Наревская оборона, разногласия с комбатом. Орденская иерархия. Фронтовая манера. Новый тотальный враг. Свет и тепло… Сага о касках. Гибель Кости Смертина. «Штрафбатя». Два дня отпуска

О том, что дальше происходило на нашем участке обороны Наревского плацдарма, я постараюсь рассказать более кратко в основном потому, что немцы здесь в своей боевой активности были несколько сдержаннее. Командование фронтом подтягивало растянувшиеся за период операции «Багратион» тылы, приводило в порядок войска, так поредевшие к тому времени. Шло восстановление ресурса боевой техники и накапливались все виды боезапаса. Фронт готовился к дальнейшему масштабному наступлению, к одной из важнейших стратегических операций, получившей впоследствии название «Висло-Одерской».

Итак, мы перешли к обороне. Как помнит читатель, в моей роте после повторного наступления, в ходе которого боевые потери составили более 80 %, насчитывалось меньше взвода. Это даже с учетом уже прибывшего пополнения. И вот в эти первые дни организации обороны моего ротного участка меня вызвал к телефону комбат. Впервые с передовой я общался с ним по телефону. Тоном, не допускающим возражений, он приказал мне организовать РОП (ротный опорный пункт). Для меня это его распоряжение оказалось настолько неожиданным, настолько несуразным, что я на какое-то время просто опешил. Такая форма организации обороны роты была бы целесообразна тогда, когда в роте как минимум три более или менее полнокровных взвода. В этом случае в первой траншее занимают оборону два взвода, а третий оборудует позицию во втором эшелоне, и таким образом РОПы становятся основой сравнительно глубоко эшелонированной обороны всего батальона трехротного состава.

А у нас, как оказалось, не только батальона, но даже и роты-то не было! Своими малыми силами я никак не мог организовать ротный опорный пункт, не ослабляя и без того слабую оборону переднего края. Об этом тут же по телефону я и доложил Батурину, сказав ему, что его приказ смогу выполнить только при условии, если мне подчинят еще минимум два полнокровных взвода, или когда в роту прибудет пополнение, достаточное для еще двух недостающих взводов.

Как я и ожидал, подполковник Батурин разразился резкими, негодующими фразами, пригрозив при этом, что он может передумать и не послать в штаб фронта представление о моем назначении на должность командира роты. Понимая, что пока мое назначение не узаконено приказом по фронту, комбат запросто может его отменить, я тем не менее (как говорят, попала «вожжа под хвост») тут же, не раздумывая, спросил его, кому и когда он прикажет сдать командование ротой.

После долгого и тягостного молчания Батурин весьма недовольным голосом изрек: «Пока командуйте! Я еще с вами разберусь!» И тут, словно бес снова меня попутал, я вместо уставного «Есть!» выпалил: «Приходите сюда, в окопы, здесь на месте и разберемся».

Батурин, еще ни разу не побывавший у нас в окопах и вообще на переднем крае, вскипел и уже срывающимся на крик голосом ответил: «Я сам знаю, где мне быть, когда и куда приходить!» На этом наш разговор оборвался.

Потом мне мой бывший ротный, майор Матвиенко, уже ставший замкомбатом, говорил: «Зачем ты лез на рожон? Ну, сказал бы «Есть!», а делал бы как нужно!» Что же, не было у меня ни тогда, ни после такой «смекалки»…

Наш новый (он все еще был «новым», во многом неизвестным, неизученным) комбат оказался человеком, как я убедился вскоре, еще и злопамятным. Были обстоятельства, в которых я не раз чувствовал (не думаю, что мне это казалось) ярко выраженную немилость батуринскую, почти до самого окончания войны.

Между прочим, комбата уже наградили орденом Александра Невского, видимо, «за успешную организацию боев» при восстановлении флангов Наревского плацдарма. После этого он приказал представить офицеров, фактически обеспечивших ему его первый орден, к наградам именно этим орденом. Об этом сказал мне Филипп Киселев, и мы вместе стали составлять реляции на награждение командиров взводов. Жору Сергеева мы представили к ордену Александра Невского, Федю Усманова – к Богдану Хмельницкому III степени. Мне Батурин велел передать, что я буду представлен тоже к Александру Невскому.

Мне пришлось рассказать Филиппу о своей глупой истории с «дважды орденоносцем». Поэтому я попросил Филиппа уговорить комбата согласиться на положенный мне за подбитый танк орден Отечественной войны любой степени.

Когда Батурину представили наградные листы, он долго не соглашался поставить свою подпись на моем. Получалось, что его подчиненный, да еще такой строптивый, получит более высокую награду, чем он сам. Как рассказывал мне потом Филипп Киселев, мой наградной лист активно и настойчиво защищали и Филатов, и Матвиенко. В общем, суммарными усилиями им всем удалось убедить комбата подписать представление.

Батурин собственноручно исправил «первую» степень на «вторую», желчно заметив при этом, что «ордена не выпрашивают, ими награждают по заслугам». Получалось, что в единоборстве с немецким танком я не победил и такого ордена не заслужил, хотя, как мне стало потом известно, Иван Матвиенко предлагал представить меня к ордену Красного Знамени, кавалером которого он уже был. Филипп Киселев незаметно его одернул.

Когда мне рассказали, как происходил этот разговор, я понял, что в наши с комбатом служебные и личные отношения вбит еще один кривой и ржавый гвоздь. Но орден Отечественной войны II степени я все-таки получил. И вручал его мне не сам комбат Батурин, а начштаба, уже майор Киселев. Наконец-то с меня, как гора с плеч, свалилась тяжесть моего «орденского» позора перед близкими, так тяготившего мою совесть все эти долгие месяцы.

Может, потому, что еще не подтянулись базы снабжения фронта и армии, а может, по каким-то другим причинам, но стало значительно хуже с питанием. Солдатского пайка, несмотря на «сидячий» образ жизни в обороне, без атак, изнурительных маршей, перебежек и переползаний, бойцам стало не хватать, и к ним вернулась фронтовая манера делить хлеб, сахар и др. по-особому. Происходило это так: кому-то из бойцов доверяли резать хлеб или делить сахар и еще что-либо «делящееся» на приблизительно равные доли. Затем обычно командир отделения или кто-нибудь им назначенный отворачивался, прикрывал глаза шапкой, а «хлеборез» или кто-то из «доверенных лиц», указывая пальцем на одну из порций, вопрошал: «Кому?» И отвернувшийся должен был назвать одного из бойцов.

И не было никаких обид, никакого роптания, если даже кому-нибудь и казалось, что соседу досталась порция побольше. А поскольку мы, командиры взводов и рот, в боевой обстановке питались из общего солдатского котла, я настоял, чтобы и для нас порядок этот был неукоснителен. Здесь не было никакой возможности чем-нибудь разнообразить наше окопное «меню». Была уже глубокая осень. Да и местного населения, у которого можно было бы, как в Белоруссии, что-либо купить или выменять, вблизи наших позиций не наблюдалось.

И вот случилась другая напасть, к которой привыкнуть мы не могли, уж очень она была неприятной. В связи с устойчивым похолоданием бойцам выдали шапки, шинели, а нам, офицерам, зимнее обмундирование. Особенно рады мы были меховым барашковым жилетам. Поменяли, наконец, всем нательное белье. Правда, походных бань, как это бывало в обороне на белорусской земле, нам не прислали, а уж сколько времени не мылись мы все, окопники!

И то ли из-за того, что эти жилеты, обмундирование и белье не прошли перед выдачей нам должную санобработку, или она была проведена не надлежащим образом, то ли из-за оставшихся после немцев в землянках подстилок или других вещей, но вскоре нас замучили новые враги – насекомые. Не очень приятная деталь фронтового быта, но, если короче – обовшивели мы все изрядно, тотально. Мои просьбы организовать поочередную помывку в походных банях с внеплановой сменой белья и хотя бы частичной санобработкой обмундирования вроде бы были услышаны, но не были почему-то реализованы.

Наконец, невдалеке от наших окопов в низине установили прибывшую походную дезкамеру, на солдатском жаргоне – «вошебойку». И, главное – без бани и без смены белья. Поочередно сдавая в нее то гимнастерки с брюками (оставаясь на холоде в нижнем белье), то рубахи с кальсонами, бойцы прожаривали свое обмундирование. А мы, командный состав, сдали туда и свои меховые жилеты, считая их главной причиной постигшего нас бедствия. И никто не догадался предупредить нас, что от высокой температуры в дезкамере наши жилеты настолько съежатся и покоробятся, что их не только носить не придется больше, но даже надеть не удастся.

Конечно, эти, хотя и не кардинальные меры, да еще то, что нам стали выдавать пакетики «дуста» – порошка, который мы засыпали прямо за воротник, под нательное белье, в какой-то степени уменьшили активность этих кровососов, но победили их мы несколько позднее. Забегая вперед, скажу, что в начале декабря мы ушли на формирование хотя и не в очень далекий, но все-таки в тыл. И только там, после неоднократных санобработок, тотальных стрижек и помывок в походных и деревенских банях, нам удалось одержать окончательную победу в этой войне с паразитами. И решающий вклад в эту победу внес непререкаемый медицинский авторитет, наш батальонный доктор Степан Петрович Бузун, где-то раздобывший так называемое мыло «К», ужасно едкое, которое уничтожало непрошеную живность иногда вместе с верхним слоем кожи. А вскоре нам выдали и новенькие, ароматно пахнущие овчиной меховые жилеты, и мы снова были счастливы.

Пока мы были в окопах, нас не меньше беспокоили и фашистские снайперы. Были также нередки попытки фрицев прощупать надежность нашей обороны сильными артналетами, после которых, как правило, происходили наскоки больших, иногда до роты, групп с танками.

Здесь я впервые увидел, как против танков воевали зенитчики, стоявшие на позициях непосредственно за нашими окопами. Однажды я видел, как их скорострельные пушки встретили немецкие танки меткими выстрелами прямой наводкой, и сразу несколько машин загорелись, а остальные бросились наутек. Атака немцев захлебнулась, не успев докатиться до наших траншей. Потом еще не раз мне приходилось быть свидетелем применения зенитно-артиллерийских установок против наземных целей, и всегда это вызывало восхищение.

Подобные немецкие наскоки на нашу оборону были похожи на разведку боем, с целью выявить нашу систему огневых точек, а заодно и захватить «языка». Однако на нашем участке им этого так ни разу и не удалось, хотя о том, что кое-где их попытки были не безрезультатны, до нас слухи доходили.

И я еще тогда подумал: хорошо, что не согласился на требование комбата Батурина часть изрядно поредевшей роты разместить во втором эшелоне при создании ротного опорного пункта (РОП). Отпор немцам теми немногими огневыми средствами, которыми рота располагала тогда, мы давали надежный, и фрицам ни разу не удавалось приблизиться к нам даже на расстояние броска гранаты. Показалось мне, что и Батурин понял это, поскольку он не поднимал больше вопроса о РОПе. У меня уже были более или менее скомплектованы два взвода, и ко мне в роту был назначен из батальонного резерва новый командир взвода – старший лейтенант Ражев Георгий Васильевич, человек веселый, общительный и, как выяснилось позже, уж очень неравнодушный к женской половине человечества, да и к спиртному тоже. И стала рота наша под командованием одних старших лейтенантов «старлеевской», как говорили флотские штрафники.

Мощные артналеты иногда приводили к серьезным потерям. Люди гибли не только от своей неосторожности или небрежности. Были случаи и прямого попадания крупнокалиберных снарядов и мин в окопы и легкие земляные укрытия. Леса поблизости не было, а для построения надежных землянок ни бревен, ни досок нам брать было неоткуда. В один из таких налетов был серьезно контужен и Георгий Ражев. Недели две он почти ничего не слышал, но в лазарет или в медсанбат уходить не соглашался. Так и командовал!

Но особенно мне запомнилась гибель Кости Смертина (не помню его бывшего офицерского звания, знаю только, что он не был старшим офицером, а был то ли лейтенант, то ли капитан). Он был в роте одним из наблюдателей. В тот день я был рядом с ним и параллельно тоже вел наблюдение с биноклем. Мне удалось обнаружить хорошо замаскированную позицию немецкого снайпера. И я предупредил об этом Костю, посоветовав ему вести себя более осторожно – может быть, этот снайпер за кем-то из нас охотится.

Мое предположение не замедлило подтвердиться: я едва успел присесть, как над моей головой просвистела пуля. Мне и здесь повезло, как часто это случалось со мной. А Смертина я не успел заставить присесть: он хотел, видимо, тоже посмотреть, откуда ведет огонь снайпер. И вторая пуля угодила Косте прямо в середину лба. Он как-то медленно сполз на дно окопа, будто осторожно сел, поднял кверху необычно забегавшие глаза, а его губы стали шептать что-то бессвязное, непонятное. Лицо его быстро стало приобретать землисто-пергаментный оттенок. Индивидуальный пакет был при мне, и я попытался наложить повязку на его, казалось, такую маленькую рану, из которой медленно струилась кровь. Сразу вспомнилось, как нас еще в средней школе обучали по программе ГСО («Готов к санитарной обороне») накладывать на голову повязку, называемую «шапкой Гиппократа». Но ничего не помогло. Умер Костя. Жаль его было особенно, может, потому, что я не успел его вовремя одернуть, а может, потому, что последняя минута его жизни окончилась прямо на моих руках. Но мне не дано было понять, что он хотел сказать невнятным шелестом губ и своими выразительными голубыми глазами.

Фамилию же Кости я запомнил, наверное, потому, что девичья фамилия бабушки моей по материнской линии тоже была Смертина. Когда он прибыл во взвод, который формировался еще до выхода на Нарев, я даже поинтересовался его родословной, чтобы установить, не родственники ли мы. Но если у моей бабушки была часть крови хакасской, заметно были выражены восточные черты лица, характерный разрез карих глаз и четко обозначенные скулы, то этот парень был родом из Ярославля, и черты лица его были совсем другими, какими наделял я в своем воображении древних русичей.

В связи с этим случаем хочется еще вот что вспомнить. У нас в батальоне не было принято надевать стальные каски. Считалось каким-то шиком, что ли, обходиться без них, хотя они на батальонных складах были, и наши снабженцы не раз их нам предлагали. Не знаю, откуда пошло это пренебрежение к каскам, но было оно стойким. И мы, офицеры, своим, как теперь видится, неразумным примером, наверное, тоже поддерживали эту не очень правильную традицию.

Не думаю, что в случае с Костей Смертиным каска могла сохранить ему жизнь, ведь пуля попала ему чуть-чуть выше переносицы и каска все равно не прикрыла бы этого места. Да и сколько приходилось видеть простреленных касок! Но даже после этой трагедии касок так никто и не надевал…

А вот еще некоторые подробности фронтового окопного быта.

Поскольку наступала зима, а окопной жизни пока не было видно конца, мы, как могли, устраивали свое жилье. Отрывали подбрустверные ниши, но не более чем на два человека, хорошо помня трагический случай с Иваном Яниным. Какими-то невероятными путями, включая ночные вылазки за передний край к остаткам разрушенного войной сарая, который немцы держали под постоянным контролем и периодически эти развалины обстреливали, бойцам удавалось раздобыть то обломки досок или жердей, а то и целые горбыли. Добываемый с большим риском «строительный материал» позволял даже сооружать примитивные землянки, наподобие той, в которой размещался я со своей ротной ячейкой управления. Эти укрытия позволяли хоть на какое-то время либо спрятаться от мокрого снега, либо просто обогреться и даже немного обсохнуть.

В стенке землянки делали углубление с отверстием наружу, под дымоход и жгли в этой «печурке» все, что может гореть: обертки от пачек с патронами, какие-то щепочки, палочки, солому, кустарник и прочее. Но что меня поначалу не только удивило, но даже напугало – жгли в этих примитивнейших очагах обыкновенные толовые шашки (конечно, без взрывателей!). Тол в огне плавился и довольно медленно и чадно горел, отдавая более или менее значительное количество тепла. Но страшно было то, что если вдруг в огне оказался бы случайно хоть один, пусть даже пистолетный, патрон, то он сыграл бы роль детонатора, и тогда… Нет, уж лучше не фантазировать дальше. Поэтому, узнав о таком способе отопления, я приказал взводным офицерам строжайше контролировать этот отопительный процесс. Не дай бог, если вместе с обертками от просмоленных патронных пачек попадет туда хоть один патрончик!!!

Дверей в земляночках, естественно, не было. Входы в них завешивались обыкновенными солдатскими плащ-палатками, плотными, светонепроницаемыми. Поэтому, когда не топилась «печь» и когда нужно было написать письмо, докладную или боевую характеристику на бойца, пользовались, как встарь, лучинами.

К тому времени имевшиеся в небольшом количестве у нас трофейные парафиновые плошки давно были израсходованы, и идею их замены подсказал нам Валера Семыкин, передавший мне большую катушку трофейного телефонного провода, который имел плотную резиновую изоляцию и просмоленную оплетку. Подвешивали этот провод под потолком так, чтобы один конец его был несколько выше другого, и поджигали его верхнюю часть. Огонь, постепенно пожирая оплетку с изоляцией, перемещался вниз по проводу. Нужно было только вовремя потянуть обгоревшую часть провода с катушки, лежащей здесь же, в землянке. Света было не ахти как много, но зато вони, а особенно копоти – хоть отбавляй!

Утром, выходя из землянки, мы часто были похожи не то на чертей из преисподней, не то на не виданных еще нами воочию негров. И стоило больших трудов снегом с мылом содрать с лица эту ужасную маску. Хорошо, если выпадал снежок, тогда он, свежий, еще не запорошенный пороховой гарью, был нам отрадой.

Здесь, в окопах Наревского плацдарма, я встретил свой очередной день рождения – 18 ноября. Исполнился мне тогда 21 год. Мы в войну так стремительно взрослели, что, казалось, уже прожили большую, долгую жизнь и чувствовали себя далеко не юношами, каковыми в действительности были.

Мой новый взводный Жора Ражев сообщил мне, что штрафники мне, еще совсем юному, присвоили почетнейшее, и не только по моему мнению, звание «Батя». А кое-кто, учитывая мое заботливое отношение к штрафникам, которое во мне воспитали своим примером и комбат Осипов, и генерал Горбатов, и маршал Рокоссовский, называли меня еще теплее – «Штрафбатя». Не скрою, очень лестным для меня было это сообщение. Это уже потом я догадался отрастить усы, чтобы хоть чем-нибудь показаться старше своего, «бесстыдно юного возраста», как говорил мне один пожилой штрафник (по тем нашим представлениям 40-летние казались стариками).

А с моим днем рождения совпало сообщение об учреждении Дня артиллерии, который должен был впредь отмечаться 19 ноября в ознаменование подвига артиллеристов в Сталинградской битве. И в этот день нам, хотя мы и находились в обороне, ради праздника выдали по фронтовой чарке водки. Так что и мой день рождения отметили одновременно. И радостно было, что со своей наркомовской дозой пришли поздравить меня и Иван Матвиенко – бывший мой ротный, и Валера Семыкин – ПНШ-2, и Филипп Киселев – начштаба, и Алеша Филатов – зам. комбата. Так что с участием еще и моих окопных коллег Жоры Сергеева и Жоры Ражева (в роте у нас оказалось теперь два Жоры), да Феди Усманова компания оказалась очень дружеской, теплой, да и просто по-фронтовому братской. Помянули мы и Ваню Янина, и всех, кого уже навсегда унесла от нас эта страшная и долгая война, конец которой все-таки брезжил уже не так далеко, как год назад.

Вскоре мне принесли письмо. «От жены вашей», – сказал почтальон. Я понял, что это от Риты. Только немногие знали, что женой я называю знакомую девушку, с которой я познакомился немногим более года назад еще в Алкино. И вот с тех пор длился наш долгий «почтовый роман». Опять мы обманули военную цензуру, и по начальным буквам имен людей, которые якобы передают мне поздравления с днем рождения, в ее письме я определил, что ее госпиталь передислоцировался недавно в польский городок Лохув, оказавшийся не очень далеко от нас.

В первых числах декабря нас вдруг сняли с обороны, которую мы спешно передали какой-то полнокровной стрелковой роте. Мы стали готовиться к выводу в тыл, на переформирование.

Оказывается, командующий фронтом маршал Рокоссовский, узнав, что «банда его имени» все еще с октября на передовой, приказал освободить всех штрафников, у которых истекли сроки пребывания в штрафбате, а также тех, которые заслужили своей храбростью и стойкостью досрочную реабилитацию. Радости нашей, особенно тех, кого это непосредственно касалось, не было предела. Жаль только, что Костя Смертин и многие другие не дожили до этой счастливой минуты. Погибли они здесь, уже в обороне.

Быстро собрали мы свои немудреные пожитки и уже на следующий день, передав участок обороны соседям, были со своими бойцами у штаба батальона, разместившегося в домике на краю почти полностью разрушенной небольшой деревеньки. С тревожно бьющимся сердцем (ведь за эти полтора месяца столько между нами произошло!) я пошел докладывать комбату строевую записку о составе роты и боевые характеристики на подлежащих реабилитации. Воспользовавшись подходящей минутой, попросил разрешения отлучиться на 3–4 дня, чтобы навестить в госпитале невесту (Батурину я не стал лгать, будто Рита моя жена, как говорил всем в батальоне – мало ли как он на это среагирует). За меня в роте я предложил оставить командира пулеметчиков, старшего лейтенанта Георгия Сергеева, который в боях был моим заместителем.

Комбат, хотя и не сразу, но назвал населенный пункт, в котором должны сосредоточиться батальонные тылы, штаб и вся моя рота в полном составе, и приказал мне быть там не позднее чем через 2 дня. А роту временно подчинить старшему лейтенанту Усманову. Конечно, он был прав, потому что Сергеев состоял в штате пулеметной роты, а не моей.

Я был так рад неожиданно бесконфликтному разрешению моей просьбы об отпуске, что, испросив разрешения идти, тут же выскочил от него с одной мыслью – «успеть!» и даже не сообразил удивиться такому неожиданно легко полученному мной непредвиденному отпуску. Еще бы! Много времени прошло с тех пор, как расстался я со своей знакомой в Уфе, и вот теперь, после более чем годичной переписки, кажется, может наступить наша встреча уже на фронте.

Короткие распоряжения Феде Усманову, который все понял с полуслова. И я, схватив вещмешок, где был мой сухой паек, уже мчался к проходящей недалеко дороге, по которой в обоих направлениях нет-нет да и проходили автомашины. Сориентировавшись по карте, определил, что при удачном стечении обстоятельств смогу сегодня же на «перекладных» попутках добраться до Лохува. Первая же остановившаяся машина оказалась просто подарком судьбы – она ехала в тыловой район фронта и именно через Лохув. Фатальное везение!

Уже через несколько часов мы въехали в этот небольшой городишко.

Бросился я к первой попавшейся повозке, запряженной какой то тощей лошаденкой, которой управлял совсем молодой солдатик (почему-то без погон), и спросил его, где размещается госпиталь. Я целый день не переставал удивляться, как мне везло. В солдатике этом я с трудом, но узнал брата Риты, Стасика, уехавшего, как оказалось, с госпиталем и мамой-фельдшером на фронт. Он тоже, кажется, узнал меня и на мой вопрос ответил вопросом: «Вам нужна Рита Макарьевская?» Я вскочил в повозку, и этот «кучер» не спеша повез меня к госпиталю.

Вскоре мы подъехали к группе домов, в один из них вбежал Стасик, но быстро выскочил оттуда и сказал, что Риту не выпустили, там какие-то важные занятия проводит сам начальник госпиталя, а она сказала, чтобы мы шли к ним домой. Пока мы шли, в мозгу моем крутились мысли, как быть с неприятными насекомыми, в связи с которыми мне в чужом доме и появляться-то не следовало. Думал, подожду Риту на улице, благо вечер был не очень морозным, посмотрю на нее, узнаю ее планы, да и возвращусь к себе в штрафбат.

Пришли. Екатерина Николаевна в окно увидела нас и вышла, узнав меня. Видимо, я очень покраснел от стыда за предстоящее признание, потому что она сразу встревоженно спросила, что со мной, не болен ли я. Пришлось сразу, без предисловий, выложить ей все и сказать, что я лучше подожду Риту здесь, на улице. Однако она, сразу все поняв и оценив важность предстоящей встречи для нас, мгновенно приняла другое решение: «Заходите, Саша, не стесняйтесь этого недуга. К сожалению, на фронте это не редкость, очень многие раненые к нам поступают с этим. Мы сейчас примем нужные меры».

Зашли. Екатерина Николаевна тут же заставила меня снять обмундирование, пройти в маленькую комнатку (видимо, Стасика), отдохнуть, пока придет Рита. Облачила она меня в тесноватый, явно не по моему росту медицинский халат. Гимнастерку и брюки мои тут же стала тщательно гладить раскаленным утюгом.

Я не представлял, как же произойдет наша встреча. Несмотря на почти бессонную перед этим ночь (да еще и не одну!), ушедшую на написание боевых характеристик штрафникам, передачу района обороны и другие дела, все-таки от волнения перед встречей меня даже и не клонило ко сну.

Через несколько часов прибежала Рита. Видимо, Екатерина Николаевна ввела ее в курс дела, и она не удивилась, бросилась ко мне, и мы, обнявшись, долго так стояли.

Рита за прошедший год изменилась, повзрослела! Не раз стиранная гимнастерка с погонами на ее ладной, чуть пополневшей фигуре сидела ловко, вместо солдатского ремня на ней был офицерский, видимо, матери. Такая же высветленная от стирок юбка.

Мне показалось, что она радовалась этой, подаренной нам судьбой встрече, и пока неугомонная Екатерина Николаевна многократно утюжила мои гимнастерку и брюки, мы говорили, говорили, говорили… Вспоминали все, что произошло за этот год с нами до сегодняшнего вечера. Да, о такой встрече мечтали мы долгие дни, недели, месяцы…

Теперь, когда в работе над этой книгой нахлынули воспоминания о том тревожном времени, наверное, пришла пора подробнее рассказать об истории нашего знакомства и романтических отношениях, завершившихся вскоре фронтовой свадьбой. Этому я посвящу, хотя бы коротко, следующую главу своих воспоминаний.

Не знаю, как это у меня получится, ведь так много тогда всего произошло, но следующая глава моей книги в основном будет романтическая.