Вечером Джек вернулся. Открыл дверь ключом, отнятым у Лазарева.

Дом встретил его идеальным порядком и чистотой. Исчезли унылые чехлы, связки книг на полу, пыль, завалы из вещей и мебели. Люстры и настенные светильники бросали яркий свет на свежую краску стен, ковры, картины, вазы.

Ника вышла к нему навстречу, одетая в домашнее фиолетовое платье с глубоким вырезом. Джек протянул ей огромный букет алых роз.

— Какая прелесть! Спасибо, мой герой, — она уткнулась в цветы носом, вдыхая запах, потом отдала их роботу и поцеловала Эндфилда.

Джек сжал девушку в объятиях, чувствуя, как соскучился по ней.

— Что ты делаешь? — шутливо сказала она. — Леди не должна отдаваться мужчине на пороге дома. Но ты был далеко так долго, что мне придется нарушить это правило. — Ника вдруг внимательно посмотрела на него. — Какая я дура. Ты, наверное, голоден.

Девушка решительно выскользнула из его объятий и, взяв за руку, сказала:

— Сначала ужин, потом я покажу тебе мои апартаменты. В малой гостиной был накрыт стол. Ника постаралась на славу.

Тускло сияло червонное золото ножей, вилок, салатниц и кубков. На тарелках и блюдах саксонского фарфора пастухи и пастушки с безмятежным и отсутствующим видом дули в дудки, которые, как вспомнил Эндфилд, назывались свирелями. Пузатые бутылки, оплетенные настоящими ивовыми прутьями, закрытые пробками из пробкового дерева, скрывали в себе безумно дорогие и редкие вина из винограда, выращенного на Старой Земле. Из-под приоткрытой крышки супницы исходил восхитительный аромат. Жареный молодой поросенок с яблоком в зубах, казалось, подмигивал Джеку.

— Ужин на роту голодных «драконов», — засмеялся Капитан. — Шикуем?

— Не волнуйся, — сказала Ника. — Что не съедим, отдадим Малышу, он такое любит. Вот увидишь, припрется завтра этот полосатый попрошайка.

— Ну нет, сам все сожру до последней косточки, — возразил Джек, сделав хищное лицо.

— А тебе, мой герой, наедаться до отвала не советую, — лукаво улыбнулась девушка. — У меня свои виды на тебя. Как бы не помешал обильный ужин исполнить все мои желания. А я очень многого хочу.

— Только тот хорошо работает, кто хорошо ест, — ответил Эндфилд уже с набитым ртом.

Однако это не помешало ему правильно использовать столовый прибор из двенадцати предметов, хотя раньше он видел такой лишь на картинках. То умение считывать информацию, которое позволяло определять траектории вражеских крейсеров в бою и залезать в компьютеры спецхранилищ, позволило ему выглядеть за столом лощеным, безукоризненным аристократом, со слегка небрежными, но безукоризненными, будто впитанными с молоком матери манерами. Разговор тек легко и непринужденно, касаясь погоды, перспектив отдыха, оружия для охоты и пород собак.

Джек насытился, и Ника забралась к нему на колени, обвив руками шею.

— Скажи, мой герой, где ты научился так управляться со столовыми приборами и разбираться в тонкостях охоты?

— Разумеется, в семье, — ответил он, нахмурясь. — До сегодняшнего дня не имел ни малейшего понятия.

— Ох, Джек, я и забыла, что ты не наш. Извини, — сказала она, видя, что ее слова попали в самое больное место Эндфилда.

— Тут не за что извиняться. — Он помолчал немного, потом продолжил: Просто я чувствую логику системы, в которую попадаю.

— Ну ладно. — От веселости Ники не осталось и следа. — По крайней мере, за столом краснеть не придется, — помолчав, она добавила: — И вообще, я начинаю тебя бояться, оборотень ты космический.

— Только вот что скажет мама, — произнес Джек вслух то, что промелькнуло в ее голове.

— Не смей читать мои мысли! Ох ты, горюшко мое. С кем я связалась… И все равно люблю. — Девушка заглянула ему в глаза и поцеловала. — Не сердись, мой герой.

— Ах ты, аристократка вонючая, — шутливо парировал Джек. — Да скоро все твои графья и князья за честь будут считать попасть ко мне в приемную.

— Ну, прямо-таки вонючая, — возмутилась Ника, оттягивая ворот платья и показывая высокую, тугую грудь. — Я очень даже приятно пахну.

— А мы сейчас это проверим, — Джек наклонился, вдыхая ее аромат. — О леди, я на вершине блаженства.

— Ты наказан, гадкий мальчишка. Пока не посмотришь, как я живу, ты ко мне не прикоснешься.

Ника поднялась и взяла его за руку. Эндфилд двинулся за ней.

Они пошли по ярко освещенным комнатам с тяжелыми портьерами на окнах, наполненными тяжелой, добротной мебелью из мореного дуба, картинами, статуями, древними латами, мечами.

— Это парадные залы. Здесь мы принимали гостей, веселились, плели заговоры и интриги. — Девушка внимательно поглядела на слегка ошарашенного ее словами Джека и тихонько засмеялась. — В былые времена тут сидели вассалы, ожидая приема, неспешно прохаживались архиепископы и митрополиты, сновали лакеи, сюда вбегали курьеры с новостями о победе или поражении, едва сняв опаленные огнем полного распада защитные доспехи. Эти стены многое могут порассказать о силе и славе, доблести и подлости.

— Разумеется, твои предки были самыми благородными, самыми сильными и великодушными? — спросил Джек с легкой иронией.

— Отчего же? — Ника удивленно взглянула на него. — Для выполнения своих прихотей, сохранения богатства и власти не всегда следуют десяти заповедям. Я могла бы порассказать немало мрачных историй об убийствах, отравлениях и насилии. О бомбардировках планет, предательских ударах в спину союзников. О том, как юные девушки отдавались в жены ненавистным им людям, как благородные юноши наступали на свои чувства ради выгоды рода. От этого никуда не деться. Особенно мне, наследнице славы и бесчестья, богатства и роскоши, влияния и власти моих предков. Я последняя в роду и, к величайшему огорчению отца, женщина. Чувствуешь, как здесь пусто. Из этого дома ушла жизнь.

— Да, это так. — Джек не терпел вранья и вынужден был согласиться с Никой.

— Когда-то князья Громовы держали в узде все Обитаемое Пространство. Эта планета вся была наша. Власть князя опиралась на флотилии тяжелых рейдеров, размещавшиеся на двух лунах Деметры, уме, силе, коварстве и настойчивости клана. Потом пришли другие времена. Изменение людского сознания и новая техника сделали людей не зависимыми от своих прежних правителей. Но и тогда мои предки сохраняли и приумножали богатство, используя власть ума, связей и денег. Они снова стали властителями в образе политиков и бизнесменов, генералов и чиновников.

Однако сила ушла от нас, богатство истощилось, и сто лет назад этот дом был продан. Только усилиями моего деда и отца мы смогли вернуть часть того, что принадлежало нам раньше. — Ника нахмурилась и вздохнула. — Теперь моя мамочка понемногу просаживает то, чего с таким трудом добился отец.

— Печально. — Эндфилд посмотрел вокруг, на великолепие парадных покоев родового княжеского гнезда, понимая, какую силу и могущество нужно иметь, чтобы удерживать все это долго и надежно.

Понял Джек и истоки ненависти родовитых патрициев к выскочкам, наплевавшим на древние и часто просроченные «грамоты небес» старинных родов, лезущим в их сферы влияния и вотчины за своей долей богатства, власти и значимости.

Осознал, почему так ненавистны им «простые» люди, униженная, серая биомасса, лишенная большинства исконных человеческих прав, образующая бездну падения под ногами, тянущую к себе, вниз, лишь фактом своего присутствия.

— А кажется таким прочным и надежным… — в раздумье сказал он.

— Не стены делают дом прочным, не богатство делает жизнь защищенной. Ведь песок и ветер стачивают самые прочные скалы, а сколь бы ни была огромна гора, ее можно растащить по камешку.

Джек аккуратно взял Нику за талию и прижал к себе.

Княжна положила голову ему на плечо, и они долго стояли молча посреди сияющего великолепия огромного пустого зала.

Девушка привела Эндфилда в зимний сад, где было жарко и влажно, раздавались крики попугаев и росли экзотические пальмы.

— Вот сюда я приходила погрустить и подумать, — сказала она, подводя Джека к маленькому пруду, куда стекала вода из родника.

— Красиво. Хочется сидеть здесь вечно. Вернее, здесь нет времени.

— Да, мой милый, — сказала девушка. — А теперь я покажу тебе мою комнату.

Ника повела Эндфилда в жилую часть дома. Они прошли темными, молчаливыми коридорами с портретами на стенах к детской.

— Здесь я жила до пятнадцати лет. Все осталось как было.

Джек вошел, огляделся. Через высокие окна был виден кусок парка с его зелеными лужайками, ярко освещенными фонарями. Балконная дверь была приоткрыта, и в комнату врывался свежий ветер, насыщенный запахами леса.

В углу горел камин, бросая отсветы красно-оранжевого пламени на полутемную комнату.

Стол, полка книг, экран стандартного телефона, визор и терминал.

Коллекция холодного оружия — мечей с рукоятками под маленькую женскую руку, копий, арбалетов. Латы и кольчуги, от маленьких, на ребенка, до тех, которые вполне могли подойти взрослой Нике. Кассета с чипами журналов пятилетней давности, несколько детских рисунков на стенах. Старинная картина в массивной резной раме.

Капитан подошел ближе. На ней была изображена красивая молодая женщина в униформе «дикой кошки» с мечом за спиной и маленьким пулевым автоматом на ремне, перекинутом через плечо. На запястьях были закреплены кожаные чехлы с плотно уложенными отравленными метательными стрелками. На широком поясе, стягивающем тонкую талию древней амазонки, висели кинжал и кобура с пистолетом.

Ника встала рядом, захватив ладонями волосы, делая «конский хвост».

— Что скажешь? — спросила она. — Правда, я похожа на нее?

Джек внимательно сравнил зеленоглазую «дикую кошку» с медно-красными волосами и светловолосую Нику. Действительно, глаза, очертания скул, подбородка и овал лица практически не отличались.

— Поразительное сходство. А кто это? — Джек вопросительно взглянул на девушку.

Та смутилась от удовольствия.

— Она жила давным-давно. Ее звали Рогнеда.

— Неужели та самая?

— Рогнеда Громова, дочь князя Ивана Васильевича, Светлейшая ордена Великой Матери, подруга и любовница Самого Почитаемого и Проклинаемого, Князя Князей, Джихана Цареградского. Моя прапрабабушка. — Закончив перечисление этих титулов, девушка совсем засмущалась, покраснела и опустила глаза.

— Вот это да… — Джек осторожно прикоснулся к ней, повернул в одну и другую сторону, разглядывая девушку. — В голове не укладывается. Княжна… Громова… Наследница по прямой… Признаться, даже не предполагал. Мало ли в Обитаемом Пространстве князей Громовых.

— Вот так, — Ника взглянула на Эндфилда, закинула ему руки на шею и прижалась к нему. — Не бойся. Я отнюдь не музейный экспонат, — сказала она, целуя Джека.

— Ну ты, мать, даешь, — шутливо сказал Капитан.

— Да уж, — девушка выскользнула из его рук, — пойдем дальше.

Они вышли в коридор.

— А почему ты живешь в комнате для гостей? — спросил Джек.

— По правде говоря, мне там не по себе, в детской. Я уже такая большая и взрослая. Изменились привычки и запросы. А тут уголок детства. В доме много свободных комнат. Кстати, ты заметил, я почти полностью скопировала обстановку. А здесь будет жить моя дочь или мой сын, если, конечно, у меня появятся дети… И, разумеется, останется этот дом.

— Будет, — твердо пообещал Эндфилд. — Дом будет точно.

Ника прижалась к нему, взъерошила ему волосы.

— Хвастунишка, — в глазах и голосе девушки, несмотря на шутливый тон, мелькнула тревога перед неизвестным будущим.

— Джек, а ты любишь детей?

— Если честно — не знаю.

— Я бы родила тебе мальчика, которого ты научил быть таким же сильным, как ты, или девочку, маленькую Нику, которая, когда я состарюсь, напоминала бы тебе, какая я была красивая.

— Что ты говоришь, — Джек с ужасом посмотрел на нее, остро осознав, что пройдет сто пятьдесят, сто семьдесят лет и милое лицо Ники пересекут морщины, глаза потеряют блеск, тело — гибкость. Патриции живут долго, но и они не в силах без конца сопротивляться времени, несмотря на все достижения медицины. Я бы хотел, чтобы ты была вечно молодой. Не хочу даже представлять тебя старой.

— Хорошо, — засмеялась она. — Я останусь такой всегда. Но и ты не старей.

— Я попробую. «Драконы» живут вечно, если…

— Если их не убивают, — девушка нахмурилась. — Как моего папу.

— Этого ты от меня не дождешься.

— Обещай мне.

— Клянусь.

— Ну ладно.

Ника повеселела и даже стала подталкивать Эндфилда бедром, а тот опустил руку ниже талии и стал гладить девушку по заду. Они успели дойти до ее комнаты, когда княжна спросила:

— И все же, ты хотел бы ребенка? Он бы тебя папкой звал. От меня он получил бы титул и деньги. В конце концов я и сейчас бессовестно богата.

— А от меня драные штаны и три медальки на память об отцовской службе.

— Ты дурак противный!! — Ника освободилась и стала колотить его по голове, плечам, спине. — Гад… Чтобы я больше такого не слышала! Сейчас пойдем смотреть дальше.

Девушка стояла не на шутку рассерженная, раскрасневшаяся. Эндфилд посмотрел на княжну и почувствовал, как он ее хочет.

— Леди, а что это за комнатка? — Джек резко втянул ее в спальню и, несмотря на шумные протесты, повалил на кровать.

В этот вечер Капитан в полной мере ощутил, какая Ника горячая, страстная женщина…

Потом они лежали, отдыхая. Спать было рано, и девушка спросила:

— Помнишь, Джек, ты говорил о некрасивой истории, когда тебя отправили в школу Патруля?

— Было такое.

— Расскажи.

— Не-а.

— Ну Джек, я хочу знать.

— А зачем? Дело старое, да и вспоминать неприятно.

— Милый. Хочется понять, как блестящий юноша оказался в «гадюшнике», «школе камикадзе» или как ее там еще называют…

— Полегче с моей альма-матер, — улыбка потухла на лице Эндфилда. — Но если ты так настаиваешь, то пожалуйста. Это глупая, печальная история.

— И в ней замешана женщина. — Ника внимательно посмотрела на Капитана.

— Да. Правда, не так, как ты думаешь. В конце третьего курса нас отправили на практику, закартографировать недавно открытую и почти не изученную планету. Мы считали, что нам очень повезло, ведь обычно курсантов засылали в миры, которые до дыр проглядели целые поколения школяров, дали сверхсовременный, как нам казалось, корабль. На самом деле это была грузо-пассажирская модификация модели «С-33», прототипа «Дракона-1», одного из первых кораблей, способного совершать гиперпрыжки без помощи колец нуль-транспортировки.

Ну, в общем, конструкции было почти четыре тысячи лет. Летала и управлялась она крайне плохо, впрочем, как и УТК, и УТТК — ужас военных курсантов. Часто потом я думал, что если не разбился в золотые годы учения, то мне нечего уже бояться. До того, как был сбит в первый раз, разумеется…

Обычно гражданских курсантов мучили полетами на «Пионерах» примерно той же давности. Там одна смена вахты была 80 человек: на двигателях, на реакторах, в навигационной рубке…

— Джек, это все очень интересно, — демонстративно зевая, произнесла Ника.

— В экипаже было 22 человека. Я был назначен капитаном, Глеб Быков старшим помощником. Впервые мы почувствовали свободу. Никаких инструкторов, никаких преподавателей. Против обыкновения, психологам удалось подобрать действительно дружный экипаж. Никаких стукачей, тупиц и рьяных служак. Только умные, в меру раскрепощенные, современные молодые люди, которым приелась «метода обучения» седой старины.

Ну, соответственно, все дружно на практику плюнули, потихоньку сдирали данные автоматического картографа, вместо того чтобы запускать исследовательские зонды, проводить триангуляцию, пользуясь циркулем и линейкой на стереораспечатках.

Целыми днями ребята купались, загорали, а я указывал в отчетах липовое количество запусков и даже заставил компьютер выдавать обмерные листы с уже готовыми дырками от иголок.

Среди нас была девушка, одна из немногих на курсе. Звали ее Анна. Разумеется, курсанты вокруг нее так и вились. Ее официальным ухажером был Глеб, а когда приходилось разбираться, он часто выставлял меня в качестве аргумента:

— Ты что, был его ударной силой?

— В этом вопросе да. Наши отношения были взаимовыгодными, мы дополняли друг друга. Если нужно было уломать преподавателя или инструктора — этим занимался Быков, он же травил анекдоты в компаниях, развлекал девушек, доставал доппаек и разный дефицит. Ну а если нужно было вскрыть пароль на преподавательском компьютере, рассчитать курсовую или контрольную, написать письмо или стихи, блеснуть эрудицией, то этим занимался я. Сюда же входило умение сделать из человека инвалида одним ударом. На драки начальство не обращало внимания, если выяснение отношений не заканчивалось поножовщиной и убийствами, поэтому свобода здесь была полная. Считалось нормальным, если академический госпиталь не был заполнен больше чем на две трети.

— Эта девушка была красивой? — Ника уселась на кровати, внимательно наблюдая за ним.

— Высокая, худенькая, костлявая. Скромная, хотя мужское внимание сильно ее разбаловало. — Эндфилд покосился на сильное и гладкое тело Ники. — В общем, ничего особенного. В то время мне нравились женщины постарше.

— А ты ей?

— Возможно, — Джек слегка нахмурился. — Если бы я захотел, то легко увел бы ее у Глеба. Но тогда мужская дружба что-то значила для меня и не хотелось ссориться с Быковым из-за юбки.

Девушка засмеялась, уложила голову ему на грудь и сказала:

— Ей, наверное, хотелось, чтобы ее избранник был умным и сильным, как ты, и живым и обаятельным, как он. Классическая женская проблема.

— В этом роде. Короче. Через две недели нашей курортной жизни разразился сильнейший нуль-циклон. Из квика ничего не было слышно, кроме шипения и свиста, к великой радости молодых балбесов, которым хотелось почувствовать себя космическими робинзонами в полной мере. Автоматический картограф добрался до действительно интересного объекта.

Представь себе целые горы прозрачного кварца, окрашенного во все цвета радуги окислами циркония, титана, ванадия, алюминия и хрома, на берегу мелкого моря. Жизнь на планете так и не развилась, несмотря на благоприятные условия. Не было даже микробов и вирусов. Можно было купаться, не опасаясь подцепить заразу или быть съеденным. Наши умники долго спорили почему.

— Джек, избавь меня от лекций по планетной биологии. Ты все время уклоняешься от темы.

— Боюсь, тебе не понравится, что будет дальше. Десантная шлюпка облетела горы вдоль и поперек на большой высоте, выполняя процедуры стандартных исследований. Не обнаружив ничего, что могло быть опасным, пилот повел машину вниз. Я заставлял снова и снова гонять анализаторы, проверяя магнитные, гравитационные поля, интенсивность биоактивных излучений. Наконец все причины закончились. Скрепя сердце я разрешил посадку.

Это место мне сразу не понравилось. Ребята гурьбой кинулись в воду, на ходу сбрасывая скафандры. Я вылез следом и хотел уже было раздеваться, но что-то удерживало меня.

Стояла жара, на море был полный штиль. Гигантская друза кристаллов, которой, в сущности, были Самоцветные горы, ярко сияла в свете звезды, оставляя разноцветные блики на песке пляжа. Было такое ощущение, будто мы на новогодней елке или на карнавале с нескончаемым фейерверком.

Большинство курсантов бредили красотами неоткрытых планет, поэтому парни тогда будто взбесились. Они орали нечто нечленораздельное, бросались в воду, плавали наперегонки, просто скакали по пляжу.

Закрыв глаза, я увидел, что скалы пылают красным хищным огнем. Включил фильтры, доведя стекло до полной непрозрачности. Без изменений. Это не было эффектом выцветания зрительного пурпура сетчатки, не было галлюцинацией. Тогда я стал кричать, чтобы ребята немедленно собирались.

Меня подняли на смех, советуя немедленно раздеваться и лезть в воду, пока я не получил тепловой удар. Я кричал про излучение, приказывал, но весь экипаж, кроме Глеба, который, глядя на меня, остался в скафандре, потешался надо мной, как над клоуном.

Тогда я вынес из шлюпки капитанский бластер и пальнул в песок перед собой. Вспышка луча и грохот взрыва заставили всех замереть.

— Как капитан корабля и начальник экспедиции, — сказал я, — приказываю всем надеть защитные костюмы и погрузиться на борт десантной шлюпки.

Все молчали. Не было даже дежурных шуточек типа: «А дышать можно?» На лицах было изумление, быстро переходящее в неприязнь.

Они думали, что власть вскружила мне голову, и теперь смотрели на меня как на редкостное по омерзительности насекомое. Даже Быков начал потихоньку отодвигаться.

Подняв излучатель, я наводил его на каждого, угрожая открыть огонь на поражение, если тот не выйдет на берег. Курсанты, тихо ругаясь, поодиночке вылезали из воды, вяло перемещались по пляжу, делая вид, что собирают части скафандров. Кто-то даже поднял руки, показывая, что думает обо мне. Поскольку никто из мужчин не решился, Анюта вышла на берег, подошла ко мне, положила руки на плечи.

— О, могучий и сильный рыцарь! — шутливо сказала она. — Позвольте даме снять ваши доспехи и разделить с вами радость омовения в чистых водах. — Глаза девушки сияли, легкий румянец играл на щеках. Ей очень хотелось превратить все в скверную, затянутую, но все же шутку.

Я стал говорить про ощущение смертельной опасности, про излучение, которое идет от скал. Она недоверчиво прикрыла глаза, повернулась лицом к горе:

— Боюсь, у тебя разыгралось воображение. Ведь приборы ничего не обнаружили.

— Нет, я явственно чувствую его, оно проникает даже через защитный костюм.

— Тебе надо лечиться, — засмеялась она. — Ты всегда, уж не знаю почему, боялся красивых вещей, имея склонность к темному и грязному. А по чувствительности ты близок к бревну. Я-то знаю.

— Тебе и всем остальным придется поверить мне на слово. Это чужая планета, и лучше перестраховаться, чем читать потом похоронные службы.

— Никто ничего не видит — один Эндфилд видит. Никто ничего не чувствует — один Эндфилд чувствует, — Анна завелась. — Все дураки — один Эндфилд умный. Мы будем купаться, потому что здесь красиво и здорово.

— Курсант Климова! — отчеканил я. — Собрать снаряжение и марш в шлюпку без разговоров.

— Какой же ты все-таки солдафон, Эндфилд. Капитан… Сопли вытри. — Ее взгляд стал жестким и презрительным. — Может, это тебя на место поставит, командир хренов.

Тело девушки призывно изогнулось, глаза недобро и властно смотрели на меня. Она звала с собой, манила, называя любимым и единственным, обещая отдаться прямо на берегу, если у меня хватит смелости снять скафандр. Видимо, Аня берегла эти слова для другого раза, для совсем иных обстоятельств. Но теперь это говорилось насмешливым и глумливым тоном, отчего курсанты стали тихонько посмеиваться, потом заржали в полный голос. Всю свою ненависть и разочарование выплеснула она тогда. Гладила по броне, даже закинула ногу мне на талию. Вообще, Аня не умела притворяться, роль разбитной бабы девушке не очень подходила, но зрители шумно ее одобряли.

Я стоял неподвижно. Парни ржали, называли «последним девственником курса», «мальчишкой», «педиком» и даже «мерином холощеным». Это был позор, который усиливался искренностью ее чувств, пробивавшихся из-под откровенно издевательского тона.

Тогда я, включив динамики скафандра на полную мощность, крикнул: «Отставить! Курсант Климова — 25 отжиманий». Ее глаза метнули молнии, она ответила: «Есть, капитан» — и принялась за дело, чтобы все видели, что «капитан» Эндфилд не только «мерин холощеный» и не джентльмен, но и солдафон, скотина, самодур.

Потом, собрав части своего костюма, она заняла место в машине, пройдя мимо меня строевым шагом, повернув голову, просверливая взглядом, в котором горела обида, но не за унижение, а за то, что созданный ею образ «рыцаря без страха и упрека» был разрушен мною самим. За ней потянулись остальные.

С тех пор ко мне прилипла кличка «Капитан».

Джек замолчал.

— Что было дальше?

— А потом… — Капитан вздохнул. — Потом 16 человек умерли… Некоторые почувствовали себя плохо еще по дороге на корабль. Только я и Глеб не пострадали. Если меня и упрекали после — лишь только за то, что не загнал их в шлюпку сразу. Люди чернели, орали от боли, сохли, покрывались язвами. Нуль-циклон не давал нам улететь или позвать на помощь. Ребята умирали один за другим, а мы с Глебом, покрыв тела флагом Союза и прочитав положенные строки из корабельного устава, отправляли их в камеру дезинтегратора. Мы пробовали отойти от планеты… — Эндфилд снова вздохнул и продолжил: — Два человека слишком мало, чтобы управлять школярской посудиной. Нужно, по меньшей мере, четверо: в навигационную рубку, на центральный пост, в реакторный отсек, к двигателям.

Мы с Быковым прокляли все на свете, пытаясь заставить эту допотопную электронику работать совместно. Таскали кабели, программировали трансляторы для перевода с одного машинного языка на другой. Как назло, все четыре процессора имели разные системы команд. Когда, наконец, мы все наладили, главный компьютер не справился с потоком информации…

То, что потом воспринималось как само собой разумеющееся: централизованное управление, простое и удобное, позволяющее пилотировать корабль в одиночку, аппаратура приема телепатических команд, системы оружейной наводки, расчета гиперперехода и прокладки маршрута в обычном пространстве имело длинную и мучительную историю, опираясь на века научных и технических изысканий, объемы памяти, мощность процессоров, изюминки прикладных программ. Насущную необходимость всего этого мы поняли тогда на своем горьком опыте.

Все, что у нас получилось, — это выйти на сильно вытянутую эллиптическую орбиту, в афелии которой больные чувствовали себя лучше, даже переставали пользоваться анальгетиками, зато в перигелии теряли сознание от боли. Крики умирающих не могли заглушить хлипкие перегородки звездолета.

Это корыто не могло даже набрать скорости убегания. Стоило пустить тягу, как начинали глохнуть реакторы, а если мы с Глебом становились на энергетическую и ходовые, то навигационная система не справлялась со стабилизацией, и корабль чудовищно рыскал по курсу, вызывая перегрузки до 3 g, грозя врезаться в атмосферу или вообще столкнуться с планетой.

Когда Анне стало совсем плохо, я решился на бомбардировку Самоцветных гор. Когда я сказал об этом Быкову, он странно загорелся, завизжал о том, что давно пора. Я, правда, понимал, чем это грозит мне по прибытии домой…

В общем, из зондов получились хорошие ракеты. Весь материал о кристаллической форме жизни был составлен по кратким наблюдениям нашего экипажа. Я хорошо постарался, распахав горы до базальтового основания.

Климовой это уже не помогло. Единственная девушка нашего экипажа умерла страшной и мучительной смертью. Все просила у меня прощения и запрещала смотреть на себя, чтобы я не видел, что сделала с ней болезнь. Глеб, группа крови которого подходила для переливания, выкачал из себя половину, пытаясь спасти ее, пока сам не слег. Из тех, кто заболел, в живых остались Смит, Аарон, Карпов и Джонсон, которые после кризиса валялись без сознания в медотсеке. Глеб не слишком от них отличался. Единственным здоровым остался я, исполняя роль няньки, бессменного вахтенного и сиделки. Когда нуль-циклон закончился, вызвал помощь по квику. Потом всех нас перевели на военный факультет.

Комиссия работала три месяца, мои действия были признаны правильными, но… Помню, меня вызвал декан. Долго рассказывал о самопожертвовании древних и современных ученых, которые ради науки прививали себе страшные болезни, пробовали действие излучений, не считаясь ни с чем, исследовали артефакты, при этом слепли, глохли, заболевали, сходили с ума.

— Вы хотите отправить меня в школу Черного Патруля? — спросил я. — И еще хотите сказать, что наши жизни ничто по сравнению с перспективами изучения этих каменных монстров.

Тот долго мялся, потом говорил о моих способностях, о том, что ему жаль терять перспективного курсанта. Вторую часть моего высказывания он просто проигнорировал. Потом перестал тянуть резину и предложил мне писать заявление о переводе. Может быть, если я стал бы просить его, каяться, обещать пересмотреть отношение и все такое прочее, кричать, что все понял и осознал, то, может быть, вышел бы из меня дипломированный планетолог. Я же просто нащелкал рапорт.

— Вы отдаете себе отчет, молодой человек, что в наше время это верная смерть? — декан был ошарашен. — Дешевая романтика древности. Теперь до конца пятилетнего, кстати, минимального срока службы, доживает лишь один из двадцати. А десять лет выдерживает один из сотни. Неужели вам этого никто не говорил? Что скажут ваши родители?

— Отец был «драконом» и погиб, когда я еще не родился, мать пропала без вести совсем недавно. Как видите…

— Поверьте мне, старику, что жизнь дается не для того, чтобы умереть в 25 лет, узнав только, как сеять смерть и разрушение.

— Мой отец и дед были пилотами, — ответил я и тут внезапно понял, что не только они, целая вереница предков, уходящая к временам основания Патруля, сражались в Космосе, задолго до рождения определив мою судьбу — быть боевым пилотом, накрепко привязав меня своими жизнями к дикому железу крейсеров, атакам, штурмовкам. — Отцы ели виноград, а у детей оскомина. Черный Патруль ждет меня.

Так я попал на войну. Сейчас я не сделал бы такой глупости, но что взять с юноши.

Ника вздохнула, потерлась носом о его щеку.

— Ты хотел бы прожить по-другому? — спросила княжна.

— Мы тогда не встретились бы. Кому интересен заурядный планетолог.

Джеку понравилось, что девушка не стала его жалеть, лишь подбодрила, мимолетно и ненавязчиво.

— Скажи, у тебя было много женщин? — Она посмотрела на Капитана долгим испытывающим взглядом. В глазах за ласковой лукавостью прятались смущение и напряженное ожидание.

— Достаточно… — Джек усмехнулся. — Но если б я знал, что у меня будешь ты, то предпочел бы остаться девственником.

— Гадкий мальчишка. Вонючка. Кобель. — Ника уселась на него, шутливо тряся его за плечи. — Развлекался со всякими коровами. Я придушу тебя.

— Если силенок хватит. — Эндфилд сжал ее руки в запястьях, уложил на спину и навалился сверху.

— Герой, справился со слабой девушкой, — сказала она, забрасывая ему ноги на талию. — Я докажу, что до меня ты понятия не имел о сексе.

Вымотав Джека и еще больше устав сама, Ника уснула, положив голову ему на плечо. Капитан еще долго лежал без сна, чувствуя ее легкое дыхание и свежесть ее тела.

Потом пришло забытье, в котором Эндфилд видел всех, кого потерял на Самоцветной планете: молодых, веселых, счастливых, какими он их запомнил тогда.

Ребята беспечно смеялись, уходя по берегу в сияние кристаллической горы. А Джек стоял облаченный в броню скафандра, опустив нелепый и ненужный бластер. Он кричал им, что во Вселенной много мест, где не следует быть человеку, но слова тонули в шуме прибоя.

Курсанты шли счастливые и радостные, твердо уверенные в своем праве полоскать свои задницы в теплых водах морей любых планет, а он, пораженный странным столбняком, смотрел им вслед и никак не мог помешать им идти навстречу своей смерти.

Эндфилд проснулся. Бледный рассвет заглядывал в окна. Ника спала, улыбаясь чему-то во сне. Она недовольно заворочалась, когда Джек снял ее руки с себя и поднялся. Тело было тяжелым. Капитану отчаянно не хотелось покидать теплую постель, где так сладко спала девушка.

Она казалась такой нежной и беззащитной, что Джек чуть было не передумал уходить. Стараясь не шуметь и не брякать, он оделся, взял меч и пистолет, спустился вниз к машине, отправляясь на свою обычную утреннюю тренировку.

Как ни жаль, но всегда было так, что женщина губила своей любовью мужчину в этом зверином мире, размягчив и разнежив его. Тут уж ничего нельзя сделать, таковы правила жизни.

Когда Джек вернулся, Ника уже успела залезть в бассейн, лениво плавая в бирюзовой воде.

— А, пропащий, — сказала она вылезая. — Я подумала, что ты уже отбыл в неизвестном направлении.

— И вещички упер, — в тон ей добавил Эндфилд. Он обнял ее, несмотря на сопротивление.

— От тебя тиной пахнет, — засмеялась она. — Ты ездил купаться на реку. Тебе мало бассейна?

— Ну не тиной, а речной свежестью, туманом и лесом.

— Понятно, — Ника уложила руки ему на шею. — Что будет потом, если ты с первых же дней убегаешь от меня по утрам?

— А ты предпочитаешь выгнать меня сама?

— Это почему?

— Когда я стану полным ничтожеством, разнеженный роскошью, ты выставишь меня пинком под зад.

— Не говори так, — девушка обняла его. — Делай, как считаешь нужным, и помни, что я люблю тебя.

Для Джека наступило прекрасное и тревожное время, когда рука об руку идут радость и предчувствие разлуки, усиливая остроту каждого прожитого мгновения. Он поражался сам себе, открывая, какие невостребованные запасы любви подспудно жили в нем.

Ника отвечала ему такой же безоглядной любовью и нежностью со всей нерастраченной силой молодости. Ласковые прикосновения, поцелуи, нежные прозвища, милые любовные шалости возникали без участия сознания и воли, как само собой разумеющееся, наполняясь особым, тайным, только им понятным смыслом.

Часто Эндфилд ловил себя на мысли, что это слишком хорошо, чтобы быть правдой. Утром они забирались в грав и летели на Жемчужину или куда-нибудь еще купаться и жариться на солнце, бегали наперегонки по кромке воды.

Капитан подружился с Малышом, который позволял ему, чесать себя за ушами, гладить по спине. Однажды Джек уселся на него верхом, к неописуемому ужасу и восторгу девушки, которая сказала по этому поводу: «Хищник верхом на хищнике».

Эндфилд и Ника подолгу плавали, плескались на мелководье, возились на пляже.

Когда жара становилась невыносимой, они уходили под защиту толстых стен и мощных кондиционеров Никиного дома, ели, занимались любовью и спали в обнимку, как ленивые кошки. Если погода хмурилась, влюбленные оставались дома и развлекались как могли.

Полуодетая Ника с хохотом и визгом бегала от Джека, бросалась в него подушками, устраивала потасовки, которые часто тут же переходили в страстные и неожиданные любовные акты.

Девушка-пела под гитару старинные песни, рассказывала Эндфилду о временах, когда космолеты Князя Князей летали к Марсу, а на Старой Земле мятежные поселяне ходили с косами и вилами против закованной в броню конницы джихана, его джаггернаутов и штурмовиков.

Вечерами они в обнимку бродили по парку, жгли костер, наслаждаясь его светом, теплом и собственной близостью.

Даже Капитан Электронная Отмычка, нечеловеческая часть Джека, находил забавным столь гармоничное сочетание энергий двух жизненных единиц. Ему нравилась девушка, правда, со своей, особой точки зрения, как особо надежная и совершенная система, результат усилий почти двухсот поколений по совершенствованию тела и духа.

В будни Эндфилд уезжал по делам на три-четыре часа, занимаясь обналичиванием своего кредита. Объединенный банк за небольшие комиссионные согласился выдать всю сумму сразу, и теперь он собирал справки, наносил визиты чиновникам, получал визы и поражался, насколько можно усложнить такое простое дело, как получение относительно небольшой суммы денег.

Если не требовалось бывать в учреждениях, Джек забирался в комнату, которую выбрал себе под кабинет, занимался расчетами, часто задействуя суперкомпьютеры орбитальных станций. Когда ему надоедала физика и математика, он рылся в фамильных архивах или разбирал и собирал оружие в оружейном зале, занимая положенное время.

Ника, которая обижалась поначалу, приняла это как должное. Любовь любовью, но и о делах надо помнить. Она никогда не спрашивала, чем занимается Эндфилд, с уверенностью патрицианки в том, что ее мужчина занят полезными и нужными вещами.

Княжна уходила в зал заниматься гимнастикой и танцами, чего не могла делать при Джеке. Его присутствие превращало это в эротический спектакль, заканчивавшийся сексом прямо на матах гимнастического зала. Остаток времени девушка посвящала хозяйству или чтению книг на веранде или в библиотеке.

Они безумно скучали друг без друга эти долгие часы, но это лишь усиливало их привязанность друг к другу и не позволяло привычке взять верх над страстью.

Сутки Деметры позволяли хорошенько выспаться днем и оставляли время ночью, не только чтобы выспаться, но и для долгих любовных баталий.

Вечерами Ника, приказав роботам развести огонь в камине, гасила свет и, глядя на пламя, рассказывала Джеку истории из своей жизни, о своем детстве, о веселых праздниках в их доме, на которые собиралось множество детворы. Капитан узнал, каким сорванцом была она в детстве, как лазила по заборам и деревьям и как из мальчишки в юбке стала мечтательной и чувственной девушкой.

Частенько Ника доставала проектор и показывала Эндфилду картинки ушедшей в невозвратимое прошлое жизни, где, навечно запечатленные в памяти видеочипов, остались ее молодые родители и маленькая девочка, подраставшая от кадра к кадру.

Однажды Ника уговорила Эндфилда показать его фотографии. Джек долго мялся и отнекивался, но все же зарядил в аппарат свои немногочисленные и разрозненные снимки. На экране замелькала черная форма.

— Это мой дед, окончил Академию, правда, после нее уже не летал и любил заглядывать в бутылку, но дожил до глубокой старости…

Мой отец — здесь он курсант-первогодок, вскоре после присяги.

Вот он выпускник — молодой второй лейтенант с большими надеждами.

Свадебные… Посмотри, какое у моей матери глупое выражение.

— Джек, дурачок, она же просто счастлива.

— Вот-вот, будто знает, что ей этого счастья осталось четыре месяца.

Девушка что-то хотела сказать, но промолчала и только вздохнула.

— Последняя фотография отца. Здесь он с матерью, видишь, у нее уже живот виден…

Вот я маленький…

Я с бабкой…

Глупые парадные снимки в ателье, когда фотограф мучил меня минут двадцать, пока не получил этого выражения полупридушенного зверька…

Вот меня случайно заснял один из поклонников матери. Лет семь на этом снимке…

— Такой злой волчонок, — Ника улыбнулась.

— Да, — сухо сказал Эндфилд.

— Здесь мне двенадцать лет…

Вся секция единоборств спортивной школы…

Мастер Ли ломает бревно.

Эта куча снимков — приятель по секции учился фотографировать моим аппаратом. Спер его и втихаря запечатлел меня за выполнением упражнений…

— А ты уже тогда был красив, — заметила девушка, окинув его влажным и томным взглядом.

Джек проигнорировал это замечание.

— Я за компьютером… Комната, где я жил…

— Боже мой, конура какая-то.

— Угу, — почти сердито подтвердил Капитан. — Это уже курсантские снимки. На этом Аня Климова. Первый ряд в центре. Слева от нее Быков.

Ника улыбнулась, но промолчала.

— Я принимаю присягу…

Перед выпуском…

Глеб, его «барбосы»…

Выпуск…

Последний день перед службой на Дельте… Куча горелых бревен на заднем плане — все, что осталось от моего дома. Пока я учился, его сожгли. Как ни старался, но все равно попал в кадр…

Мой первый экипаж…

Больше нет. После Крона, когда Чен и Медисон погибли, я перестал фотографировать.

Ника вдруг расстроилась. Она прижалась к Джеку сзади, и перебирая волосы на затылке:

— Как же так можно жить?

— Ты о чем?

— Ты, мой герой, как перекати-поле, без роду без племени.

Капитан резко повернулся и посмотрел на нее. В глазах у Ники стояли слезы.

— Что ты хочешь этим сказать?

— Где твои корни, где место, которое ты мог бы считать своим? Что было хорошего в твоей жизни? Где твои друзья? Где твои учителя и наставники? Кто утешал тебя в горе? Давал ли тебе кто-нибудь добрый совет? Любил ли тебя кто-то?

Эндфилд нахмурился и отстранился.

— А ты знаешь, наверное, ты права. Разумеется, со своей точки зрения. Дед меня навестил, когда я был маленьким, всего один раз. Спросил, кем я хочу быть, и когда я ответил: «Драконом», расчувствовался, подарил мне игрушечный пистолетик и шоколадку…

Потом прислал открытку, поздравлял с окончанием учебы в школе Дальней Разведки. Написал: «Теперь ты один из нас…»

Поздравлял, впрочем, как и я его, на «День дракона» — это у пилотов такой неофициальный праздник — годовщина основания Черного Патруля, еще с наградами и званиями…

Когда мне дали первый Алмазный крест, я получил от него письмо, в котором он писал, что гордится тем, что его внук родной не только по телу, но и по духу…

А наставники у меня были, даже если они просто хотели от меня избавиться. Ты знаешь, стоило мне сказать мастеру Ли о своих проблемах, он устраивал мне такую тренировку, что я много дней после этого был в полной прострации, которую он называл «пустота сознания». Разумеется, исчезало и то, что меня мучило.

Джек остановился. Княжна молчала тоже, поэтому он продолжил:

— Я знаю, что был обузой для матери. Женщины, с которыми я спал, девушка досадливо поморщилась, — любили во мне, наверное, лишь крепкое тело и, если и говорили о любви, обманывали меня и себя. Или обманывались сами, принимая удовольствие за любовь.

Эндфилд опять остановился и вопросительно поглядел на Нику. Она смотрела в сторону, и в глазах были досада и злость.

— А места, которые я могу считать своими, — сказав это, Джек улыбнулся, — База и рубка боевого крейсера. Мои товарищи — «драконы»-мастера. Знаешь, когда меня подбили в последний раз, конвой встал в круг и отбивал атаки до тех пор, пока 311-й не снял с грозящего взрывом звездолета меня и мой экипаж. Тогда мы потеряли две машины. Шесть человек…

— Ну ладно, достаточно. — Она аккуратно встала, обошла ноги Эндфилда. Капитан, сегодня не надо ко мне приходить.

Ника быстро пошла к двери. Ее губы дрожали. В коридоре княжна побежала, роняя на ходу слезы, влетела к себе и тут, не таясь, разрыдалась.

Джек остался, размышляя над тем, что заставило его бравировать пустотой и холодом, который он носил внутри себя.

Ведь он прекрасно чувствовал, какую боль причиняет девушке, но все его застарелые обиды растаяли от ее любви и тепла, выплеснувшись ядовитой грязью наружу.

Рано утром Джек взял компьютер на тот случай, если сюда не придется вернуться, оружие и отправился по делам с твердым намерением получить деньги из Объединенного банка.

Уже стемнело, когда Эндфилд закончил дела. По старой привычке, он отправился к Нике.

На подлете Джек увидел, что в доме и на участке нет никаких огней. Раньше хозяйка зажигала свет в Парке, когда он задерживался, даже повесила на деревья сотню гирлянд, которые весело мигали, приглашая его на посадку.

Теперь там было темно. Защитное поле выключилось по кодовому сигналу, и глайдер Джека влетел вовнутрь защитного периметра, прошел по суживающейся спирали, отыскивая хоть намек на присутствие девушки. Подлетел к дому, который мрачной громадой стоял посреди деревьев.

Он приземлился. Вошел… Где-то в глубине дома плакала скрипка. Не включая света, Эндфилд пошел на звуки музыки, пока не вышел к парадному залу. Издали Джек почувствовал присутствие множества людей.

Ника была одна. Девушка сидела за длинным тяжелым столом для пиршеств перед одинокой свечой. На белоснежной скатерти стояли пустые приборы. Слабый огонек едва освещал полтора метра вокруг неверным дрожащим светом. Остальное пространство громадного зала тонуло во мраке.

Джек подошел и сел рядом с Никой. Она не отреагировала на его появление, погруженная в свои мысли. Эндфилд придвинулся вплотную к ней.

Девушка крутила нож в руках, изредка ставя его на скатерть то острием, то рукояткой. Капитан обнял ее и прижал к себе.

Княжна положила ему голову на плечо. Джек почувствовал, как ей холодно и одиноко в темноте, наполненной призраками прошлого.

— А мне показалось, у тебя гости.

— И ты не ошибся. Все мои предки собрались посмотреть на последнюю в роду, которая осмелилась любить чужого мужчину, — она помолчала, потом продолжила: — Завтра мама приезжает, скандал устроит. Юра ей наябедничал про нас, и вот она решила, что это тянется слишком долго для летнего романчика. Пойдем спать, Джек, я устала и замерзла.

— Пойдем.

Ника не спеша разделась и легла в постель, где ее ждал Эндфилд.

— Ты такой теплый, — сказала она, прижимаясь к нему. — Такой сильный. Капитан потянулся, было поцеловать ее, но девушка остановила его. — Я не закончила.

Ника поднялась на локте. Глядя на лицо Джека в, слабом свете ночника, она произнесла:

— Такой странный и чужой. Я не знаю, что ты любишь на самом деле, что дорого тебе. Мне хотелось бы прожить с тобой жизнь, любить тебя, радовать, чтобы ты ценил меня, быть частью тебя. А ты такой…

— Какой?

— Ты можешь приспособиться к существованию в мерзлом камне астероида Базы и к жизни в моем доме. Тебе все равно, буду ли я рядом, потому что ты готов мириться с любыми обстоятельствами. Тебе все равно, ешь ли ты мерзкую отраву из синтезатора или то, что я предлагаю тебе. Я догадываюсь, что ты легко можешь обойтись без моей любви и нежности. Я не удивлюсь, если тебе в действительности безразличны мои ласки… Твоя жизнь, наверное, давно свелась к холодному анализу ситуаций, постановке задач и их разрешению. Я не знаю, что удерживает тебя рядом со мной, нужна ли я тебе. А если да, то для чего…

— Ну что ты, малышка…

— Нет, правда. Ты словно придумал сам себя, наперекор обстоятельствам жизни, но сделал это так неумело, глупо, вопреки здравому смыслу. Ты одновременно и сильный, надежный, умный мужчина, и нелюбимый ребенок, отказывающийся от нежности и заботы потому, что был лишен их. Я готова отдать все, чтобы ты проснулся.

Неужели ты не понимаешь, что столь любимые тобой пилоты-«обмороки» жалкие игрушки в руках других, наркоманы, привязанные к чудовищным орудиям разрушения удовольствием, испытываемым от прямого соединения с бездушной машиной, заставляющей забыть о собственном «я».

Подумай, как дешево продаете вы свою силу и саму жизнь, чему вы служите, что получаете взамен, кроме противоестественного удовольствия от забвения себя. И ты один из них, такой же безразличный, холодный, расчетливый. Никакой. Словно и неживой вовсе. — Ника прижалась к нему. — Но я люблю тебя и буду за тебя бороться. Я не отдам тебя, разбужу.

Девушка впилась своими губами в губы Капитана.

Они не скоро удовлетворили свое желание. Голова Ники лежала на груди у Джека. Она слушала, как стучит его сердце, усталая, довольная, на время заглушив страхи и тревоги.

— Ты и вправду меня любишь, мой герой?

— Конечно, девочка.

— Ты хотел бы прожить со мной всю жизнь?

— Я хочу провести целую вечность рядом с тобой.

— Но ведь жизнь это не только постель. Это общие стремления, взгляды, интересы. Ты считаешь меня сильной. Моя сила в том, что я никогда не ломала себя. Если мне хотелось чего-то, я боролась и добивалась или проигрывала, но никогда не хоронила свои желания, какими бы дикими они ни казались.

Я никогда не мирилась с тем, что меня не устраивает. А ты, мой герой, искал странные обходные пути.

Нет… Тебе это, безусловно, удается. Но это — трогать левой рукой правое ухо, идти вопреки своей природе и желанию. Научись желать, не бойся говорить: «На том стою и не могу иначе», пусть даже твоя сомнительная мудрость говорит, что так ты станешь уязвим. Твоих сил хватит на то, чтобы выдержать любой натиск.

Девушка посмотрела на Эндфилда. Ее лицо горело, глаза светились.

— Сколько в тебе огня и жизни, — сказал Джек, прикасаясь к нежному румянцу щек, проводя по бровям, лбу, волосам. — Ты, как древний воин, готова бросить вызов земле и небу, чтобы добиться своего.

— Да, я из рода князей. Мои предки стояли у истоков сегодняшнего мира, и именно они сотворили его таким, по своему вкусу и пониманию. Сделали его интересным, желанным и удобным для себя. Мне хочется, чтобы и ты был таким, человек, которого я люблю, мой герой. Я ведь не просто так показывала тебе свой дом, рассказывала о моих прадедах и прабабках. Я говорила о корнях моей силы.

Я хочу, чтобы и ты понял, как можно ходить прямыми путями, быть не рабом, но господином обстоятельств и людей. Еще раз я говорю тебе, лишь наше желание чего-то стоит в этом мире. А желание возникает из того, что было изначально в тебе заложено, и никакие медитации и духовные практики в этом не помогут.

Я хочу, чтобы ты осознал, для чего мы, патриции, живем в безумной роскоши, а не довольствуемся комнаткой в промороженном насквозь астероиде, для чего храним свои родословные, для чего швыряем миллионы для удовлетворения своих прихотей. Кстати, — Ника снова улеглась на него, — эти жалкие полтора миллиона кредиток, те самые, которые тебе выплатили за десять лет войны и которые ты считаешь совершенно безумной суммой, — стандартная такса моей мамаши при расчете с любовниками за два-три года ублажения, когда утративший свежесть мальчик уступает место следующему. Слаба старушка на передок, — девушка нервно усмехнулась. — Я готова отдать все, лишь бы ты понял истинный смысл жизни, свое предназначение и свои возможности.

Я хочу, чтобы сюда вернулась жизнь, силой и желанием грозного властителя, для которого всегда мал покоренный им мир и мало завоеванное им богатство. Я отдам все, что имею: титул, связи, деньги, буду ласкать и любить тебя.

Джек попытался что-то сказать, но Ника закрыла ему рот поцелуем.