1

День лейтенанта Нордэнвейдэ начался даже более скверно, чем обычно. Сперва Маэрлинг, уставший после карточных подвигов и заявившийся в купе ближе к утру, изводил соседа молодецким храпом человека, совесть которого находится в состоянии первозданной чистоты. Потом, как только слух Эрвина несколько привык к руладам и лейтенант задремал, к ним стал ломиться Гребер. Денщик Дэмонры слезно просил спрятать самовар. Судя по тому, с какими умоляющими глазами он прижимал к груди эту посудину, внутри плескался отнюдь не кипяток. А Зондэр Мондум вышла на охоту. Скорее всего, Гребер расчитывал застать Маэрлинга, который, как сын графа, мог позволить себе «либеральничать». Эрвин тоже не видел проблемы в том, чтобы за закрытыми дверьми говорить с людьми, которые не окончили школы, по-человечески, но они все-таки не на даче сидели, и субординация требовала немедленно донести до Гребера его место в этом мире не самым интеллигентным способом. Если вообще существовал интеллигентный способ объяснить, что деление на людей и вещи происходит не по принципу наличия души, а по графе «происхождение» в метрике.

Пожалуй, если бы наглости для подобного поступка хватило у обычного солдата, Эрвин на первый раз просто закрыл бы дверь перед носом просителя, но Гребер обычным не был. Насколько лейтенанат понимал, этот хитрый мужик лет пятидесяти являлся переходящей ценностью двух поколений семьи Вальдрезе-Рагнгерд. Ценностью, на взгляд Эрвина, очень сомнительной, но Ингрейна Дэмонра пьющего денщика до сих пор не выставила вон и не пристрелила, а это о чем-то да говорило. Разумеется, он не верил грязным сплетням на предмет рода услуг, которые упомянутый Гребер оказывал сперва матери, а потом и дочери. Но какие-то услуги он им, определенно, оказывал, раз Дэмонра терпела его поведение.

— Создателем прошу… — печалился Гребер, воровато оглядываясь по сторонам. Видимо, охотники висели на хвосте и времени на препирательство у него не оставалось, вот в ход и пошла тяжелая артиллерия.

Хотя в том, чтобы божьим именем умолять спрятать водку, было что-то бесконечно народное. Эрвин разозлился.

— В следующий раз при упоминании Создателя заставлю молитву прочесть, — проскрипел зубами он, принимая самовар. — Не сумеешь — пеняй на себя.

Гребер торопливо кивнул и ушел окрыленным. Эрвин, впрочем, был намерен подрезать крылья его радости самым практическим образом. Лейтенант с трудом приподнял раму и стал избавляться от содержимого самовара, вначале выливая его в свой стакан, и потом — за окно. Учитывая, что вагон покачивался, руки тряслись, а жидкость, пролейся она куда не надо, могла нанести ему серьезные ожоги, процесс был пренеприятный.

Когда явилась карающая справедливость в лице майора Мондум, ничего неуставного, кроме подозрительно сладко посапывающего Маэрлинга, в купе не находилось. Зондэр сверкнула синими глазами, поводила носом, нахмурилась, реквизировала пустой самовар и процедила:

— Вот от вас, Нордэнвейдэ, я такого не ожидала.

— Поверьте, госпожа майор, для меня появление данного… предмета также стало полной неожиданностью.

— Появление? Еще скажите, что он к вам сам прилетел! Насколько мне известно, самовары сами обычно не летают. Во всяком случае, я не слышала об их сезонной миграции.

— Данный предмет я обнаружил под дверью. Мне сложно что-то сказать о его жизненном пути, предшествующем этому моменту. — Эрвин никогда бы не рискнул шутить в разговоре с Зондэр — эта дама своим обществом меньше всего на свете располагала к веселью — но на «сезонной миграции» та уже улыбалась и морозила глазами не так сильно, как обычно.

— Самовар с пропавшим спиртом — это все-таки не дама в беде, хотя одно из другого может последовать. Поэтому я от души рекомендую вам в другой раз двери сомнительным гостям не открывать, — сообщила Зондэр и покинула купе, аккуратно прикрыв за собою дверь. Витольд даже не заворочался.

Тускло зазолотился восток. Маэрлинг вывел очередную руладу. Эрвин обреченно стащил с головы подушку, которая совсем не помогала приглушить храп соседа. Вот придуши он этой подушкой Маэрлинга пару часов назад, были бы шансы выспаться, но хорошие мысли, увы, обычно опаздывают. Лейтенант привел себя в порядок, проведал свой взвод, убедившись, что все в порядке, вернулся. Еще не было восьми, когда в купе снова постучали. Свежий голосок сообщил, что это Кейси Ингегерд. Эрвин, уже одетый по форме, умытый и причесанный, сделал все возможное, чтобы придать помятому лицу пристойный вид. Счастье, надо думать, на нем расцвело и так, и его срочно требовалось стереть. Он, может, и был достаточно глуп, чтобы влюбиться в Кейси, но все-таки не до такой степени, чтобы свою влюбленность демонстрировать. Они, мягко говоря, принадлежали к разным кругам. Без порфирии это было бы просто неприятно и смешно, как средненький водевиль, а с ней скверная комедия грозила превратиться в трагедию или, упаси небо, модную драму. Увы, Нордэнвейдэ, в отличие от современных литературных героев, вовсе не ощущал в себе гордой готовности немедленно идти и всеми способами выколачивать у жизни счастье, которого он достоин просто по факту рождения на свет. А потому не торопился швырять Кейси в лицо свою любовь.

Пригладив волсы, Эрвин вздохнул и вышел в коридор, плотно прикрыв за собой дверь.

Кейси, свежая как весна, поправила выбившийся из косы золотистый завиток и улыбнулась:

— Доброе утро, Эрвин.

До этого момента утро было каким угодно, только не добрым, однако теперь лейтенант был склонен с Кейси согласиться.

Капитан Ингегерд была невысокая, изящная как фарфоровая кукла, с огромными глазами цвета полевых васильков и невесомыми кудрями. Сложно было найти человека, на котором форма смотрелась бы как маскарадный костюм сильнее, чем на ней. Наверное, даже если бы Гребера каким-то чудом запихнули в офицерский мундир, и тот выглядел бы убедительнее. А Кейси всегда напоминала Эрвину сказочную нимфу, случайно спорхнувшую в грешный мир и навек оставшуюся там из какого-то веселого любопытства.

А еще из всех его знакомых Кейси чуть ли не единственная умела улыбаться просто так и от всей души. То есть не только вздергивала вверх уголки рта, а именно улыбалась: глазами, губами, даже смешно наморщенным курносым носиком. И она, несомненно, относилась к той категории людей, в присутствии которых просыпается желание жить. Разумеется, нордэнская аристократка с золотыми локонами и блестящими перспективами была далека, как небесная звезда, но светила эта звезда исправно. Даже по утрам.

— Доброе утро, капитан Ингегерд, — неловко улыбнулся Эрвин. Его не оставляло страшное подозрение, что в присутствии Кейси он начинает краснеть, как гимназист. А ведь последние лет пять он не краснел даже тогда, когда Магда Карвэн описывала жизненные кульбиты, а Дэмонра выражала ей свое сочувствие.

Кейси заулыбалась еще лучезарнее.

— Сколько раз я просила звать меня по имени, когда мы не на плацу и никто не видит? Так вот, Эрвин, там от вас Дэмонра и Зондэр чего-то хотят. Ждут в купе номер шесть.

Нордэнвейдэ вздохнул. Он примерно догадывался, о чем с ним собираются побеседовать упомянутые дамы. Видимо, мрачные домыслы хорошо читались у него на лице. Кейси покачала головой:

— Нет, Гребера Зондэр не поймала. Кажется, старый греховодник нашел приют у санитарок. Санитарки отрицают, конечно, но уж больно громко.

Когда Эрвин по покачивающемуся коридору подходил к шестому купе, ушей лейтенанта достигли очень странные слова.

— Ваты пихай больше! И плотнее! — провалиться Эрвину на этом самом месте, если Дэмонра не была зла как бес. И без того невеликое желание навестить начальство умерло окончательно.

— Как-то оно ненатурально выглядит…

— Магда, может, ты мне свои под проценты ссудишь?! — истово возмутилась из-за двери Дэмонра. — И ты семнадцать лет молчала, что так можно было?!

— Отставить пораженческие настроения. Как говорится, некрасивых нордэн не бывает, бывают неверные идеалы красоты, — Магда, как всегда, была спокойна и деловита. — Вот так вроде бы и ничего.

— Нет, «ничего» там было до ваты, — едко заверила Дэмонра в ответ.

Эрвин, поколебавшись, постучал. Раздалось какое-то шуршание, а потом дверь открыла бодрая, словно не она полночи гонялась за Гребером, Зондэр.

— Доброе утро, лейтенант, — Эрвина впервые в жизни посетила мысль, что госпожа Мондум способна иронизировать. Уж больно «добрым» было его утро.

— Доброе утро, госпожа майор. Капитан Ингегерд сказа…

— Да-да, проходите. Нам требуется консультативная помощь.

Магда очень громко и столь же фальшиво закашлялась.

Как только дверь в купе с тихим клацаньем закрылась, из-за угла показалась Дэмонра. Эрвин пару раз моргнул, гадая, что же было такого в парах спирта, которые он, по всей видимости, вдыхал. Картинка перед глазами меняться решительно не желала. Во-первых, на нордэне была расшитая рэдская косоворотка, выпущенная поверх форменных галифе. Во-вторых, полковник определенно округлилась в стратегических местах. До сего дня Дэмонра, как и подавляющее большинство северянок, была высокой и подтянутой, но, чего уж греха таить, любой нормальный рэдец назвал бы ее тощей. Нордэнвейдэ, увы, разделял «неверные идеалы красоты», которые не разделяла Магда.

— Эрвин, дышите спокойно. Нет, мы тут не нюхали эфир, — улыбнулась Дэмонра. — Ну как, сойду я за правильную рэдку?

Лейтенант задумался: вежливость вошла в конфронтацию со здравым смыслом. Вообще, женщину, меньше походящую на рэдку, чем Дэмонра нужно было еще поискать.

— А с какого расстояния? — осторожно уточнил он. Магда издала сдавленный стон.

— С расстояния, которое определяется словом «посмотреть», — фыркнула Дэмонра, метнув грозный взгляд на веселящуюся подругу. — Я прекрасно понимаю, что на «пощупать» маскарад с треском провалится.

— Шагов с десяти — сойдете. Но… у вас… черты лица несколько не рэдские.

Магда всхлипнула. Дэмонра поморщилась:

— А я подрумянюсь! Зондэр, дай Магде водички, а то она сейчас задохнется. Эрвин, пожалейте мою подругу, не надо про черты лица, я прекрасно понимаю, что это не единственная «не рэдская» деталь моей внешности. Тем не менее, раздобыть курносый нос и ямочки на щеках мне ну вот совсем негде. Зато мы достали косоворотку, полушубок и накладную косу. Вас, собственно, вот зачем позвали: я давно заметила, что рэдские крестьяне очень своеобразно шнуруют косоворотки. Вы мне не объясните, каким именно образом они это делают?

Лейтенант даже несколько растерялся от такого вопроса. Он все-таки ожидал разноса, а не беседы о быте и нравах своей исторической родины.

— Если это облегчит вам воспоминания, могу дать слово, что не собираюсь использовать полученные знания для диверсий против мирного населения, — Дэмонра улыбнулась. В отличие от Кейси, у нее улыбались только губы. Серые, как осеннее небо, глаза оставались непроницаемыми. Эрвин бы не стал употреблять к ним всякие определения в духе «ледяные». Просто цвет был такой, а выражения в них и вовсе никакого не было. — Итак, лейтенант, как это шнуруется?

Нордэнвейдэ был чрезвычайно далек от мысли, что он понимает поступки нордэны или тем более подоплеку этих поступков: зачем-то же она шесть лет назад вытащила его с порога того света, хотя могла легко найти на его место сотню здоровых людей. Но вот в том, что Дэмонра никогда не делает ничего просто так, он не сомневался. И обычно все заканчивалось хорошо.

Биография полковника большим секретом не была: нордэна оказалась в армии чуть более десяти лет назад, и за это время успела построить впечатляющую для относительно мирного времени карьеру, тем более удивительную, что она никого не обхаживала и не вешала. Несколько раз Дэмонра довольно изящно проходилась по самой грани скандального увольнения, но всегда умудрялась удержаться сама и не сбросить тех, кто был с ней. О двух ее дуэлях было известно совершенно точно, еще о трех болтали — сложно сказать, правду или нет — она планомерно довела до сердечного приступа высокопоставленного снабженца, а однажды на глазах всего честного народа влепила первоклассную пощечину сотруднику эфэлской дипмиссии, перед этим заверив того, что бьет его по роже как частное лицо. Впрочем, намек, который перед тем обронил эфэлец, и вправду был довольно рискованный и касался не Дэмонры, а социального устройства кесарии. Стреляться с женщиной, которая даже пьяной в стельку дырявила монеты и гасила свечи с двадцати шагов, тот благоразумно не стал, сославшись как раз на то, что она женщина. И по законам Эфэла такая дуэль была бы бесчестной. Дэмонра во всеуслышанье объявила, что готова пристрелить его хоть в юбке, хоть в портках, и по такому случаю согласна даже усы нарисовать, но поединка так и не состоялось, а щепетильный кавалер отбыл на историческую родину. Нордэну громко отчихвостили, тихо похвалили и все пошло по-старому.

В полку ее любили в той мере, в которой вообще можно любить справедливого человека, а Дэмонра, при всем своем крутом нраве, была кристально справедлива. Она не обладала обаянием Магды, утонченностью Зондэр или хотя бы красотой Кейси, но Эрвин точно знал: начни рушиться мир, он помчался бы к этой женщине, и не за утешением, а за разумным приказом. Ее было ни камнями с неба, ни гневом начальства не напугать.

— Эрвин. Я все еще жду ваш ответ.

— Я не могу дать каких-либо гарантий: я не был здесь почти шесть лет, — попытался увильнуть Нордэнвейдэ. Не тут-то было. Дэмонре случалось общаться с Маэрлингом, пытавшимся отвертеться от встречи с папенькой. У нее явно имелся абсолютный иммунитет к оправданиям.

— Суеверия так быстро не меняются, лейтенант.

— Хорошо. Шнуруют они обычно крест-накрест, как все, только правый шнурок всегда кладут поверх левого. Оставляют длинные концы. На правом завязывают три узелка. Зачем — не знаю. Видимо, это что-то с языческих времен. Я жил в доме органиста при церкви, мне таких тонкостей не объясняли.

— Ясно, — кивнула Дэмонра. — Что-то еще?

Эрвин опустил глаза:

— Определенные… детали одежды крестьянки не носят.

Нордэна фыркнула:

— Боюсь, при отсутствии упомянутой детали чужачку во мне заподозрят значительно раньше. Полушубок будет застегнут стратегически правильным образом, не беспокойтесь. К тому же, думается мне, такой слой ваты удержит винтовочную пулю, — усмехнулась она.

— Я б сходила, да я на рэдди могу только на… послать, — пояснила Магда. — И то с жутким калладским акцентом.

Эрвин невольно улыбнулся. Калладский акцент — очень жесткий выговор, характерный для морхэнн — и вправду был страшной вещью. Особенно незабываемо он звучал, когда калладцы, в фонетическом алфавите которых почти не было мягких звуков, пытались изъясняться на нежном и певучем рэдди. «Полушко-полэ», распеваемое пьяным вдрызг Витольдом Маэрлингом, в свое время казалось Эрвину сущим кошмаром. До знакомства с Анной, надо признать. После этого лейтенант серьезно пересмотрел критерии ужасного.

— Вам бы еще на шею ладанку повесить. Если это не очень противоречит вашим убеждениям, — добавил Эрвин. Ему, конечно, было интересно, во что же такое ввязывается полковник. Не каждый день высший офицерский состав устраивал костюмированные представления на территории вероятного противника. Но, если жизнь Эрвина чему-то и научила, так это лишний раз промолчать.

— Ладанку… А молнии в Рэде по грешникам бьют прицельно? И до земли долетают? — уточнила Дэмонра. — Или как везде?

Молнии были штукой загадочной. Эрвин, случалось, видел их в небесах — всего раза четыре за жизнь — но вот чтобы те долетели до земли — никогда. И вообще считал, что ударивший с небес белый огонь — просто байка с Архипелага. У них там вроде как и молнии до земли долетали, и Гремящие моря пели, и тролли днем превращались в камни, а ночью устраивали обвалы в горах. Это цветущей Рэде можно было не размениваться на сочинение красивых легенд, а жителям Дэм-Вельды, наверное, требовалось обосновать свое сидение на холодных каменных островках на самом краю обитаемого мира какими-нибудь волшебными чудесами.

— Как везде.

— Тогда и впрямь сейчас позаимствуем у кого-нибудь подходящую цацку. Спасибо, Эрвин. Можете быть свободны. Только по пути распихайте Маэрлинга и скажите, чтобы пулей летел сюда. И, лейтенант, вы, разумеется, меня не видели. Майор Мондум отчитывала вас за пропавший самовар водки.

— Который я вам, кстати, Эрвин, еще долго буду помнить, — вздохнула Мондум.

— А уж Гребер и подавно не забудет, — широко ухмыльнулась Магда. — В окно, небось, вылил? Ты уж, Эрвин, обижайся не обижайся, но на такой поступок способен только упырь. Или Наклз.

— Наклз бы водку не вылил. Он считает, она отлично оттирает полы.

— Вот я и говорю, что души у него нет!

— Да вот уж этим заявлением ты его вряд ли обидишь. Он согласится с выводом, но не с причиной.

* * *

Дэмонра кивнула на расстеленную по столу карту. Витольд Маэрлинг, с третьей попытки сумевший сфокусировать взгляд, воззрился на переплетение сплошных и пунктирных линий. Он искренне пытался понять, какое отношение карта имеет к предмету, за который он, судя по виду майора Мондум, сейчас будет получать разнос.

— Витольд, как у тебя с памятью?

— Я не помню, кому и сколько проиграл, госпожа полковник, — с ходу предвосхитил все дальнейшие вопросы Витольд. Маэрлинг упрямо смотрел в карту и карты не видел. Он в принципе терялся в догадках, как сумел без приключений добраться до шестого купе. — Я вообще не помню, с кем я играл.

— Похвальная забывчивость, — оценила Зондэр, поблескивая синими льдинками глаз. — Особенно учитывая, что игра запрещена.

Витольд вздохнул. Обсуждать устав с обладательницей таких восхитительно синих глаз было даже большим дурным тоном, чем этому самому уставу всегда следовать. Увы, майор Мондум относилась к правилам и порядкам с почти религиозным пылом. Такая страсть такой женщины, несомненно, заслуживала иной точки приложения, но что было поделать. Витольд бы не удивился, узнав, что Зондэр, за достойную жизнь загремев в рай, очень огорчится и отпросится у Создателя парой этажей пониже, строить бесов и прививать им основы дисциплины. Несчастные твари доживали последние спокойные дни.

— Какая жалость. Я, наверное, играл с зеркалом. Это тоже запрещено?

Дэмонра поморщилась:

— Я спросила про память. Проблемы, лейтенант, решаются по мере поступления.

Вот уж в том, что от полковника может поступить масса проблем, Витольд нисколько не сомневался. Он уже не первый год сажал морковку и считал себя морально готовым вернуться в университет, чтобы там все-таки дописать кандидатскую на тему «Широкий взгляд на вещи как национальная черта нордэнов».

— Тогда не жалуюсь.

Дэмонра улыбнулась:

— Вот сейчас мы это проверим. Если ты соврал, Витольд, я буду считать это попыткой диверсии. И уж тогда не поленюсь выяснить, сколько ты проиграл зеркалу по имени Крессильда Виро, и попрошу графа погасить долг.

Реакцию папаши представить было несложно. Почтенный граф рассказывал, что в юности не касался карт, вина и женщин. Правда бабка Витольда после наливки, хихикая, рассказывала совершенно другое, но это уже были детали. Эвальд Маэрлинг весьма нервно относился к карточным долгам сына. То есть сперва он их оплачивал, а потом неизменно состоялся «серьезный разговор» за жизнь, в результате которого Витольд обычно бывал больно бит, не всегда по морде, но всегда — по самолюбию. Виконт вздохнул:

— Капитулирую на ваших условиях, госпожа полковник.

Витольд был готов поспорить, что при этих его словах Зондэр как-то очень странно усмехнулась.

* * *

Дэмонра влезла на подножку поезда. Ветер бил в лицо и грозил лишить нордэну честно вплетенной в кое-как отросшие волосы фальшивой косы. Тяжеленный полушубок, надетый наизнанку, тоже не добавлял особенного комфорта. В довершение всего, снаружи трясло значительно сильнее, чем в вагоне. Нордэна мертвой хваткой вцепилась в поручень. Свою героическую гибель она в юности представляла как-то иначе.

Да и вообще последние пять лет серьезно намеривалась спиться, без лишних изысков.

— Минута до моста, — отрапортовала Зондэр из тамбура.

Мост Дэмонра уже видела. Ее цель была как раз за мостом, в трех километрах севернее по проселочной дороге. Правда, для начала нужно было выйти на эту самую дорогу.

Мост стремительно приближался. Внизу заблестела темная лента реки, почти освободившейся ото льда. Поезд, как всегда перед мостами, несколько сбавлял ход.

— Три часа, помнишь?

— Помню, Зондэр.

— Не нравится мне все это…

Дэмонру так и тянуло спросить, а кому бы такое понравилось, но препираться с Зондэр было бессмысленно. У той, как и у Наклза, имелось одно отвратительное качество: всегда выходило, что они правы.

— Жалость-то какая. Встретимся в Мильве, — пресекла все дальнейшие рассуждения Дэмонра. Это крупное село было идеальным вариантом. Во-первых, перед тем, как оказаться в Мильве, поезд делал приличный крюк. Во-вторых, Дэмонра в свое время здесь бывала, а потому представляла себе прямой путь через поля. То есть, при хорошем стечении обстоятельств, могла отыграть около трех часов, при условии наличия лошади. Условие пока не соблюдалось, но Дэмонра достаточно хорошо знала местный быт и нравы, чтобы рэдскому присловью «конокрад — не вор» на часок и поверить. И, наконец, у Мильве поезд никак не стоял бы меньше четверти часа: уж больно хороши были тамошние платки в цветах, пряники и яблочный сидр. Особенно сидр. В Каллад эту радость, благоухающую яблоневым садом, вывозили бочками. Конечно, люди в здравом уме не стали бы пытаться сделать это по пути «туда», но договориться на «обратную дорожку» — за милую душу. А о храбрых дегустаторах позаботилась бы Магда Карвэн, в боевых ситуациях терявшая всю свою хваленую широту натуры.

По самым скромным подсчетам, на подвиги у Дэмонры было часа три, при оговорке, что она не заплутается и угонит лошадь. И то, и другое было выполнимо. А ее отсутствие в поезде героически прикрыли бы Зондэр и Маэрлинг. Дэмонра даже подумать боялась, что бы Наклз сказал об этом плане, но тот, по счастью, мучил студентов очень далеко отсюда.

— Три часа. Не перепутай!

Внизу промелькнула вспененная река, остался позади мост, а насыпь сделалась ниже. Невдалеке чернела опушка леса, над которым сияло светло-голубое, как нарисованное небо. Дэмонра глубоко вздохнула, простилась со своей дурною головой и прыгнула под откос, по направлению к паровозу, чтобы хоть как-то компенсировать горизонтальную скорость.

Ветер ударил в лицо, как живое существо, и швырнул ее назад.

Приземление в подтаявший снег, в целом, прошло терпимо. Нордэна несколько раз перекувыркнулась, но сохранила позвоночник в предписанном природой состоянии. Посчитала боками колдобины, мысленно возблагодарив Магду за ватный шедевр технической мысли на своей груди, дающий хоть какую-то защиту от ушибов. Ну и, в качестве достойного завершения, плюхнулась точнехонько в лужу под насыпью.

«Весна-красна, твою мать, пришла», — решила нордэна, отфыркиваясь. Впрочем, лучше было наглотаться талой воды весной, чем травы и грязи летом. Она поднялась, кое-как отряхнулась, проводила взглядом тающий вдали поезд. Черные клубы дыма пятнали голубое небо.

Времени у Дэмонры было чуть меньше, чем ничего. Перспектив, если поразмыслить, примерно столько же. Но от грустных дум не прибавлялось ни первого, ни второго, поэтому нордэна быстро вывернула полушубок чистой стороной, кое-как пригладила волосы, отерла лицо снегом, показавшимся ей наименее грязным, и поспешила к лесу.

В Восточной Рэде Дэмонра бывала неоднократно и обычно — с самыми миролюбивыми целями. В начале лета в рэдских лесах наблюдалось просто поразительное количество земляники, а осенью — грибов. К тому же, как ни крути, климат там тоже был значительно лучше, чем на большей части исконно калладских территорий. Так что состоятельные и не очень калладцы еще лет пятнадцать-двадцать назад с удовольствием снимали здесь дачи на длительный срок. Дэмонра хорошо говорила на рэдди исключительно потому, что в свое время немало гоняла мяч в компании местных ребятишек и обворовывала яблоневые сады соседей. Совокупность этих фактов дала ей практически неисчерпаемый запас ходовой лексики и знаний местного фольклора. Она даже умела без акцента петь «Полюшко-поле», чем в глубине души немало гордилась. Правда, отсутствие акцента не гарантировало попадания в ноты. Судя по лицу Эрвина, становящемуся нежно-зеленым после первой же пары строк, ей все-таки лучше было не петь. Как сын органиста он в этом плане служил неплохим индикатором.

Нужную дорогу Дэмонра нашла довольно быстро. В Каллад это дорогой, конечно, бы не назвали, но тут уже было не до тонкостей терминологии. Две глубокие колеи были практически до краев заполнены талой водой. Все остальное пространство представляло собою сплошную глину. По краям сиротливо чернели голые кусты. И над всем этим безобразием в голубой лазури сияло солнце. Мало того, оно грело. В Каллад такая благодать пришла бы не раньше, чем через пару недель. Дэмонра с удовольствием подставила лицо теплым лучам и быстро похлюпала по обочине, прекрасно понимая, что ее сапоги не спасет уже ничто в этом мире. Впрочем, помимо сапог следовало спасти Дэм-Вельду с ее апельсинами, престиж кесарии с ее инсургентами и, для полного комплекта, остатки собственного патриотизма, попутно посрамив Аэрдис. Наклз, прознай он о ее целях, наверное, сказал бы мало хорошего.

Родители Дэмонры, надо отдать им должное, к жизни ее подготовили, хотела она того или нет. «Герои всегда заканчивают по уши в дерьме», — поучала ее в юности мама, и нордэна уже тогда интуитивно ощущала глубокую правду этой мысли. Но никто и никогда не предупреждал ее, что и начинают герои по колено в той же субстанции. Но Дэмонра браво хлюпала вперед, стараясь смотреть не на глиняную квашню под ногами, а на быстрые птичьи росчерки в небе.

Таверна, конечно, никуда не делась. Ее хозяин был слишком основательным человеком, чтобы бегать от всяких грошовых войн и революций. Он полагал, что клиентура, независимо от национальной и политической принадлежности, стабильно хотела есть, пить, спать и пощипывать служанок за крепкие бока. Судя по тому, что «Рудый яр» процветал уже не первое десятилетие, какое-то здравое зерно в этом было.

Здание выглядело несколько менее нарядно, чем в прошлом году, но все-таки вполне прилично. Застекленные окна были целы, на них даже висели идиллически-белые занавесочки в цветочек, а крыльцо могло похвастаться свежим слоем краски, правда, испятнанным все той же неизбежной глиной. В какой-то мере Дэмонру это порадовало, потому что сама она заляпалась грязью выше колен и вовсе не хотела привлекать к себе лишнее внимание, оставляя на вылизанном крыльце жирные красно-коричневые следы. Впрочем, правильной рэдской крестьянке не пристало волноваться из-за таких мелочей, поэтому нордэна без долгих раздумий толкнула дверь и оказалась внутри.

Беглый осмотр зала давал все основания для черной меланхолии: нужного человека внутри не наблюдалось. Похоже, Зондэр оказалась права — что, в общем, уже давно никого не удивляло — и Дэмонра совершенно напрасно занималась изучением рэдских традиций, воздушной эквилибристикой, сопряженной с риском сломать шею, и забегом по пересеченной местности, убившим ее запасные сапоги. И да, Витольда Маэрлинга со списком своих особых примет она тоже ознакомила зря. И еще, чтобы успеть к моменту, когда поезд будет подъезжать к предместьям Мильве, ей все-таки пришлось бы украсть лошадь.

«Вот же дрянь», — оценила ситуацию Дэмонра, но делать было особенно нечего. Никто ее на подвиги не подбивал, так что и винить в неудаче было некого. Она решила, что сделка в силе, а ее партнер счел боевые действия на сопряженной территории форс-мажором, и, с точки зрения коммерческих традиций, был абсолютно прав. Нордэна плюхнулась на ближайшую скамью, припоминая расположение конюшни, и пробурчала на рэдди, что хочет суп с клецками. В ответ у нее, в полном соответствии со сложным рэдским этикетом, поинтересовались, не хочет ли она пойти подальше? В такое время — суп ей с клецками подавай! И это как раз Дэмонру обрадовало: ее приняли за местную, несмотря на чисто нордэнский острый нос и формы, ставшие интересными только благодаря талантам Магды. С приезжими здесь общались куда как более учтиво. Пять минут препирательств и взаимных оскорблений до полного удовлетворения друг другом завершились тем, что кружку пива хозяин речистой гостье пообещал за счет заведения.

Дэмонра созерцала янтарный напиток, который в силу какой-то игры природы с ее точки зрения пах почти так же, как разлагающееся мясо, и злилась. На себя, на кесаря, на весь белый свет и даже на кошку, которая так и не изволила отреагировать на многочисленные «кис-кис». Видать, чуяла иностранного интервента, дрянь полосатая.

— Грех предаваться унынию, когда есть другие грехи, — негромко порадовал ее половой, убирая уже пустую тарелку супа со стола. Дэмонра ушам своим не поверила: уж слишком знакомым был голос. Она во все глаза уставилась на его источник. Процесс опознания протекал долго и трудно, буксуя из-за плохого освещения и осознания полнейшей вздорности предположения, что профессиональный революционер с двадцатилетним боевым стажем может замаскироваться под лохматого полового, который сам едва второй десяток разменял. Наверное, нордэна так и решила бы, что ей привиделось, но тут чудной парень подмигнул.

«Кассиан Крэссэ, твою мать, ненавижу тебя и всю твою бесову семейку», — почти с нежностью подумала Дэмонра, поднимаясь и следуя за «половым». Хозяин за стойкой демонстративно смотрел в потолок. Не видеть и не слышать ничего необычного также было одним из его основополагающих жизненных и профессиональных принципов.

2

Дни в Моэрэнхэлл Каллад стояли солнечные, ветреные и какие-то суматошные. Эхо доносило с границ глухое ворчание, ходили слухи о каких-то погромах против «нелюдей» на задворках кесарии, столичные либеральные газеты плевались грязью даже активнее обычного, а консервативные, как и положено в «роковые минуты испытаний», обсуждали дамские прически и собачьи выставки. Рейнгольда такое положение дел нисколько не удивляло. Периодически приходящие ему анонимные угрозы удивляли и того меньше. Как и всякий порядочный калладец, Зиглинд искренне презирал письма без подписи и их авторов, так что большую часть отправлял на растопку камина, даже не затрудняя себя прочтением.

После отъезда Дэмонры Рейнгольд с удивлением обнаружил, что привык просыпаться под звон бьющейся посуды и трехэтажные конструкции на той части морхэнн, которую в университетах не преподавали. Теперь тарелки лежали в серванте целые и нетронутые, а в квартире стояла тишина. Элемент хаоса, привнесенный темпераментной нордэной, крайне плохо ладившей с кухонной утварью, исчез.

Рейнгольд с некоторым опозданием осознал, что ему даже нравилось, когда Дэмонра в чулках и отобранной у него рубашке лихо скакала по кухне, пытаясь одновременно прибрать осколки и не дать сгореть тому, что она по каким-то непонятным причинам полагала блинчиками. Блинчики эти были в числе самых чудовищных вещей, которые Зиглинд встречал в жизни, и стояли примерно наравне с Циркуляром о кухаркиных детях или тестом Кальдберга. Рейнгольд всегда старался заболтать Дэмонру, чтобы ее кулинарные шедевры сгорели окончательно. Тогда появлялась надежда пойти в ресторацию неподалеку и там все-таки поесть. Теперь тарелки не бились, ничего не горело, не чадило, не взрывалось и вообще лежало там, где Рейнгольд это оставил. Ему даже не требовалось практиковаться в казуистике и изобретать новые и новые предлоги, чтобы отвертеться от ночного кошмара повара, который нордэна отчего-то полагала завтраком. С ее отъездом все вроде бы вернулось на круги своя, но Рейнгольд почему-то не мог отделаться от скверного ощущения, что это не мир пришел в равновесие, а карусель остановилась.

Дэмонра, как ни крути, ему не подходила. Он подходил ей в еще меньшей степени, если такое только было возможно. Брак не понравился бы кесарю. Нордэна бы ни за что не оставила полк. Северянки довольно часто не могли иметь детей. Как юрист, Рейнгольд мог бы назвать еще с дюжину причин, почему эту женщину ему следовало обойти по самой широкой дуге, чтобы всем, кроме него, было хорошо и спокойно. Увы, единственная ситуация, при которой хорошо и спокойно было бы ему, требовала хоть за шкирку, но доволочь Дэмонру до алтаря. Кто кому жизнь погубил или, наоборот, осветил, они успели бы обсудить в старости, но старость он хотел встретить именно в ее компании.

С Дэмонрой все вечно шло кувырком, с первого дня знакомства и до момента, когда нордэна, жизнерадостно махая ему шапкой на прощание, пропала в окне отъезжающего поезда. Еще при встрече можно было догадаться, что так оно и будет. Жизнь свела их в обстоятельствах, предельно далеких от того, как Рейнгольд представлял себе это в ранней юности. Все началось до отвращения обыденно: его, как родственника кесаря, пригласили посмотреть на учения, проходящие неподалеку от летней резиденции Зигмариненов. Сначала его в столице задержали дела, и он не прибыл за сутки, как все прочие родственники, а потом он и вовсе пропустил поезд. Следующий был только вечером, так что Рейнгольд ни за что бы не успел, если бы не решил добираться верхом, благо, путь был близкий.

От станции он отъехал с приличным запасом времени и твердо решил держаться железнодорожного полотна, поскольку плохо представлял себе дорогу, да и вообще не чувствовал желания скакать по пересеченной местности. Для этого следовало родиться лихим кавалеристом или самоубийцей, а он был обычный адвокат. Минут через сорок неспешной езды Рейнгольд увидел небольшую речку. Железная дорога проходила по мосту над ней, и ему ничего не оставалось, как проехаться вдоль русла и найти переправу, которой там просто не могло не быть. Переправу он действительно нашел, а потом выехал на узкую лесную дорожку, ведущую, предположительно, в правильном направлении. Минут через десять его нагнала рыжеволосая женщина на взмыленном коне. И конь, и всадница выглядели так, как будто реку они форсировали вплавь. Рейнгольд был воспитан в лучших калладских традициях, и потому никак не мог допустить, чтобы дама разъезжала по лесу одна. Дама на его вежливое предложение сопроводить ее до Красных горок сперва округлила глаза, а потом залилась смехом. Он к тому моменту уже успел сообразить, что на ней надета мокрая насквозь черная форма, так что его любезность явно была лишней. Отсмеявшись, незнакомка сообщила, что ей больше нужен не храбрый рыцарь, а путеводная звезда, которая доведет ее до государя раньше, чем начальство подкинет ее к самому Создателю. Рейнгольд, скрепя сердце, согласился побыть путеводной звездой.

Из леса они выехали на широкое поле, и вот там-то их застал сильнейший ливень, убивший всякое представление о расстоянии, направлении и времени. Небо, трава и земля превратились в совершенно однородную мокрую и вязкую массу, к тому же ледяную. Одежда Рейнгольда теперь была не суше, чем форма его случайной попутчицы. Струи дождя, за которыми не было видно ни зги, перестали бить минут через пять-семь, но существенно это ситуацию не улучшило. Дождь все еще капал, а небо не светлело: сделалось сумеречно, тоскливо и холодно. На поле легла мгла. Кони понуро брели, поскальзываясь и проваливаясь в грязь по бабки. Последние мысли о том, что дорога «где-то там» покинули Рейнгольда довольно быстро. В роли путеводной звезды юрист, мало знакомый с местностью, с треском провалился, в чем сознался. Поле они кое-как пересекли и увидели в сырой дымке тусклый огонек. К сожалению, это была не дорога на летнюю резиденцию, а постоялый двор, но Рейнгольд к тому моменту был бы рад любой крыше над головой, включая конюшню. Разумеется, о том, чтобы в таком виде продолжать поиски и речи идти не могло. Даже успей они в последнюю минуту, лучше было не явиться вообще, чем шокировать родичей костюмом утопленника. Рейнгольд бы не удивился, свисай с его шляпы натуральная тина.

Видимо, нордэна разделяла его взгляды на приличия, потому что без лишних слов отвела лошадь под навес и направилась в здание. Рейнгольду ничего не оставалось, как последовать ее примеру.

Десять минут спустя мокрый насквозь родич кесаря сидел в дешевой — а других не было — комнатенке под самой крышей и, слушая барабанящий по ней дождь, предавался мыслям о том, что он — хронический неудачник и пятно на репутации семьи. Мало того, что Рейнгольд из-за плохого зрения не попал в армию, что вообще для члена правящей фамилии было немыслимо, так он даже добраться до места проведения учений самостоятельно не сумел. Унылые размышления прервал стук в дверь. На пороге, улыбаясь, стояла его попутчица с флягой в руках. Из одежды на ней, собственно, была простыня и традиционный колокольчик без язычка, который нордэны носили на шее. На случай Последней Битвы, видимо.

— От воспаления легких. Но от печали тоже, — сообщила она, протягивая флягу. Ситуация явно не располагала к тому, чтобы Рейнгольд начал рассказывать попутчице о вреде алкоголя, который, как известно, в Каллад губит людей больше, чем оспа и чахотка вместе. Сам он не пил, впрочем, лишь из тех соображений, что после окончания института пить стало не с кем: практикующий юрист и родич кесаря не могли бы позволить себе напиваться в компании даже по отдельности, а у Рейнгольда эти два несчастия группировались. Впрочем, залетную нордэну едва ли интересовали бы его профессиональные секреты или тем более детали биографии. Довольно безрадостной, если вздуматься. Во всяком случае, дожив до двадцати шести лет, он ни разу не попал ни в одну историю, о которой было бы стыдно рассказать и приятно вспомнить. Прошлое Рейнгольда было безупречно и уныло, как пособие по этикету. А веселая нордэна в простыне, протягивающая ему плоскую фляжку, очень криво вписывалась в настоящее. Более откровенные зрелища Рейнгольду видеть доводилось, но более интригующие — никогда.

— Спасибо, — растерянно поблагодарил он, прикидывая, как вежливо отвертеться от знакомства с содержимым фляги. О вкусовых пристрастиях северян ходили страшноватые легенды. Женщина засмеялась:

— Это всего лишь чай. Я только что вниз бегала, к хозяйке. И не доверяю чистоте местных чашек, а во фляге, уж поверьте, недавно была отличная дезинфекция. Вы тверды в своем стремлении умереть от воспаления легких?

— Что?

— Советую снять мокрое и развесить его на кухне, у хозяйки, там быстрее высохнет. Это милейшая старая карга лет шестидесяти. Она на вас не набросится, не опасайтесь. Нет, если вы очень настаиваете, я могу сходить с вами и покараулить вашу добродетель.

Рейнгольд заверил неунывающую спутницу, что справится с этой непростой миссией сам и дезертировал, чтобы не сказать какой-нибудь глупости.

Вернувшись в комнату, он обнаружил там нордэну, с самым беззаботным видом попивающую чай. Пропущенные маневры, дождь за окном, скучнейший попутчик и маячащие в перспективе неприятности, определенно, нисколько ее не волновали. Женщина сидела на подоконнике и периодически прикладывалась к фляге, откидывая голову назад, словно емкость содержала в себе что-то менее безобидное, чем чай. У нее было классическое для северянки несколько треугольное лицо, очень белая кожа, светлые брови и промокшая косица, закрепленная на затылке посредством карандаша. Картину довершали разводы под глазами, оставшиеся от макияжа, и широкая ухмылка человека, который искренне любит эту жизнь и пользуется взаимностью.

— Так значительно лучше, — несколько двусмысленно сообщила она закутанному в простыню Рейнгольду. — Льет как из ведра. Мои предки сказали бы, что на маневры нам сегодня попасть не судьба.

— А мои бы сказали, что стоило выезжать с большим запасом времени, — вздохнул Рейнгольд.

Нордэна весело хмыкнула:

— Так вот что такое «кросс-культурный контакт»! Я-то всегда считала, что этим словом называют мордобитие, а нет, есть вариативность.

Рейнгольд не выдержал — улыбнулся. Не столько замечанию незнакомки, сколько ситуации в целом. Отличное было место и время для философской беседы.

— На самом деле, можете не огорчаться. Все маневры отчасти похожи. Светит солнце, вьются стяги, трезвый и вежливый генералитет всем своим видом демонстрирует потрясающую боеспособность кесарской армии. Условия, максимально отдаленные от жизни. К счастью, армия и впрямь боеспособна, — безмятежно пояснила незнакомка. — А вы — журналист?

— Вообще-то я юрист. А вы, конечно, генерал?

— Комплимент хороший и плохой одновременно: мне не столько лет и я, увы, только полковник. Боюсь, пожизненный. Вы все еще не хотите чаю?

Рейнгольд с удовольствием сделал пару больших глотков. Женщина и впрямь раздобыла чай, правда, пахло от него чем-то травяным и горьким. Но о происхождении «дезинфекции» Рейнгольд предпочел ничего не знать. Пока он разбирался с не успевшим остыть напитком, нордэна заперла дверь, сняла колокольчик, положила его на прикроватную тумбочку и уселась на постель. Истолковать ее поведение двояко было просто невозможно.

— Простите, а у вас не будет неприятностей? Из-за всего этого.

Та только ухмыльнулась:

— Да, руководство меня оборет, но это будет потом. Или это вы так изящно выясняете, замужем ли я? Нет, не замужем. И мне, честно говоря, не особенно интересно ваше семейное положение. Весьма вероятно, что мы больше никогда не увидимся. В крайнем случае, друг друга всегда можно «не узнать», как это принято в лучших домах. Надеюсь, медицинской справки вы не потребуете? Если нет, то сейчас я предлагаю заняться профилактикой простудных заболеваний.

Биография Рейнгольда была даже слишком чистой для того беспорядочного времени, в котором он жил. Но окружающие не перестали бы сетовать на падение нравов, изобрази он гордый уход, а вот слушать их после было бы гораздо занимательнее. Причастности к осуждающей стороне Рейнгольд никогда не чувствовал, оставалось присоединиться к осуждаемой. Все было интереснее, чем позиция отстраненного наблюдателя, которую он занимал всю жизнь.

Рейнгольд направился к постели, но с непривычки запутался в простыне и споткнулся о табурет. Сам он удержал равновесие, а вот предмет мебели грохнулся на пол, словно только того и ждал.

— Ох как громко нравы-то падают, — протянула нордэна, как будто мысли его прочитала.

— А пусть не торчат, где не просят, — вывернулся Рейнгольд.

— Ответ, достойный юриста. Я спокойна за нашу юстицию, — рассмеялась женщина и сбросила простынь. Дальше, конечно, разговаривать не стал бы и самый речистый адвокат.

«Профилактика простудных заболеваний» удалась более чем хорошо. Рейнгольд проснулся ранним утром, отдохнувший и довольный жизнью. Его высохшая одежда была принесена с кухни и теперь аккуратно висела на стуле, а сама нордэна, уже причесанная, умытая и одетая, красила глаза, смешно щурясь. В довершение приятной картины, в окно светило яркое солнышко. Почему-то эта веселая рыжеволосая женщина с богатой фантазией и большим набором красивых эвфемизмов ассоциировалась у Рейнгольда именно с таким ясным утром.

Солнце поднялось высоко, разговаривать, если подумать, было не о чем и Рейнгольд с полным освнованием опасался, что нордэна просто улыбнется и уйдет. И ушла бы раньше, но его окно выходило на солнечную сторону, а ее комната была через коридор, вот она и поправляла макияж здесь. Выходи оно на другую — скорее всего, нордэны он бы больше не увидел. Это, определенно, была не та дама, которой следовало рассказывать, что приличный человек на его месте обязан жениться. Увы, как раз жениться ему действительно было пора, пока любящие родственники не подсунули очередную кринолинную куклу с хорошей родословной и минимумом мозгов. Рейнгольду было очень неудобно каждый раз врать родным, что он — завзятый карьерист, заодно обижая очередную Амалию или Агнессу.

При виде этой женщины его родственников хватил бы инфаркт. Он тоже как-то не намеривался встретить свою будущую супругу на постоялом дворе и тем более обстоятельно изучить ее экстерьер раньше, чем хотя бы узнать имя. Стадию красивых ухаживаний они явно проскочили. Рейнгольд не знал, ни как называть подобные отношения, ни что дальше делать, поэтому решил до последнего изображать, что все происходящее в порядке вещей:

— Извините, а вы настаиваете на том, чтобы я вас при случае «не узнал»? Или мне все-таки можно позвать вас в театр? — аккуратно уточнил он.

При слове «театр» нордэна отчетливо прыснула.

— Театр — это уже серьезный шаг, — оценила она. — Ближайшие две недели меня будут чихвостить, но потом, если надумаете, можете позвать. Только, имейте в виду, на классическую комедию не пойду. Мне в жизни этого добра хватает. Хотя можем уронить еще какие-нибудь нравы и без лицедеев.

Ронять нравы, действительно, можно было и без лицедеев, однако Рейнгольд, буквально чуявший, что не так все просто, решил пойти длинным путем, предусматривающим театры, рестораны и букеты. Он доподлинно не знал, что из этого сработало — едва ли букеты — но Дэмонра тоже предприняла какие-то попытки встроиться в его жизнь и за пределами спальни. Ее друзья и блинчики, конечно, были чудовищны, но Рейнгольд ценил их как символ. Через шесть месяцев, когда прознавшие о связи родственники уже перестали имитировать инфаркты и лить потоки слез, он подумал, решил, что подумал плохо, но передумывать не будет, да и сделал Дэмонре предложение по всем правилам. К тому моменту он даже успел привыкнуть, что чулки действительно могут висеть на люстре, не провоцируя немедленный конец света, и вообще женщина в доме — к беспорядку, но порядок не всегда благо. Предложение руки и сердца Дэмонра встретила совершенно круглыми глазами и почти испуганным вопросом: «Рэй, а случилось-то что?» Рейнгольд как мог четко объяснил, что случилось. Доводы в пользу семейной жизни Дэмонру, увы, не впечатлили. Она считала, что военным в Каллад семьи создавать не стоит по той простой причине, что не следует множить потенциальных вдов и вдовцов, поскольку это бьет по государственному бюджету и престижу. Вышел принципиальный конфликт интересов, в результате которого по комнате летала посуда, а поздние прохожие были поставлены в известность семейных, политических и некоторых других взглядов нордэны.

Консенсус был достигнут только следующим утром. Рейнгольд приложил все мыслимые усилия, чтобы съесть приготовленный ему завтрак, и отважно ковырял блинчик, надеясь, что кто-нибудь срочно позвонит в дверь. Дэмонра, опаздывающая на какую-то встречу, носилась по его дому в поисках второго чулка, посылая выразительные проклятья всему сущему. Отчаявшись, она тоже решила позавтракать, молча позаимствовала у Рейнгольда из тарелки половину порции и откусила кусок. Он был готов поклясться, что такого непередаваемого выражения лица не видел ни раньше, ни позже. Дэмонра судорожно проглотила кусок, потом все так же молча отправила свою, а затем и его порцию в мусорную корзину, выпила два стакана воды, вздохнула и выдала:

— Ты самый мужественный человек, которого я встречала в жизни. Когда, говоришь, венчаться пойдем?

К сожалению, буквально через несколько дней после этого судьбоносного решения в армии поползли слухи о возможных неприятностях в Рэде, и Рейнгольд разумно решил не добавлять Дэмонре проблем. А вот теперь она уехала, и никто не шумел, не отвлекал от работы, не подбивал на алкогольные подвиги и не таскал у него глаженые рубашки в последний момент. Стало очень скучно.

Рейнгольд позавтракал вполне сносной яичницей, собрался в контору, вышел на крыльцо и едва успел отскочить назад: в шаге от него на ступеньки упала огромная сосулька. Он перевел дыхание и поглядел наверх. Ему показалось, что там мелькнуло что-то темное, но Рейнгольд не слишком полагался на свое зрение. А вот о том, что крыши в столице обычно чистят хорошо, он знал. В почтовом ящике, как и ожидалось, нашлось очередное анонимное письмо. «Калладский патриот» и «добрый друг» деликатно информировал Рейнгольда, что в следующий раз сосулька упадет не рядом, а точно ему на голову, если он не одумается и не исполнит свой прямой гражданский долг. «Гражданский долг», разумеется, заключался в том, чтобы пренебречь пятнающей его репутацию связью и рассказать «доброму другу» о «Зимней Розе», тем самым оказав державе неоценимую услугу. Рейнгольд не был склонен нервничать по пустякам, но сосулька ему не понравилась. И еще меньше ему понравилось то, что сосульки могли падать не только в Каллад, но и в Рэде. А еще там летали шальные пули. Рейнгольд вернулся домой и быстро написал две записки. Первую он отослал с сыном дворника в контору, предупреждая, что заболел. Вторая была для Наклза.

Сказать, что маг был ему симпатичен, было бы сильным преувеличением. Даже если пренебречь тем фактом, что друг невесты противоположного ей пола нравился бы только жениху святому или глупому, Наклз вообще мало походил на человека, способного вызвать симпатию. Он казался поразительно бесстрастным даже для профессионального мага, а такое не располагало к личному общению. Насколько Рейнгольд знал, маги третьего класса и выше прекращали работать по специальности или через пять лет после начала карьеры, получая права на пожизненную пенсию, или сразу, как только зарабатывали гражданство, если приехали в кесарию откуда-то еще. Во всяком случае, это было их официальное законное право: профессия, мягко говоря, не способствовала физическому и душевному здоровью. Выходы во Мглу в принципе можно было рассматривать как затянувшуюся попытку самоубийства, так что поведение Наклза, бывшего гражданином первого класса уже лет десять, казалось в высшей мере непонятным. Но о таком, конечно, спрашивать смысла не имело.

В записке он запоздало поблагодарил мага за оказанное в Красную ночку гостеприимство и просил Наклза зайти к нему, как только позволит время, но по возможности скорее.

3

Магрит проснулась значительно позже обычного. Видимо, сказались приключения последних дней. В результате упомянутых приключений в доме не осталось ни единого зеркала, кроме подаренной ей пудреницы, и вообще ничего такого, что могло бы дать отражение. Накануне Наклз вернулся домой поздно — Магрит еще удивилась тому, что от его плаща шел тяжелый больничный запах — и методично замазал краской все, что блестело, включая дверные ручки и металлические краны. Компанию ему составили двое молчаливых мужчин в заляпанных передниках, которые занялись дверью в кабинет мага. Собственно, они сняли ее с петель, пробили проем на два метра левее, а предыдущий заложили кирпичом. Возились всю ночь — Магрит различала звук скребка сквозь сон — ушли под утро, заляпав коридор и дорогой ковер на лестнице. Рэдка смотрела на результат с непониманием, но вопросов задать не решилась. В конце концов, Наклз был человеком умным, поэтому, наверное, преследовал какую-то еще цель, кроме как сделать воздух непригодным для дыхания и испортить стену. Сам маг ушел спать в гостевую спальню, так ни слова и не сказав, и Магрит еще долго слышала через стенку, как он расхаживал туда-сюда. Еще с вечера она распахнула все окна на втором этаже, чтобы запах краски выветрился, так что утром у нее зуб на зуб не попадал от холода — до того все выстыло.

Спустившийся к завтраку Наклз был даже бледнее обычного, кутался в шарф и кашлял. Магрит была готова получить вполне справедливый разнос, но маг ничего не сказал, только поблагодарил за приготовленный завтрак в своем духе, то есть чрезвычайно отстраненно. В первый раз Магрит решила, что ее кулинарные таланты не достойны его светлости Наклза, но потом поняла, что у мага просто манера говорить такая.

— Где ты вчера был? — Магрит мужественно решила разрядить обстановку. — Адель, ну, то есть Гнида, она меня к себе не подпускает. Поливай ее, когда уходишь, а то она сдохнет.

— Мухоловка Немексиддэ живет лет десять-пятнадцать, — рассеянно отозвался Наклз, ковыряя вилкой кулинарный шедевр Магрит. В Рэде это называлось омлетом. Как Магрит смутно догадывалась по слишком уж непроницаемому для такого невинного занятия лицу Наклза, в Каллад это называлось несколько иначе. — Она меня переживет.

— Так мало? — поразилась девушка.

— Для растения это много.

— Ты собираешься жить так мало?

Магрит встретилась взглядом с холодными серыми глазами, зрачки которых были совершенно неподвижны, как у хищной птицы.

— Магрит, в Каллад такие вопросы считаются бестактными. В Рэде, если мне не изменяет память, тоже. Что касается мухоловки, то и ты можешь ее поливать.

— Она так не считает. Она на меня шипит! — возмутилась Магрит. Гнида или Адель, но тварь начинала страшно шипеть, едва девушка приближалась на пару шагов. А еще она несколько раз недвусмысленно пыталась схватить ее за палец.

— Она и на меня шипит. Это не кошка, она не умеет мурлыкать.

— А почему ты завел эту шипучую уродину? — Магрит казалось, что такую тварь мог завести только человек с очень своеобразным чувством юмора. У Наклза она пока не видела не то что «своеобразного» — вообще никакого.

— Потому что у меня аллергия на шерсть. А эта уродина, как ты могла заметить, шерсти лишена. Когда отправишься в пансион имени Дагмары Скульден, я раздобуду тебе котенка, — ровно продолжил маг, нисколько не отвлекаясь от изучения содержимого тарелки. — Устав там не запрещает иметь домашних животных.

Магрит уронила вилку.

— Куда-куда я отправлюсь?!

— В пансион Скульден. Заведение с безупречной репутацией. Не надо делать таких удивленных глаз. А ты что думала?

— Что я оста… я думала, ну, тебе ж должен кто-то готовить там, не знаю, Гниду твою поливать, пыль вытирать. А я еще и духов вижу. Я полезная! — Магрит понимала, насколько глупо и жалко звучат ее слова. Но новость подействовала на нее, как ушат холодной воды на голову. Надо было хоть что-то противопоставить такой страшной будущности, как обучение в чужой стране за компанию со всякими калладскими «сливками общества». Да и вообще как-то слишком уж быстро этот человек вызвался распоряжаться ее жизнью. Впрочем, последнего она ему бы сказать не рискула.

Наклз вздохнул и устало сообщил:

— Да нет, Магрит, ты не думала. Ну хорошо, допустим, все будет так, как ты говоришь. А дальше что?

— В смысле — дальше?

Наклз поморщился:

— Вероятностники обычно живут лет до сорока пяти, если бросают практику в тридцать. Мне тридцать семь. Это называется «перспектива». Давай, Магрит, расскажи, какую ты тут видишь перспективу. Лично я вижу девушку без образования, которая плохо говорит на морхэнн. Проблема в том, что метрику я тебе купить могу, а вот знание языка — вряд ли. Как ты думаешь, что может случиться лет через пять?

— А может и не случиться, — упрямо боднула лбом воздух Магрит.

Маг потер виски, словно у него болела голова.

— Магрит, вчера умер мой коллега, который был младше меня почти на десять лет. Я не знаю, по какому принципу в Каллад будет вестись охота на ведьм даже в будущем году, не говоря уже о ближайшем десятилетии. Так что я ничего не хочу слышать: ты едешь учиться.

— Ты просто хочешь меня выставить, вот что!

— Если бы я хотел выставить тебя «просто», пансион бы не понадобился.

— Да, ты еще и поиздеваться хочешь на прощание!

Наклз спокойно отложил вилку и нож, поднялся из-за стола и направился к лестнице, не удостоив ее и взглядом, не говоря уже об ответе. Магрит была близка к тому, чтобы начать швыряться посудой со злости. Но посуда все-таки принадлежала не ей, поэтому она лишь гордо шмыгнула носом, мысленно дав себе слово сбежать в Рэду и построить там мировую революцию при первой возможности, и пошла поливать Адель.

Процесс полива гадины был в самом разгаре — то есть полито было полкухни, но никак не шипящая Адель — как вдруг раздался звон колокольчика. Видимо, к Наклзу кто-то пришел. Маг строго-настрого запретил Магрит подходить к дверям, пока она хотя бы не получит метрики, поэтому девушка и Адель продолжали самозабвенно мотать друг другу нервы, не обращая внимания на звон. Но Наклз не торопился спускаться. А посетитель явно не хотел уходить. Магрит аккуратно подошла к окну и из-за штор поглядела на крыльцо. Там стоял и звонил в колокольчик подросток, меньше всего на свете походивший на агента охранки, пришедшего арестовать рэдскую беженку. И Магрит решила, что большой беды не случится, если разок сделать по-своему. В конце концов, Наклз отличался некоторой долей параноий: срочное замазывание зеркала и перенос дверей, портящий интерьер, как-то не выглядели разумными мерами предосторожностями.

Парнишка вручил ей письмо и был таков. Магрит, конечно, было любопытно, кто может написать такому нелюдимому типу, как Наклз, но честь революционера — и малая грамотность, чего уж там — не позволяла читать чужие письма, так что девушка заперла дверь и пошла относить добычу адресату.

Разговор она заслышала еще на лестнице. Это было странно, потому что наверху никого, кроме Наклза, быть не могло, строители уже ушли, она точно слышала. Говорил именно маг, и говорил как-то взвинчено, гораздо громче, чем обычно. Магрит удивилась: Наклз не изволил повысить голос даже после того, как она — разумеется, с самыми благими намерениями — изрисовала все стены традиционными рэдскими оберегами. Ей вообще не приходило в голову, что замкнутый маг может выходить из себя и почти кричать.

Заинтригованная девушка стала красться по лестнице, испятнанной следами грубых башмаков. На винного цвета ковре те выглядели как-то зловеще. Коридор второго этажа был не лучше. Свежую кирпичную кладку еще не успели заштукатурить или поклеить обоями, и она смотрелась как кусок одного дома, каким-то образом угодившего в другой. Магрит при всем желании не могла понять смысл этой перестановки: дверь переехала едва ли на пару метров, а грязи — море.

В конце концов, если уж серая девочка так потрясла Наклза — а Магрит она, что уж говорить, напугала до мурашек — тот мог просто переместиться в другую комнату, их только наверху было еще две, не считая той, которую занимала она. Зачем магу такой большой дом — это была отдельная загадка. Четыре просторных комнаты наверху, две внизу, да еще гостиная, кухня и библиотека. А также чердак и подвал. Подобный дом предполагал или большую семью, или хотя бы слуг, но у Наклза не было ни того, ни другого. Магрит как-то рискнула спросить его, кто здесь убирает — вообразить Наклза, гоняющего пыль, было так же тяжело, как, например, представить его весело танцующим — и получила нейтральный ответ: «Человек приходит по четвергам». Просто «человек», даже без имени. Магрит не считала себя великом знатоком людской натуры, но этот ответ ей про Наклза много сказал. Кстати, она тоже вполне могла быть «человеком, который готовит».

Впрочем, судя по тому, что из кучи комнат Наклз пользовался буквально тремя: кухней, гостиной — довольно редко — и спальней, совмещенной с кабинетом, — особняк этот он приобрел с расчетом на кого-то еще. Магрит сложно было поверить, что такой человек планировал завести семью с кучей детишек, но еще меньше было похоже, будто он купил большой дом из желания покрасоваться. Так или иначе, это она у него никогда бы не решилась спросить.

Магрит пробралась к комнате мага, стараясь ступать как можно тише. Слов из-за закрытой двери разобрать не получалось, но Наклз явно был не рад кого-то видеть. Кажется, он говорил на рэдди. Подслушивать под дверью было бы некрасиво, неправильно и, главное, чревато испорченными отношениями, если бы маг все-таки ее заметил. Но в записке могло быть что-то важное, недаром же курьер так ломился в дом, а потому ее следовало передать как можно скорее. Воодушевленная этой нехитрой мыслью, Магрит толкнула дверь и вошла.

Шторы были задернуты, так что в комнату проникало очень мало света. Кресло Наклз выбросил следующим же утром после инцидента, заменив его старой качалкой, до этого дня мирно пылившейся на чердаке. Та стояла у противоположной от двери стены, в углу, повернутая почти спинкой к входу, чтобы сидящий в ней мог смотреть в окно.

Качалка неспешно двигалась туда-сюда, издавая тихое поскрипывание.

Магрит застыла на пороге, соображая, что ей с ходу не понравилось, кроме того, что мало радости, наверное, смотреть в задернутые шторы.

Через мгновение девушка поняла, что сам Наклз не находился в кресле. Маг сидел в паре шагов от него, на краю кровати, лицом к качалке, и, похоже, пристально что-то слушал, зло сощурив глаза.

Магрит осторожно сделала шаг в сторону, надеясь понять, кого же там такого видит Наклз, что он ему так не рад.

Качалка была пуста. Что не мешало ей раскачиваться, медленно, как в дурном сне.

Двигаясь, Магрит что-то задела. Кажется, упала книга. Испугаться по-настоящему девушка так и не успела: события понеслись слишком быстро. Сперва Наклз резко выпрямился, точно подброшенный пружиной, и обернулся к ней. Потом он в какую-то секунду преодолел расстояние в три шага, которое их разделяло. Магрит очень близко увидела искаженное белое лицо. Затем в воздухе что-то пронзительно свистнуло. А еще через мгновение Магрит обнаружила себя в коридоре, сидящей на полу, спиной к стенке, о которую она, судя по общим ощущениям, хорошенько приложилась. Во рту стоял солоноватый привкус.

Магрит заставила себя оторвать взгляд от весело барабанящих по полу красных капелек и поднять его выше. В дверном проеме застыл Наклз. Маг не сводил с нее холодного, тяжелого взгляда.

— Пойди умойся и собирай вещи, — тихо и ровно сообщил он. — Ты возвращаешься.

Договорив, развернулся и исчез, затворив за собой дверь. У Магрит в ушах до сих пор стояло тихое поскрипывание.

«Бежать надо из этого бесового дома», — тоскливо подумала она, глядя в запертую дверь и заложенный кирпичом проем рядом.

4

Обстановка комнатушки поражала своей функциональностью. Из предметов мебели в ней имелась широкая кровать и подоконник, на который при желании можно было сесть. И крохотная тумбочка с букетиком искусственных цветочков солнечно-желтого цвета. В общем, военное лихолетие или его предчувствие все же сказалось на интерьере: раньше меблировка напоминала бордель существенно в меньшей степени. Пока Дэмонра созерцала арену своих будущих подвигов, Кассиан Крэссэ задернул занавески, стянул с головы парик и с явным удовольствием отправил фартук в угол.

— У нас сегодня программа минимум или программа максимум? — оживленно осведомился он, плюхаясь на кровать. Кровать издала жалобный стон. Дэмонра скинула ненавистный полушубок и задумалась. Сесть на подоконник значило выбрать заведомо неверную диспозицию. Да и не стоило отдавать неприятелю львиную долю территории комнатки сразу. Остановившись на такой мысли, нордэна плюхнулась рядом с Кассианом и тут же наподдала излишне инициативному кавалеру локтем под ребра:

— У нас сегодня — не поверишь! — программа «по делу»! И вообще, чтоб ты знал, я теперь без пяти минут замужняя дама, — безапелляционно заявила она.

— Какая сволочь меня опередила? — удивился Кассиан, мигом принимая позу оскорбленного достоинства. — А как же лебединая верность и все такое прочее?

Дэмонра едва не фыркнула. Кассиан Крэссэ был определенно слишком умен для всех тех глупостей, которыми он сыпал со скоростью приличного артобстрела. А еще он был слишком умен для своих очаровательных кудряшек, трогательно-невинного выражения лица и большущих детских глаз, опушенных длинными ресницами. Профессиональный революционер сорока лет каким-то чудом умудрялся выглядеть не больше, чем на тридцать, и при этом напоминать аэрдисовского Заступника с фрески, лишь слегка потрепанного жизнью. Разве что блондином не был. Боевой стаж и почетное звание шестого врага всея Аэрдис (в списке врагов Каллад Кассиан стоял несколько дальше) крайне плохо сочетались с честными серо-синими глазами и безобидным выражением лица. Магда называла такое выражение «усыновите меня, пожалуйста» и очень плевалась. Дэмонра смутно догадывалась, что большую часть женского населения оно наводит на гораздо менее невинные мысли. В общем и целом, профессиональный революционер скорее напоминал обаятельного учителя словесности из женской гимназии. Разумеется, до того момента, пока не открывал рот. Дэмонре вообще иногда приходило в голову, что природа здорово ошиблась, наградив Кассиана умением говорить: оно определенно приносило и ему, и окружающим больше проблем, чем пользы.

Так или иначе, занятное несоответствие внешней формы и внутреннего содержания в этом человеке интриговало нордэну уже не первый год. А конкретнее — пятнадцатый.

— А у нас тут, как ты мог заметить, сплошь сложные времена, — усмехнулась Дэмонра. — Войны, потрясения, падение нравов…

— Пустые музеи, переполненные бордели, — продолжил логический ряд Кассиан. — Бесы дери, как занятно звучит мораль в твоем исполнении.

— Можно подумать, я говорю с монашком.

— Ты не сказала, за кого выходишь, — напомнила Кассиан.

— Ты спросил, кто тебя опередил. Опередили тебя многие.

Кассиан, сволочь такая, недоверчиво хмыкнул.

— А замуж я выхожу за адвоката, — договорила Дэмонра прежде, чем он что-то сказал о сеновалах их юности.

— Практичный выбор, — одобрил Кассиан. — Ты внезапно разжилась житейской мудростью или просто ограбила кесаря?

— В каком-то плане. Этот адвокат еще и кесарев родич.

Кассиан весело хмыкнул:

— Врешь как дышишь. И сказки год от года все интереснее. Ты не думала на старости лет промышлять писательством?

Дэмонра как-то вообще не думала, что доживет до упомянутой старости лет. И ее всегда бесконечно удивляло, что Кассиан на полном серьезе собирался дожить.

— Ты знаешь, в конце моих сказок некоторым невоздержанным кудрявым красавчикам будут стабильно отрывать головы. Как думаешь, это что-нибудь значит?

— Твой жених, во-первых, не красив, и не кудряв — во-вторых, — Кассиан, как и братец, никогда не лез за словом в карман. Иногда Дэмонре казалось, что на этом их сходство и заканчивается. Так или иначе, все семейное здравомыслие досталось младшему, а старший получил неисчерпаемый заряд жизнелюбия. Наверное, поэтому один уже двадцать с лишним лет окунался в революционную романтику, а другой имел стабильный оклад и гарантированную государством пенсию, работая на злобных калладских эксплуататоров. Но тот факт, что оба еще были живы, гарантировал наличие у обоих немалого ума.

— Знаешь, мне через два часа надо быть в Мильве.

— Будешь, — белозубо улыбнулся Кассиан. — И там еще час будешь ждать поезда. У них предвидятся небольшие неполадки с рельсами.

Дэмонра подозрительно прищурилась.

— Никакого «индивидуального террора», — усмехнулся Крессэ. — Я еще не настолько сошел с ума, чтобы пускать под откос калладские эшелоны. Больше тебе скажу, все подполье радо вам, как родным. Это, пожалуй, единственное, что объединило все фракции за последние лет пятнадцать.

— Еще бы, — поморщилась Дэмонра. — Чем больше мы наваляем глупостей, тем проще вам будет поднять знамя борьбы за свободу.

— А то. Вас бы не затруднило ограбить пару ферм по дороге? Или угнать десяток коров? На крайний случай, может, разнесете часовню?

— Могу только последнему революционному романтику шею свернуть, раз уж ты так жаждешь бурной активности калладской стороны, — посулила Дэмонра. Больше всего в ситуации ее злило то, что Кассиан был кругом прав. Кесарь только что фактически собственными руками объединил рэдское подполье, лидеры которого остервенело грызлись между собою на протяжении последних полутора десятков лет. — Принес, что обещал?

— Что я всегда любил в нордэнах, так это привычку обходиться без прелюдий, — Кассиан шутил, но взгляд у него стал жестким. Он легко спрыгнул с кровати и прошелся по комнатушке туда-сюда. Несколько нервно. — Принес. Не передумала?

— Пошел к бесам. Давай сюда.

Кассиан молча извлек из-под рубахи листок и протянул нордэне. Дэмонра быстро пробежала его глазами.

— Мало, — пробурчала она.

— Хватит, чтобы нам обоим пойти на шибеницы, — возразил Крессэ. Возразил справедливо. Дэмонре за эту встречу грозила именно виселица. По калладскому закону никакое дворянство и заслуги предков сношений с врагами государства не окупали.

— Так значит, это все-таки не пандемия? — продолжала хмуриться нордэна, глядя на список.

— Не знаю. Они, как ты могла бы сообразить, по врачам не бегают. К тому же, я брал в расчет только самые надежные источники. Сейчас провокаторов — как дерьма. Куда ни ступи, попадешь или на кесарскую охранку, или на имперскую разведку. Ну да это ты и сама знаешь. К тому же, Триссэ умер. Его жена, конечно, женщина хорошая, но она, бесы дери, ветеринар. Ты бы пошла с порфирией — к ветеринару?

О том, как в Рэде принято обходиться с «вампирами», Дэмонра знала. Нет, обнаружив у себя признаки порфирии, она не пошла бы к ветеринару. С таким диагнозом повеситься сразу было куда рациональнее.

— Все равно мало. Здесь всего сорок человек. В прошлый раз было двести.

— Радуйся. Может, мир стал лучше, — безмятежно улыбнулся Крэссэ.

— Может ты, Кассиан, работать стал хуже?

— Может ты, Дэмонра, забыла, что я не работаю ни на тебя, ни на твою богоданную кесарию? Это был жест доброй воли.

— Конечно-конечно, а куртизанки, в отличие от проституток, работают исключительно по любви! Мне напомнить, что твоя добрая воля неплохо финансируется? — процедила Дэмонра.

— А вот это уже твоя воля. Не могу судить, насколько добрая. Но я склоняюсь к мысли о национальных фанабериях, не позволяющих некоторым людям просто говорить «спасибо», — не остался в долгу Кассиан.

Дэмонра глубоко вздохнула. Большого смысла в перепалке с Наклзовым братцем не было. Это бы не изменило ровным счетом ничего.

— Хорошо. Ты получаешь деньги и финансируешь восстание против моей страны, я получаю живой материал и финансирую экспансию против твоей. Мир чудо как хорош, и мы оба не лучше. Давай не будем ссориться. Я просто увидела несколько меньше, чем ожидала.

Кассиан закатил глаза:

— Прости, я как-то не горю желанием быть повешенным. И, как ни грустно это признавать, я не настолько патриотичен, чтобы хотеть увидеть на виселице тебя. И я устал тебе повторять, что не финансирую никаких восстаний, я еще планирую тут жить. Хоть с вами, хоть без вас. Что касается дела. Вероятно, заразилось человек двести. Я знаю точно только о сорока, поскольку они обращались за помощью к доверенным лицам. В конце концов, тебе придется запоминать сорок имен, а не двести. Ты радуйся.

Дэмонра смерила Кассиана мрачным взглядом. Она видела в ситуации очень мало поводов для радости.

— Сыворотка будет. На известных условиях.

— Насчет известных условий…, - Кассиан замялся. Дэмонра нисколько не сомневалась, что заминка была строго рассчитана. При всем его легкомысленном виде, это был вовсе не тот человек, который мог делать что-то на эмоциях. Иногда Дэмонру даже преследовало неприятное подозрение, что по градусу внутреннего холода этот обаятельный и улыбчивый мужчина может составить Наклзу достойную конкуренцию. — Там трое детей-сирот. Восемь лет и двое шестилеток. Девочки.

«Приплыли. И берег все тот же», — раздраженно подумала нордэна, глядя в честные, чуть грустные сине-серые глаза. Чем чаще она в них глядела, тем больше ей хотелось их выцарапать. Уж слишком изворотливой сволочью был их счастливый обладатель.

— Я не занимаюсь благотворительностью, Кассиан! Я разве неясно выразилась, когда сказала, что люди младше четырнадцати меня не интересуют?

Кассиан непроницаемо улыбался. В такие минуты он как никогда напоминал братца.

— Бесы дери, ты это нарочно делаешь!

— Ну что ты, — улыбка стала еще отстраненнее, — я, как и ты, не интересуюсь благотворительностью. Просто так вышло. Хочешь, я зашью их в мешок и утоплю в Ларне перед отправкой остальной партии? — невинно полюбопытствовал он, усевшись на подоконник и изучая желтые цветочки так внимательно, словно ничего важнее не было во всем белом свете.

Дэмонра подхватила вазочку и с большим удовольствием запустила ей о стену. Полетели осколки, цветы рассыпались по не слишком чистому полу. Кассиан и бровью не повел.

— И почему калладцам всегда надо что-то разнести для ясности мышления, — только и пожал плечами он.

— Кассиан, какой же ты ублюдок…

— Породистый, — нисколько не смутился Крессэ. — Больше в комнате бить нечего, если только ты не надумаешь драться со мной. Но я с бабами не дерусь, даже с такими боевыми, как ты. Итак?

— Какой процент пригоден к службе? — скорее для формы поинтересовалась Дэмонра. Ее позиция всегда была сильнее. И почему-то она всегда проигрывала. Видимо, семейство Крессэ было ее личным роком.

— Зависит от твоих моральных принципов. Большая часть — подростки. Но здоровы.

— Будут стоять на заводах три смены, — зло огрызнулась Дэмонра, прекрасно понимая, что крыть ей нечем. Условия сделки Кассиан соблюл. Разве что ту троицу отказаться принимать. — Ты, надеюсь, объяснишь им, во сколько мне обошлась шкура каждого из них и что я с этой шкурой сделаю при первом намеке на диверсию или леность? — прошипела нордэна, чтобы хоть как-то стереть с лица собеседника непроницаемую улыбку. В исполнении Наклза такая улыбка раздражала ее несколько меньше.

— Как всегда, — кивнул Кассиан. — Мне кажется, до сих пор с этим проблем не было.

— А фактор войны?

— Не отменяет того, что они хотят жить. В Рэде им жизни не дадут. Так что будь спокойна. Никакой агитации на заводах твоей семьи.

Дэмонра достала листок бумаги, записала номер счета и ключ. По счастью, славное семейство Веберов, через которое она вела дела последние лет десять, не было склонно задавать лишних вопросов. Потом протянула бумагу Кассиану. Тот не сделал попытки ее принять. Напротив, скрестил руки на груди и сухо заметил:

— Поправь меня, если я ошибаюсь. Экономическая целесообразность «Зимней розы» исчерпала себя уже давно. Если она вообще существовала.

Нордэна скривилась:

— А ты умеешь считать? Как давно?

— Дэм, это не смешно, — Кассиан, наконец, изволил перейти на человеческий тон. — Объясни, что происходит, я тебя прошу.

— Бери бумагу и выдай мне лошадь. Я тороплюсь.

— Все, видимо, очень просто, но я тебя не понимаю.

— Раньше отсутсвие понимания тебе не мешало.

— А отсутствие инстинкта самосохранения и, уж прости, мозгов не мешало тебе. Но раньше было раньше. Считай, я дозрел до момента, когда меня заинтересовали причины.

Дэмонра швырнула листок на кровать и фыркнула:

— А я — меценат! Третье поколенье ублюдков обычно занимается меценатством, ты не знал?! А теперь выдай мне бесову лошадь, пока я не угнала первую попавшуюся клячу, Касс!

Кассиан Крессэ только головой покачал:

— Лошадь я тебе дам. Только, Дэм, помяни мое слово, кончится твой крестовый поход к совершенству паршиво. И вот на это случай знай: у меня всегда лежит для тебя рэдская и эфэлская метрики — на выбор. А деньги свои на этот раз себе оставь. Мне для полного счастья хватает калладских эшелонов. Твоя метрика ждет тебя у Гвинет.

Нордэна непременно оценила бы широту этого жеста, если бы не знала, что Кассиан никогда и ничего не делает просто так. К гадалке не ходи, к документам прилагалась просьба чуть-чуть повоевать на стороне Рэды против Аэрдис. Ну совсем малость. А потом еще чуть-чуть. И так до логического конца.

— Тебя твои же романтики за это вздернут, — кисло улыбнулась Дэмонра. Вся ее ярость вышла, осталось утомление и желание как можно скорее попасть в привычные условия: в покачивающийся вагон, к людям в черной форме. В Каллад все выглядело не так, как в Рэде.

— И все же, — пожал плечами Кассиан. — Шпиков стало подозрительно много даже для Рэды.

— Коней на переправе не меняют, Касс. Я все сказала. Партию отправишь обычным маршрутом. Ту троицу — передашь Гвинет, она разберется. А мне уже более чем пора.

— Я провожу через поле, если не возражаешь, — мягко проговорил Кассиан. Дэмонра иллюзий не питала: ее мнения не спрашивали. Как и братец, Кассиан редко опускался до споров, но делал всегда только так, как того хотел сам.

— Что, ты все-таки решил угнать пару коров и свалить это дело на нас?

— Да нет, все проще. Из тебя вышла отвратительная рэдка. Должен же рядом ехать видный парень и отвлекать внимание от твоей явно фальшивой… косы.

5

— Магрит, а что у тебя с лицом?

Вопрос Наклза поставил девушку в тупик. Мгновение назад она собиралась популярно объяснить ему, что чуть зуба не лишились — и вообще на женщин поднимают руку только хамы! — но удивление, написанное на лице мага, выглядело очень натурально. Магрит в свою очередь не менее потрясенно воззрилась на обидчика. Нет, обладатель таких изумительно честных, широко расставленных серых глаз врать не мог никак.

— Магрит, ты меня слышишь?

Слышать-то Магрит все слышала. Но вот понимала происходящее уже крайне смутно. Не более четверти часа назад Наклз не допускающим возражений тоном послал ее паковать вещи, перед этим хорошенько съездив по физиономии. Теперь маг мирно заваривал чай и безобидно любопытствовал, с чего это у нее синяк на половину морды.

— Да ты ж мне в зубы и дал.

Брови Наклза поползли вверх.

— В самом деле? Магрит, ты хорошо спала?

Магрит вспомнила пустую качалку, движущуюся саму по себе, и засомневалась.

— Н-не знаю. Но мы завтракали вместе?

— Разумеется. И не стоит делать вид, что ты забыла про пансион Скульден. Пожалуйста, не пытайся наставить себе синяков: это ничего не поменяет. Я займусь твоим устройством, как только получу метрику.

— Я не сама! — возмутилась такому гнусному предположению Магрит. Маг невозмутимо помешивал чай. Нет, он определенно не походил на человека с перекошенным лицом, мелькнувшего в дверном проеме. Скорее всего, ей померещилось. Призраков девушка видела еще в Рэде. Другое дело, что у призраков обычно не бывало тяжелых кулаков.

Пытаясь понять, на каком моменте заканчивается реальность и начинается бред, Магрит быстро перебрала в голове утренние события. Подъем. Завтрак. Попытка поливки Гниды. Визит подростка с запиской. Разговор, услышанный с лестницы. Дверь, темная комната, качалка, движущаяся сама собой. Наклз, удар в лицо. Ванная комната, кровь в раковине. Осознание, что вещей, которые надо собирать, у нее нет. Спуск в гостиную. Наклз с чаем. Магрит запустила руку в карман и испытала некоторое облегчение: записка там была. Хотя бы эта часть дня ей не приснилась.

— На, вот, держи. Приносили, пока ты был наверху.

Наклз хмуро посмотрел на кусок бумаги в ее руках.

— Я еще раз настоятельно прошу тебя не подходить к дверям. И меня не было наверху.

После этого Магрит только и оставалось поинтересоваться, а кто же тогда наверху был, но такой вопрос был чреват скандалом и в конец испорченными отношениями. А ссоры она с детства не любила.

— Я не буду больше подходить к дверям, — пообещала Магрит.

Когда Наклз пробежал записку глазами, его сумрачное лицо стало совсем уж недовольным. Маг отложил бумагу, взялся за чайник и мгновение спустя уронил его на пол, зашипев от боли.

— Зараза!

Магрит, по счастью, успела отпрыгнуть, так что вылившийся кипяток на нее не попал. Маг раздраженно тряс в воздухе правой рукой.

— Сильно обварился? — испугалась девушка. Она примерно представляла, что такое хороший ожог. В свое время Магрит довелось развозить листовки, и одним из наборщиков типографии был бывший заводской рабочий, не сумевший вовремя отскочить от сруи пара. Половина его лица выглядела так, словно ее залили воском. Зрелище запомнилось ей на всю жизнь. — Очень больно?

— Не очень, — Наклз быстро открыл кран и подставил пострадавшую руку под струю воды. Маг стоял к Магрит почти спиной и их разделяла лужа, так что девушка не видела, насколько сильно он обжегся. Но, судя по голосу, Наклзу было больно. — Но это весьма некстати. Боюсь, Магрит, тебе придется немного попрактиковаться в чистописании.

— В чистописании? Мне? — испугалась она.

— Именно. Я абсолютно уверен, что у тебя способности к языкам, — Наклз выразился очень вежливо. Но Магрит примерно представляла, где лежат корни этого умозаключения. Ей было до сих пор стыдно за свою арифметическую ошибку, заставившую ее назвать отцом человека, у которого явно никогда в жизни не было не то что семьи — даже кошки. — И не пытайся мне рассказывать, что ты не пишешь на морхэнн. Его преподавали в каждой первой школе еще в моем счастливом детстве, а с тех пор политика калладизации продвинулась значительно дальше.

Магрит ничего не оставалось, как скривиться: маг был хорошо осведомлен о положении дел своей бывшей родины. И печально сознаться:

— У меня по языкам тоже «крайне дурно» было.

— Ничего, я продиктую медленно и с запятыми, — пообещал маг. — Бери бумагу, да, прямо эту, сделаем приписку. Итак. Мессир Зиглинд. Запятая. Со следующей сточки…

6

Рейнгольд подозревал чью-то дурную шутку, но подоплека жуткой безграмотности письма вскрылась быстро: хозяин дома встретил его с перевязанной рукой. Наклз, наверняка, только диктовал, а записывал дворник, вот и выходило по пять ошибок на строчку. Законник, даже с его профессиональным умением разбирать самые ужасные каракули, одолел записку только с третьего раза. И взял в толк, что его вежливо зовут в гости.

— На вас напали? — встревожено осведомился он, едва хозяин закрыл дверь. Наклз тонко улыбнулся:

— Да, меня атаковал чайник с кипятком. Вероломно. Впрочем, я чрезвычайно рад, что вы все-таки не поверили своим глазам и пришли. Боюсь, я подхватил легкую простуду, так что не обессудьте, мне не хотелось усугублять ситуацию. На улице сыро и холодно одновременно. Каллад можно любить уже только за его великолепную погоду, вы не находите?

Рейнгольд несколько неуверенно улыбнулся в ответ. Он очень хорошо помнил, что в Красную ночь Наклз не шутил и даже не пытался изображать веселье, хотя поводов хватало. Вежливая полуулыбка, застывшая тогда на его лице, скорее говорила о хорошем воспитании, чем о добром расположении духа. И было странно, что маг старательно улыбался сейчас, когда дела шли не самым блестящим образом. Да и вообще в роли радушного хозяина он смотрелся более чем странно. Приход весны отмечали в доме Наклза только потому, что свой Дэмонра бы разгребала до следующей весны, а у прочих участников веселья имелись нервные соседи.

— Прошу прощения за беспокойство. Я хотел бы поговорить с вами об одном деле, если можно.

— Ну разумеется, — левой рукой Наклз сделал приглашающий жест в сторону гостиной. — Только вино вам придется налить себе самому: я не держу слуг.

Рейнгольд снял плащ и бегло огляделся. Чудовище с крылатыми детками, разбитое Дэмонрой в новогоднюю ночь, выкинули, но другого зеркала так и не поставили. Законник неожиданно сообразил, что в пределах видимости вообще нет ни зеркал, ни предметов с зеркальными поверхностями. Окна были занавешены, хотя на улице еще стоял день. Все это, вкупе с нарочитой веселостью Наклза, Рейнгольду очень не понравилось. Исходя из профессионального опыта, он решил, что маг или чего-то боится, или что-то скрывает.

Рейнгольд честно разлил предложенное вино по бокалам, хотя догадывался, что Наклз пить не станет, да ему и самому не слишком хотелось. Однако политес обязывал.

— Итак, — Наклз повертел бокал в левой руке и поставил обратно на стол. — Что вы хотели обсудить?

— Зимнюю розу, — Рейнгольду было не по себе, сложно сказать из-за утренних событий или из-за атмосферы дома. Ему хотелось покончить с неприятным разговором как можно скорее.

Наклз усмехнулся. Уже более по-человечески:

— Ее многие со мной в последнее время хотят обсудить. В таком случае, я сожалею, что вы потеряли время. Дело в том, что я почти ничего об этом не знаю, — ровно сообщил он, глядя на бокал.

— Почти?

— Почти, — любезно согласился маг. — Я знаю, что туда втянута Дэмонра, во-первых, что там вертятся большие деньги, во-вторых, и что это гарантированно ничем хорошим не кончится по совокупности первых двух пунктов — в-третьих.

— И все? — Рейнгольд был более чем разочарован. До слов мага он пребывал в полной уверенности, что уж тому-то Дэмонра все рассказала. Конечно, оставалась вероятность, что Наклз врет, но ему не было особенного смысла этого делать. Рассказав Рейнгольду, маг не рисковал бы ничем.

— Гадаете, вру я или нет? Вообще врать плохо. Но в некоторых ситуациях — необходимо и, стало быть, хорошо. У революционеров и прочей человеческой сволочи это называется «диалектика». Но нет, сейчас я говорю чистую правду. Я сам пытался узнать, во что же ввязалась Дэмонра, и потерпел полный провал. Она не говорит. Как вы понимаете, в случае с ней это точно не «интересничает».

Рейнгольд вздохнул:

— Понимаю. У вас нет больше никаких предположений?

Наклз потер висок и устало прикрыл глаза.

— Ну, если мы пойдем в область предположений… Я почти уверен, что к выращиванию цветочков эта «зимняя роза» никакого отношения не имеет. Я, видите ли, имею счастье знать Дэмонру довольно давно. Она, сколько ее помню, называла черных котов Снежками, белых псов — Чернышами, а мухоловки Немексиддэ — нежными женскими именами. Я всегда списывал это на чисто нордэнский национальный юмор, на мой взгляд, излишне специфичный. Так вот, будьте уверены — вещь, которую она красиво назвала «зимней розой», максимально далека от всякой поэзии.

Рейнгольд не имел счастья знать Дэмонру так долго, но по общим пунктам был согласен. Начать следовало с того, что мягкая, добрая и милая кличка «Рыжик» подходила предельно холодному и замкнутому Наклзу как корове седло. Его можно было с тем же успехом звать «Цветочком». Да и рыжим Наклз был очень относительно: у него были скорее темные волосы с рыжеватым отливом. Во всяком случае, рядом с оранжевой копной Дэмонры похвастаться ярким окрасом маг не мог.

— То есть она вам совсем ничего не говорила? А как же тогда, на вокзале? Я точно слышал, она просила вас поухаживать за ее цветами.

— Я тоже это слышал и удивился куда больше вас. Вы ведь бывали в ее доме. Где вы там видели цветы, кроме как на обоях? Дэмонра не любит цветы и их не выращивает. Кажется, Гребер как-то приволок ей мухоловку Немексиддэ, но она почти сумела убить даже это воистину неубиваемое растение. Я получил мухоловку в самом скорбном виде. Да еще и с тяжелой формой алкоголизма. Вы когда-нибудь видели растение, глушащее спирт? Вот и я пятый год диву даюсь.

Беззаботный тон мага, с которым он обсуждал судьбу некоей мухолвки, с каждой минутой нравился Рейнгольду все меньше. К тому же, ему начало казаться, что по коридору сверху кто-то ходит. Быть этого не могло, потому что маг жил один и, по собственным словам, не держал прислуги. Рейнгольд напряг слух. Тихий звук шагов никуда не исчез.

— Это ветер. Окна наверху открыты, там сейчас сквозняк. Я сам пару раз пугался, — беспечно пояснил маг, поднимая голову. — Почему вы пришли сегодня? А не вчера или, скажем, послезавтра?

— Потому что меня уже давно грозят убить, а вот попытались — только сегодня. Я думал, тут просто обычные угрозы, но сосулька, едва не упавшая мне на голову с вычищенной крыши, разбила эту иллюзию.

— Понятно, — кивнул Наклз. — Мне кажется, ваш статус позволяет вам нанять телохранителей.

— А на Дэмонру сосульки падать не будут?

— В Рэде они уже растаяли, я думаю. Но могу с вероятностью, приближающейся к восьмидесяти процентам, пообещать, что в этот раз она из Рэды вернется невредимой. Я такие вещи обычно проверяю сам.

Вот уж в чем, а в профессионализме Наклза Рейнгольд ни мгновения не сомневался. По слухам, этому магу благоволил сам канцлер Рэссэ. У старого греховодника был профессиональный нюх на нужных людей. Подвел он его только однажды, когда по настоянию канцлера проверять рэдские фонари отправили молодого и перспективного полковника Рагнгерд, набедокурившую в столице. После кампании дама стала генералом, но вряд ли исполнилась благодарностью. Наверное, выживи ее старший сын, Рэссэ уже столкнулся бы с серьезными проблемами, но брата Дэмонры застрелили на глупейшей юнкерской дуэли еще в училище. Сама нордэна соблюдала вооруженный нейтралитет. То есть при возможности крыла канцлера по матери, но ни в какие альянсы с его врагами не вступала.

— Вероятность — восемьдесят процентов. А еще двадцать процентов? — все-таки уточнил Рейнгольд, хотя примерный ответ он представлял.

Серые глаза мага с совершенно неподвижными зрачками остановились где-то над плечом Рейнгольда. Наклз говорил сухо и спокойно, как будто читал лекцию:

— Ошибки, неучтенные факторы и прочая сопряженная метафизика. Люди с более гуманитарным образованием, чем у меня, обычно говорят, что мир бесконечен и непостижим. Вот эти двадцать процентов суть его непостижимость и бесконечность. Что касается покушения на вас. Я, если пожелаете, проверю, что там произошло, а пока порекомендую нанять охрану. Думаю, для родственника кесаря это большой проблемы не составит.

Вот здесь маг несколько заблуждался. В списке потенциальных наследников Рейнгольд шел двадцать вторым. А после женитьбы он точно оказался бы вне этого списка, принимая во внимание репутацию невесты, сомнительную даже по либеральным калладским меркам. Так или иначе, никто с двадцать вторым представителем славного семейства Зигмариненов не носился как с писаной торбой. Но рассказывать про это, разумеется, было бесполезно. В глубине души Рейнгольд прекрасно понимал, что младшее поколение кесарского семейства уже успело наломать достаточно дров. Вряд ли о его представителях стали бы думать лучше, даже если бы выяснилось, что Рейнгольд живет на жалование, принципиально не берет взяток, не знакомит обладателей тяжелых кошельков с нужными министрами и даже действительно жертвует десятую часть заработка на благотворительность, а не просто фотографируется для газет.

— В таком случае, я прошу вас поставить меня в известность, если вы что-то узнаете. Извините за беспокойство. Доброго дня.

Маг бросил быстрый взгляд куда-то чуть выше плеча Рейнгольда. Не первый за встречу. Юристу сделалось окончательно не по себе. Он с трудом поборол желание обернуться, хотя прекрасно знал, что никого, кроме их двоих, внутри нет.

— Не беспокойтесь, я сделаю все возможное. Доброго дня, мессир, — несколько механически ответил маг. Потом все-таки перевел взгляд на гостя и улыбнулся.

Выйдя из дома и подставив лицо студеному ветру, Рейнгольд испытал немалое облегчение, как будто он покинул панихиду.

7

Рэду можно было любить уже только за ее бесконечные поля. Дэмонра полной грудью вдохнула запах влажной земли, потрепала коня по шее, да и пустила его галопом, не сильно беспокоясь, что обдаст спутника грязью. Кассиан зашипел, как рассерженный кот, и легко нагнал ее.

— Шею свернешь! Здесь рытвины и ямы.

Дэмонре было уже море по колено. Нордэна гнала по полю, нисколько не отвлекаясь на недовольного попутчика. Из-под копыт летели комья земли и грязи. Кассиан с сердитым лицом держался рядом. Дэмонру его настроения беспокоили мало. Он, в конце концов, сам хотел проводить ее. В следующий раз будет думать лучше, если в этот раз шею не свернет. В Каллад по Кассиану никто скучать бы не стал. Даже родной брат. А может — в особенности родной брат. Дэмонра всегда старалась оказаться как можно дальше от внутренних дел этой странной семейки.

И еще, летя через ветер, солнечные лучи и запах просыпающейся от зимнего сна земли, нордэна как никогда понимала, почему на рэдди «поле» и «воля» прекрасно рифмовались. Был в этом какой-то глубокий смысл.

Правда, свою «волю» рэдцы потеряли в чистом поле лет триста назад. Ирония истории. А Кассиан все отказывался понять, что найти «волю» в том же самом поле не получится.

Солнце заливало поле ярким светом. Все дышало весной. И если калладская весна пахла дымом, то рэдская, несомненно, землей и водой.

— Если загонишь коня, своего не дам, так и знай!

— Может, мне шагом пойти? Как раз успею к следующей весне.

— Помяни мое слово, следующую весну мы с тобой будем встречать гражданами разных государств, — лихо улыбнулся Крессэ. — И в разных государствах. Если пообещаешь не брать пистолета, приглашу на пирожки с яблоками.

— Уж не ты ли их напечешь?

— Ну, раз ты замуж выходишь, чего бы и мне не жениться? Эх, ряды холостяков редеют. Никого не пощадила жизнь…

— Продаться за яблочные пироги значительно менее глупо, чем за мировую революцию. Давно пора.

— У тебя наблюдается достойное сожаления отсутствие романтики.

— А у тебя — избыток. Прямо-таки прискорбный.

Кассиан весело хмыкнул. Нет, избыток романтики ему явно не мешал.

Рэдское полюшко, как и все хорошее в жизни, закончилось куда быстрее, чем хотелось бы. Впереди показался перелесок, еще серый и безжизненный. Впрочем, рэдцам первых листочков оставалось ждать существенно меньше, чем калладцам. За перелеском проходила железная дорога. Дэмонре предстояло залезть в поезд на ближайшей станции. У Мильвы, крупного села, состав стоял четверть часа. Следовало торопиться. Она поглядела в сторону дороги, ища глазами столп паровозного дыма. Дыма в синем небе не было.

— Я же тебе сказал, проблемы с рельсами, — довольно пояснил Кассиан, проследив за взглядом спутницы. — Ты еще успеешь дойти до села и выпить молока. Но я бы не советовал. Маскировка безобразная.

— Уж куда мне до тебя. Двадцать пять лет подполья, двадцать — боевого стажа…

— Три заочных смертных приговора, — услужливо подсказал Кассиан. — Каждый играет в свои игрушки. Когда поезд подойдет, у платформы будет толпа — торговцы, девицы не сильно тяжелого поведения, просто обыватели. Смешаешься с ней.

— Что ж. Тогда прощай. Будут новости — напишешь Милинде. Сам понимаешь, я в ближайшее время буду максимально далека от всяких человеколюбивых начинаний.

Дэмонра спрыгнула с коня и погладила животное. Гнедой красавец недовольно фыркнул и отвернул морду. Он, определенно, тоже не любил интервентов.

Кассиан уже поворотил коня, но вдруг обернулся и спешился.

— Да, еще одно, — Крэссэ снова замялся. Дэмонра приготовилась к очередной приятной новости, но тут Кассиан ее удивил. Кажется, тот на самом деле смутился. — Как он? — глуховато поинтересовался Кассиан, глядя мимо.

Дэмонра не стала уточнять, о ком ее спрашивали. Скорее она удивилась факту вопроса. Наклз, если ей вдруг доводилось при нем упоминать Кассиана, несколько менялся в лице, но, в целом, делал вид, что знать о таком не знает.

— Жив, — холодно отозвалась нордэна. Она не представляла, что к этому можно прибавить.

— А можно чуть более развернуто? Я знаю, что он еще не умер. Он в Каллад, конечно, сделал недостаточно, чтобы день его похорон здесь стал государственным праздником, но я все равно вряд ли пропущу такое событие.

— Мне тебе сказать, что он жив, здоров и счастлив? Я не знаю, Касс, — Дэмонра поджала губы. — Последние два пункта он со мной не обсуждает.

— Но хоть что-то ты сказать наверняка можешь?

— Могу. Он утверждает, что у него ничего не болит. То есть врет. И вообще, как только у кого-то хватает ума спросить его о здоровье, он тут же вспоминает, какая погода стоит на улице или какие выставки проходят на этой неделе. Воспитание не пропьешь, как поговаривает мой денщик. Это все, что ты хотел знать?

Кассиан поморщился:

— Вот ты мне не поверишь, а он и в детстве таким был. Ни слова не вытянешь. То сутками молчит, то рассказывает, что давеча встретил соседа, который опочил в мире лет пять назад. Мать, бедная, с его россказней чуть умом не тронулась.

— И продала его на мясо имперцам, — подсказала Дэмонра. — Я заочно люблю эту женщину.

— Ей следовало дождаться, пока стог, в котором он спрячется, истыкают вилами? — вскинулся Кассиан. — Думаю, милые нравы белокрылых для тебя особенной тайны не представляют. Ее бы вздернули за укрывательство, хорошенько позабавившись напоследок.

— Ах, прости. Я уже прониклась глубоким уважением к этой разумной женщине.

Лицо Кассиана стало холодным и злым:

— Ты вряд ли помнишь время, предшествовавшее третьему разделу Рэды. Ты тогда еще лежала в кружевных пеленочках и радостно гукала при виде сахарной куколки. Кстати спроси как-нибудь шутки ради у Койанисса, когда он впервые узнал, что в мире есть конфеты. Ответ тебя удивит.

Ответ на этот вопрос Дэмонра знала. И он ее скорее огорчал, чем удивлял. Учитывая, в какое время и в каком месте маг имел несчастье появиться на свет, все было вполне ожидаемо.

— Пытаешь давить на жалость? Очень зря, Касс. Хочешь, шутки ради скажу тебе, когда я впервые узнала, что в мире есть бомбы?

Кассиан отрицательно мотнул головой и примирительно сообщил:

— Так или иначе, она в одиночку пыталась прокормить четверых детей, один из которых регулярно рассказывал ей страшилки. А аэрдисовцы в тренировочных лагерях потенциальных магов голодом не морят. Она решила правильно. Ему бы рэдцы все равно житья не дали.

— Давай уточним: голодом не морят тех, кто выживает. То есть процентов десять рекрутов, если разведка не врет.

— Стоило рискнуть.

— О да. Чужие жертвы примерно так всегда и воспринимаются. Той дуре с древним револьвером тоже стоило рискнуть?

Кассиан отчетливо скривился:

— Ее зовут Маргери. Рад, что девочка добралась.

— Не сомневаюсь.

— Как ты понимаешь…

— … она не убивать его во имя революции поехала, — продолжила нордэна. Не требовалось выдающихся способностей, чтобы сообразить такую нехитрую вещь. — Я так и подумала, что это чудо отправил ты. Само бы оно не доехало.

— Зря ты так, — вступился за девушку Кассиан. — Маргери, конечно, звезд с неба не хватает, но прилежания ей не занимать.

— Ты говоришь, как учитель младших классов о бездарном ученике.

— Как все прошло?

— О, думаю, все было очень мило и невинно. Когда я пришла, это чудовище уже сопело в его подушку с самым блаженным видом. Наклз, знаешь ли, гуманен, особенно для профессионального мага. Бездомных животных в мороз на улицу не выгоняет.

— Она ему пригодится. Судя по тому, что она рассказывает, девчонка видит Мглу. По крайней мере, страшилки в ее исполнении здорово напомнили мне братца.

— Я рада, что ты додумался послать ему сиделку, а не проститутку. Только, боюсь, если он узнает, ей несдобровать.

— Он не узнает. Вернее, не подумает. Я не удивлюсь, если он не помнит, как меня зовут. С их галлюциногенами и не такое забудешь. К тому же, девочка искренне считала, что едет его убивать. Это было совершенно безопасно. И, кстати, Маргери понимает в медицине.

— Да неужели? — делано изумилась нордэна. — Она ветеринар?

— Она, Дэмонра, жертва ваших же цензовых законов. Рэдцам ведь нельзя учиться по продвинутому курсу! — Кассиан еще долго мог тянуть волынку о промашках калладской юстиции и несправедливости мироздания к рэдцам в целом, но это никак не входило в список любимых тем Дэмонры. Она скучным голосом заметила:

— Напомню, Касс, рэдцам, которые «звезд с неба не хватают», нельзя учиться по продвинутому курсу. Талантливым ценз не мешает.

— А калладцам?

— А на хрена нам к своим бездарным неучам ваших прибавлять? Кто-то должен и картошку чистить.

— Будь ты рэдкой, ты бы рассуждала так же? — невинно полюбопытствовал Кассиан.

— Будь я рэдкой, я бы прыгнула с бомбой на какого-нибудь несчастного еще лет пятнадцать назад, — огрызнулась Дэмонра. — По счастью, я калладка.

Кассиан вздернул нос и ничего не ответил. Когда упоминались бомбы, он вообще старался не вступать в дальнейшую полемику. Большая часть уважения Дэмонры к этому человеку строилась на том, что он не просто не участвовал в терактах на калладской территории, а еще и орлам своим молодым не давал. За что был неоднократно обруган «демагогом» и «мямлей» среди более радикально настроенных подпольщиков.

— Ладно, цензовые законы — это плохо. Как и многие другие законы. Но куча плохих законов лучше одной хорошей анархии. Извини, Касс, мне и впрямь пора. Спасибо тебе.

Крессэ ухмыльнулся и лихо вскочил на коня. Замер несколько картинно.

— Последний вопрос. Из чистого любопытства.

— Валяй.

— Адвоката своего любишь?

— Как сто тысяч сестер любить не смогли бы, — блеснула Дэмонра знаниями родной классики. Очень скромными и носящими остаточный характер.

— То есть все-таки меньше, чем одна любовница, — сделал свои выводы из сказанного Кассиан. — Я так и предполагал. Бедный парень.

«Значительно больше, чем тебя. Но все же несколько меньше, чем твоего брата», — не без иронии подумала нордэна, отворачиваясь. Судя по короткому, злому ржанию Крессэ дал коню шпоры.

Дэмонра, намурлыкивая «Полюшко-поле», направилась к перелеску. До места она почти добралась. Оставалось сесть на поезд. И уповать на умение Маэрлинга много и красноречиво врать, если вдруг придется. Хотя человек с пятком только официальных любовниц, по идее, должен был это уметь на профессиональном уровне.

8

Распрощавшись с кесаревым родичем, у которого имелись все шансы в ближайшее время лишиться своего полезного статуса, Наклз стал собираться в академию. По четвергам он читал лекции во второй половине дня, начиная с четырех, но еще следовало поглядеть на скопившиеся за неделю работы. Основанием для пропуска занятия могла стать только справка, а вот уж ходить за справками среди вероятностников было ну очень, очень плохой профессиональной приметой. Как и жаловаться на нервы и выходящих из зеркал мертвецов. К тому же, в глубине души Наклз любил свою нынешнюю работу. Во всяком случае, лучше у него никогда не было: учить студентов быстро считать и думать было куда приятнее, чем бродить по серому миру, строя будущее, которое власть имущим отчего-то казалось оптимальным. Никаких финансовых рычагов воздействия на Наклза давно не существовало. Тем не менее, три раза в неделю он, независимо от погоды и самочувствия, отправлялся вбивать в пустые и не очень головы продвинутый курс теории вероятностей.

Без зеркала в прихожей было неудобно, но мага до сих пор передергивало при воспоминании об отражении в стеклах книжного шкафа. Выбирая между сохранением остатков душевного равновесия и комфортом, он решил поступиться последним. В конце концов, заскочить побриться можно было и к куаферу — заодно и о дрожащих руках можно было не волноваться. А уж шарф маг и без зеркала мог намотать. На этой умиротворяющей мысли Наклз кое-как привел в порядок волосы, влез в теплую одежду и занялся пуговицами плаща, не в первый раз мысленно проклиная калладскую моду. Обилие пуговиц, шнуровок, крючков и кучи других, на его взгляд совершенно лишних, приспособлений тут считалось нормой. В Рэде люди в основном довольствовались завязками и нисколько от этого не страдали. А вот в Каллад мундиры с кучей пуговиц не носили разве что проститутки, и то, надо думать, потому, что снимать было неудобно. Наклза такая необъяснимая приверженность самых широких слоев общества к военному стилю всегда неприятно удивляла и ставила в тупик. Пора бы уже людям и наиграться в солдатики, за пять сотен лет-то.

— Ой, а что у тебя на шее? — Магрит подошла сзади неслышно, как кошка. Наклз едва не подскочил. Он все-таки привык жить один, и внезапные появления Магрит его нервировали. Умение девушки ходить почти бесшумно — до момента, когда она внезапно сшибала какой-нибудь предмет обстановки — уже стоило Наклзу двух разбитых кружек и, вероятно, пары лет жизни.

— Шарф, — механически сообщил он, подумывая, не уговорить ли инсургентку на звенящий при ходьбе браслет. В наличии у Магрит какого бы то ни было вкуса маг испытывал большие сомнения, так что стоило попробовать.

— Да нет, под ухом.

Наклз коснулся шеи и тут же понял, что так живо заинтересовало Магрит. Желание сказать Эйрани что-нибудь ласковое и задушевное вспыхнуло с новой силой.

— Тебя душили? Там синяк.

— Территорию метили, — сквозь зубы сообщил злой, как бес, Наклз. Магрит, судя по недоумевающему лицу, не расслышала или не поняла. Маг, разумеется, и не думал вдаваться в объяснения. Приключение с Карвэн вообще было темой, которую он предпочел бы не обсуждать. Вся эта история очень скверно выглядела. — Я за метрикой, потом на занятия. Вернусь к десяти вечера. Не открывай, кто бы ни стучал. У меня есть ключи, — бросил он, замотался в шарф по самые уши и вышел за дверь. Магрит пыталась рассказать какую-то чушь про качалку в спальне, но Наклз в сказки не верил, тем более, по утрам.

Дурное настроение мага несколько улучшилось, когда в его руках приятно хрустнула калладская метрика на имя гражданки первого класса Магрит Тальвер. Тоненькая книжечка со скверной фотографией стоила больше, чем рабочий завода получил бы за полгода, но она определенно окупала средства, в нее вложенные. Наклз придирчиво изучил документ и остался им совершенно доволен: эта вещица могла бы выдержать даже проверку в Третьем отделении, хотя и не слишком тщательную. Но никому бы не пришло в голову тщательно проверять Магрит. «Племянницами» состоятельных господ компетентные органы интересовались крайне редко.

Расплатившись и выдавив из себя двусмысленную улыбочку в ответ на еще более двусмысленные поздравления, Наклз направился в Академию. Толпы у центрального входа уже давно никого не удивляли, но сегодня что-то было не так. Маг, не питавший ни малейшей любви к большим скоплениям народу, стал аккуратно обходить толчею. Толпа курила, покрякивала и выплевывала довольно грязные выражения политического толку. Лет двадцать назад за такое можно было получить тюремный срок, лет десять назад — просто в зубы от первого проходящего офицера. Теперь это называлось «либеральными идеями». Юные либералы и либералки, похрустывая засахаренным миндалем и дымя тонкими сигаретками, возмущались поведением мракобесов, пославших в братскую Рэду солдат, и еще более — безнравственными мракобесами, которые туда поехали.

Наклз, пробираясь к входу, ощутил некоторую брезгливость, не столько физическую, сколько какую-то еще. Эти люди, в массе своей не способные не то что на жизнь заработать, а даже диплом самостоятельно написать, говорили о «благе народов» с такой уверенностью, будто излагали азбучные истины. Собственную жизнь не могли устроить, а уже смело выводили формулу народного счастья. Огненными литерами. И громко ставили окружающих в известность о своих достижениях.

В прошлом веке таких еще разогнали бы нагайками. Но Эдельстерн, которого собравшиеся молодчики, к гадалке не ходи, считали «кровавым тираном», предпочитал не прибегать к крайним мерам. Дэмонра в сердцах не раз говорила, что зря. И, как Наклзу ни претил ее махровый монархический патриотизм — или патриотичный монархизм, там бы сами бесы не разобрали — в этом он был с ней согласен.

— Ставка проворовалась! Вот они грабить и едут! — взвизгнула какая-то девица из толпы, которая имела к Ставке еще меньшее отношение, чем Наклз, если такое только было возможно.

Маг слабо представлял, каким образом можно поправить финансы в Рэде. Разве что сидра набрать впрок. Но радостно голосящих либералов такие тонкости не волновали.

— Наказать захватчиков!

— Агрессорам — позор!

— А, может, занятия отменят? — робко вопросил басок. Басок, видимо, был одним из немногих, кто понимал реальные задачи митингующих.

— А, может, и каникулы дадут? Ну, пока будем вести…

— … диалог с властью!

«А, может, вам еще денег дадут за сегодняшнее представление, детки? Нацепили фиолетовые банты», — раздраженно подумал маг. В глазах рябило от тряпок традиционного «мирного» цвета. Наклз аккуратно подвинул молодого человека, вещавшего точно посреди прохода, брезгливо смахнул с плаща неосязаемую грязь, оставшуюся после этого действия, и все же попал в вестибюль. Там царила та же толкотня и свобода мысли, но уже не курили и орешки не грызли.

Мысли и чаянья остались прежними. Диалог с властью, немедленный вывод войск из братской Рэды и отмена занятий. Желательно, на месяцок. Нет, стипендии все равно следовало выплатить. Группка девиц жизнерадостно обсуждала, куда можно поехать из столицы весной.

Принимая во внимание особенности характера ректора, орущие детки стояли в шаге от каникул, правда, бессрочных и неоплачиваемых.

Маг пробрался к гардеробу, старательно огибая фиолетовые кучки, сдал плащ и направился на кафедру. От шума у него уже начинала гудеть голова.

Агнесса, молоденькая лаборантка, выглядела испуганной. Русые кудельки печально поникли вокруг бледного лица, а здоровенная папка едва не плясала в дрожащих руках. Помимо лаборантки, на кафедре не было ни души.

— Агнесса, с вами все в порядке? — учтиво осведомился Наклз. Наличием глубокого ума барышня не отличалась, но работу свою выполняла толково. А еще она заваривала великолепный чай по первой просьбе и даже без нее. Чем купила его расположение еще пару лет назад.

Лаборантка дернула щекой:

— Все… все в порядке. Я просто… Создатель, да что же это такое творится? — не выдержав, быстро проговорила она. — Там… на входе. Чего они хотят?

— Каникул, — успокаивающе улыбнулся Наклз. — Каникул и отмены сессии. Выданных за красивые глаза дипломов. Стипендий троечникам, неучам и неудачникам. Ничего такого, чем мы с вами могли бы им помочь, даже если бы хотели, госпожа Агнесса.

Агнесса быстро оглядела кафедру, словно надеялась убедиться, что там точно больше никого нет, и тихо сообщила:

— Меня… грубо обозвали. И сказали, что я… ну… поддерживаю экспансию. Мол, будь у меня совесть, я бы тоже повязала этот бант.

— По счастью, у вас есть вкус и вы его не повязали. Давно тут такое творится?

— Второй день. Вчера срывали занятия. На нашей кафедре еще ничего, но на других, говорят, совсем плохо. Только математики да медики с некромедиками как учились, так и учатся. Химики, вроде, тоже. Правовой факультет на ушах стоит.

— Странно, что правовой факультет еще не распущен. Что ректор говорит?

— Ничего, — Агнесса снова настороженно огляделась и почти беззвучно сообщила. — Инсульт. Но говорят…, - слово «отравили» так и не было сказано, но повисло в воздухе, как липкая паутина. Наклз дернул щекой:

— Не думаю. — Скорее всего, этот «инсульт» родился где-нибудь на закрытом заседании сената. Ректор был человек старой закалки, мог и жандармов вызвать. Наверное, его «попросили» временно поболеть, чтобы решить проблему более деликатными методами. — Так или иначе, это не первый всплеск сомнительного патриотизма. Через пару дней все уляжется.

— Я… я очень боюсь, мессир Наклз. Я же вечером ухожу, уже темно, и…

«Ублюдки малолетние, — совершенно спокойно подумал маг, глядя на перепуганную лаборантку. — Запугать девочку, пожалуй, проще будет, чем кесаря. Бесовы спасители Рэды, защитники свободы, мать их. И калладцы хороши: носились со своими гуманистическими идеалами, вот и вырастили… гуманистов».

— Где живете?

— В Литейном квартале.

— Агнесса, соберитесь и успокойтесь. Дождетесь меня после лекций, через пустырь я вас провожу, — в блекло-голубых испуганных глазах загорелась радость. Выслушивать благодарности у Наклза не было ни малейшего желания, так что он быстро извлек бумаги из своей полки и кивнул Агнессе:

— А теперь извините меня, мне пора.

— Осторожнее. Вчера эти, фиолетовые, они и по чужим лекциям шатались, — пробормотала она вслед.

Наклза прожекты орущих деток волновали мало. Во-первых, у него имелся план лекций, от которого не следовало отклонятся, чтобы не менять билеты перед зачетами и экзаменами. Во-вторых, в кармане мага лежал универсальный шестизарядный аргумент, понятный даже самым отъявленным неучам. В-третьих, либеральная молодежь, в лучшем случае, умела говорить, а лучший случай наступал не так уж часто. Всего остального борцы за гражданские права и свободы делать гарантированно не умели.

В коридорах царило вполне понятное возбуждение. Пройдясь до лекционного зала, Наклз, наконец, окончательно взял в толк мечты и чаянья людей с фиолетовыми бантами. Либеральное студенчество, скверно понимающее в вопросах экономики — как, впрочем, и в любых других вопросах, не носящих сугубо отвлеченный характер — очень возмущалось отвратительному нападению на Рэду. Гуманитарные факультеты бурлили и фонтанировали идеями: от студенческой забастовки в знак солидарности с угнетенными рэдцами до марша к кесарскому дворцу с требованием немедленно прекратить военные действия во имя гражданских прав и свобод. Наклз примерно представлял, в какой форме означенные детишки получат «права и свободы» от отрядов жандармов, и нисколько им не сочувствовал. Маг вообще с большим презрением относился к народным сходкам и не любил массовой истерии. Всем разумным людям было понятно, что из-за визгов пары сотен экзальтированных недоучек никто эшелоны назад не повернет.

Правда количество «мирных» фиолетовых ленточек и бантиков, которые нацепили на себя студенты, Наклза неприятно поразило. В его понимании, политикой стоило заниматься лет после сорока, а выстраивать идеальную модель общества — и того позже. Перед этим стоило пожить, набраться опыта, заиметь хоть какой-то здравый смысл и просто выбросить из головы молодую дурь. Сам маг политикой интересовался мало. В юности ему было не до того, а общественное устройство Каллад было делом калладцев. Наклз был лояльно благодарен этому ледяному аду за внушительную пенсию, но никакой тяги к решению социальных задач не ощущал. Имейся хоть малейшая возможность уговорить Дэмонру бросить ее черно-белые идеалы, маг давным-давно бы собрал вещи и удрал куда-нибудь в Виарэ, спокойно стариться у моря.

От количества калладских либералов-идеалистов пестрило в глазах. По сути дела, это было первое поколение, выросшее в условиях, когда угроза вторжения Аэрдис стала всего лишь страшной сказочкой. И вот упомянутое поколение отчего-то решило с младых ногтей заняться политикой и спасением бездомных котят. Вероятно потому, что насущные задачи в духе «где бы раздобыть еду?» и «как бы не попасть на фронт?» перед этими болтунами никогда не стояли. Наклз, стараясь не обращать внимания на докучливые фиолетовые тряпки, пробирался к нужному залу. При приближении к лабораторным корпусам и вотчине специалистов по техническим дисциплинам картина существенно менялась в лучшую сторону. Ореол революционной романтики тускнел. На десять химиков фиолетовыми лентами на рукавах и шеях могли похвастаться разве что трое. Некромедики вообще делали вид, что ничего не происходит, и были одеты точно так же, как всегда. Кафедру некромедицины спонсировала Дэм-Вельда. Там модные слова «демократия», «революция» и «республика» считались чем-то вроде ругательств. Так что будущим спасителям магов было не с руки рядиться в фиолетовое. На кафедре математических методов вообще учиться было сложно и долго, отчего двоечников и революционеров там не водилось. Лаборантка беспокоилась совершенно зря. Среди «фиолетовых бантиков» Наклз не видел ни одного знакомого лица.

В аудитории мага ждал большой сюрприз, а именно — полный аншлаг.

В глубине души Наклз сознавал, насколько скучно и сложно звучит расширенная теория вероятностей для людей, никогда в жизни не видевших Мглы и представлявших принцип работы с ней только по рассказам. Поэтому нисколько не протестовал, чтобы студенты, не собиравшиеся в дальнейшем специализироваться на вероятностных манипуляциях, лекции пропускали и приходили сразу на зачет. По глубокому убеждению Наклза, арифметику, азы тригонометрии и логарифмы должны были знать все. А дальше он уже готов был делать скидку на склад ума, пол, возраст и просто старание студента. Только потенциальных магов на зачетах допрашивал безо всякого снисхождения, прекрасно понимая, что Мгла скидок на склад ума, пол, возраст, старание, а также на влиятельных родственников, делать не станет.

Наклз обвел взглядом непривычно многолюдные ряды. Во-первых, свободных мест почти что не было. Во-вторых, его студенты сгрудились слева, в передних рядах. И выглядели мрачно. Центр занимало то, что люди старой закалки именовали «смешанным обществом». Смешанное общество зевало, пожевывало конфеты и невнятно гудело. Правый ряд и галерка раздражали обилием фиолетового цвета. Наклз глазам не поверил: своим милостивым вниманием его лекцию решили почтить студенты то ли юридического, то ли и вовсе философского факультета. Не меняясь в лице, маг спокойно прошествовал за кафедру, положил листки и улыбнулся в пространство над головами первых рядов:

— Добрый день, дамы и господа, — на лекциях Наклз всегда старался говорить негромко и проникновенно. Таким образом происходил процесс естественного отделения агнцев от козлищ: те, кому предмет был интересен, внимательно слушали, а все остальные тихо засыпали и не раздражали лектора пустыми коровьими глазами. — Мне чрезвычайно лестно, что вы заинтересовались общим курсом вероятностных манипуляций. Такие аншлаги большинству моих коллег доводилось наблюдать только в конце мая. Премного польщен. Итак, мы сразу приступим к теме шесть «Специфика минимизации второй наиболее вероятной возможности» или у кого-то есть животрепещущие вопросы?

В принципе, посещение лекций в Академии было свободным. Выгнать лишних людей Наклз, конечно, мог, но для этого ему пришлось бы пойти к проректору по работе с учащимися и потерять если не свой престиж крайне независимого преподавателя, то уж точно некоторое количество времени. Проще было выяснить, чего щенки хотят, и вежливо отправить их за искомым.

Справа поднялся высокий субъект с огромным фиолетовым бантом на шее. В принципе, молодой человек и так отчасти напоминал пуделя, а потому, на взгляд Наклза, ему стоило консервативнее подходить к выбору украшений. Ассоциативное мышление у мага работало не слишком хорошо, но даже ему в голову пришла мысль о собачьих выставках.

— Мы знаем, магики могут предсказывать будущее, — на всю аудиторию гаркнул он. Скорее всего, юноша считал, что вид имеет бодрый и воинственный.

«Магики» и «предсказатели будущего», сидящие слева, заскрипели зубами.

— «Мы» — это Его Величество кесарь Эдельстерн Зигмаринен, — невозмутимо отозвался Наклз. — И то только в самых важных документах. Магиков, молодой человек, не существует, это такие фольклорные персонажи в колпаках со звездами и волшебными палочками. И предсказанием будущего занимаются особого рода специалисты, использующие кофейную гущу или куриные потроха. Их адреса вы можете посмотреть в любой газете на последней странице. Я по-прежнему не понимаю, чего вы хотите.

Скверное начало социально активного молодого человека, конечно, не смутило. Тот возвысил голос:

— Приспешники сатрапов… — молодой человек вещал почти минуту, однако четкость дикции была принесена в жертву эмоциональному накалу речи, поэтому сути Наклз не разобрал. Но он и не особенно старался: в конце концов, щенок не был виноват, что магу не нравится его слушать. Не стоило давать ему наговорить на три повешения только по этой причине.

— Юноша, институт сатрапии свойственен восточному типу деспотии, — поскольку первые два слова Наклз разобрал четко, то и прицепиться следовало к ним. Это было бы куда удобнее, чем обсуждать проворовавшихся чиновников или что там еще молодой человек с него спрашивал. — Вы находитесь на географическом севере. Не путайте понятия, за такое можно и в тюрьму случайно попасть. Чего вы хотите? У меня техническое образование. Сделайте на это скидку и выражайтесь конкретнее.

— Мы хотим знать правду, — расстаться с «мы» юноша не мог никак. — Про нападение на братскую Рэду.

Как коренной рэдец, Наклз мог бы ответить, кто, по его мнению, является фиолетовому пудельку братом, но в зале все-таки присутствовало некоторое количество девушек. В глубине души маг пожелал оратору однажды встретить рэдских товарищей и всесторонне оценить тот аналог братской любви, который он от них получит.

— Тогда газеты читать не советую, — пожал плечами маг. А что еще он мог сказать?

— Как вы оцениваете рэдскую кампанию? — это уже поинтересовалась девица чрезвычайно томного вида. Наклз был готов поспорить, что она — кокаинистка, во-первых, и будущий светский обозреватель — во-вторых.

— Знаете, оценкой рэдской кампании будет заниматься военное ведомство. Или министерство финансов, если вы про денежную сторону вопроса говорите.

— Мы имеем в виду вероятность, — не отстал от девицы «пуделек».

— Вероятность чего?

— Того, что Рэда отобьется.

— О, она лежит где-то в интервале от нуля до единицы включительно, — левые ряды фыркнули. — Ближе к двойке, — не удержавшись, добавил Наклз. Пуделя и это не смутило.

— А конкретнее?

— А конкретнее, молодой человек, шансы Рэды успешно оказать сопротивление все-таки незначительно отклоняются от нуля. Чего не сказать о ваших личных шансах закончить данное учебное заведение.

— Это угроза? — вскинулся пуделек.

— Это пророчество, — улыбнулся Наклз. — Потом можете проверить у соответствующих специалистов. Еще вопросы?

Зал тихонько гудел и до этого, но теперь шум нарастал. Правое и левое крыло, вероятно, сцепились бы уже давно, но дело спасали центральные ряды. Товарищи пуделька крыли разными словами какую-то нордэну, которая, в свою очередь, громко обещала продырявить им головы на любом пустыре по их выбору и из любых пистолетов. Ее подружка добавляла, что с вероятностью, приближающейся к двойке, мозга они в ходе операции не обнаружат. Сидящие в центре барышни с факультета языкознания вежливо предлагали всем успокоиться и найти конструктивное решение проблемы. Красивое и комплексное, учитывающее общие интересы. Барышням в ответ предлагали куда более разнообразные вещи.

В целом, к студентам Наклз относился хорошо. Но недостаточно хорошо, чтобы слушать гвалт. Маг вообще не любил шум: ему во Мгле звуковых эффектов хватало. Он нашел в кармане связку ключей и от души грохнул ей о кафедру. За громким металлическим звоном, как маг и ожидал, последовало несколько мгновений тишины.

— Значит так, молодые люди, — Наклз говорил спокойно, ровно и даже отчасти любезно. — Ваши мечты и чаянья благородны, что похвально. Ваши методы достойны… ума тех, кто вам их посоветовал. Срывая лекции, страдающим рэдским братьям вы ничем не поможете. На месте молодых людей, я бы также был очень аккуратен, вешая на шею банты. Нет, проблема не в том, что прислужники сатрапов, о которых я также рекомендовал бы почитать на досуге, вместо этих бантов наденут вам на шеи петли. Просто уж очень все это напоминает представление с цирковыми собачками. За лекции по этикету платят не мне, и отбирать хлеб у коллег я не намерен. Так что более ничем не могу помочь. Представление закончилось, собачки и зрители свободны. Покиньте аудиторию. Если вы это сделаете тихо и уложитесь в пять минут, я решу, что фотографическая память на лица мне отказала и вы, возможно, сумеете-таки доползти до дипломов. А теперь все лишние люди — вон отсюда, — холодно предложил Наклз, глядя прямо на пуделька.

Дуэль взглядов длилась недолго. Пуделек громко фыркнул и потрусил вон из помещения, всем своим видом демонстрируя гордое презрение к палачам и извергам, врагам свободы. И одной конкретной профессорствующей сволочи. За пудельком потянулась остальная фиолетовая свора. Центристы из филологов, несколько пристыженные, уходили тише и дверь за собою придерживали. Совсем уж пристыженные химики даже извинились. Исход либеральной интеллигенции благополучно завершился. Наклз поглядел на часы и остался недоволен: социально активные особи отняли у него почти треть лекции.

Когда последний лишний человек покинул аудиторию, Наклз, во избежание дальнейшего знакомства с юными романтиками, запер дверь изнутри и вернулся за кафедру. Маг ощущал спокойную, холодную ярость. Он даже не знал, что разозлило его сильнее: недоучки, узурпировавшие право судить всех и вся, или бесхребетные идиоты в ректорате, так и не догадавшиеся дать означенным недоучкам отпор. Как ни странно, в итоге маг пришел к выводу, что сильнее всего его взбесили девочки-филологи, без малейшей задней мысли пришедшие послушать «умные речи». Скорее всего, часть этих дур даже жила в том же Литейном квартале, что и запуганная светочами либеральной интеллигенции лаборантка.

«Безмозглые. Ленивые. Невежественные. В конце концов, неопрятные. Громкие. Пустые. Не способные критически мыслить. Вот это — авангард будущей революции и республики? Кесарь может спать спокойно, держава в полной безопасности».

Оставшиеся в аудитории студенты выглядели весьма мрачно.

— Ну и давно к вам такие образованные соседи повадились ходить? — поинтересовался Наклз, медленно перекладывая бумаги. Маг никогда не читал лекции с листа, ему просто хотелось выгадать немного времени, чтобы успокоиться.

— Второй день, мессир.

— Еще раз придут, можете им передать мое предсказание, как магика. Не существует такой дисциплины, как, простите меня, дамы, «либеральный треп». А с зачетами по всем прочим возникнут серьезные проблемы.

— Простите, мессир, а правда… что-то будет? — спросили ряда с третьего. Так тихо, словно спрашивающий сам не знал, хочет ли быть услышанным. Наклз поглядел в зал.

— Не думаю. Уверен, многие разделяют идеи господ, нас только что покинувших, в отношении Рэды, конституций и тому подобных вещей. К сожалению, идеи хороши или плохи ровно в той степени, в которой хороши или плохи их носители. Носителей вы видели. Вывод сделайте сами. А вообще, постарайтесь взять в толк следующее: революция не является функцией перераспределения свобод в обществе. Она перераспределяет скорее капиталы. Горланящим господам стоило бы задуматься, в чью пользу произойдет перераспределение, если сейчас рабочие на заводах за тяжелый физический труд получают меньше, чем студенты-хорошисты в виде стипендий. А теперь предлагаю все же перейти к лекции. Итак. Кто помнит, как определяется вторая максимально возможная вероятность?

9

Короткая дорога к Литейному кварталу действительно пролегала через пустырь, продуваемый всеми ветрами. Весна в Каллад была достойна ненависти и без таких прогулок. Наклз хотел взять коляску, но Агнесса заупрямилась, насколько можно было применить это определение в адрес человека, который смотрел в землю, говорил почти неслышно и отчаянно краснел. Маг так и не взял в толк, какие силы ада сорвались бы с цепей, если бы они поехали, а не пошли пешком, но сдался довольно быстро. В конце концов, Агнесса была живой человек, у нее имелись свои представления о том, что такое репутация и как ее беречь. Если уехать с приват-доцентом на коляске было стыдом и позором, а пойти пешком с ним же — нормальной ситуацией, то Наклзу такие тонкости были не по уму. Пришлось провожать пешком, заодно демонстрируя совершенно лишние знания в географии данного района. Десять лет назад маг эту свалку людей и вещей ненавидел, потом почти забыл, а теперь вот пришлось вспомнить. Когда Наклз довел Агнессу до дома, было уже около половины девятого, так что ни о каком визите в особняк Дэмонры и речи идти не могло. Там бывало весьма неприятно даже яркими солнечными днями, что уж говорить о темных ночах. Поисками мифических роз уставший, замерзший и злой Наклз справедливо решил заняться с утра пораньше, на свежую голову.

На следующий день Магрит, получившая метрическое свидетельство, сперва долго хлопала глазами, а потом запрыгала по коридору с самым счастливым видом: в конце концов, это был ее билет на выход из дома и осмотр города. Она повисла на шее у Наклза, едва не сбив мага, неприученного к таким бурным проявлениям признательности, с ног, разнесла вазу, радостно рассмеялась и убежала. Он проводил ее взглядом, гадая, какого еще предмета интерьера недосчитается вечером и не спрятать ли мухоловку от греха подальше, а потом намотал шарф и направился к Дэмонре.

Сторож сообщил, что с момента отъезда хозяйки никто не заходил. Мага он знал давно, регулярно получал от него на чай и уж конечно не рассматривал в качестве потенциального вора. Наклз своим ключом отпер дверь и оказался в прихожей. Прихожая, разумеется, была перевернута вверх дном, но вывод об обыске из этого делать не стоило. У Дэмонры было чисто нордэнское представление о порядке, порядком же у северян считалось такое состояние помещения, когда хозяин может найти все, а остальные — ничего. Эстетическая сторона дела в расчет не принималась. Когда двенадцать лет назад Наклз впервые оказался у Дэмонры дома, он грешным делом подумал, что к нордэне вломились какие-то самоубийцы. Думал так раза три. Потом привык.

Маг прислушался. Как и следовало ожидать, в доме стояла мертвая тишина. Наклз немного подождал, пока глаза привыкнут к полумраку, и стал пробираться к лестнице, аккуратно переступая через опрокинутые вешалки. Спальня Дэмонры никаких тайн в себе не содержала. На канделябре висело два чулка, причем разных цветов, у окна по-прежнему стоял ряд бутылок скверного вина. Часть бутылок была пуста. Следовательно, последним дом покидал все-таки Гребер. Наклз всегда терялся в догадках, как нордэна его терпит. В понимании мага, Гребер воплощал собой верх несоответствия служебным обязанностям. Застать эту любопытную помесь дворецкого и денщика умеренно трезвым можно было только по утрам, и то не каждый день, а занятым делом — и вовсе невозможно. В лучшем случае он сидел на крыльце и стругал деревянные игрушки, в худшем — делился с прохожими философскими сентенциями о сущности бытия собственного производства, сводившимися к нехитрой мысли, что жизнь дерьмо. И при всем этом он неизменно звал Дэмонру «барышней», игнорируя зубовный скрежет тридцатидвухлетнего боевого полковника. В общем, в мире не существовало логики, которая объяснила бы, почему Гребера еще не рассчитали.

Не обнаружив в спальне никаких цветочков, Наклз, подумав, направился на чердак. Тот был вполне благоустроен — во всяком случае, в достаточной степени для Дэмонры, которая легко обходилась минимумом удобств, но обожала большие пространства и высокие окна — и служил ей чем-то вроде кабинета. Ведущая туда лестница была темной, так что поднимался маг скорее на ощупь. В воздухе висела пыль. Наклз толкнул дверь и оказался в самом просторном помещении дома. На деревянном полу в центре лежали ровные прямоугольники света, в углах свернулись тени. Окна были распахнуты настежь, и сквозняк носил по полу мелкий мусор, какие-то обрывки бумаг и комки пыли. Одна из створок издавала тихий скрип, покачиваясь от ветра. За окнами в бесконечность уходило серое северное небо, прошитое белыми стрелами лучей.

Наклз замер на пороге. У него возникло неприятное чувство, что кто-то смотрит ему в спину. Чужой взгляд ощущался точнехонько в основании черепа. Маг медленно нащупал в кармане плаща пистолет. С некоторых пор он решил, что расставиться с шедевром Тильды Асгерд неразумно. Ощущение взгляда в спину не исчезло. Наклз резко развернулся, вскидывая оружие для стрельбы. Темная лестница была пуста. Он шагнул за порог, на ступеньки. Взгляд пропал. Вернулся — появился.

«Нордэнские шутки — самые несмешные шутки в мире», — раздраженно подумал Наклз уже на лестнице, не зная, то ли убирать пистолет и признавать, что нервы у него окончательно сдали, то ли вовсе убираться из этого дома. Наверное, он остановился бы на втором варианте, но в поле его зрения попал стул у окна. На стуле стояло нечто, подозрительно напоминающее цветочный горшок. Стул здесь находился всегда, а вот единственным растением, который Наклз видел у Дэмонры, была небезызвестная мухоловка. Несколько лет назад Гребер, более не способный смотреть, как его «барышня» измывается над живым существом, распивая с ним калладскую огненную, притащил несчастную тварь к Наклзу. Глухой зимней ночью денщик умолял сонного и не вполне соображающего, что происходит, мага принять «цветочек» на сохранение. О том, что «дружелюбный и преданный» цветочек, оказывается, без алкоголя становился еще более агрессивным чем обычно и кусается почем зря, маг узнал с некоторым опозданием. В принципе, тварь следовало выбросить, но ее шипение живо напоминало кошачье, а возможности завести кошку маг был от рождения лишен по причине сильнейшей аллергии на шерсть. По прошествии тридцати лет Наклз, родившийся в селе, вообще удивлялся, как с такой особенностью организма не отдал богу душу еще в детстве.

Снова оказавшись за порогом комнаты, маг догадался поднять глаза. С потолка на него настороженно глядел темно-рыжий мужчина, цветом лица очень походящий на привидение. Инстинкты человека, не первый год спускавшегося во Мглу, сработали четко. Наклз сначала выскочил из зоны отражения зеркала, и только потом неласково помянул Дэмонру с ее умными находками. Хотя, если вдуматься, идея была не такой уж и плохой. Зеркала на потолке с лестницы видно не было, а непрошенных гостей, решивших нанести нордэне визит через Мглу, ждал более чем неприятный сюрприз. Но это не отменяло того факта, что сердце у Наклза колотилось как бешеное.

Маг быстро пересек комнату, старательно переступая через хаотично разбросанные по полу пустые бутылки, карандаши и книги. На стуле действительно стоял цветочный горшок, судя по количеству сколов и царапин, видевший еще зарю калладской государственности. Воткнутая в сухую и потрескавшуюся землю табличка сообщала, что в горшке произрастает зимняя роза, также известная как «Клотильда». Наклза смутил даже не тот факт, что никакой розы в горшке не наблюдалось: учитывая садоводческие таланты Дэмонры, это было как раз ожидаемо. Но зимние розы, выращиваемые в Рэде, в народе совершенно точно звали не Клотильдами, а Милиндами. Наклз помнил эти розы еще с поры своего детства. Определенно, что-то здесь было не так.

Маг переставил горшок на пол, опустился на стул и задумался, отдыхая взглядом на темной ленте Моэрен, все еще скованной льдом. Нет, зимние розы «Клотильды» могли существовать только в воображении Дэмонры. Маг извлек из земли табличку и еще раз пристально осмотрел ее. Написанная там чушь никуда не исчезла. Зато теперь Наклз заметил рисунок, сделанный очень тонким карандашом. Под надписью кто-то в меру своих весьма скромных художественных способностей изобразил некий предмет. Наклз в силу своих еще более скромных способностей к творческому мышлению опознал в предмете колокольчик. Хотя человек с большей фантазией, наверное, сумел бы разглядеть в хаотичном переплетении линий и облако, и розу, и даже овцу.

Маг быстро перебрал в памяти сцену трогательного прощания с Дэмонрой. Фальшивый список в карман, колокольчик — на шею. Все это было так трогательно, что Наклз удивился, как он сразу не понял подоплеки. Для нордэны Дэмонра была ну просто на редкость атеистически настроенной дамой. И, следовательно, она повесила колокольчик ему на шею с какими-то более прозаическими целями, чем забронировать для друга место в казарменном раю северян. Маг вытащил колокольчик из-под одежды, благо, лента была длинная, и перевернул. Внутри обнаружился клочок бумаги, настолько маленький, что Наклз ощутил некоторое разочарование. Бумагу держал крепеж, на котором во всех нормальных колокольчиках висел язычок. Наклз принялся аккуратно выковыривать бумажку из ее ложа, воспользовавшись для этих целей ближайшим вечным пером, чернила в котором кончились, судя по всему, еще в прошлом году.

Покончив с этим трудоемким процессом, он решил не рисковать и разворачивать послание стал, лишь оказавшись точно под зеркалом.

На скомканном листке обнаружилось всего четыре слова.

«Миранда Тиссэ = Милинда Маэрлинг».

Наклз извлек из кармана зажигалку и поджег бумагу. Несколько секунд спустя от нее остался только темно-серый невесомый пепел. Маг с чувством выполненного долга растер его между пальцами и зачем-то снова поднял глаза к потолку.

Лучше бы ему этого было не делать.

Наклз ошарашено смотрел на свое отражение. Отражение кривило губы в улыбке. Маг крепко зажмурился и приказал себе немедленно успокоиться. Все законы физики гласили, что в зеркале не может отражаться ничего такого, чего бы перед ним не находилось. Зеркала имели самую обыкновенную кристаллическую решетку и в реальном мире были совершенно стабильны, чего бы там ни вопили особенно нервные барышни, посвященные в некие «высшие материи». Наклз нервной барышней не был и цену «высшим материям» знал. Более того, многие спуски во Мглу научили его почти непрошибаемому материализму в обычной жизни. Все отражающие поверхности в собственном доме маг ликвидировал не столько из предосторожности, сколько из желания поберечь свои и Магрит нервы. Войти в его дом из Мглы было технически невозможно: единственный маг, знавший расположение комнат, благополучно скончался на днях, а если он кому-то и успел набросать план, то Наклз перенес дверной проем. Всего на пару метров, но этого вполне хватило бы, чтобы отправить незваного гостя в Дальнюю Мглу без обратного билета.

Маг досчитал до десяти и открыл глаза. Отражение больше не улыбалось, не скалилось и не хмурилось. Оно просто меряло его настороженным взглядом, как тому и следовало быть. Все вроде бы было в порядке. Наклз, не отрывая от отражения взгляда, убрал со лба взмокшие волосы. Зеркальный двойник сделал то же самое, только на пальцах у него осталось что-то темное. Маг несколько мгновений бездумно созерцал простреленный висок своего отражения. Все это время по бледному лицу неправдоподобно медленно и вопреки всем законам физики ползла темная струйка. Добравшись до середины щеки, она замерла на очень долгую секунду, а потом сорвалась и полетела вниз. Наклз ощущал не страх, а полнейшую апатию. Происходила объективно невозможная вещь. Где-то на грани сознания мага пронеслась успокаивающая мысль, что сейчас он проснется в своей постели или в любой другой постели, но непременно проснется.

Капелька упала Наклзу на щеку. Ледяное прикосновение вывело мага из ступора. Что бы ни происходило, сном это не было: во сне Наклз никогда бы не почувствовал холода.

Если с той стороны стекла могла упасть капля, следующим ходом оттуда могло вылезти все, что угодно. Первое правило поведения во Мгле настоятельно советовало не проверять, что именно оттуда полезет.

Наклз пулей вылетел из зоны отражения. Спуск по лестнице в таком стоянии был чреват переломом шеи — собственно, лестницы профессиональные вероятностники любили и не любили, в зависимости от специфики работы, именно за это — так что маг отскочил вглубь комнаты. Потрогал щеку. На пальцах осталась кровь. Быть этого не могло никак. Наклз во второй раз за сумасшедший день извлек пистолет, крайне смутно представляя, чем тот ему поможет и от кого он собрался отстреливаться. По полу у порога сперва редко, а потом все чаще застучали капли. Маг глазам своим не верил. По доскам растекалась лужица. Она празднично багровела на присыпанном пылью полу.

С зеркала на потолке все барабанила красная капель. Створка за спиной скрипела как-то уж слишком тоскливо и близко, но Наклз не оборачивался. Он просто физически не мог отвести взгляда от разливающейся по полу лужи.

— Ну что, у тебя остались какие-то сомнения? — не без яда осведомился голос, сильно напомнивший Наклзу его собственный. Источника голоса маг определить не смог, но эта проблема отпала довольно быстро.

В лужу, взметнув тучу брызг, шмякнулось что-то светлое, мгновением позже опознанное, как кукла с белым фарфоровым личиком и пшеничными локонами.

Куклу эту Наклз помнил предельно хорошо. В свое время на нее ушла почти половина его зарплаты. Фарфоровая красотка с глуповатой улыбкой и небесно-голубыми глазами начала свою жизнь в дорогом магазине на одной из центральных улиц имперской столицы, а закончила, скорее всего, в Тихом лесу, в печи. Если, конечно, кто-то из лагерных охранников не утащил ее раньше.

Кукла моргнула и перевела на мага пустой лазурный взгляд.

Нервы у Наклза сдали окончательно. Маг машинально взвел курок, совершенно не представляя, какой от этого может быть толк. Скалящаяся в улыбке фарфоровая мерзость уже была с ним в одной реальности.

Он отступил назад, не отводя взгляда от лужи, и еще успел удивиться, почему пол и потолок быстро меняются местами. Грохнул выстрел и сделалось совершенно темно. Последним, что маг расслышал перед тем, как потерять сознание, был бодрый перестук капель и приближающийся лязг шарниров.

10

Поезд почему-то остановился, не доезжая до Мильве. Из обрывочных разговоров Эрвин понял, что с рельсами приключилась какая-то незначительная неполадка. Десяток солдат погнали ее устранять. Нордэнвейдэ несколько потерянно обошел вагоны, где на сколоченных в два этажа нарах лежали или сидели растерянные солдаты, нашел свой взвод и объяснил, что причин для беспокойства нет никаких. Заспанная, но весьма довольная Крессильда Виро отправила своих людей наблюдать за местностью и подмигнула Эрвину:

— Мильвские цветные платки. Через часок калладская армия будет беззащитна, как никогда.

Эрвин не стал возражать. В словах лейтенанта Виро была немалая доля правды. Более беззащитной калладская армия бывала только утром первого дня весны.

Пока солдаты приводили в порядок рельсы, Эрвин тоскливо созерцал пейзаж за окном. Было в чистом лазурном небе, проталинах, уже тронутых редкой зеленой дымкой, и белых домиках с резными наличниками что-то пасторальное и неправдоподобное. В раздираемом противоречиями мире Рэда выглядела как рисунок пастелью, который кто-то повесил на стену, чтобы закрыть дырку в старых обоях. К сожалению, правды в этом рисунке было мало. Идеальная Рэда была не такой уж идеальной.

Нордэнвейде задумался. Сейчас, по прошествии лет, он мог бы честно сказать, что ему никогда не нравилась рэдская власть, не нравилась местная церковь, беспардонно вмешивающаяся во все сферы жизни, его злила политика и злили «патриоты», швырявшие бомбы под пассажирские поезда. Совсем уж он ненавидел рэдскую привычку решать чисто медицинские проблемы при помощи святой воды и осиновых колов. Эрвину не нравились законы, запрещающие разводы и аборты, браки с иноверцами и даже некоторые медицинские операции, на взгляд лейтенанта не имеющие никакого отношения к морали и нравственности. И все это не имело никакого значения. Эрвина могли сколько угодно бесить власть, политика и церковь, но ночами ему все равно периодически снились залитые солнцем клеверные поля и песни, которые в детстве пела мать. Цветущая на школьном дворе верба. Зеленый забор у дома.

И темные сине-серые, как предгрозовое небо, глаза Марины. Где была сейчас эта Марина, знал, наверное, только ветер. Эрвин отвернулся от окна.

Почти десять лет назад ничем не примечательный рэдец по имени Эжен Нерейд окончил мужскую гимназию при монастыре святого Людвига в шести километрах отсюда. Детали биографии этого Эжена всплывали в памяти как нечто совершенно постороннее, вроде сюжета непрочитанной книги, пересказанного приятелем. Мальчишку в форменной гимназической фуражке по ту сторону окна и мужчину в черной калладской форме — по эту, не связывало ничего. У них даже имена были разные.

«Купленное имя, купленное гражданство, купленная родина, купленная форма, купленная жизнь», — мысленно перебирал Эрвин список своих героических достижений за последние шесть лет, откинувшись на сиденье и прикрыв глаза. Еще вечером он мечтал выйти из поезда и пройтись. Теперь сама мысль покинуть вагон вызывала чувство, близкое к ужасу. Лейтенант почти погрузился в дрему, как уютную темноту разбил оклик:

— Лейтенант Нордэнвейдэ!

Эрвин вздрогнул и обернулся. В дверях стояла майор Мондум, непривычно веселая. В руке нордэна держала платок глубокого индигового цвета. Видимо, она была чрезвычайно довольна покупкой, сделанной на одной из прошлых станций. В другой момент Эрвин бы позабавился наличию у леденяще вежливой и сдержанной Зондэр Мондум некоторых женских слабостей, но сейчас ему было не до того. Лейтенант попытался встать, как-никак в купе вошел старший по званию, да еще дама. Зондэр махнула рукой, мол, сиди, и прикрыла за собой дверь. Несколько секунд изучала Эрвина, потом вздохнула:

— Лейтенант, а вы могли бы сделать менее убитое лицо? Будь я из Третьего отделения, тотчас бы поняла, что передо мной сидит снедаемый муками совести рэдец.

— Извините меня, — отвел глаза Эрвин. Фальшивые улыбки ему всегда давались тяжело.

Зондэр отложила платок и присела на сидение напротив.

— Эрвин, можно я на «ты» буду? На брудершафт потом выпьем.

— Разумеется, можно, госпожа майор, — пожал плечами Нордэнвейдэ. Вот как раз шансы выпить на брудершафт что-то, кроме чая или сиропа, равнялись нулю, и Зондэр после Красной ночки вроде как это знала. А, может, и до того знала.

— Вот и хорошо, — нордэна вздохнула. — Ты, Эрвин, очень славный и порядочный человек, — после некоторой паузы выдала она.

— Извините? — лейтенант был уверен, что ослышался. Заслужить похвалу от Зондэр Мондум считалось одной из принципиально невыполнимых задач в калладской армии.

— Не перебивай, — Мондум сверкнула пронзительными синими глазами. — У нас Дэмонра и Магда по части душеспасительных речей. Я и так стараюсь на пределе своих возможностей. Так вот, ты порядочный и славный человек, которому один раз крупно не повезло. Ух, как же это трудно, — нордэна дернула щекой. — Я сижу и говорю о совершенно очевидных вещах, а ты мне, конечно, не веришь.

— Я не думаю, что вы лжете, — вежливо заверил ее лейтенант. Нордэна не лгала — она ошибалась.

Зондэр усмехнулась:

— Знаешь, когда все эта глупость закончится, я настою, чтобы Дэмонра рекомендовала тебя нашему дипломатическому корпусу. Про «Vox mоlae» слышал?

Вопрос, надо признать, поставил лейтенанта в тупик. Он покопался в памяти.

— Кажется, было такое музыкальное произведение. Или пролог к трагедии. К сожалению, не помню деталей.

Зондэр уважительно кивнула.

— Да, это увертюра из оперы Ингмара Марграда. О гибели богов. Я удивлена, что кто-то, кроме нордэнов, его вообще слушает. Он бесовски мрачен даже для нас. Пять часов неотвратимой поступи рока под заунывный вой хора, алое пламя пляшет в чертогах рая, сжигая богов и героев, и семь минут спасения через любовь в финале. На такую шутку способен только истинный калладец.

— Вы про спасение через любовь?

— Да. Очень… очень не северная традиция, — Зондэр улыбнулась, не слишком весело. — Если бы эту оперу писали нордэны, в финале на головы героям просто обрушились бы обгорелые балки, а потом зазвонили бы колокола. Но, собственно, и пяти часов плавно подступающего рока не было бы. Тем, кто верит в рок, не нужно пять часов, чтобы о нем рассказать. Впрочем, я не хотела бы обсуждать мертворожденную религию севера и мое к ней отношение. Мы говорили о Vox molae. На морхэнн это примерно переводится как «звук жерновов», или «лязг жерновов», если угодно. Суть проста. Мои предки считали, что миром правит холодная, безличная сила, в равной мере чуждая добру, злу и любому человеческому понятию о справедливости или морали. Для простоты обзову ее судьбой. Она приводит мир в наиболее сбалансированное состояние. Фактически, это эдакий ветер времени, вращающий жернова истории. А жернова мелют мир. Тебе еще не кажется, что я несу опасную ересь?

— Нет. Мне очень интересно. Честно сказать, мне всегда казалось, что нордэны — это последний народ, который может верить во всемогущество судьбы.

— Судьба всемогуща и необорима. Только это не имеет никакого значения, Эрвин. Ты не выбираешь ни дня, ни часа своего рождения, как не выбираешь ни дня, ни часа своей гибели. И, кстати, своей посмертной участи, как учат нордэнские жрицы, ты тоже не выбираешь. В ледяной ад можно попасть просто потому, что у пряхи, которая спряла твою судьбу, было паршивое настроение.

— Очень… жизнеутверждающая религия, — растерялся лейтенант. Он догадывался, что у нордэнов все как-то грустно, но масштаб катастрофы оценил только сейчас.

— О да. Ей, как бы это помягче сказать, не присущи традиционные гуманные ценности. Но, на мой взгляд, ей присуща одна ценность, которая стоит многих других. Ты не выбираешь, когда и кем родишься, не выбираешь, когда и кем умрешь. На то, куда ты попадешь после смерти, ты тоже влияешь мало. Можешь сделать какой-нибудь вывод?

Ни одного хорошего вывода из услышанного Эрвин сделать не мог. Его голову с детства забивали совершенно противоположными догмами.

— Вы очень смелый народ.

— А менее лестный для нас?

— Не хотел бы я родиться на Архипелаге.

Зондэр усмехнулась и кивнула:

— Видит бог, я тоже. Но, как уже говорилось, рождения человек не выбирает. Вывод, на самом деле, очень простой. Ты не свободен выбирать обстоятельства, но свободен в своих личных поступках. То, что тебе перелили зараженную кровь, это обстоятельство. То, что ты шесть лет терпишь Маэрлинга, меня и Дэмонру — поступок. Близкий к подвигу.

Эрвин неловко улыбнулся:

— Ну что вы, миледи Мондум. В конце концов, мне оказали честь.

— «И купили метрику», вот что ты на самом деле думаешь. Так вот, перестань об этом думать. Купленных метрик, жизненных историй, должностей и даже мест за чьим-то столом вокруг значительно больше, чем ты себе можешь представить. Так что оставить пораженческие настроения. Сейчас ликвидируют неполадку с рельсами, и мы доберемся до Мильве. Я бы очень хотела увидеть тебя на платформе, бодро торгующегося за бутыль рэдской наливки. В качестве профилактической меры от шпионов.

— Мне кажется, торговаться лучше получится у лейтенанта Мэрлинга.

Зондэр неожиданно хихикнула как девчонка:

— Маэрлинг не может. Он защищает честь полка. В поте лица. Ладно, Нордэнвейде, я все сказала.

— Приказ понял. И… спасибо вам.

Майор Мондум подхватила с сиденья платок, улыбнулась напоследок и была такова. Только дверь тихо клацнула.

Через четверть часа неполадку на рельсах благополучно устранили, и поезд плавно покатил к Мильве, выбрасывая в лазурные небеса густые клубы дыма.

* * *

Когда состав подошел к платформе, Дэмонра успела проскучать в ожидании не меньше получаса, перекинуться парой слов с торговцами, которым, как и ожидалось, было без разницы, кто там ездил в поездах — калладцы, имперцы или бесы рогатые, лишь бы платили. Нордэна оценила такую широту взглядов. Недаром в Каллад поговаривали «торгующий враг — полврага». Кесарь всегда охотно спонсировал закупки товаров, предлагаемых на окраинах государства. И чем менее устойчивы были отношения этнических калладцев с благоприобретенными, тем активнее первые покупали хлеб, алкоголь, ткани и суверниры. Умные люди уже давно понимали, что проще привязать окраины кесарии экономически, чем как-то еще. Да и вообще великоимперские настроения в Восточной Рэде просыпались, в основном, в неурожайные годы. Правда в последний раз, при матери Дэмонры, они проснулись так, что с тех пор Каллад ни дня не спал спокойно. То бомбы, то манифесты.

Рэду, храбрость князей которой существенно превосходила выучку их дружин, кесария и империя поделили почти три сотни лет назад, и, надо сказать, довольно неудачно. Либо поделили удачно, но неудачно воспользовались плодами дележки. Западная Рэда, отошедшая блоку Аэрдис, в отличие от нынешнего великого княжества Рэдского хотя бы не смотрело на кесарию волком. Возможно, дело было в том, что имперцы выжимали свои сырьевые придатки еще сильнее, чем калладцы, но здесь уж Дэмонра не могла ничего сказать наверняка. Так или иначе, война Белого года, отгремевшая почти век назад окончательно показала, что две половинки некогда целого государства объединиться категорически не способны, ни ради высших идей, ни ради собственного счастья. Князья метались и переметывались, сперва имперцы гнали калладцев на восток, потом калладцы, обозлившись, погнали имперцев на историческую родину, ну а Рэду в процессе сожгли даже не дважды, а раза эдак четыре за три года. В конце концов, в Восточной Рэде нашелся князь, который совсем уж убедительно принес кесарю оммаж, заодно казнив собственных братьев, который сделать этого не удосужились. Кассиана буквально дергало при имени Моргана Эскеле, а Дэмонра считала его самым умным человеком в рэдской истории после Создателя, который от своих добрых подданных, надо думать, утопал очень далеко.

По перрону вышагивали одетые в полушубки женщины со связками баранок, пряниками, какой-то расписной утварью и знаменитыми рэдскими платками в цветах. Еду из предосторожности не брали, но вот платки шли нарасхват. Женщины покупали себе, мужчины — женам и дочерям. Рядовые бегали за кипятком. Лейтенанты тоскливо косились на сидр и пытались выбирать платки. Торговки бодренько рассказывали им сказки.

Дэмонра, благоразумно закутавшаяся в платок, выискала глазами в толпе русую макушку Зондэр. Та обеспокоенно осматривалась по сторонам. Нордэна протолкалась поближе к подруге и, поняв, что та ее заметила, подмигнула. Лицо Зондэр посветлело.

— Ты меня в могилу сведешь, — пробурчала она, как только Дэмонра оказалась рядом. — Приведи себя в порядок в каком-нибудь сарае и лезь в поезд. Этот дурень там, наверное, уже умаялся.

— Этот дурень отрабатывает карточный долг, причем не худшим из возможных способов, — усмехнулась Дэмонра и, убедившись, что на нее никто не смотрит, сошла с платформы и гордо направилась к зданию общественной уборной, скорее всего, благополучно заброшенной. Рэда, как ни крути, была частью кесарии только по документам. Привить истинно калладский педантизм местному населению было решительно невозможно, хоть губернаторов меняй, хоть вандалов вешай.

Грязи внутри было по щиколотку, а местные крысы визиту нордэны не обрадовались. Проследив взглядом удаляющиеся тощие хвотсы, Дэмонра вздохнула и приступила к скоростному переодеванию. Через минуту вместо невразумительной рэдки, которую жестоко обидела матушка-природа, на грязной плитке стоял вполне типичный калладский офицер после трудового дня. Только без мундира. Купленный полчаса назад платок решал и эту проблему. Дэмонра вывернула его наизнанку, чтобы слегка поменять цветовую гамму, на тот случай, если кто-то видел странную рэдку до метаморфоз, накинула на плечи и с самым независимым видом направилась к поезду, предварительно запихнув весь свой маскарадный костюм поглубже в грязь, от греха подальше. Теперь о ее приключениях напоминали только безвинно убитые сапоги.

Больше всего Дэмонре хотелось попасть в вагон и там завалиться спать, но это было бы крайне подозрительно. Нордэна, постукивая зубами от холода, прошлась по платформе, по пути подмигнув Мондум. Та понятливо кивнула и исчезла в недрах поезда. Трудовая вахта Маэрлинга, изображавшего получение грандиозного разноса от начальства — хотя Дэмонра бы голову свою поставила против дохлой кошки, что они с Магдой уже в карты режутся — подошла к концу.

Нордэна засмотрелась на сидр. Ведь хороший же был сидр. И Рейнгольд признавался, что никогда его не пил. Не привезти жениху гостинца было бы просто некрасиво. Правда, покупка алкоголя находилась под официальным запретом. Ну так и игра была запрещена, и мордобитие и, собственно говоря, употребление этого самого алкоголя в любых целях, кроме чисто медицинских. Иными словами, половину армии давным-давно следовало уволить по статье «несоответствие». На этой жизнеутверждающей мысли Дэмонра, приказав зубам громко не стучать, отправилась на поиски подарка.

Сама она, как истинная северянка, в слабоалкогольных напитках понимала мало. Душистым яблоневым садом пахло отовсюду, что процесс выбора никак не облегчало. По этой причине Дэмонра решила пойти от обратного и найти продавца, смахивающего на пройдоху меньше, чем другие. В качестве критерия отбора нордэна определила для себя чистые рубахи под полушубками и, по возможности, чистые руки. Собственно, она уже присмотрела полную бабенку лет пятидесяти, увешанную красными бусами даже поверх зимней тужурки, с румянцем во всю щеку и широкой улыбкой. Торговка громко нахваливала свой товар, шутила с соседкой и вообще производила впечатление человека, полностью довольного жизнью. Дэмонре она живо напомнила ее кормилицу — совершенно необъятных размеров даму, поэтическую любовь Гребера, жившую с ними лет семь — и проблема выбора была решена. Нордэна уже направилась к улыбающейся рэдке, как вдруг краем уха услышала что-то странное. Сперва ей просто не понравился тембр незнакомого голоса. Через несколько мгновений, когда Дэмонра уже сумела разобрать отдельные слова, они понравились ей еще меньше.

Какая-то молодая рэдка, шипя, как кошка, крыла какого-то Эжена по матери в выражениях, от которых краснеть начала даже Дэмонра. Ее чуть ли не впервые в жизни посетила мысль, что грязная брань, вырывающаяся из уст женщины, грязна вдвойне. Нордэна обернулась на голос и обомлела: «какой-то» Эжен оказался тем самым Эженом, которому вообще не стоило на платформу выходить. Лейтенант Нордэнвейдэ стоял, сцепив руки за спиной и чуть откинув голову назад, как приговоренный перед расстрелом, а вокруг него едва ли не металась, звеня многочисленными побрякушками, незнакомая девица. Для рэдки она была уж очень изящна и смугла. Судя по всему, еще минутка, и девица кинулась бы на лейтенанта с явным намерением расцарапать ему лицо.

Самым странным в происходящем было то, что Эрвин не отвечал и не делал попыток уйти. Он молча слушал, бледнея на глазах.

Дэмонра удивилась. Вообще, если она кого-то и считала удачным приобретением «Зимней розы», так это Эрвина. Хладнокровный рэдец с отменными манерами и привычкой игнорировать идиотов казался ей созданием в высшей мере симпатичным. Эрвин был сдержан, учтив и неконфликтен, и, что самое волшебное, совмещал эти качества с чувством собственного достоинства. Нордэнвейде едва ли позволил бы оскорблять себя, тем более, средь белого дня и в толпе народу. Даже девице.

По счастью, на странную парочку еще не глазели. Все были заняты. Дэмонра не в первый раз в жизни подумала, что толпа — идеальное место для осуществления почти любых дел, и стала пробираться к месту стычки.

— …! Женился небось уже… ты калалдская?! А куда мне выродка от тебя девать было, это ты подумал? — шипела незнакомка. Ее пальцы загибались, как птичьи когти, в опасной близости от застывшего лица Нордэнвейдэ. — Чего молчишь?!

Эрвин судорожно вздохнул и на рэдди, как и девица, ответил:

— Марина, но я не знал. Ты же мне не сказала…

— «Не сказала»! Ха, кобель бесов, все вы одинаковые! — Марина зло рассмеялась. Вряд ли она была рэдкой. Дэмонра механически зафиксировала, что у нее типичный для Виарэ несколько хищный нос и темные глаза. Если исключить общую потасканность, Марину, пожалуй, можно было назвать красавицей. Во всяком случае, она была на порядок красивее самой Дэмонры. Только уж очень не шли красавице слова, которые она продолжала выплевывать. — «Женюсь-женюсь», и что?! Женился, я тебя спрашиваю?

— Марина, я же тебе писал, почему уехал, — как-то устало отозвался Эрвин.

— Ты б сперва спросил, умею ли я читать!.. гимназисты, романтики…! Стихи, звезды, твою мать. На те записульки твои мне ответы подружка писала. Чего глазами хлопаешь? Аль сказать нечего?

Судя по совершенно потерянному лицу Нордэнвейде, сказать ему и впрямь было нечего. А вот Дэмонре уже давно хотелось подойти и как следует приложить горланящую дуру о ближайшую твердую поверхность.

— Погоди, Марина. Ты сказала, у тебя ребенок, — сообразил лейтенант.

— Из ума выжил?! Стала б я от тебя ублюдка рожать!

Эрвин, наконец, вспыхнул:

— Все сказала? Тогда меня послушай. У меня сейчас нет времени тебе всего объяснять, но при первой возможности я вернусь, и мы все спокойно обсудим…

— Да на… ты мне сдался, свет ясный?! — сверкнула зубами Марина. — Иди своей дорогой, благодетель ты…! Калладский наемный пес, — выплюнула она. — Я уж постараюсь, чтоб твои старики про это узнали. Могу себе представить их рожи. Пожалеют, что шесть лет назад меня с лестницы спустили.

— Не стоит этого делать, — угрожающего улыбнулась Дэмонра, подходя. — А то лестница, с которой тебя спустят в следующий раз, станет очень длинной и очень скользкой.

Нордэнвейде дернулся и повернулся к нордэне. Вид у него был пренесчастный. Скорее всего, он вовсе не жаждал, чтобы в дело вмешивалось начальство. Дэмонра и сама была бы рада не лезть, но ее офицер при всем четном народе беседовал на безукоризненном рэдди с какой-то потаскухой. Причем девица шипела такие вещи, за которые легко могла бы схлопотать по лицу даже в Каллад, не говоря уже о Рэде, где равенства полов и в помине не было.

— Твоя новая…? Ну и рожа, — ухмыльнулась Марина. Потом сообразила, что на Дэмонре офицерские галифе, и, видимо, решила, что дальнейшее перечисление ее недостатков небезопасно.

— Пасть закрой, — лениво посоветовала нордэна на морхэнн. Желание сломать красивый, тонкий нос Марины росло с каждой минутой. — Нордэнвейде, в вагон — быстро, — пролаяла Дэмонра. — Быстро — это значит «немедленно», лейтенант. Личную жизнь будете в отпуске налаживать, ясно? Спутался со шлюхой прямо на станции. Даже Маэрлинг себе такого не позволяет!

У Эрвина заалели скулы, сложно сказать, от выговора или от злости. Тем не менее, он опустил глаза, быстро щелкнул каблуками и ушел в вагон. Ни разу не обернувшись. Марина проводила его горящим взглядом.

Дэмонра все убеждала себя, что избивать красотку будет некрасиво и вредно для интересов кесарии. Но кулаки чесались.

— А теперь я тебя предупреждаю один раз и повторять не стану. Ты обозналась. Если хочешь жить, запомни это накрепко, — на чистейшем рэдди и без акцента сообщила Дэмонра. Очень тихо и убедительно.

— Все вы тут передохнете, — не менее убедительно пообещала Марина.

— Безусловно. Но позже, чем ты. Так и знай. Попробуешь открыть пасть — познакомишься с моими местными друзьями. Они, как и я, очень не любят курв. Особенно прирожденных.

* * *

— Дайте-ка угадаю, Нордэнвейдэ. Романтическая юношеская любовь?

Эрвин отвернулся от окна, за которым лениво уплывали прочь чистенькие белые домики, и встретился глазами с Дэмонрой. С поправкой на характер лейтенанта, нордэна даже решила, что глянул он на нее недобро.

— Прошу прощения, госпожа полковник. Этого не повторится, — тихо и вежливо сообщил он уже не Дэмонре, а своим вычищенным сапогам. Сапоги нордэны находились в значительно более скверном состоянии, но переобуться она не успела.

— Не сомневаюсь, — нордэна поджала губы. — Вы не похожи на человека, у которого на каждой станции по великой любви с довеском. Мне другое интересно. Вы вообще поняли, что натворили?

Судя по прямо-таки отрешенному лицу, Эрвин вот именно сейчас что-то понимал о своей жизни, но это были вещи другого порядка. С таким выражением думают о судьбе, а думать надо было об охранке.

Дэмонра плотно прикрыла за собой дверь, подошла к лейтенанту и почти беззвучно сообщила:

— Вы мещанин из Торвилье, понимаете? Вы не можете отлично говорить на рэдди как местный. У вас не может здесь быть подружек.

Колеса издавали мерный перестук. Стоящий на столике стакан тихо позвякивал о подстаканник. Эрвин молчал долго, словно что-то обдумывал, потом уточнил:

— Нас, конечно, видели?

— Кто? Кто-то вас определенно видел, вы, знаете, не прозрачные.

— Я имел в виду тех, кому… кому не следовало.

«Твою мать же, Эрвин, да никому не следовало!»

— Не знаю. Но это более чем возможно.

— Прошу меня простить. Я немедленно напишу увольнение по собственному…

— Эрвин, очнитесь! — зашипела Дэмонра. — Ваше «увольнение по собственному» равносильно надписи на лбу «да, я рэдский шпион в калладской армии, очень рад знакомству!»

Нордэнвейде вздохнул и устало уточнил:

— Тогда что вы хотите, чтобы я сделал?

Дэмонра едва не фыркнула. Эрвин был хороший парень и верил в Создателя. Он ей по-человечески нравился. Нет, поставь тот своим существованием под угрозу всю операцию, Дэмонра, конечно, сделала бы так, чтобы его нашли в петле или не нашли никогда. Но сама его о подобном точно бы просить не стала.

— Вы ее искали?

Эрвин поднял глаза. Из-под черноты опять начала выступать неестественного цвета радужка. Дэмонре оставалось только понадеяться, что на платформе все еще было нормально. Лейтенант покачал головой:

— Нет, никогда. Хотя, не скрою, мне хотелось ее увидеть.

Врать Нордэнвейдэ умел очень посредственно, поэтому обычно нордэна ему верила.

У Дэмонры язык не повернулся спросить, рад ли Эрвин исполнению своего желания. Даже после ранения два года назад он выглядел лучше и держался бодрее. Это Нордэнвейдэ-то, которому вообще крови лишний раз лучше было не терять.

— Сделаем так. Вы, Эрвин, пытались снять проститутку, но не сошлись в цене и повздорили. За что получили от меня только что суровый выговор. Понятно?

— Так точно, госпожа полковник, — механически кивнул Нордэнвейде. Дэмонра поморщилась. Не подцепи парень порфирию, ему следовало бы налить плохой водки и дело с концом. Все проблемы на какое-то время отошли бы на задний план, а уж похмелье он как-нибудь да пережил бы. Чем в такой ситуации утешить человека, которому даже пить нельзя, нордэна представляла очень смутно.

Во всяком случае, кричать и ругаться смысла не имело. Можно было только попробовать изложить свой взгляд на проблему, что нордэна и сделала:

— Эрвин, простите, что я так на вас набросилась, — уже мягче сказала Дэмонра. — Но у меня двадцать семь человек с тем же диагнозом, что у вас, только в «Звезде», и вы это знаете. Я даже представлять не хочу, что начнется, если это всплывет.

— Я не… я не имею никакого права обижаться, госпожа полковник, я прекрасно понимаю, что вы правы. Это мне следует извиниться, я совсем не ожидал встретить… встретить старую знакомую и растерялся. Мне следовало сделать вид, что я ее не знаю и просто пройти мимо.

«Надо срочно притащить сюда Маэрлинга. В его устах чистое мужское утешение „все бабы дуры“ будет звучать более убедительно, чем если бы это сказала я», — подумала Дэмонра, разглядывая осунувшееся лицо Эрвина. Нордэна твердо верила, что у каждого человека достоинства компенсируются недостатками, а ошеломительные достоинства — крупными недостатками. Прекрасный характер лейтенанта, видимо, уравновешивался его отвратительным вкусом, когда дело касалось дам.

— Вот мимо этой — точно следовало, — безапелляционно заявила нордэна.

— Извините?

— Мимо этой точно следовало пройти и не оборачиваться. Я не думаю, что эта женщина сказала хоть слово правды. Если вам когда-нибудь понадобится типология, хм, прекрасных падших созданий, обратитесь к Магде Карвэн, у нее есть целая теория. Перевод непонятных слов потом спросите у меня. Но, в целом, получите исчерпывающую информацию по вопросу. И да, лейтенант, учитывая, какие наказания в Рэде применяются к людям, делающим аборты, цены на данные услуги просто заоблачны. Да и вообще мир более-менее справедлив, думаю, такие твари не размножаются.

Вообще Дэмонра знала, что справедливый мир отказал в возможности нормально продолжать род кое-каким другим тварям, жившим гораздо севернее и восточнее, и через это случилось очень много зла, следствием которого был, в том числе, тот самый Эрвин и его вывихнутая жизнь. Но такие ужасы она не стала бы рассказывать даже Наклзу.

11

Приход Наклза в себя отчасти напоминал продолжение кошмара — то есть в непосредственной близости раздавался скрип, а на лицо ему капало что-то холодное — но, как оказалось, все было вполне невинно. Маг, с трудом сфокусировавший взгляд, выхватил из бело-серого марева крупную фигуру. Фигура охала и причитала, что господин хороший, ужас какой, расшибся и поранился. И все это через беспорядок. Поганая бутылка.

«Так, бутылка», — мысленно повторил Наклз причитание дворника, пытаясь сложить хоть какую-то картину происшедшего. Судя по тому, что дворник пытался растереть ему лицо снегом, а не просто с воплями бежал подальше из проклятого дома, никаких зеркал на потолке здесь кровью не истекало, кукол не ползало и двойников не ходило.

Дворник, скорее всего, прибежал на шум. Наклз вспомнил, что дверь за собой не запирал. Все примерно объяснялось.

— Пауль, спасибо, — проговорил маг и сам не узнал своего голоса.

— Да что вы, милсударь, сейчас-сейчас. Может, беленькой хлебнете? — предложил дворник испытанный народный рецепт. Наклз не без раздражения подумал, что с ним галлюцинации случаются и без беленькой, но, конечно, ничего не казал. — Вы затылком приложились, — продолжал сочувственно бормотать дворник.

Вот уж что, а затылок свой маг чувствовал отлично. Судя по ощущениям, приложился он и впрямь качественно. Хорошо, если обошлось без сотрясения.

Наклз кое-как оторвал голову от пола и при помощи дворника сумел сесть. Мир перед глазами плыл и местами цвел совершенно немыслимыми огненными всполохами. Но, в целом, видимость была приемлемая. Никакой лужи крови на полу под зеркалом, конечно же, не было. Не было, собственно, и самого зеркала. Зато имелись осколки, поблескивающие в солнечном луче. Похоже, отступая, он запнулся о бутылку, не удержал равновесия и рухнул назад. С перепугу все-таки выстрелив и попав ровнехонько в зеркало на потолке.

Последняя загадка заключалось в том, почему из зеркала полезла всякая мерзость, но ответ Наклз знал с того самого момента, как увидел обеспокоенную физиономию Пауля и разбитое зеркало. А если быть до конца честным — то даже раньше.

Ответ назывался «синдром приобретенной дезинтеграции мыслительных процессов и эмоциональных реакций». В просторечии — сумасшествие. Это был как раз совершенно нормальный финал для сказочки про калладского мага. Других финалов пока не придумали.

Наклз с некоторым удивлением понял, что не ощущает ни страха, ни печали, ни обиды — вообще ничего. Происходящее было закономерно. Только уж очень не вовремя.

— У вас кровь, милсударь. Осколком, видать, зацепило. Я платком руку перевязал.

«Как удачно. Я же утром „ошпарился“. Совсем из головы вылетело», — подумал маг, глядя на правую кисть, обмотанную белым платком.

— Спасибо, Пауль.

— Вы не слышали выстрелов? Я подумал, на вас напали.

«О да. На меня напала кукла мертвой девочки, которая, формально, никогда не рождалась на свет». Мысли о Маргери, как ни странно, тоже не вызывали ровным счетом никаких эмоций. Была такая хорошая девочка. А потом не стало. А потом стало так, что ее вроде бы как никогда и не было.

Наклз подумал, что ему пора бы испугаться, но ничего не происходило. Маг поправил платок, осознал, что дворник ждет ответа, и сказал:

— Да, я стрелял. В крысу. Промазал. Знаете, боюсь крыс.

— А, — сочувствующе протянул дворник. — Может, крысолова позовете, пока госпожа полковник в отъезде?

— Позову, не волнуйтесь, — Наклз сделал отважную, но преждевременную попытку подняться. Пауль крепко подхватил его под руку и повел к лестнице:

— Ничего-ничего. Сейчас поймаю вам извозчика, милсударь.

Покидая дом, Наклз убедился, что Пауль запер дверь, потом засунул ключ в карман и на всякий случай заметил:

— О крысах не беспокойтесь. Не думаю, что госпоже Дэмонре понравится, если кто-то без спросу станет шастать по ее дому. И вообще, там… нечисто, — шепотом прибавил Наклз. Осознание того, что последнее — истинная правда, видимо, добавило словам мага убедительности. Сторож поежился:

— Ваша правда, мессир. Всякое говорят. Не буди лихо, пока спит тихо.

«Спит. Да как бы не так».

* * *

Дома Наклза ждал тяжелый бой. Магрит, заметив красные пятна на платке, громко поставила мага в известность, что сейчас его будут лечить. Наклз не то чтобы плохо относился к Магрит. Но не до такой степени, чтобы доверить недоучившемуся ветеринару лечение от сумасшествия, которое было неизлечимо в принципе. К тому же, даже у рэдской революционерки должно было хватить ума, чтобы понять: ожог не может полностью исчезнуть за сутки.

— Да, конечно, Магрит, — спокойно и любезно согласился Наклз. — Бинты на кухне, в буфете. Посмотри в ящиках.

Магрит помчалась на кухню, тихо поругиваясь на рэдди. Ругалась она без привлечения особенно грубых слов и как-то по-детски. Впрочем, маг был уверен, что через пару минут эмоциональный накал речи возрастет: никаких бинтов в кухне, конечно, не лежало. Лежали они в ванной. Где Наклз благополучно заперся и принялся, тихо шипя, обрабатывать порезы перекисью. По счастью, это были почти царапины, и никакого стекла внутри не осталось.

Магрит что-то возмущенно кричала из-за двери. Наклз, глядя на окрашенную в розовый воду, думал и считал.

Все вероятностники, которые умудрялись не погибнуть «при исполнении», стабильно сходили с ума. Раньше или позже, но всегда. Безумие у них считалось чем-то вроде профессионального заболевания, как проблемы с легкими у шахтеров. За пределами их среды этот факт старались лишний раз не афишировать, но все, как водится, знали все и даже существенно больше.

На самом деле, это был вполне логичный финал. Постоянный контакт с Мглой по понятным причинам сказывался на состоянии рассудка не лучшим образом. Некоторые медики вообще утверждали, что она опасна сама по себе и имеет неприятное свойство задерживаться вокруг мага даже после возвращения в реальный мир. Мгла якобы формировала некое «поле», нестабильное и опасное, которое влияло на объективную реальность. Наклз допускал мысль, что какое-то здравое зерно в этой гипотезе есть, но не слишком ей верил. Убедительных доказательств ученые до сих пор не нашли. А тот факт, что медики, специализирующиеся на возвращении магов в реальный мир, тоже частенько умирали молодыми и не слишком вменяемыми, можно было объяснить нервной работой и постоянным контактом с галлюциногенами. Все-таки морфинистов в среде некромедиков хватало.

Если среди магов на галлюциногенах, сильных седативах и просто веществах, за употребление и распространение которых обычный человек мог легко получить серьезный срок в тюрьме, сидел каждый первый, то среди откачивающих их медиков — каждый третий.

Впрочем, Наклз действительно полагал работу некромедиков даже более собачьей, чем работу вероятностников. Последние хоть на что-то влияли, а первые только и могли, что держать полутруп за руку и обещать, что все будет хорошо. Прекрасно зная, что все будет еще как плохо, а, если плохо настанет прямо сейчас, то именно они превратят полутруп в труп. И еще потом будут писать скучные объяснительные.

Наклз вытер руки полотенцем, швырнул его в корзину для грязного белья, сел на краешек ванны и задумался. Откуда-то снаружи доносились возмущенные вопли Магрит, но шумовые эффекты ему уже давно не мешали.

В кесарии называть заслуженных вероятностников сумасшедшими запрещалось категорически. Это плохо сказывалось на притоке молодых специалистов в профессию и, как следствие, на боеспособности Каллад. Так что умные люди никогда не говорили, что у тех есть «проблемы с рассудком». Проблемы с рассудком бывали у излишне словоохотливых чиновников и диссидентов, отправляемых на куда-нибудь на воды без обратного билета. У специалистов по вероятностям могли быть только «приобретенные особенности ментала». Но за этим длинным эвфемизмом скалилось обычное безумие. Фобии, мании, зачастую — раздвоение личности и много разной другой дряни. Ну и укол с лошадиной дозой морфия, в качестве достойного финала.

Наклз старался копаться в этом вопросе как можно меньше. Свое примерное будущее он представлял, а красочные подробности его не интересовали. Маг знал, что отклонения ментала делятся на шесть стадий. Еще он знал, что первые три более-менее безопасны, в том плане, что человек сохраняет способность отличить явь от бреда, и, как следствие, может обманывать докторов, а при должном старании — и себя самого. А до четвертой, когда такая способность пропадает, ему дожить все равно не позволили бы.

В Законе о социальной стабильности имелось некоторое количество параграфов, широкой общественности не известных. Сколько точно, Наклз не знал, но их явно было немало, потому что параграф, касающийся вероятностников, имел номер двадцать семь.

Специалистов по вероятностным манипуляциям, имеющих отклонения ментала выше третьей ступени, в Каллад «устраняли». Та же операция, проведенная, скажем, над собакой, называлась бы «усыплением». Любой маг, находящийся на государственной службе, в первый же день своей профессиональной деятельности подписывал документ, где говорилось, что он нисколько не возражает против такого финала. Наклз, разумеется, тоже это подписывал.

Можно было, конечно, сказать, что данная норма — неоправданная жестокость и просто варварство, демонстрирующее саму звериную суть калладского государства. Но Наклз, Каллад не любивший, с собой был честен: из всех стран, где человеку могло не повезти родиться со способностью видеть Мглу и контактировать с ней, кесария была лучшим вариантом. В Аэрдис к вероятностникам относились в лучшем случае как к говорящему мясу с полезными и опасными способностями. И убивали их там без всяких писулек.

В принципе, и те, и другие поступали верно. Неуправляемый и боящийся собственной тени специалист по вероятностям — это было нечто вроде бомбы с испорченным часовым механизмом. Только значительно опаснее. От заданий по «ликвидации» этих замученных кошмарами существ Наклз всегда старался увильнуть, хотя поначалу его редко кто спрашивал о предпочтениях и моральных убеждениях.

Справедливости ради стоило отметить, что в Каллад для применения параграфа двадцать семь нужны были веские основания. К магам классом ниже четвертого он не применялся в принципе, поскольку бытовало мнение, что натворить больших бед они не могут. Во всех других случаях факт безумия должен был быть неопровержимо доказан. Шараханье от собственного отражения считалось чем-то вроде легкой девиации, приобретенной на профессиональной почве, и смертью, конечно, не каралось. Наклз даже знал нескольких умельцев, которым удавалось водить компетентные органы за нос годами и спокойно умереть в своей постели. Умельцы напоследок наставляли его, что главное — как можно чаще делать значительное лицо и ни в коем случае не разговаривать со своими призраками на людях. А в идеале стоило найти кого-то вроде напарника, подтверждавшего при надобности, что маг беседовал с ним, а не с голосом в своей голове.

Наклз никогда раньше не шарахался от зеркал, не слышал голосов, не боялся темноты и вообще считал, что уж в этом отношении ему крупно повезло. Как выяснилось, везение не было таким уж везением. Он, видимо, просто проскочил первые две или три стадии, не заметив этого. Если верить Абигайл, его бывшему некромедику, такое иногда случалось. Все бы ничего, но с четвертой стадии разрушение ментала становилось прогрессирующим и необратимым, так что поддерживать его на прежнем уровне при помощи легальных дэм-вельдских травок уже не удавалось. На шестой наступал полный распад личности. По словам той же Абигайл, ходили слухи, что можно выйти на седьмую, но что творилось в голове у человека, дожившего до такого, не сказал бы ни один специалист. Наклз считал это чем-то вроде страшной профессиональной байки и не слишком верил. Если теория «поля нестабильности», идущего от Мглы, имела хотя бы косвенные подтверждения, то представить себе совершенно невменяемого калладского мага, которого не успели усыпить, он не мог. Калладские компетентные органы не были до такой степени некомпетентными.

«Итого, четвертая», — поздравил себя Наклз. Он ощущал полнейшую апатию. Происходящее волновало его не больше, чем вошедшие в Рэду войска. Сильный жрет слабого. Маги слетают с катушек. Норма не обязана выглядеть хорошо, на то она и норма.

Следовало как можно скорее завершить дела, переписать завещание на Дэмонру и Магрит, всеми правдами и неправдами оградить нордэну от неприятностей в будущем — а для этого требовалось срочно выдать ее за Рейнгольда, а последнего научить, как затолкать ее в сундук и сесть сверху с пистолетами — ну и, по возможности, попасться добрым врачам со шприцами как можно позже. Наклз бы не стал утверждать, что он любит свою жизнь, но, как и всякое существо с теплой кровью, смерти он боялся.

Четвертая стадия — это было плохо, но еще не критически плохо. Один его знакомый обманывал калладские тесты даже на начале пятой. Недолго, правда, но все же. К тому же, до обследования ему оставалось еще почти полгода. Можно было как-то привести в порядок нервы и подготовиться. Ну и достать те дэм-вельдские травки, которые легальными не были, это тоже могло помочь. Прелесть ситуации заключалась в том, что уж теперь вообще мало что навредило бы.

Маг еще раз перевязал руку, скорее чтобы скрыть отсутствие ожога, чем из-за царапин, пошевелил пальцами и прикинул программу мероприятий на ближайшее будущее.

«Я перехожу на сон-траву. Бес с тем, что это незаконно. Сольвейг и не такое достать может. Я перестаю в одиночку шляться по сомнительным местам и вообще избегаю стрессовых ситуаций. Я выдумываю легкую фобию и теперь периодически шарахаюсь, скажем, от крыс. Демонстративно. И да, от зеркал тоже. Вероятностнику такое простительно. Скорее даже подозрительно, если он так не делает. А еще я обязательно придумаю, как отличить реальность от бреда. У меня есть минимум полгода на решение этого вопроса, если я не натворю глупостей. А я не натворю».

— Ну ты и врун! — возмутилась Магрит, когда Наклз вышел из ванной. — Ты это нарочно сказал!

— Мои поздравления, Магрит, ты начала мыслить логически. Ни в коем случае не останавливайся на достигнутом.

— Ты и вчера так сделал?

— Что сделал?

— Я не сама себе морду разбила, Наклз!

В принципе, если Наклз видел ходящую куклу, он мог и Магрит ударить, хотя маг сильно сомневался, что стал бы это делать. Несмотря на аллергию на кошек, желания шпынять котят он никогда не учувствовал.

— Магрит, перестань кричать. Ты все равно поедешь учиться. С осени. И не пытайся рассказывать мне страшные сказки, — отмахнулся от всех возможных возражений Наклз.

«Моя жизнь — самая страшная сказка на свете, деточка, и ты все равно ничего лучше не придумаешь: здесь фантазия нужна. И ненависть».

* * *

С Милиндой Маэрлинг Наклз был знаком очень шапочно. Они едва ли перекинулись в жизни парой фраз. Все знания мага об этой милейшей белокурой графине сводились к тому, что так очаровательно и убедительно изображать дуру может только очень умная женщина и тонкая актриса. У графини Маэрлинг имелся полный боекомплект «светской львицы», начиная с кипенно-белых локонов и тоненького смеха и заканчивая крохотным лысым чудовищем неопределенной породы, постоянно дрожащим и издающим визгливый лай. Такие жертвы эволюции среди продвинутых дам отчего-то считались собаками. Наклз крыс видел крупнее. И симпатичнее. В довершение всего, означенную «собаку» звали «Фифи». В общем, Милинда знала, что делала.

О том, что она действительно была дура, Наклз даже мысли не допускал по двум причинам. Во-первых, Эвальда Маэрлинга он считал умным человеком, а умный человек не женился бы на женщине, которая была ровесницей его сына только из-за ее прекрасных глаз. Проблем с состоянием у Маэрлингов не было, следовательно, Милинду граф выбрал за душевные качества. Во-вторых, Милинда не держала либерального салона и не прикармливала дурно воспитанную молодежь, распираемую прогрессивными идеями. От стареющих меценаток, ищущих ключ к сердцам и душам юного поколения, Наклза мутило. У этих дам, уверенных, что молодежь предана им беззаветно и фанатически, еще хватало глупости удивляться, когда из дома пропадали серебряные ложки.

Принимая во внимание светские условности, в идеале следовало получить приглашение, прежде чем наносить графине визит. Времени разыгрывать коленопреклоненного рыцаря у Наклза не было, так что маг решил пренебречь этикетом, насколько это было возможно. В итоге он послал Милинде корзину свежих, как весна, белых роз и прилагавшуюся к ним любезнейшую просьбу о беседе, меру приватности которой ей предлагалось определить самостоятельно. Записка вернулась вечером того же дня. Сделанная изящным почерком приписка лаконично сообщала, что друзья Эвальда — так же и друзья графини, а своих друзей она принимает после пяти, независимо от дня недели. Далее следовало галантное и невинное приглашение на чай.

В прихожей маг был практически атакован дворецким, уверенным, что благородный господин не способен выбраться из плаща самостоятельно. Пока Наклз пытался наиболее деликатным способом высвободиться из цепких рук седого как лунь старика в идеальной ливрее, из гостиной послышался женский голос:

— Мессир, прошу вас, не огорчайте Фредерика.

Фредерику, судя по всему, было лет сто, не меньше. Наклз мудро решил, что огорчать его и впрямь будет некрасиво. Маг передал дворецкому шарф с перчатками и прошествовал в гостиную.

В особняке Маэрлингов Наклзу бывать приходилось, большей частью по делам. Правда с тех пор, как граф вторично женился пять лет назад, он перестал принимать гостей в доме. Поговаривали о ревности, которая вообще присуща бракам между зрелыми мужчинами и юными красавицами, но Наклз был об Эвальде лучшего мнения. Скорее всего, у него имелись куда более веские причины оберегать свою супругу от посторонних глаз. После эпизода на чердаке маг даже догадывался, какие именно это были причины.

С появлением женщины, что ни говори, в особняке стало уютнее. Классическую для богатого дома обстановку — тяжеловесную мебель красного дерева, плотные гардины, витые канделябры старого золота и потускневшие портреты предков в духе великой кесарии — разбавили приятные мелочи, вроде фотографий и цветов в вазах, отличавшие театральную декорацию от обитаемого места.

У ног Наклза раздался визгливый лай. Только хорошее воспитание помешало магу от души пнуть скалящуюся Фифи. Пока он раздумывал, можно ли как-то отделаться от этого уродливого существа, по возможности, не пачкая об него даже сапог, с лестницы донесся тихий шелест платья. Милинда не торопясь спускалась в гостиную.

Графиня была хороша собой до степени, замужней даме с безупречной репутацией просто неприличной. Скорее полная, чем худая, с роскошной копной льняных волос и лазурно-голубыми глазами, она несколько напоминала красавиц позапрошлого столетия. В ней не было ровным счетом ничего жесткого и хищного. Эмансипация, прогресс и прочая новомодная дурь прошли мимо Милинды Маэрлинг, ее не коснувшись. Женщина улыбалась загадочной улыбкой, какую теперь можно было встретить разве что на старинных портретах, и двигалась медленно и плавно, как вода. От кремового шелка платья, гораздо менее декольтированного, чем можно было ожидать в такой час, разливался легкий аромат жасмина.

Даже Наклз, довольно равнодушный к красоте, сообразил, что перед ним стоит изумительной прелести дама, нисколько не напоминающая куклу, которую ему доводилось встречать на балах.

Милинда, не переставая улыбаться, протянула магу руку для поцелуя. Прогрессивные и современные калладки за такое непременно бы заклеймили графиню ретроградкой. Наклз коснулся губами кончиков пальцев Милинды и снова ощутил запах жасмина.

— Рада, наконец, увидеть вас в нашем доме. Эвальд всегда отзывался о вас исключительно хорошо, — мягким контральто проговорила Милинда.

— Благодарю вас, графиня, что уделили время, — более-менее сносно мурлыкать Наклз при необходимости умел, но делать этого принципиально не стал. Маг отрешился от витающего в воздухе жасмина и перешел на свой обычный, отстраненно-вежливый тон. За таким тоном, в том числе, было удобно прятаться от роковых красавиц всех мастей, а Милинда, несмотря на демонстративно «уютный» и мирный вид, явно принадлежала к их породе.

Первое впечатление, которое производила Милинда Маэрлинг, было без малого сногсшибательным. Но где-то на задворках сознания у Наклза засела мысль, что в этой ослепительной красоте есть нечто неестественное.

Этикет не допускал пристального разглядывания лица дамы. Маг перевел взгляд на прыгающую у его ног жертву калладской моды.

— Фифи, брысь! — возмутилась графиня. — Ну что за несносная собака? Она вас не укусила? Безобразница! Вон отсюда, Фифи!

Фифи, пронзительно взвизгнув напоследок, потрусила прочь.

— Вы не любите собак, — констатировала Милинда, не переставая улыбаться.

— Это декоративная собака. Я просто ничего не понимаю в декоре, — отозвался Наклз. Он пришел сюда вовсе не собак обсуждать, но начинать разговор о «Зимней розе» прямо в гостиной было немыслимо.

— Думаю, вы считаете ее довольно уродливой. Не отрицаю. Тем не менее, она вполне справляется со своей чисто декоративной функцией.

«А вы со своей — нет», — подумал Наклз. Милое воркование графини уже начало его несколько нервировать. Он до сих пор терялся, когда красивые женщины начинали с ним кокетничать без какой-то явно видимой цели.

— Не откажетесь выпить чаю?

— Благодарю вас. С огромным удовольствием.

— Пройдемте в кабинет. Сейчас все подадут.

В кабинете Милинды было что-то от кукольного домика. Вышитые подушечки, канарейка в клетке, ни единой книги. Наклз, впрочем, не торопился с выводами. Он опустился в предложенное мягкое кресло и выжидательно посмотрел на графиню. Маг не слишком представлял, как ему следует начать разговор.

«Не состоите ли вы в заговоре, за который нас всех перевешивают, любезнейшая?» — вряд ли было наилучшим вариантом, а других вариантов ему на ум пока не приходило.

К счастью, как только слуга принес поднос с чаем и закрыл за собою двери, графиня взялась за дело самостоятельно. Она оправила кремовое платье, зачем-то коснулась и без того идеально лежащих локонов и спокойным тоном произнесла:

— Итак. Раскрою карты. Я знала, что раньше или позже, вы придете, и знала, зачем. — Милинда улыбнулась и пригубила чай. — И вот вы здесь.

Наклз откинулся на спинку кресла и кивнул:

— В проницательности вам не откажешь.

— Как и вам. Дэмонра ведь ничего не сказала?

— Разумеется, нет.

— О да. Она не склонна посвящать кого-либо в свои личные дела.

Наклз был вынужден мысленно с Милиндой согласиться. Даже если в проблемы Дэмонры было втянуто полгорода, она все равно упорно продолжала считать данные проблемы своим сугубо личным делом. В принципе, это можно было списать на национальные особенности характера.

— Я надеюсь, меня в них посвятите вы. Вернее, я могу озвучить некую гипотезу.

«И мне остается только молиться, чтобы ты ее опровергла».

— Попробуйте.

— «Зимняя роза» — операция по вывозу зараженных так называемым «вампиризмом» людей из Рэды в Каллад. Я имею в виду, не разовая благотворительная акция, а полномасштабная операция.

— Вы очень мило называете их «людьми», — тонко улыбнулась графиня. — Обычно их называют кровососами, вампирами и другими еще менее лестными словами. — В тусклом свете свечей ее глаза все равно оставались ярко-голубыми и очень блестящими. Эта странная шутка освещения Наклза настораживала. По идее, глаза у графини должны были быть черными.

— «Кровососы» — неточный термин. Питье человеческой крови им никак не помогает. Я прав?

— В том, что кровь не помогает? Отчасти.

— В том, что Дэмонра и вы покупаете зараженных рэдцев.

Графиня перестала улыбаться.

— Не покупаем. Покупают скот. Выкупаем. Допустим, вы правы.

— Список действительно существует?

— Нет. Вернее, не в бумажной форме.

Наклз был рад, что у них хватило ума хотя бы на это. Оставалось выяснить безрадостные детали:

— Как вы объяснили рост закупок сыворотки Асвейд? На Дэм-Вельде не могут не заметить, что…

— Никак, — отрезала Милинда.

— Значит, ее синтезируют нелегально.

Женщина мелодично рассмеялась:

— Можно подумать, нелегальный синтез сыворотки и промышленный шпионаж — наше самое большое преступление.

В этом Милинда, безусловно, была права. Учитывая все прочие их подвиги, нелегальное производство защищенной патентом сыворотки вправду никого бы не волновало.

Техническая сторона вопроса сделалась Наклзу примерно понятна. Разумеется, будь заводы действительно так убыточны, как следовало из отчетности, Дэмонра давно бы от них избавилась.

Принципиально непонятным оставалось только одно.

— Да зачем же? — без особенной надежды уточнил маг.

— А что, гипотезы у вас кончились? — уколола Милинда, поблескивая глазами.

— По поводу смысла данного… предприятия? Да у меня их и не было никогда.

— Вы считаете, то, что творится в Рэде — справедливо?

Если бы перед Наклзом повесили географическую карту и попросили ткнуть пальцем туда, где «справедливо», в юности он бы ее поджег. А сейчас просто стал бы смеяться.

— Я считаю, что обостренное чувство справедливости свойственно подросткам и людям, так и не вышедшим из подросткового возраста.

— Тогда мне очень жаль. У «Зимней розы» нет никакого далеко идущего практического смысла. Мы занимаемся спасением бездомных котят. Прямо как девочки и мальчики в фиолетовых бантиках. Почему вы не смеетесь, Наклз? По-вашему, это должно быть бесовски смешно.

Ничего смешного Наклз не видел. Зато он очень отчетливо видел виселицы, которые за все эти дела светили.

— И давно вы… котят спасаете?

— Я — пять лет. Дэмонра, думаю, все десять.

«Двенадцать», — мысленно поправил Милинду Наклз. Считая его собственный долгий и полный приключений путь в Каллад, выходило все двенадцать.

— Дэм-Вельда, надо думать, очень огорчится, получив остатки «наследства Рагнгерд», — предположил маг.

— «Наследства Рагнгерд» уже года два как не существует. У Дэмонры остались только фабрики. И да, Дэм-Вельда огорчится. Можете считать это дополнительным стимулом к спасению котят.

— Эвальд, конечно, знает?

— Конечно. А вот Витольд — нет. Я посчитала неправильным втягивать в это его сына. В конце концов, он весьма достойный юноша. Сожалею, что не прихожусь ему родной матерью. Я, как вы понимаете, тоже попала сюда по «Зимней розе».

— Теперь понимаю. Хотя сам — в жизни бы не догадался.

— Я считаю, что мне невероятно повезло. И, в меру своих сил, возвращаю долги. Создатель, мессир Наклз, учил делать добро. А не выяснять, какому возрасту свойственно болезненное чувство справедливости и почему.

— Тогда мне остается только спросить, понимаете ли, что вас ждет, если… если что-то пойдет не так.

Милинда улыбнулась. На это раз, возможно, даже искренне.

— Я никогда не занималась вероятностными манипуляциями и, по счастью, понятия не имела, что меня ждет. Иначе бы повесилась лет в тринадцать и никогда не встретила бы Эвальда, к примеру. Я допускаю, что «Зимняя роза» сведет в могилу меня и, при плохом исходе, Эвальда также. Но все в мире имеет свою цену. В устах графини это, вероятно, звучит смешно, но я графиней была не всегда, мне и полы драить доводилось.

Милинда поднялась из кресла и прошлась по кабинету, шелестя шелковой юбкой. Замерла против Наклза и продолжила:

— Вы знаете, я недавно с компанией «дам из высшего общества» навещала один приют. «Благотворительность», раздача значков, сюсюканье, шелковые платочки к сухим глазам и все такое прочее. Думаю, вы представляете. Так вот, там было четверо ребят из наших первых «бездомных котят». Теперь это две воспитательницы, повар и дворник. И они выхаживают еще пятерых. И, думайте что хотите, Наклз, но там цвела верба. Я посмотрела на вербу, этих детей и поняла одну простую вещь: даже если моя жизнь прошла, это — не пройдет.

Списка не существует. Тайна умрет со мной. А всех — не отловят. Сейчас в Каллад живет уже второе поколение, да и синтез сыворотки неплохо поставлен. И, кстати, своей родиной они считают Каллад, давший им шанс на жизнь. Вот вам и третья причина, по которой котят спасает Дэмонра. Подумайте об этом на досуге, Наклз.

— Что ж, графиня, я благодарен вам за разъяснения, — Наклз отодвинул чашку. У него голова шла кругом от свалившихся новостей. — Примите мое восхищение. Вы очень отважная женщина.

Милинда взмахнула красивыми полными руками:

— Да что вы. Я ужасная трусиха. Бывает ночью проснусь, так заснуть не могу. Но здесь нам с Эвальдом ничто не грозит. Мы всегда успеем уехать.

— Никуда эта дура уехать не успеет, — сообщил за спиной Наклза спокойный голос. Магу стоило большого труда не обернуться. Он прекрасно знал, что за креслом — стена, оклеенная цветочными обоями. Наклз, стараясь успокоиться и не обращать внимания на явную чушь, перевел взгляд на чашку. По тонкому белому фарфору причудливо вились золотистые прожилки.

Прожилки стали медленно распускаться в какие-то диковинные цветы и переползать на скатерть.

«Спокойно. Ничего не происходит».

— Мессир Наклз, с вами все в порядке? — голос Милинды долетел как из-за толстого слоя ваты.

— Да, — кивнул маг, не отрывая взгляда от вьющихся по скатерти цветов.

— Врать плохо. Тебе мама в детстве не говорила? — доппельгангер вышел откуда-то из-за кресла и присел на стол, так близко к Милинде, что она вполне могла коснуться его, если бы вытянула руку.

Женщина, конечно, ничего не видела.

— Скажи ей, что она — обчитавшаяся романтических сказок дура. Бывшая шлюха в придачу, кстати, ты же не поверил в сказку про поломойку? Кольцо с ядом на ее пальце. Такая чушь помогает только в романах про отравителей прошлого века.

«Спокойно. Я же прекрасно знаю, что нас здесь двое».

— Спроси, кого она отравить собралась? Пьяную солдатню?

— Мессир Наклз!

— Все в порядке, извините. Голова закружилась.

— Да неужели? — доппельгангер наклонился над Наклзом. Видеть собственное лицо без зеркала было жутковато. — Ты прямо как нервная девица. Но, вообще, нервничать стоит ей. Ты проживешь еще восемь лет, если не умрешь через полгода. А вот ее с муженьком разорвут в той самой комнате, где она тебя встречала. Кстати, в том самом платье.

— Сидите спокойно. Я сейчас принесу лекарство. Или кликнуть доктора?

— Не стоит. Я…

— Посоветуй ей все-таки повеситься. Это будет очень кстати. Трупу конечно все равно, но у пьяной черни бывают очень широкие понятия о прекрасном и…

— Прочь, — сквозь зубы процедил Наклз. Доппельгангер тихо фыркнул.

— Вот молодец. Осознание проблемы…

Дослушивать Наклз не стал. Он схватил чашку и швырнул ее в улыбающееся лицо. Чашка разбилась о стену. Осколки попали на платье Милинды. Женщина тихо вскрикнула, но потом быстро сжала губы, подошла к Наклзу и как следует встряхнула его за плечи.

— Вы меня слышите?

«Да. И, по счастью, теперь только тебя». Мысли текли как-то заторможено. Наклз с удивлением осознал, что ему очень холодно. Зуб на зуб не попадал.

— Мне точно не стоит принести вам чего-нибудь от головы?

— Нет, спасибо, не стоит, — Наклз, тяжело опираясь о стол, поднялся. Скатерть была так же бела и чиста, как и в начале беседы. — Прошу прощения за чашку. Я… извините меня, — маг быстро направился к выходу. В висках у него бешено стучала кровь.

Милинда с неожиданной для женщины силой схватила его за руку.

— Ну нет, никуда вы не пойдете, я вызову извозчика, — не терпящим возражения голосом заявила она.

Маг ловко вывернулся, почти бегом спустился по лестнице, подхватил плащ и выскочил на улицу. Фредерик с перчатками и шарфом в руках проводил его изумленным взглядом.

Как Наклз добрался домой, он не помнил. Дверь открыла Магрит, потому что сам он в замочную скважину ключом попасть не мог, как ни старался. Маг осел на пол прямо в коридоре. Коридор явственно раскачивался из стороны в сторону, и удержать в нем равновесие никак бы не получилось. Где-то над ним промелькнули круглые от ужаса глаза Магрит.

— Врача! Кто-нибудь, ради Создателя, врача позовите! — испуганный голосок звучал как из густого тумана.

— Посоветуй ей лучше позвать тебе исповедника. Толку одинаково, так хоть посмеемся напоследок.