно излагается именно эта версия? Вяземский ее не скрывает: необходимо отмести все другие догадки и ложные истолкования причины гибели поэта. Автор письма не только указывает на широкое распространение этих «догадок», но и характеризует их как порождение «людского невежества и злобы». Злобы к кому? Уж не к поэту ли? Полноте. Тогда зачем предварять констатацию факта хождения в обществе «злобных» версий подробным перечислением благодеяний императора по отношению к поэту, его вдове и детям? Создается впечатление, что Вяземский более всего обеспокоен сохранением «доброго имени» царя в этой истории. Это впечатление усиливается, когда при дальнейшем знакомстве с текстом письма читатель сталкивается с такими, на пример, перлами: «горе смягчалось тем, что государь усладил последние мину ты жизни Пушкина и осыпал благодеяниями его семью. Не один раз слышал я среди посетителей подобные слова: «Жаль Пушкина, но спасибо государю, что он утешил его». Однажды, едучи в санях, я спросил своего кучера: «Жаль ли тебе Пушкина?» – «Как же не жаль? Все жалеют, он был умная голова: эдаких и государь любит». Было что-то умилительное в этой народной скорби и благодарности, которые так непосредственно отозвались и в царе, и в народе».

Любопытно, что Вяземский счел уместным приложить к своему письму экземпляр анонимного диплома, полученного на его адрес. Ознакомившись с текстом этого документа, великий князь безошибочно понял, на какую тайну и на какие «ложные истолкования» прозрачно намекает Вяземский.

Текст анонимного диплома по каналам Третьего отделения стал известен после смерти поэта и самому императору. Судя по всему, Бенкендорф одновременно передал Николаю I и диплом, и не отправленное Пушкиным письмо от 21 ноября 1836 г. Текст диплома взбесил царя, а версия Пушкина о виновности во всей этой интриге Геккерна-старшего была им безоговорочно принята на веру. На это обстоятельство обратил внимание еще П. Е. Щеголев. Вообще император в последуэльные дни проявляет большую нервозность. Сначала очень беспокоится, чтобы Пушкин умер «как христианин» (передает через доктора Арендта умирающему Пушкину это наставление с одновременным обещанием обеспечить семью поэта); затем с явным облегчением во всех своих письмах отмечает, что Пушкин умер «как христианин». Что скрывается под этой навязчивой мыслью императора? Неужели он был так обеспокоен благолепием Пушкина перед смертью? Или боялся, что смертельно раненный поэт раскроет некую тайну, о наличии которой постоянно упоминали и Вяземский, и Соболевский, и многие, близко знавшие Александра Сергеевича? Тело Пушкина еще не было предано земле, а Николай Павлович начинает рассылать объяснительно-оправдательные письма. 3 февраля 1837 г. пишет сестре Анне в Гаагу и брату Михаилу, на следующий день князю Паскевичу. Текст приблизительно один и тот же. Брату: «Пушкин погиб и, слава Богу, умер христианином. Это происшествие возбудило тьму толков, наибольшею частью самых глупых (курсив наш. – Н.П.), из коих одно порицание поведения Геккерна справедливо и заслуженно; он точно вел себя как гнусная каналья. Сам сводничал Дантесу в отсутствие Пушкина, уговаривал жену его отдаться Дантесу, который будто к ней умирал любовью. Дантес – под судом, равно как и Данзас, секундант Пушкина, и кончится по законам, и, кажется, каналья Геккерен отсюда выбудет». На следующий день император сообщает князю Паскевичу: «Здесь все тихо, и одна трагическая смерть Пушкина занимает публику и служит пищей разным глупым толкам (курсив наш. – Н.П.). Он умер от раны за дерзкую и глупую картель, им же писанную, но, слава Богу, умер христианином».

Итак, пока идут приготовления к погребению тела Пушкина, император всея Руси с головой погрузился в эпистолярный жанр, стремясь опередить других и первым сообщить свою версию дуэльной истории. Его явно беспокоят какие-то «глупые» слухи вокруг этой истории, хотя не царское это дело – обращать внимание на сплетни и толки. Впрочем, при одном условии: если эти слухи не касаются лично особы его величества.

А чем же тем временем занята Наталья Николаевна? Она не поехала хоронить мужа в Святогорский монастырь. Очевидно, плохо себя чувствовала. Однако стресс после потери супруга (да еще в столь скандальной ситуации) не помешал ей начать интенсивные хлопоты по поводу своего дальнейшего пребывания в Петербурге. До наших дней дошло прошение Натальи Николаевны на имя императора, отправленное 8 февраля 1837 г., т. е. на второй день после того, как тело Пушкина было предано земле:

«Всепресвятлейший, державнейший великий государь император Николай Павлович, самодержец всероссийский, государь всемилостивейший, просит вдова двора Вашего императорского величества камер-юнкера Наталья Николаевна Пушкина, урожденная Гончарова.

…Я сама должна для воспитания детей моих проживать в здешней столиции, и как при том все избранные мною в опекуны лица находятся на службе в С.-Петербурге, то по сему и прошу: дабы высочайшим Вашего императорского величества указом повелено было сие мое прошение принять, малолетних детей моих взять в заведывание С.-Петербургской дворянской опеки».

Аргументация у Натальи Николаевны довольно слабая. Напомним, что к тому времени старшей дочери Маше было четыре года, а младшей Наташе всего восемь месяцев, и без Петербурга они с точки зрения воспитания вполне могли обойтись, а деревенский воздух всегда оказывал благотворное влияние на здоровье малолетних детей. Что же до проживания опекунов в столице, то в их функции не входило постоянное личное общение с опекаемыми детьми. А если учесть, что опекунами были назначены граф Григорий Строганов, граф Михаил Виельгорский и Василий Андреевич Жуковский, то становится ясным, что их участие в судьбе детей Пушкина никак не зависело от места проживания их и их матери. Но очень хотелось вдове поэта остаться в Петербурге.

Благодаря П. И. Бартеньеву среди пушкинистов закрепилась версия, почти легенда, что Наталья Николаевна покинула Петербург после смерти Пушкина, выполняя его последнюю волю. Будто бы Екатерина Алексеевна Долгорукова, супруга лейб-гусара князя Ростислава Долгорукова, помогавшая ухаживать за раненым Пушкиным, своими ушами слышала, «как Пушкин уже перед самой кончиною говорил жене: носи по мне траур два или три года. Уезжай. Постарайся, чтобы забыли про тебя. Потом выходи опять замуж, но не за пустозвона». Бартенев записал это свидетельство и как добросовестный исследователь не преминул отметить, что Екатерина Алексеевна была с московских времен подругой Натальи Николаевны.

Не будем подозревать Наталью Николаевну и ее давнюю подругу в том, что они «случайно» перепутали, из чьих уст они слышали эту «историческую» фразу. Просто зафиксируем тот факт, что, покинув на довольно длительное время (почти два года) Петербург, Наталья Николаевна выполняла отнюдь не волю поэта (если таковая была, то она ее проигнорировала уже 8 февраля), а волю императора, отказавшего в прошении молодой вдове. Чего боялся Николай Павлович, отправляя в ссылку Наталью Николаевну? Ведь все прямые и косвенные участники неприятной истории по разным причинам исчезли или в кратчайшее время обречены были исчезнуть из Петербурга. Пушкин погиб, Дантес вскоре был разжалован и выслан из страны, новоиспеченная супруга последовала за ним, старик Геккерн лишен должности посла. Почему бы не пойти навстречу бедной вдове? Пусть себе тихо, скромно воспитывает детей в ставшей для нее привычной столичной обстановке. Но «беда» в том, что на самом деле один из главных фигурантов по «делу» гибели поэта не может ни при каких обстоятельствах покинуть российскую столицу, поскольку здесь расположена его официальная резиденция. Николай Павлович понимает, что в сложившейся обстановке проживание вдовы поэта в Петербурге означало бы демонстративное подтверждение того, что «глупые» слухи и толки далеко не глупы, а имеют под собой более веские основания, чем версия друзей поэта, благосклонно подхваченная домом Романовых, а может быть, ими подсказанная.

Кроме того, в чисто человеческом плане Николай Павлович несколько обижен на Наталью Николаевну. Как недалекий солдафон, лишенный воображения, он с легкой руки Пушкина поверил, что Наталья Николаевна излишне увлеклась подставным кавалергардом, позволила себе забыть, что Дантес лишь ширма, воздыхатель только для отвода глаз излишне щепетильного поэта. Теперь уже ревнивый император решил, что марионетки слишком вошли в роль. Его брат Михаил Павлович даже счел необходимым как-то успокоить расстроенного самодержца. В письме из Баден-Бадена 2 июня 1837 г. он специально отмечает: «Несколько дней тому назад был здесь Дантес и пробыл два дня. Он, как говорят, весьма соболезнует о бывшем с ним, но уверяет, что со времени его свадьбы он ни в чем не может себя обвинить касательно Пушкина и жены его и не имел с нею совершенно никаких сношений, был же вынужден на поединок поведением Пушкина». Утешился ли этим сообщением Николай Павлович, мы не знаем. Но по прошествии некоторого времени, когда, по расчетам его величества, смолкли «глупые толки», Наталья Николаевна без всякого специального прошения и императорского указа вновь появилась в Петербурге, а следовательно, и на балах. Это было замечено многими внимательными наблюдателями. «Зоркая» Фикельмон даже из Вены писала в Москву сестре: «Г-жа Пушкина снова появляется на балах. Не находишь ли ты, что она могла бы воздержаться от этого? Она стала вдовою вследствие такой ужасной трагедии, и ведь она была ее причиною, хотя невинною».

Далее все известно. В 1844 г. Наталья Николаевна выходит замуж за Петра Петровича Ланского (в свое время дежурившего у дверей квартиры Полетики, где происходила интимная встреча жены поэта якобы с Дантесом). Петр Петрович Ланской тут же становится командиром лейб-гвардии Конного полка и получает соответствующий чин. Так что и этот «завет Пушкина» Наталья Николаевна добросовестно выполнила: вышла замуж не за «пустозвона».

Второй брак Натальи Николаевны, говорят, был спокойно-счастливым. Она продолжала исправно рожать детей. Есть свидетельства, что дети Ланских были в дружеских отношениях с детьми Пушкина. К сожалению, довольно малоизвестно об отношении его величества и императорского двора к Н. Н. Ланской. Тем не менее, некоторый свет на этот аспект жизни Натальи Николаевны проливают собственные ее письма. Приведем два отрывка из них. Вскоре после второго замужества она пишет своему брату Дмитрию: «Мой муж может извлечь выгоды из своего положения командира полка. Эти выгоды состоят, правда, в великолепной квартире, которую еще нужно прилично обставить на свои средства, отопить и платить жалованье прислуге 6000. И это вынужденное высокое положение непрочно, оно зависит целиком от удовольствия или неудовольствия его величества, который в последнем случае может не сегодня, так завтра всего его лишить». А в 1849 г. Наталья Николаевна в решительных тонах высказывает мужу свое кредо поведения при дворе: «Втираться в интимные придворные круги – ты знаешь мое к тому отвращение; я боюсь оказаться не на своем месте и подвергнуться какому-нибудь унижению. Я нахожу, что мы должны появляться при дворе, только когда получаем на то приказание (курсив наш. – Н. П.), в противном случае лучше сидеть спокойно дома. Я всегда придерживалась этого принципа и никогда не бывала в неловком положении». Судя по тональности письма, «вызовов во дворец» к тому времени становилось катастрофически мало. Ланской не понимал, почему стареющий царь теряет интерес к делам возглавляемого генералом Конного полка. Но его умудренная светским опытом жена все понимала правильно. В уже сложившийся образ Гончаровой-Пушкиной-Ланской определенный диссонанс внесла прекрасная Серена Витале. Чрезвычайно серьезный исследователь жизни и творчества Пушкина (что особенно важно отметить – нерусскоязычный) волею случая получила в свое распоряжение семейный архив Геккернов. По фантастическому стечению обстоятельств в этом архиве полностью сохранилась переписка Геккерна-младшего (Дантеса) с Геккерном-старшим, как раз относящаяся к 1835–1836 гг. (более двадцати писем!). Эти письма вызвали определенный ажиотаж среди пушкинистов. Письма содержали рассказы Дантеса о сумасшедшей влюбленности в некую даму, имя которой не называлось (более того, в письмах подчеркивалось, что имя должно остаться в тайне), но при этом житейская ситуация описывалась столь подробно, что даже совершенно постороннему и «случайному» читателю этих писем становилось ясно, что речь идет о жене Пушкина. Эти письма стали истолковываться специалистами в том духе, что, во-первых, теперь не может быть сомнений в глубокой, искренней, но платонической любви Дантеса к Натали (и в ее ответном чувстве), а во-вторых, в том, что столь влюбленный человек органически не мог пойти на такие гадости, как написание анонимных пасквилей в адрес мужа горячо любимой женщины. Что касается последнего, то непричастность обоих Геккернов к подметному письму легко аргументируется без всякого привлечения любовного романа. Люди, приехавшие делать карьеру при российском дворе, никогда не будут участвовать (да еще по собственной инициативе) в играх, хотя бы иносказательно бросающих тень на членов императорского дома.

Теперь о «страстной», но в то же время исключительно платонической любви Дантеса к Наталье Николаевне. Да, Дантес довольно убедительно пишет своему будущему приемному отцу, что в его отсутствие он увлекся «прекрасной дамой». Зачем нужны эти излияния? Чтобы вызвать ревность? Возможно. Но об этом чуть позже. Серена Витале признается, что грамматика, орфография и стиль писем Дантеса столь сильно хромают, что нуждаются в великодушном читателе. Это и не удивительно, если принять во внимание утверждение внука Дантеса Луи Метмана, что его дедушка за 83 года своей жизни не прочитал ни одного художественного произведения. Удивляет другое: почему же тогда сцены объяснения кавалергарда предположительно с Натальей Николаевной так трепетно изящны в литературном отношении, так соответствуют стилю любовных романов первой четверти XIX в.? Чтобы не быть голословными, приведем типичную выдержку из писем Дантеса: «Когда я видел ее в последний раз, между нами произошло объяснение, которое было ужасно, но принесло пользу; эта женщина, которую едва ли принято считать умной, я не знаю, может быть, такой ее сделала любовь, но невозможно было вложить больше такта, грации, ума, как сделала это она в раз говоре, и это было трудно перенести, поскольку речь шла ни больше ни меньше как о том, чтобы отвергнуть человека, которого она любит и который обожает ее… Она описала свое положение с таким чувством и просила о сострадании с такой искренностью, что я был потрясен и не мог найти слов, чтобы ответить ей; если бы ты знал, как она утешала меня, ведь она прекрасно знала, что я в отчаянии и мое положение ужасно, и когда она сказала мне: «Я люблю вас, как никогда не любила, но никогда не просите у меня более моего сердца, поскольку остальное мне не принадлежит, я могу быть счастлива, только честно выполняя свои обязанности, пожалейте меня и любите меня всегда, как теперь, и моя любовь будет вам наградой», – о, думаю, если бы я был один, я бы бросился к ее ногам и целовал их, и уверяю тебя, моя любовь к ней с тех пор еще выросла; но она уже не та, я боготворю и чту ее, как боготворят и чтут существо, которому посвятили всю жизнь».

Высокопарность стиля («никогда не просите у меня более моего сердца»), неестественность ситуации: столь интимное объяснение происходит при свидетелях на балу или рауте («если бы я был один»), неадекватность реакции кавалера на отказ дамы уступить его домогательствам и получить не только сердце, но и тело («я боготворю и чту ее, как существо, которому посвятили всю жизнь») – все это создает впечатление искусственности, какой-то внутренней фальши, литературщины, почерпнутой из бульварных романов. Может быть, французы в то время именно так изъяснялись в доверительных письмах. Мы не имеем возможности проанализировать стиль эпистолярного жанра той эпохи. Но в таком стиле мог писать, очевидно, человек, находящийся под влиянием художественной литературы того времени. К Дантесу, как мы знаем, это не относится. Тогда остаются только два варианта. Первый: редакторская правка госпожой Витале писем Дантеса изменила их до полной неузнаваемости, чем свела их ценность как исторического документа до ничтожно малой величины. Второй: письма Дантеса были составлены не им (и возможно, значительно позже тех дат, которые на них обозначены) и потом старательно переписаны его рукой. Они стали своего рода «алиби», подтверждающим чистоту помыслов и благородства дуэлянта, сошедшегося в роковой день на Черной речке с великим русским поэтом.

Ведь с годами Геккерны-Дантесы все более осознавали, в какую историю они, вольно или невольно, влипли. И поэтому нет ничего удивительного, что именно «нужные» письма, именно с «нужными» датами тщательно хранились на соответствующих чердаках потомков Дантеса. И они дождались нужного человека: искренне любящего русскую литературу XIX в., но генетически связанного с западной культурой. Это – Серена Витале. Она интерпретировала попавший в ее руки бесценный материал в полном соответствии с западной литературной традицией (можно сказать, в ключе Мопассана, Бальзака или Флобера). Молодой человек, от которого женская половина общества (неважно какого – буржуазного, аристократического) без ума, влюбляется в замужнюю женщину. Та разрывается между долгом и страстной влюбленностью, возникает набивший оскомину треугольник. Варианты разрешения конфликта просчитаны до деталей. Короче говоря, литературный штамп до «последней пуговицы». Но это не интересно. Да мы и не настаиваем на версии фальсификации писем. Ведь даже если принять, что Дантес и Наталья Николаевна действительно увлеклись друг другом (а почему бы и нет?), то это совсем не означает, что они выпали из игры, затеянной Николаем Павловичем. Суть же игры заключалась в том, чтобы отвлечь внимание двора и приближенной к нему части общества от того настойчивого интереса, который император проявлял к жене поэта. Кукловоды для маскировки вытолкнули на авансцену Дантеса. Он вполне искренне мог войти в образ влюбленного. Но все мы знаем с детства, что если Мальвина и Пьеро из «Золотого ключика» А. Толстого любят друг друга, они все равно остаются марионетками Карабаса Барабаса, хотя это обстоятельство несколько осложняет жизнь всем участникам событий. Даже если на секунду предположить, что Наталья Николаевна действительно серьезно затронула сердце Жоржа Дантеса, то следует признать, что это сердце было довольно своеобразным. Чувства к прекрасной Натали отнюдь не мешали Дантесу волочиться (и не без успеха) за другими женщинами. При первой опасности, нависшей над его карьерой, Дантес быстренько вступает в брак с родной сестрой «дамы сердца». При этом многие пушкинисты, и в том числе симпатизирующая Дантесу Серена Витале, ссылаясь на Геккерна-старшего, не без оснований подозревают, что «влюбленный» в Натали Дантес спокойно сожительствовал с Екатериной Гончаровой, когда еще и не помышлял о браке с ней. И наконец, в любвеобильном сердце Дантеса значительное, если не сказать главное место было отведено голландскому посланнику. Этот факт был довольно широко известен в петербургском обществе. Навязчивое стремление Геккерна усыновить Дантеса и тем самым легализовать его постоянное присутствие в своем доме вызывало нехорошие подозрения. Много лет спустя близко знавший Дантеса князь А. В. Трубецкой говорил о нем: «Не знаю, как сказать: он ли жил с Геккереном, или Геккерен жил с ним. В то время в высшем обществе было развито бугрство. Судя по тому, что Дантес постоянно ухаживал за дамами, надо полагать, что в сношениях с Геккереном он играл только пассивную роль». Открывшийся ныне архив Геккернов убедительно доказывает, что влечение Жоржа к своему приемному отцу было в 1835–1837 гг. значительно сильнее влечения к красивым женщинам. Последнее он воспринимал как болезнь, от которой надо избавиться: «я хочу излечиться к моменту твоего возвращения, чтобы не иметь другой мысли и не знать другого наслаждения, как только быть подле тебя»; «если бы ты знал, как нетерпеливо я ожидаю твоего возвращения и, нисколько не опасаясь, считаю дни до того момента, когда рядом со мной будет тот, кого я могу любить, поскольку мое сердце так полно и я так хочу любить и не быть одиноким в этом мире, как сейчас, когда шесть недель ожидания кажутся годами». Подобными излияниями в адрес любимого мужчины письма Дантеса просто переполнены. Надо ли было предавать огласке столь интимные строки, решали потомки Геккернов-Дантесов. Но дело сделано, образ Дантеса получил свое полное завершение. На наш взгляд, он оказался совсем не похожим на облик человека, способного на глубокие искренние чувства, на решительные благородные поступки. Бессмысленно осуждать его за это. Но и не надо лепить мученика, страдающего от безнадежной высокой любви к прекрасной даме. Дантес не жертва, а марионетка, никогда не выходившая за рамки отведенной ему роли. В сущности такова была и Наталья Николаевна. Однажды судьба заставила их сыграть в спектакле, где главный герой решил не подчиняться сценаристам и режиссерам. В результате задуманный фарс превратился в реальную трагедию.

 

Глава 14

Анна Ахматова, Татьяна Ларина и дочь Мельника

Многие биографы Пушкина считают, что вся его личная жизнь, совокупность сердечных переживаний целиком и полностью нашли отражение в его литературном творчестве. «Читайте Пушкина – он прямо и исчерпывающе выразил себя в своих произведениях». Против такого лобового подхода к пониманию Пушкина как человека предостерегал еще Вересаев. Пушкин скрытен и непрост, он изощренный литературный шифровальщик. И не только по политическим соображениям или мотивам сохранения тайны интимных отношений. Создание художественного образа для него сложнейший процесс синтеза личного опыта, мировоззренческих установок, пародии на общественную мораль, мистификации читателя, самоиронии. Пушкинский герой зачастую не только не слепок с автора, но, наоборот, его антипод. Приключения Онегина в деревне не имеют ничего общего с интимным опытом Пушкина в Михайловском и Тригорском. Иначе и быть не могло.

Читаю замечательное исследование Анны Ахматовой ««Каменный гость» Пушкина». Все скрупулезно собрано, проштудировано, излазано вдоль и поперек, до последней интимности, догола. Но раздеть – еще не значит понять. (Может быть, понято, но недоговорено? Но для нас, читателей, остается только сказанное. Значит, не понято, раз не сказано.) А что сказано?

«Моя работа помогает установить до сих пор не уловленные комплексы Пушкина: боязнь счастья, т. е. потери его (т. е. неслыханного жизнелюбия), и загробной ревности – загробной верности (примеры: Ленский, Командор, Ксения Годунова, Донна Анна)». А чуть раньше: «Итак, в трагедии «Каменный гость» Пушкин карает самого себя – молодого, беспечного и грешного, а тема загробной ревности (т. е. боязни ее) звучит так же громко, как и тема возмездия».

Господи! Сколько труда ради якобы подтверждения заранее заложенной (заданной) в женской голове мысли – все мужики сволочи, а лучшие из них должны от этого испытывать угрызения совести. Пушкин поэтому должен, конечно же, «карать себя молодого и грешного» и считать, что возмездием за его неверность по отношению к одним женщинам (ему не дорогим) должна быть неверность других (дорогих ему) по отношению к нему самому.

Начать с того, что комплексы более плодотворно (и научно обоснованно – см. Фрейда) рассматривать в своей основе не как «боязнь», а как желание, но желание подавляемое, и уже отсюда возникают разного рода страхи как вторичное… И прежде всего боязнь быть угаданным, разоблаченным. И поэтому нежелание, бравада, под которой скрывается дикая, до физической боли, тоска из-за неосуществимости своего сокровенного желания.

У Пушкина (и это, очевидно, общемужское) глубокая мечта по идеальной женской любви, по беспредельной верности избранной; именно беспредельной: не до гробовой доски любимого, а – как высшее доказательство – до собственной смерти. Основываясь на собственном опыте (и в том числе, опытом своих легких сердечных побед), он понимал, что реализовать это желание невозможно, что заявлять о нем во всеуслышание, раскрываться – значит выглядеть смешным, наивным. Но расстаться с этой мечтой – выше его сил. И стремление к ней прорывается у Пушкина, как в жизни, так и в произведениях. Прорывается вперемежку с «реалистическим» взглядом на вещи.

Проблема женской неверности остро переживается Пушкиным еще тогда, когда ни о каком возмездии за «грехи молодости» не могло и мысли возникнуть (юношеское стихотворение Пушкина «К молодой вдове»). И не мысли о наказании, не раскаяние по поводу былой «беспечности» заставляют его вернуться к этому вопросу позже, а печаль (до отчаяния), что вся его жизнь подтвердила невозможность найти женщину, способную к такой любви. Он с болезненным вниманием изучает рассуждения Бальзака о женской неверности по его «Физиологии брака» (декабрь 1829 г.). Он с печальной усмешкой рассказывает читателям о быстром утешении Ольги Лариной (1827 г.):

Мой бедный Ленский! изнывая, Не долго плакала она. Увы! невеста молодая Своей печали неверна.

Он с сарказмом и горечью смеется над тщетностью своих поисков (1826–1827 гг.):

Восторги наши своенравны. Им очень кажутся забавны; И право, с нашей стороны Мы непростительно смешны. Закабалясь неосторожно, Мы их любви в награду ждем. Любовь в безумии зовем, Как будто требовать возможно От мотыльков иль от лилей И чувств глубоких, и страстей.

Но в то же время Пушкин судорожно тянется к своей мечте, придумывает таких женщин: Ксения Годунова («Я и мертвому буду ему верна»), Донна Анна («Вдова должна и гробу быть верна») и, наконец, Наталья Гончарова…

Наталья Гончарова – это последняя соломинка и последнее разочарование. Сравните: 5 апреля 1830 г.: «Бог мне свидетель, что я готов умереть за нее, но умереть для того, чтобы оставить ее блестящей вдовой, вольной на другой день выбрать себе нового мужа, – эта мысль для меня ад».

29 января 1837 г.: «Отправляйся в деревню, носи по мне траур два года и потом выходи замуж, но только не за пустозвона».

Вот так! Мечты несбыточны. Зачем требовать невозможного? Да и можно ли такое требовать от женщины, если ей это не дано?! А времени, чтобы удостовериться в этом, было предостаточно. Пусть она только соблюдет приличия света, а я останусь со своим адом и унесу его в могилу.

Гончарова вопреки своему желанию вынуждена была выполнить волю первого своего мужа (царь отказал ей в ходатайстве остаться в Петербурге после смерти Пушкина). Выполнила, как всякая женщина, никогда не любившая. Но разве в этом была истинная воля поэта! Натали расписалась в том, что, живя с человеком, не жила им. Бог ей судья. Сердцу не прикажешь любить, даже если рядом великий. Что женщине с этого величия.

Но какова Ахматова! Она же талантлива; она все это знает досконально – все факты, все произведения. Все нанизывает тонко на заранее заготовленный вывод. Подумать только: Пушкин – кающийся грешник, юбочник, боящийся возмездия по принципу «око за око» (с той лишь разницей, что «око» не то)! Вот уж воистину как можно из человеческой трагедии сделать водевиль. Всего лишь надо чуть сместить акценты. Человек пронизан мечтой о великой любви, о Женщине с большой буквы (как принято теперь говорить в наш век штампов), а по пути – захвачен изначальным стремлением, инстинктом мужчины безраздельно и полностью обладать женщиной. Инстинкт Адама. А это чувство трактуется как страх перед женщиной, как комплекс вины перед ней, как априорное оправдание любой женской слабости только потому, что это слабость (ничего себе слабость, которая так гнет и ломает сильный пол).

Ахматова идет напролом: «Пушкин бросает Онегина к ногам Татьяны, как князя к ногам дочери мельника. У Пушкина женщина всегда права – слабый всегда прав» (с. 169).

Таков, по мнению Анны Андреевны, Пушкин-моралист.

Поставить знак равенства между князем из «Русалки» и Онегиным, можно только в крайней запальчивости. (Не говоря уже о том, что Пушкин никогда не бросал своего князя к ногам дочери мельника.) По существу и по форме отношения между Татьяной и Онегиным принципиально отличаются от отношений «князь – дочь мельника». В последнем случае рассказывается история (банальная) о совращении бедной девушки лицом знатного происхождения. Здесь морализм четко выражен: черное – черное, белое – белое; порок сначала торжествует, но в конечном счете наказан угрызениями совести. Любовь права. Именно любовь, а не женщина сама по себе только потому, что она женщина, и притом слабая. Этого тоже нельзя упускать из виду.

Ну а как там у Евгения с Татьяной? Кто «прав», а кто «виноват»? Там ситуация посложнее, и она, как нам представляется, «не работает» на схему Ахматовой.

Обратимся сначала к первому объяснению Онегина и Татьяны. С одной стороны – молодая девушка, почти девочка, сугубая провинциалка (Пушкин много строк уделяет описанию той обстановки, в которой жила и воспитывалась героиня), напичканная сентиментальными романами, подталкиваемая намеками и предположениями соседей, пораженная светскими манерами Онегина, его непохожестью на всех, кто ее окружает. Влюбляется не в Онегина, как он есть, а в придуманного ею человека, персонифицируя в Евгении свои книжные представления об идеальном герое.

Влюбленности Татьяны предшествовали лишь две-три встречи в семейном кругу в обстановке провинциальных «салонных» (застольных) бесед. Пушкин как бы сам поражается скудости «материала», достаточного для возникновения чувства первой влюбленности:

Ужель влюбиться с первой встречи Она в Онегина могла, И чем увлечена была, Какой в нем ум, какие речи Ее пленить успели вдруг?

Влюбляется, не зная Онегина, как в икону, истово веря, что именно так выглядит ее бог. Чувство это прекрасно, но оно не есть любовь. То, что впоследствии этот первый порыв перерастет в любовь, не меняет дела. Ведь это произошло значительно позже и в немалой степени под воздействием последующих событий, возникших препятствий (отказа Онегина, гибели Ленского и бегства Онегина из деревни, посещения дома Онегина). Лишь побывав в кабинете Евгения, ознакомившись со стилем его жизни, библиотекой, Татьяна начинает понемногу понимать (в известной мере, критически оценивать) своего возлюбленного, видеть в нем живого человека в совокупности достоинств и недостатков:

Хранили многие страницы Отметку резкую ногтей; Глаза внимательной девицы Устре