Пандора в Конго

Пиньоль Альберт Санчес

Самое сердце черной Африки. Конго… Пылающая адская бездна… В этих щетинистых зарослях двух ополоумевших от собственной алчности братьев ждет смертельная наживка. На месте найденного золотого прииска британская экспедиция натыкается на страшное, кровожадное племя, обитающее в недрах земли. В их акульих зрачках нет ни грамма любви. Их смех напоминает карканье ворон. Сражение в глубине заколдованной шахты перерастает в дикую бойню, и на этом история только начинается… История убийцы, двух аристократов, одинокого писателя и девушки с горячей кожей цвета молока, рожденной под каменным небом…

История, равноценная тысячам обжигающих чашек кофе, лишающая сна, непостижимая для человеческого разума…

«

Захватывающий, глубокий роман приключений в духе Конрада, Лавкрафта, Киплинга…

»

El Pais

«

Сюжетное полотно

«

Пандоры

»

соткано с большим мастерством: интрига не раскрывается на протяжении всей книги!..

»

Solodelibros.es

 

Пролог

Конго. Представим себе часть суши, равную Англии, Франции и Испании вместе взятым. Потом представим, что все это пространство покрывают деревья от шести до шестидесяти метров высотой. А под этими деревьями – ничего нет.

Почему я снова пишу ту же книгу, ту же самую историю? Прошло больше шестидесяти лет с тех пор, как она была написана. В свое время книга наделала много шума, заслужила немало похвал: прекрасные отзывы о ней сыпались как из рога изобилия.

Вчера, после долгого перерыва, мне захотелось перечитать ее. Это было мое собственное творение, однако теперь я не мог отождествить себя с тем желторотым юношей, который его написал. Страницы книги сопровождали меня всю жизнь. Но сейчас они не волновали меня.

Зачем мне понадобилось снова рассказать эту историю? Ради НЕЕ? Не знаю. Может быть, из-за чего-то еще более значительного, чем ОНА.

Когда все было кончено, я написал ей стихи.

Любимая Амгам. Ты – подземный туман. Я – бескрылый крот. Между нами – вся твердь земли. Случалось тысячи раз: Винчестер и Смит и Вессон, Склизкое желе глаза И трупики тараканов, Утонувших в бутылке шампанского. Никому узнать не дано: Вертикальные войны, Факелы под моросящим дождем И тепло кофеварки Под кожей белее муки.

Это скверные стихи, я на их счет не заблуждаюсь. Книга, написанная по чужому сценарию, не была моей книгой. Сейчас я могу дать себе волю.

Конго. Зеленый океан. И там, под деревьями, – ничего нет.

 

1

Эта история началась с трех похорон и закончилась одним разбитым сердцем – моим. Летом 1914 года мне исполнилось девятнадцать лет, и я был полуастматиком, полупацифистом и полуписателем. Полуастматик – потому что кашлял вдвое меньше, чем больные, но вдвое больше, чем здоровые люди. Полупацифист – поскольку у меня не хватало пороху, чтобы выступать против войн, я просто отказывался в них участвовать. Полуписатель – потому как слово «писатель» слишком громкое; даже называть себя «полуписателем» было с моей стороны преувеличением. Я занимался тем, что писал книги на заказ. Иными словами, был литературным негром. (В издательском мире неграми зовут тех, кто пишет книги, которые подписывают другие.)

Кто в наше время помнит о докторе Лютере Флаге? Никто. И забыт он вполне заслуженно. Но до Первой мировой его книги пользовались немалым успехом. Он был одним из авторов дешевых романов. Действие всех историй доктора Флага (мне так никогда и не удалось узнать, имел ли он эту ученую степень) происходило в Африке, и они всегда занимали ровно восемьдесят страниц. На оборотной стороне обложки всегда помещалась одна и та же фотография доктора Флага – человека с густой седой шевелюрой и бородой прямоугольной формы, которого судьба вела прямым путем мудрости. Склонившись над столом, где была разложена огромная карта Черного континента, он указывал пальцем в какую-то точку, держа другой рукой перед правым глазом монокль. В его взгляде угадывалось множество тайн.

Трудно найти на свете место, которое бы могло подарить писателю столь обширный набор элементов для повествования, как черная Африка. Масаи, зулусы, восставшие буры. Саванна и джунгли. Слоны, крокодилы, бегемоты и львы. Следопыты и охотники. И все это вместе. Располагая таким набором ингредиентов, волновавших воображение, и обладая некоторой фантазией, написать дюжину простеньких историй не стоило большого труда. Однако доктор Флаг стал самым продуктивным из всех английских авторов. Вот уже двадцать лет подряд он публиковал три повести в неделю. Если каждая из них занимала ровно восемьдесят страниц, нетрудно сосчитать, что за семь дней их число достигало двухсот сорока. В среднем, если я не ошибаюсь в расчетах, 34,2 страницы в день. Но скажите мне, кому под силу писать по 34,2 страницы в день двадцать лет подряд? Никому.

В то время судьба свела меня с неким Франком Струбом. Струб был негром доктора Лютера Флага. Он предложил мне работу. Поскольку доктор Флаг платил ему постранично, Струб был заинтересован в том, чтобы писать как можно больше страниц в день. У него была жена и трое детей, а трое детей – прекрасный стимул для сверхурочной работы. Однако всему есть предел. Поработав некоторое время на доктора Флага, Струб дошел до полного нервного истощения.

Несмотря на недавнее знакомство, между нами завязались довольно непринужденные отношения. Однажды он пригласил меня пообедать в дешевом ресторане на севере Лондона. Заведение было набито пролетариями; мы орудовали приборами, прижимая локти к бокам, словно куры в тесном курятнике. Гомон стоял невообразимый. Чтобы понять друг друга, мы вынуждены были орать, подобно глашатаям на площади, несмотря на то что сидели друг против друга.

– Послушай, Томи, – сказал Струб, покончив с десертом, – если дело пойдет так и дальше, меня отправят в сумасшедший дом. Я обязан сдавать старикану свою порцию страниц каждую неделю. Если не сдам, он меня рассчитает. У него такая манера: выжимает из негра последние соки, а когда тот выдыхается, ищет нового. Я не могу потерять эту работу, Томи, у меня трое детей.

– Черт подери, Франк, – проговорил я сочувственно, – это ужасно.

– Мне пришло в голову, что ты мог бы мне помочь. Я буду тебе платить немного меньше, чем он платит мне. Я заработаю небольшие комиссионные с тех страниц, которые напишешь ты, это правда. Но пойми, у меня трое детей. Кроме того, ты еще зеленый, у тебя никакого литературного опыта. Я беру на себя определенный риск.

Я колебался, однако ему хотелось решить дело поскорее.

– Не беспокойся, – сказал Франк, – тебе придется просто следовать литературным сценариям старого Флага. И помни: восемьдесят страниц, ни больше, ни меньше. Это требование типографии. Ну что, хочешь получить свой первый сценарий? – спросил он, подмигивая мне. – Конечно, хочешь, тебе не терпится написать свою повесть. Тогда бери.

И Струб протянул мне пару страничек машинописного текста. Не успев даже вытереть губы салфеткой, он поднялся из-за стола:

– Официант! Этот молодой человек за меня расплатится. – И, обращаясь ко мне, добавил: – Ты ведь не будешь против, Томи? По правде говоря, я нашел тебе приличную работу. Даже больше, чем работу, – возможность вознестись на Парнас. Ну, я пошел. Моя сегодняшняя порция страниц еще не закончена.

– А когда надо сдать эту книгу? – спросил я. Струб засмеялся:

– Когда? Вчера надо было сдать. Действуй.

Придя домой, я прочитал эти странички. У меня создалось впечатление, что у доктора Флага не хватало времени даже на то, чтобы отредактировать свои сценарии. Текст был напечатан на машинке наспех и весьма небрежно. Сценарий назывался «Пандора в Конго». Он стал моим первым контактом с индустрией литературного творчества. Наверное, именно поэтому текст сохранился у меня до сих пор. Вот он.

ПАНДОРА В КОНГО

ГЛАВА 1

– Опишите Молодого Пастора Англиканской Церкви.

– Героя направляют сопровождать Святых Отцов, которые возвращаются в свою Миссию в Африке.

(Помните, что герой ВСЕГДА должен быть МОЛОД и ПРИВЛЕКАТЕЛЕН, а для описания МОЛОДОСТИ и КРАСОТЫ нам нужны ПРИЛАГАТЕЛЬНЫЕ. Я давно убедился в том, что искусство использования прилагательных вам не знакомо. Однако теперь я начинаю подозревать, что для ваших умственных способностей, чрезвычайно ограниченных, недоступны даже понятия МОЛОДОСТИ и КРАСОТЫ.)

ВСЕГО страниц в первой главе: 5.

ГЛАВА 2

– Духовная борьба в Миссии; герой ощущает, что его Вера колеблется, после того как в Африке ему пришлось столкнуться с низменной сутью язычества. Дело в том, что Черный континент может очень легко превратиться в Ящик Пандоры, откуда появляются чудовища и привидения, стоит только его открыть. ((Теперь до вас дошло значение названия романа?))

– Герой удаляется в сельву, чтобы предаться там размышлениям. Лев собирается Сожрать его. Герой Приручает Льва и Называет его СИМБА.

– Герой и СИМБА (не забудьте, что это прирученный Лев) продолжают вместе свой путь в глубь сельвы. Они заблудились, но обнаружили Римский Каструм!!!

(Примечание. Каструм – это военный лагерь римлян. Дело вовсе не в том, что я сомневаюсь в вашей образованности. Если я и привожу здесь значение слова «каструм», то лишь потому, что сомневаюсь в вашей способности найти в словаре какое бы то ни было слово, хотя бы из двух слогов.)

– В лагере, скрытом в сельве, находятся остатки римского легиона, заблудившегося там в I веке ДО Рождества Христова во время поисков истоков Нила. Колония постепенно уменьшалась, и на настоящий момент в ней осталось только два истинных легионера, светлокожих и воинственных.

(Совершенно очевидно, что мы НЕ можем привести какого-либо удовлетворительного объяснения, которое бы оправдало возможность сохранения генетического кода в глубине сельвы и без всякого участия женской утробы. Ничего не поделаешь, это типичная проблема повествования, когда не остается ничего иного, как прибегнуть к ТЕОРИИ СПОР.)

– Два римских легионера ведут не слишком напряженную борьбу с племенами пигмеев, населяющих эти края. Это крайне воинственные существа, склонные к антропофагии и коллекционирующие черепа.

ВСЕГО страниц во второй главе: 25.

ГЛАВА 3

– Герой сомневается в том, что ему следует доносить до легионеров БЛАГУЮ ВЕСТЬ (они не имеют о ней ни малейшего понятия, потому что их предки покинули пределы римской империи в I веке ДО Рождества Христова, не забудьте об этом).

Поскольку герой боится, что он сам потерял веру, ему кажется нелогичным внушать евангельские истины легионерам.

(Вам понятна эта душевная тонкость???????? Надеюсь, что да.)

ВСЕГО страниц в третьей главе: 5.

ГЛАВА 4

– Страшная битва между ордами пигмеев-антропофагов, которые штурмуют лагерь, и римскими легионерами, которые его защищают. Герой принимает участие в обороне, и Симба тоже.

– Герой проводит научный эксперимент для изучения. Двух пигмеев, взятых в плен во время битвы. Перед публикой он трепанирует их черепа; в результате ему удается доказать, что они НЕ принадлежат к роду человеческому в отличие от легионеров, которые, как я сказал раньше, светлокожи и говорят на латыни.

– Я забыл упомянуть, что два легионера приютили у себя принцессу банту, очень красивую, но чернокожую, которая заблудилась в сельве и набрела на лагерь. Два брата очень любят ее, но поскольку оба крайне целомудренны, то и пальцем ее НЕ трогают. (ПОДЧЕРКНИТЕ это.) Наш герой тоже влюбляется в нее. Сложная внутренняя борьба между плотской страстью и стремлением к святости.

ВСЕГО страниц в четвертой главе: 15.

ГЛАВА 5

– Новый штурм пигмеев, на сей раз их целые полчища. Миллионы пигмеев атакуют Каструм и уничтожают двух легионеров, несмотря на их героическое сопротивление. Героя при этом, естественно, не убивают, иначе повесть бы закончилась. Его берут в плен. Симбу ранят в лапу. Чувствуя приближение гибели, герой велит ему бежать, невзирая на сопротивление верного Симбы, который отказывается покинуть своего хозяина. В конце концов Симба все-таки подчиняется ему и углубляется в чащу. Прежде чем вернуться в свой город, устроенный на ветвях деревьев, пигмеи проводят ночь в лагере. Героя и принцессу они привязывают к двум параллельным столбам. Принцесса признается нашему герою, что безумно влюблена в него!!!! Но путы не позволяют ему поддаться плотскому искушению. (((Если мы ловко это опишем, то избежим появления в рассказе греховных сцен, которые всегда неуместны. Оцените-ка мою повествовательную тактику! Этому явлению, голубчик, которое неизвестно вам ни одним из своих проявлений, есть название: Т-А-Л-А-Н-Т.)))

– Пигмеи уводят с собой героя в качестве трофея. Принцесса банту остается в лагере с небольшим отрядом пигмеев, которым поручено продать ее арабским работорговцам. Как только герой оказывается в древесном городе пигмеев, они устраивают большой праздник. (Это племя живет в хижинах, построенных на ветвях деревьев; опишите их как обезьян, у которых довольно умелые руки.) Жуткое ночное зрелище. Пигмеи готовят огромный котел, в котором они собираются сварить героя. Они пьют кровь из черепов легионеров, погибших в сражении. Оргия: миллионы пигмеев танцуют и прелюбодействуют повсюду, точно тучи комаров. (Оргия оргией, но поаккуратнее с эротическими сценами. От такого извращенца, как вы, всего можно ожидать.) ВСЕГО страниц в пятой главе: 10.

ГЛАВА 6

На следующее утро пигмеи хотят сварить и сожрать нашего героя. Пленник предупреждает их, что стоит им до него дотронуться, и «он погасит Солнце». (Это, само собой разумеется, солнечное затмение, которое указано в астрономическом календаре.) Ужас пигмеев, когда Солнце скрывается. Симба, который, несмотря на раны, разыскал своего хозяина, яростно нападает на пигмеев, приводя их в замешательство!

– Герой и Симба скрываются. ВСЕГО страниц в шестой главе: 15.

ГЛАВА 7

– Герой и Симба без малейшего труда уничтожают немногочисленных пигмеев, которые остались в римском Каструме, чтобы охранять пленницу. Триумфальное освобождение принцессы.

– Пережитые события укрепили ВЕРУ героя в Бога. Принцесса испытывает разочарование, когда ее возлюбленный отказывается жениться на ней (приведите какие-нибудь убедительные доводы, какие хотите, но свадьбы быть НЕ должно. Черномазые не выходят замуж за англичан. Несчастная любовь гораздо более выгодна в литературном отношении, ВСЕГДА ПОМНИТЕ ОБ ЭТОМ). Принцесса банту, Симба и наш герой возвращаются в Англию. Кроме того, он увозит с собой одного особенно мелкого пигмея, настоящего пигмея-карлика, в качестве научного экспоната.

Принцесса банту очень счастлива в монастыре. Лев Симба и пигмей-карлик очень счастливы в зоопарке. Герой регулярно навещает их и поддерживает со всеми исключительно дружеские отношения.

Все эти приключения герой вспоминает много лет спустя, будучи архиепископом Кентерберийским и весьма уважаемым лицом в церковных кругах.

ВСЕГО страниц в седьмой главе: 5.

КНИГА В ЦЕЛОМ: 80 страниц.

КОНЕЦ ПАНДОРЫ В КОНГО

НЕ ОТКЛОНЯЙТЕСЬ ОТ СЦЕНАРИЯ!

НЕ ЖАЛЕЙТЕ ПРИЛАГАТЕЛЬНЫХ!!

НЕ ЗАБУДЬТЕ О СРОКЕ СДАЧИ РУКОПИСИ!!!

Когда я вспоминаю дни, последовавшие за прочтением сценария, то не перестаю удивляться собственной наивности. Увы, я был очень молод, и возможность публикации моего произведения внушала мне некий священный трепет. Отсутствие на обложке моего имени или то, что обложка эта будет мягкой, большого значения не имели. Если книга не придется по вкусу доктору Флагу, пострадает Франк Струб и его трое детей. А мне совсем не хотелось, чтобы бедная семья расплачивалась за мою литературную неопытность.

Я воздержусь от комментариев насчет сюжета книги. «Пандора в Конго» была самым обычным дерьмом доктора Лютера Флага. Но, повторюсь, речь шла о моей первой книге – неважно, хорошей или плохой, – и ради этого стоило потрудиться на совесть. Я решил тщательно собрать информацию и заперся в публичной библиотеке. На третий день поисков мои выводы оказались немногочисленными, но бесспорными:

1) пигмеи не были антропофагами;

2) львы в сельве не живут;

3) в чем, черт возьми, состояла Теория Спор?

Отдавая дань воображению и несколько расширив рамки поэтической вольности, я мог допустить, что герой приручил льва. Или что целый римский легион заплутал в окрестностях Нила. Относительно пигмеев я никогда раньше не задавался вопросом, принадлежат ли они к роду человеческому. Но, к моему ужасу, все этнографы описывали их как самое мирное человеческое сообщество, построенное на принципах анархии. Как же тогда они могли создать империю? Следовательно, пигмеев доктора Флага просто не существовало. А без полчищ пигмеев-каннибалов не могло быть книги. Однако я не решился изменить литературный сценарий самого Лютера Флага. По этой причине вечером того же дня я направился к Франку, чтобы изложить ему суть проблемы.

Было очень поздно, и, когда дверь открылась, я уже раскаивался в том, что позвонил в колокольчик. Франк принял меня в майке и тех самых комичных трусах, которые мы все носили до Первой мировой. Увидев меня, он заулыбался. Но, когда понял причину моего визита, выражение его лица изменилось:

– Я думал, ты пришел сдать мне повесть, законченную и хорошо отредактированную! – заявил Струб с порога.

– Но дело в том, что львы в сельве не живут, Франк… – попытался оправдаться я.

– Львы? Какие еще львы? Естественно, они живут в сельве! Раз доктор Флаг говорит, что львы живут в сельве, значит, они там живут! И точка! Если целый легион римлян не смог найти дороги назад, почему бы какому-то паршивому льву там не заблудиться? Или ты вообразил, что львы пользуются компасом?

– Но, Франк, пигмеи не каннибалы…

– А тебе что за дело до того, каннибалы они или вегетарианцы?! – оборвал он меня. – Ты что, спятил, Томи? Или ты хочешь, чтобы Флаг съел меня живьем? Он может подать на меня в суд и обвинить в любых грехах, стоит ему захотеть. Даже в плагиате.

В окне дома зажегся свет. Франк, увидев это, распалился пуще прежнего.

– Смотри, до чего ты довел дело! Теперь еще и дети проснулись. Ты что, хочешь, чтобы им пришлось спать на улице? Ты этого добиваешься, Томи? Ты решил разорить мою семью?

– Конечно же нет, Франк…

– Тогда иди домой и пиши эту идиотскую повестушку! У тебя есть еще три дня, Томи. Через три дня ты мне должен принести ее перепечатанную на машинке в трех экземплярах. А теперь иди домой! И поставь новую ленту, а то под копирку третья копия выходит плохо.

Прежде чем закрыть дверь, он понизил голос. Но даже теперь, шестьдесят лет спустя, я отчетливо слышу его слова:

– Что ты о себе вообразил, Томи? Что ты ученый? Философ? С сегодняшнего дня ты писатель, Томи, паршивый писатель.

Как я поступил? Просто отправился домой и написал «Пандору в Конго» за три дня и две ночи. Струб даже не дал мне возможности задать ему вопрос о том, в чем же состояла Теория Спор.

В начале главы я сказал, что эта история началась с трех похорон, однако до сих пор не показал читателю ни одного трупа. На самом же деле история пока еще не началась. Мне просто необходимо было как следует объяснить, в чем состояла моя работа. Иными словами: если кто-то воображал, что труд литературного негра чем-нибудь привлекателен, надеюсь, теперь в этом разочаровался.

После «Пандоры в Конго» последовало множество подобных повестушек. Все они были столь же отвратительны, как и первая, а может, даже и хуже. В это трудно поверить, но в самом деле попадались и гораздо более скверные.

Схема всегда повторялась и была до безумия патриотичной: британские следопыты оказывались самыми славными в мире, французы – страшными занудами, итальянцы – жеманными, а португальцы – совершенными троглодитами. Сюжеты отдавали милитаризмом в духе Библии: большинство героев были либо миссионерами, либо военными, а иногда и тем и другим сразу: военными капелланами. Расизм, который пронизывал повествование, казался реакционным даже для того времени. Все персонажи-африканцы делились на две категории: благородные дикари и дикари-каннибалы. Первые могли претендовать на роль покорных слуг, чей интеллект не превышал уровня восьмилетнего ребенка. О вторых я предпочитаю не вспоминать.

Что касается моих доходов, жаловаться мне не приходилось. Правда, Франк платил мне мало, даже очень мало. Старикан Флаг нещадно эксплуатировал его. А поскольку я работал негром у другого негра, мне приходилось терпеть двойную эксплуатацию. Я принимал безоговорочно тот факт, что Франк присваивал часть моих теоретических доходов. В противном случае с какой стати он стал бы давать мне работу? С другой стороны, мне было нетрудно войти в положение отца многодетного семейства.

Однажды Франк не пришел на встречу в условленный час. Обычно мы встречались в небольшом пабе и обменивались материалами. Я вручал ему законченную повестушку, а он передавал мне сценарий следующей. Мы оба не любили терять время впустую. Поэтому, прождав его три четверти часа, я сильно растерялся. Только невероятные обстоятельства могли объяснить его отсутствие. Мне пришло в голову, что он заболел или кто-то из детей подцепил ветрянку, а может быть, все трое сразу. Наконец я решил сходить к нему домой.

Женщина, которая открыла мне дверь, была негритянкой. Меня удивило, что Франк мог на ней жениться. В 1914 году смешанные браки представляли собой редчайшее явление, но я подумал, что, возможно, его увлечение Африкой началось именно с этого брака. Женщина казалась настоящим комком нервов. Она сказала только:

– Вы друг Франка? Проходите, пожалуйста!

Она проводила меня прямиком в спальню и указала на кровать.

Действительно, обстоятельства, не позволившие Франку прийти на встречу, оказались чрезвычайными: он умер.

Один его глаз смотрел вверх, а другой был закрыт, словно подмигивал вечности. Я уже говорил, что Франк не принадлежал к числу моих близких друзей, отнюдь нет. Но подобное несчастье способно взволновать любого человека.

– О, госпожа Струб! Я вам так сочувствую! – воскликнул я, заключая ее в братские объятия. – Если вам нужна помощь, если я могу что-нибудь сделать для вас или для ваших троих детей, не стесняйтесь попросить меня об этом; я все сделаю, клянусь честью. Бедный Франк! Как ему не повезло!

Женщина нахмурила брови, и я понял, что мои слова показались ей странными.

– Какие дети? – спросила негритянка. – Насколько мне известно, у Франка нет детей, он холостяк. – Она сразу же исправила свою оговорку: – То есть был холостяком.

Ее заявление поразило меня, и я отступил на шаг.

– Холостяком? А с кем же тогда я имею честь разговаривать?

– У нас с ним был уговор. Ночь со среды на четверг мы всегда проводили вместе. Сегодня я проснулась и увидела, что он мертв. – Она объясняла это, избегая смотреть мне в глаза. Неожиданно в ее голосе зазвучали игривые нотки. – Мне кажется, я вас знаю. Не тот ли вы молодой человек, который однажды вечером постучал в эту дверь? Я вас видела через окно.

В то время практически вся литературная продукция Лютера Флага была делом моих рук. Я выработал отличную систему и был способен кропать три повестушки в неделю. На самом деле иногда я даже начинал писать книгу до того, как получал сценарий. Франк ограничивался тем, что исправлял мою пунктуацию (мне всегда плохо давались точки и запятые, а тем более точки с запятыми), немного изменял отдельные абзацы, если героям недоставало патриотизма, и вычеркивал те, в которых негры выглядели слишком умными.

Обескураженный, я опустился на стул, не выпуская из рук шляпы. Мой взгляд был устремлен на кровать: в голове роилось множество мыслей, но ничего путного я придумать не мог. Сейчас уже трудно припомнить ход моих размышлений. Прошло больше шестидесяти лет с того дня, как умер Франк Струб.

– Какого большого писателя потерял мир! – сказала женщина. Теперь она казалась более расстроенной.

– Да, большого писателя… – эхом повторил я.

– Вы знаете доктора Флага? – оживилась она. Воистину, ее настроение менялось с огромной скоростью.

– Да, я кое-что о нем слышал, – пробормотал я, не слишком вслушиваясь в ее слова.

– Хотите, я вам кое-что расскажу? Так вот – книги доктора Флага написал не доктор Флаг!

И она рассмеялась еще веселее.

– Неужели правда? – спросил я.

– Честное слово. А знаете, что самое смешное во всей этой истории?

– Позвольте мне сделать предположение: Франк писал повести для доктора Флага.

– Вовсе нет! Это было бы просто смешно, и только. А самое смешное в том, что доктор Флаг воображает, что их пишет господин Спенсер!

Я так и подскочил:

– Кто это еще такой – господин Спенсер?

– Он передает Франку литературные сценарии. Господин Спенсер раньше работал негром доктора Флага. В один прекрасный день он предложил писать эти повести Франку. С этого дня господин Спенсер просто передавал сценарии доктора Флага бедному Франку.

И она снова предалась меланхолическому настроению:

– Бедный Франк. Сценарий написать может каждый. Самое главное – это написать книгу, правда? – И добавила с негодованием: – Совести у него нет, у этого Спенсера. Я всегда говорила бедному Франку…

Я потребовал у нее адрес этого пресловутого Спенсера, потом надел шляпу. Женщина увидела, что я собираюсь уходить, и указала мне на кровать:

– А что мне теперь делать? Как быть с Франком? Вы ведь сказали, что поможете мне.

Но в этот момент я думал лишь о тех комиссионных, которые Франк положил себе в карман за мой счет, выполняя всего лишь роль посредника между неким Спенсером и мной, поэтому ответил ей:

– Мне кажется, барышня, я вам и так достаточно помог.

Женщина постаралась удержать меня за локоть. Вероятно, она поняла, кем я был и зачем пришел в этот дом. Тоном человека, который хочет найти подтверждение своим сомнениям, негритянка спросила:

– Вы ведь писатель, правда?

Сам не знаю почему, но я почувствовал себя воришкой, которого застигли на месте преступления.

– Именно так. А вы проститутка, – выпалил я и ушел. Мой путь лежал к дому господина Спенсера. Мною двигало убеждение, что он, как никто другой, будет заинтересован в том, чтобы я занял место Франка Струба. По сути, ему лишь следовало придать официальный статус отношениям, которые уже реально существовали. А мне оставалось надеяться, что, поскольку посредничество Струба, за которое он получал свои проценты, прекратилось, мои доходы должны возрасти.

Спенсеров дома не оказалось. Сосед, который стоял, облокотившись на железную изгородь, разделявшую два садика перед домами, увидел меня и, указав пальцем в сторону улицы, сказал:

– Вы, наверное, пришли выразить соболезнование семье Спенсеров? Поспешите! Похоронный кортеж отправился на кладбище десять минут назад.

Я не верил своим ушам: пресловутый Спенсер тоже был мертв. Сосед рассказал мне подробности: утром несчастный попал под трамвай. Колеса разрезали его тело на две половины, точно гильотина с мотором.

Что мне оставалось делать? Я поплелся на кладбище. Терять мне было нечего. В моей душе теплилась надежда найти кого-нибудь, знавшего о делах Спенсера, чтобы объяснить ему, кто я такой, и попросить представить Флагу. По правде говоря, мне было не совсем ясно, как действовать на кладбище. Тем не менее я отправился туда.

Найти похоронную процессию Спенсера не составило большого труда. Среди каменных плит, возвышавшихся над газоном, я увидел людей, которые окружили пастора. Он читал Библию и упоминал имя усопшего. Какой-то краснощекий толстяк с короткой шеей держался в последнем ряду присутствующих. Он был так невысок, что время от времени ему приходилось подпрыгивать, чтобы разглядеть что-нибудь за рядами голов других участников церемонии. Я приблизился к нему.

– Какая беда, какой нелепый несчастный случай, – сказал я шепотом, чтобы завязать разговор. – Смерть подкашивает самых достойных из нас.

Толстяк повернул ко мне свою голову на короткой шее:

– Это вы о Спенсере? Спенсер был редкостной сволочью. Я пришел сюда, чтобы получить назад свои деньги. – Он вдруг тихонько рассмеялся. – Говорят, бальзамистам пришлось поломать голову.

– Поломать голову?

– Именно. Спенсер попал под трамвай не один. Колеса перерезали на уровне пояса двух мужчин: Спенсера и его приятеля. Поскольку на них были очень похожие брюки, то достоверно неизвестно, ложится ли он в могилу с собственными ногами или с чужими.

Он прикрыл себе рот рукой, пытаясь сдержать смех. Я размышлял вслух:

– Какое совпадение…

– Не совсем так. Можно сказать, что это был несчастный случай на производстве. Спенсер был писателем, а его знакомый хотел передать ему инструкции для следующей книги.

– Литературный сценарий?

– Ну, да, называйте, как вам будет угодно. Сценарий, инструкции, руководство – кого это волнует? Они заговорились и сыграли в ящик. Такова жизнь.

– А откуда вам все это известно?

– Да он сам мне обо всем рассказал, когда взял у меня денег взаймы. Мы договорились, что он вернет через месяц всю сумму с процентами, когда получит деньги за три книжки, которые писал. Вы только подумайте! Он писал три книги одновременно! Но без инструкций он написать их не мог.

– А почему вам известны все подробности несчастного случая?

– Потому что я сам там был. В течение несколько недель я следил за ним, чтобы получить долг, и знал все подробности его жизни. Спенсер и его знакомый прощались, обменявшись, как всегда, своими бумажками. И я видел, как трамвай перерезал их на две половины. Точнее, на четыре кусочка. – Он нахмурил брови. – Но я должен вернуть свои деньги, и, клянусь богом, получу долг…

Меня осенило. Я схватил толстяка за рукав так крепко, что он отпрянул от меня с испугом, словно ожидая пощечины:

– А кто второй погибший? – воскликнул я. – Доктор Флаг?

– Доктор Лютер Флаг? Да вы спятили! Конечно нет! – возразил мой собеседник. – Доктор Флаг – великий писатель. Боже упаси! Я понятия не имею, какую чепуху писал Спенсер, но, если бы он писал так хорошо, как Доктор Флаг, долгов бы у него не было. – Тут он приблизился ко мне еще немного. – А вы знакомы с произведениями доктора Флага?

Я размышлял вслух, устремив взор к облакам:

– Если второй погибший – не Флаг, то кто же он тогда?

– У меня есть вся серия книг доктора Флага. Кроме разве что апрельского выпуска 1899 года, которого больше нет в продаже. У вас его, случайно, нет? Я бы вам заплатил хорошую цену. – Тут он стал рассказывать. – Полк испанских солдат с Кубы отправляют преследовать корабль, на котором подняли восстание рабы. Негры захватили судно и возвращаются в Африку. Но полк испанцев не сдается и следует за противником в глубь джунглей. Там разыгрывается сражение между негритянским племенем и испанскими солдатами.

Я пришел к единственно разумному выводу, который напрашивался сам собой: Спенсер был просто еще одним Франком Струбом. Он получал сценарии, потом сразу передавал их Франку, а Франк – мне. Таким образом, над Спенсером был еще один человек. Человек, который получал сценарии непосредственно от Флага и передавал их Спенсеру, Спенсер – Франку, а Франк – мне. И этот человек также погиб. Под колесами того же трамвая, что и Спенсер.

– Во время битвы прибывает английский миссионер, который сообщает воюющим сторонам, что Кубу освободили американцы и рабство отменено. И сражение теряет всякий смысл!

Толстяк жужжал над моим ухом, как шмель, мешая мне думать.

– О каком еще дурацком полке вы мне рассказываете? – пробурчал я. – Откуда вдруг взялась война между африканскими племенами и испанцами с Кубы?

– Это сюжет повести, которой у меня в собрании нет. Вы помните эту книгу? Если да, то вы ее читали, а если читали, то, может быть, она у вас сохранилась. Я принимаю предложения. Сколько? Десять шиллингов? О цене мы можем договориться.

На кладбище мне больше делать было нечего. Понурив голову и предаваясь невеселым размышлениям, я поплелся к выходу. Мне казалось, что все кончено, хотя сам не понимал почему.

Почти у самых ворот я встретил еще одну похоронную процессию. Подобные церемонии похожи как две капли воды. Кружок плачущих людей во главе с пастором, который восхваляет усопшего и выражает сожаление по поводу его кончины. Я не собирался задерживаться, но вдруг услышал слова «трамвай» и «несчастный случай».

Это была вторая жертва, сомнений быть не могло. Иными словами: покойный был третьим и последним звеном на пути между мной и Флагом. Среди присутствовавших на церемонии, в первом ряду, стоял человек, чья шевелюра выделялась снежной белизной.

На фотографиях на оборотной стороне обложки невозможно было разглядеть, что красный нос писателя избороздили тончайшие фиолетовые ниточки вен. Нельзя было также предположить, что он хромал на правую ногу. Но передо мной стоял именно он. Вне всякого сомнения, это был доктор Лютер Флаг. Он пришел на похороны своего негра. Надсмотрщика над неграми, если выразиться точнее.

Мне вдруг вспомнились его сценарии – вернее, примечания и комментарии. И должен признаться, что комментарии к «Пандоре в Конго» были исключительно любезными. В других случаях доктор Флаг доходил до того, что называл своего негра литературной проказой, убийцей прилагательных или безграмотным цыганом. Я подумал также, что писатель не ведал того, что негр, которому адресовались язвительные замечания последних сценариев, сейчас стоял от него в двух шагах. Мне не доводилось раньше лично встречаться с Лютером Флагом, но у меня не возникало сомнения в том, что его шансы войти в историю в качестве Авраама Линкольна литературных негров были равны нулю.

Я дождался конца церемонии и, когда люди стали расходиться, направился ему навстречу. В его взгляде с самого начала сквозило пренебрежение. Я протянул ему руку. Его руки лежали на белом набалдашнике трости, и никакого желания ответить на мой жест он не проявил. Старик просто разглядывал мои пальцы, прикидывая шансы получить при этом контакте какое-нибудь кожное заболевание. Чтобы замаскировать свои подозрения, доктор Флаг обратился ко мне мягким тоном; он говорил так, словно нас разделяло огромное расстояние:

– Я имею честь быть с вами знакомым, юноша?

– Наше знакомство опосредованно, доктор, – сказал я весело. – Я негр негра, который работал негром вашего негра.

Это была страшная ошибка. Флагу не пришло в голову, что у нас были общие интересы и что я изъявлял таким способом желание заменить павших в бою. Люди вокруг нас еще не разошлись. Флаг, наверное, подумал, что они могли меня услышать и что я, таким образом, покушался на его честь. А может быть, он обладал вспыльчивым характером. Вероятно, он даже не знал о том промысле, который породило его творчество, и последним звеном которого являлась моя скромная личность. Но, как бы то ни было, он замер, полуоткрыв рот. Его огромный второй подбородок надулся, словно клюв пеликана, которому только что удалось заглотить целого тунца. Щеки стали оранжевыми, а нос еще сильнее покраснел. И когда на его лице забурлил гнев, точно в лабораторной колбе, когда краски стали так угрожающе яркими, будто череп Флага в любую секунду мог разлететься вдребезги, из его рта изверглись слова:

– Я с вами не знаком и не имею ни малейшего намерения знакомиться. Будь я лет на двадцать моложе, я бы вызвал вас на дуэль и сразился бы с вами на саблях!

Доктор замахнулся на меня своей тростью из черного дерева, желая раскроить мне череп. Предвосхищая удар, я инстинктивно схватил трость за противоположный конец. Старик Флаг на мгновение забыл о своей благородной задаче уничтожить меня. Мы стали бороться за обладание тростью: каждый тянул за свой конец, словно двое мальчишек, перетягивающих канат. Все это сопровождалось глупейшим препирательством.

– Оставьте мою трость в покое! – настаивал он. – Не трогайте ее!

– Но вы же сами на меня замахнулись! – пытался вразумить его я.

– Прочь с моих глаз! Вы арабский шантажист! Фарисейский ворон! Бескрылый жук! Отпустите мою трость!

Поистине удручающая сцена. Однако эти оскорбления снесли шлюзы моего терпения. Я был архитектором на жаловании последнего трубочиста. И причиной моей нищеты был Флаг. Он прятался за стеной своего имени, созданного трудом бесчисленных литературных негров, таких же безымянных и плохо оплачиваемых, как я. И теперь этот апостол литературной помойки позволял себе обрушивать на меня обвинения, каким не подвергались даже Сионские мудрецы. Я изо всех сил дернул на себя трость и ответил ему:

– А вы – старый жмот, ничтожный паук, пьющий чужую кровь, и обманщик из обманщиков!

– Как вы смеете оскорблять меня! – завопил он, потянув трость на себя. – Мои произведения вдохновили двадцать пять выпусков британских военных академий!

– Может быть, именно поэтому зулусы расправились с английскими войсками под Изанзлваной! А суданцы – в Хартуме! А буры – в Южной Африке! Теперь мне понятны причины наших поражений в колониях!

– Отпустите мою трость! Мне ее подарил лично император Мономотапы! Прочь отсюда, беспринципный наемник!

– Это я-то – беспринципный наемник? Тогда вы – посол от литературы дурного вкуса! И сутенер от словесности! Заберите свою трость! Мне она ни к чему!

Я просто разжал пальцы. Но от накопленного в стычке напряжения Флаг шлепнулся задницей на землю и покатился кувырком. Он замер пузом кверху, точно огромная черепаха. Подобные усилия в его возрасте не проходят даром, он лежал, открывая рот, словно рыба, вынутая из воды. Помощь подоспела незамедлительно. Услышав наше препирательство, присутствовавшие на церемонии, которые стали было расходиться, снова собрались, чтобы не пропустить подробностей стычки. Один из почитателей поддерживал Флага под локоть, пытаясь помочь ему подняться; какая-то женщина, присев на корточки рядом с ним, вытирала ему лоб платком. Не стоит и говорить, что присутствующие заняли сторону моего противника.

Толпа осыпала меня проклятиями, словно я был осужденным на казнь, который поднимается на эшафот. Я почувствовал себя не в своей тарелке, потому что был очень молод, а молодость – это состояние души, которое очень чувствительно к несправедливости. Что мне оставалось делать? Меня все ненавидели, и никакие оправдания не смогли бы изменить положение к лучшему. Мои щеки пылали жаром духовки, а уши наверняка были краснее перцев. Я разгладил брюки ладонями со всем достоинством, на какое был способен, подобрал шляпу и удалился.

Шестьдесят лет спустя меня разбирает смех: Флаг, кладбище и вся эта сцена, похожая на оперетту. Однако в те минуты, когда я шагал по кладбищенскому газону, мне было невесело. Я был подобен котлу, в котором кипело все негодование человечества. Неожиданно, когда я сделал не более двадцати шагов, какой-то голос сказал:

– Извините. Мне кажется, вы забыли это.

Прежде я не обратил внимания на этого человека: его бесконечно пресная внешность ничем не выделялась в толпе. Незнакомец был одет элегантно и скромно; его лысина казалась врожденной – полное отсутствие растительности делало череп совершенным, он был как луна во время полнолуния. Черты лица, тонко прочерченные, напоминали портрет молодого Ницше. Больше ничего примечательного в его личности не было. Только тоненькая ниточка усов, не шире, чем бакенбард франта.

Должно быть, он шел за мной, потому что протягивал мне пачку листов, перевязанных бечевкой. Я уже совершенно забыл о том, что этот несчастный день начался по вине доктора Флага. Я машинально и рассеянно протянул руку, потому что книга меня больше совершенно не интересовала. Незнакомец улыбнулся:

– Вы когда-нибудь ездили на автомобиле? Я могу подвезти вас, куда хотите.

Нет, я еще ни разу в жизни не ездил в механическом экипаже. А все переживания того дня делали меня восприимчивым к любым проявлениям дружеских чувств, даже самым неожиданным. Я был из тех людей, кого проявления враждебности надолго лишают дара речи, и поэтому сел на сиденье рядом с водителем, по-прежнему не в силах раскрыть рот. В горле у меня пересохло. Незнакомец вынул небольшую фляжку с виски из бардачка автомобиля. Я сделал из нее глоток.

И рассказал ему обо всем. О моих взаимоотношениях с Франком Струбом. О дурацких историях, которые я писал. О невыносимой эксплуатации, которой подвергался. О целой серии нелепостей, венцом которой я являлся. С каждым новым глотком я начинал новую тему. Однако, когда весь пар из-под крышки вышел, я немного успокоился. Что делал я здесь, в этом автомобиле, рассказывая о своей жизни совершенно незнакомому человеку?

Я обратил внимание на руки, которые лежали на руле. Руки всегда выдают возраст человека. Мой добрый самаритянин был моложе, чем казался на первый взгляд. Его ногти с глубокими лунками отливали розовым цветом перьев фламинго. Лысина и усики делали его старше своих лет. Одежда в классическом стиле – тоже. Я почувствовал себя неловко. Мне вдруг пришло в голову, что незнакомец знает обо мне все, а я о нем – ничего. Я попросил его остановить машину, мы были очень близко от центра города. Мой спутник сказал, что не спешит. С покойником его не связывала близкая дружба, и он поехал на кладбище, чтобы выполнить свой долг, поэтому все утро было в его распоряжении. Однако я настоял на своем. Когда я выходил из машины, он протянул мне визитную карточку. На ней значилось: «Эдвард Нортон. Адвокат».

– Мне хотелось бы встретиться с вами еще раз, господин Томсон, – сказал мне мой новый знакомый, не выходя из автомобиля. – Очень вероятно, что наши интересы могут совпасть. Приходите ко мне завтра же, прошу вас.

– Вы воображаете, что мне может прийти в голову подать в суд на Лютера Флага? Такие люди всегда выигрывают все процессы. А мне не по карману платить гонорары адвокатам.

– Вы ошибаетесь, – рассмеялся он. – Я хотел бы поговорить с вами о совершенно ином деле. Приходите завтра к половине девятого. Мой адрес вы найдете на визитке.

Мы распрощались. Я не прошел и десятка метров по улице, как услышал его окрик:

– Томсон! Вы кое-что забыли. Вы уже второй раз теряете свой пакет.

И Нортон вторично вернул мне пакет, в котором лежал сценарий и три копии повести.

– Мне очень понравилось, как вы набросились на доктора Флага. – И добавил: – Я ищу человека, способного на сильные эмоции. До завтра.

В Лондоне 1914 года было очень мало машин. На Трафальгарской площади мой путь пересек «ролс» с откинутым верхом, который вел шофер в белых перчатках. На заднем сиденье восседал приятной внешности старик с тростью, его руки покоились на набалдашнике из слоновой кости. Машина остановилась на перекрестке, уступая дорогу конному экипажу. Я воспользовался случаем и изо всех сил запустил пакет с рукописью в голову Флага, прокричав:

– Получите свое!

Сверток ударил его по затылку, словно камень из пращи. Надеюсь, ему было очень больно.

 

2

В то время я снимал комнату в бедном районе, там, где люди и мыши вели постоянную войну, не доходившую никогда до решающего сражения.

Сто лет тому назад это здание было виллой богатого семейства. Барочный орнамент на фасаде и две лестницы – одна для господ, а другая для прислуги – служили доказательством славного прошлого. Однако очередное расширение лондонских пригородов поглотило здание, что привело к его окончательному и бесповоротному упадку.

Совершенно неожиданно для себя эта горделивая загородная вилла, напоминавшая самые знаменитые курорты, оказалась включенной в городскую структуру британской столицы. Произошло это по вине «Ройал Стил» – предприятия, производившего паровозы и прочие материалы для железных дорог. Завод построили неподалеку, и вокруг появились дома с квартирами для рабочих. Выпасы и свекольные грядки превратились в бедняцкий район. Земельные участки упали в цене, богатые люди переехали в другие места, и дом потерял былой статус. Когда я там поселился, здание возвышалось среди одинаковых домов из красного вульгарного кирпича подобно потускневшей реликвии или одинокому острову.

Я объясняю все это, потому что, не зная истории дома, невозможно было бы понять характер госпожи Пинкертон.

Когда она получила дом в собственность, у нее не оказалось иного выхода, как превратить его в пансион. Господи, от этого времени меня отделяет целая жизнь, но, несмотря на это, у меня до сих пор мурашки бегут по коже, когда кто-нибудь произносит фамилию Пинкертон.

Это была худая и высокая женщина с такой прямой и ровной спиной, словно внутри ее тела проходила труба. Мне никогда не доводилось видеть такого высоко поднятого подбородка: он всегда был устремлен кверху, к самым небесам, словно какой-то невидимый крючок тянул его.

Выражением лица эта особа напоминала кролика, который сосредоточенно жует и нюхает воздух без тени мысли в голове. Ее одежда казалась мне отвратительной. Черные башмаки, черные чулки, черная шаль, всегда черное пальто. Пучок волос на голове в форме кокосового ореха тоже отливал чернотой.

Нельзя сказать, что ее отличала какая-то особая бледность. Но, поскольку никаких иных цветов, кроме черного, она не признавала, по неизбежному контрасту ее лицо заставляло думать о маске ванильного оттенка. Она не носила траура (мне кажется, что она опечалилась только в тот день, когда умерла королева Виктория), просто черный цвет был единственным, который она принимала.

Очень скоро я понял, что именно оскорбляло ее до глубины души: госпожа Пинкертон не понимала, почему остальное человечество не столь желчно и озлоблено, как она сама. И поскольку я не мог полюбить в ней решительно ничего, то попытался хотя бы ненавидеть ее так, как ученые ненавидят вирусы: абсолютно бесстрастно. Однако мои усилия в этом направлении успехом не увенчались.

Я был одним из самых старых квартирантов и, по договоренности с хозяйкой, взял на себя небольшие работы по дому, чтобы сэкономить несколько пенни. В мои обязанности входило вызывать слесаря, когда засорялись трубы, разносить по комнатам жильцов приходившие письма, забирать молочные бутылки у двери. И все в таком роде. Эти задачи особой сложностью не отличались, и я выполнял их с радостью. Но вот разговоры с хозяйкой напоминали прогулки по лесу кактусов. Ее голос царапал барабанные перепонки, подобно наждачной бумаге, и звучал так, словно к тебе обращалась мумия из потустороннего мира, угрожая страшными карами за нарушение какого-то священного табу. Меня особенно выводили из себя ее диалектические ловушки. Пинкертон никогда не бросалась в штыковую атаку или в рукопашный бой, она нападала подобно морской артиллерии, бомбардируя позиции врага с расстояния нескольких миль. Ничто не раздражало меня так, как ее изнуряющие обходные маневры. Она была неспособна просто сказать:

– Мистер Томсон, почему почтовый ящик полон?

Или:

– Мистер Томсон, этот кран засорился.

Или:

– Мистер Томсон, где молоко?

Клянусь, я был бы ей благодарен за прямоту. Но вместо этого она произносила:

– Бывают же люди, которые забывают о своих еженедельных обязанностях.

Разговоры с ней требовали умственной гимнастики, которую не понять человеку, никогда не попадавшему в подобные ситуации. Извилины моего мозга испытывали тройную нагрузку, пытаясь ответить на все вопросы сразу:

А) О каких «людях» она говорит?

Б) Какую именно «обязанность» я не выполнил?

В) О господи, ну почему она не выражается ясно?

Все это может показаться мелочью, но на самом деле было делом серьезным. Человечество изобрело пытки весьма изощренные и тонкие.

Представим себе глаза, которые ищут во всем только изъяны. Уши, способные воспринимать одни ругательства. Представим себе человека, с которым невозможно вести спокойный и обыденный разговор. Стоило ей открыть рот, как мне приходилось быть начеку, предвосхищая нападение в одном из возможных направлений.

Я должен был постоянно думать, какие мысли роятся в ее голове, и это было очень утомительно. Мы напоминали профессиональных шахматистов, каждый из которых должен предвидеть действия противника на пять или шесть ходов вперед.

Другой пример. Прошло несколько месяцев, пока до меня дошло, что она ненавидит обращение «мисс». Она, естественно, не сообщила мне об этом; я пришел к этому выводу, анализируя некоторые симптомы. Каждый раз, когда кто-нибудь говорил ей «мисс Пинкертон», ее подбородок начинал тянуться вверх: все выше и выше; ее взгляд устремлялся прямо в потолок, так что я не раз думал, что она обнаружила там протечку. Ничего подобного. Просто ей не нравилось напоминание о том, что у нее не было мужа, только и всего.

Однажды, в порядке эксперимента, я назвал ее «миссис Пинкертон» вместо «мисс», словно существовал некий воображаемый «мистер Пинкертон», и невидимое поле напряжения, которое она создавала вокруг себя, немного разрядилось. По крайней мере, на несколько минут.

Раз это воронье пугало осталось старой девой, значит, мужчины не такие уж простаки, какими их считают некоторые женщины. За неимением мужа и, как следствие, детей она хотела бы стать одной из тех престижных гувернанток, которые воспитывают детей кайзера. Но у нее ничего не вышло. Ей приходилось довольствоваться судьбой содержательницы пансиона в бедном районе, и ее разочарование невозможно было измерить разумными мерками.

Госпожа Пинкертон не понимала различия между любовью и хорошим воспитанием, и если бы кто-нибудь спросил ее, что больше всего беспокоило ее в этой жизни, она, несомненно, ответила бы, что ей внушает истинный ужас возможность опоздать на собственные похороны.

Кроме самой содержательницы пансиона другим постоянным обитателем дома была Мария Антуанетта. Она носила имя обезглавленной французской королевы, принадлежала госпоже Пинкертон и была черепахой, самой необычной и самой извращенной из всех черепах, живших когда-либо на Земле. Родилась она без панциря или пережила его потерю, мне было неизвестно. Я совершенно не удивился бы, если бы узнал, что какой-нибудь несдержанный обитатель пансиона раздробил ее скорлупу молотком.

Дело в том, что Мария Антуанетта обладала сквернейшим характером. Любое домашнее животное, даже попугайчики-неразлучники, способно воспринять основные нормы поведения и команды: «лежать», «молчи», «пошел вон» и так далее. Для Марии Антуанетты мир был устроен наоборот: она считала, что человеческие существа должны были подчиняться ей во всем.

Черепаха без панциря – это явление исключительное. Если подумать хорошенько, то черепахи вообще довольно странные животные: слоновые ноги, уменьшенные в размере, клюв попугая и смехотворный хвостик. А Марии Антуанетте, кроме того, недоставало панциря.

Смотреть на ее худющее, словно сосиска, тельце, обтянутое шелушащейся кожей рептилии, было противно. Не имея ни малейшей возможности спрятать куда-нибудь голову, она горделиво вытягивала шею, словно трубу перископа, бросая вызов тем представителям рода человеческого, которые отважились бы высказаться неуважительно об уродстве сего вездесущего создания. Ибо Мария Антуанетта ни на минуту не останавливалась, передвигаясь судорожными бросками пловца, страдающего эпилепсией.

Невозможно было привыкнуть к этому зрелищу: черепаха, которая бегает, как таракан, освободившись от груза своего панциря. Временами можно было видеть ее тень, которая мелькала вдоль стен, огибая углы. Мария Антуанетта ненавидела всех, кого пугал ее облик. А это означало род человеческий в целом и Томи Томсона в частности.

Забудем на некоторое время о Марии Антуанетте. Больше всего меня удивляли те странные отношения, которые поддерживали Пинкертонша и мистер Мак-Маон. Несмотря на шотландскую фамилию, он был ирландцем. Существует предубеждение, что все ирландцы – пьяницы, шутники и грубияны, а я считаю, что писатели должны избегать упрощающих реальность стереотипов. Однако Мак-Маон был именно таким. Католик, отец семерых детей (а может быть, восьмерых, я точно не помню), большой шутник. Его поведение, особенно за столом, покоробило бы, наверное, даже команду пиратского корабля.

Он поселился в пансионе немного позднее, чем я. Его мускулы с годами потеряли былую упругость, но вырисовывались под кожей, словно стволы канадских секвой. Коротко подстриженные, как у моряков, волосы, были густыми, словно щетка. Он приехал в Лондон, как большинство его соотечественников, в поисках более достойной оплаты своего труда, чем та, которую ему предлагали в его бедной стране. Я думал, что он и трех дней не задержится в пансионе и что Пинкертонша упечет его в тюрьму или прямиком в сумасшедший дом.

Мак-Маон работал от зари до зари на фабрике «Ройал Стил». Поздно вечером он возвращался в пансион, грязный и с закопченным лицом. О его появлении можно было судить по полосе сажи, которая тянулась по всему коридору.

Мне вспоминается выражение лица Пинкертонши, когда она обнаружила сие явление впервые. Хозяйка пансиона напоминала биолога, который идет по следу неизвестного науке животного: огромной улитки весом в целую тонну, которая оставляет за собой смоляной след. Пинкертонша продвигалась по коридору, согнувшись кочергой, не веря своим глазам, пока не уперлась в дверь комнаты Мак-Маона. От ужаса она замерла, словно превратилась в соляной столб. В данном случае не белый, а черный.

Вечером того же дня я не мог сдержать смех, а она – слезы. Все обитатели пансиона уже ужинали, когда Мак-Маон появился за столом. Он стал накладывать еду в свою тарелку, шмыгая носом, кашляя, чихая и прочищая глотку, словно она у него была покрыта китовым усом. Мистер Мак-Маон не просто ел: он заглатывал картофелины, как крокодил мясо зебры. Этот человек обладал способностью поглощать пищу, совершая одновременно пять различных действий: он жевал, прочищал горло, проглатывал еду, говорил и пел.

В те дни в пансионе было мало постояльцев: всего два или три, и за столом царила скука. Мы почти не говорили друг с другом, потому что нам нечего было друг другу сказать. Мак-Маон понял эту ситуацию на свой лад:

– Что это вы такие грустные? – сказал он задорно. – Давайте-ка я вам сейчас спою ирландскую песню.

И он спел нам веселую ирландскую песню. Не припомню, имела ли она успех, но могу уверить вас, что под ее воздействием белое с ванильным оттенком лицо Пин-кертонши стало серебристо-зеленым.

По утрам в воскресенье Мак-Маон любил разгуливать по дому босым, в брюках на кожаных подтяжках. Никакой другой одежды на нем не было. Его всегда можно было застать в комнате отдыха. Этот маленький салон был заставлен креслами, на стенах висели скверные портреты представителей рода Пинкертонов, в углу стояло старое пианино, которому не доводилось звучать ни разу за последние тридцать лет. Мак-Маон взял на себя смелость превратить салон в некое подобие мастерской. Он чинил здесь любую домашнюю утварь, сломанную или пришедшую в негодность. Швейные машинки, замки, этажерки и башмаки. Ирландец проводил так свой досуг, а мы сберегали с его помощью несколько грошей, поэтому Пинкертонша даже не осмелилась протестовать. Выходные дни Мак-Маон проводил там за работой, раздетый до пояса, распевая свои песни и почесывая себе грудь и живот, надутый, как барабан, и такой же волосатый, как его грудь. По мнению Пинкертонши, это зрелище походило на римскую оргию больше, чем что-либо другое виденное ею в жизни.

Ирландец был человеком практичным. И весьма толстокожим. Я думаю, что в пустыне Калахари найдутся камни почувствительнее, чем мистер Мак-Маон. Однажды он попросил у меня одну из моих книжонок доктора Флага. Я дал ему один экземпляр и стал ждать: мне было любопытно узнать, какими принципами он обоснует свою оценку.

– Спасибо, Томи, – сказал он три дня спустя, возвращая мне книгу, – я уже починил ножку кровати. Она была немного короче других, а Библия оказалась слишком толстой.

В другой раз ему пришлось поехать в Ирландию за какими-то документами. Он оставил бланк телеграммы, которую отправил своей жене, на столике в салоне. Послание гласило: «Приезжаю пароме будущей неделе ТЧК вымойся ТЧК».

Но самым ужасным было то, что Мак-Маон отчаянно пукал. Концерт за его дверью начинался около полуночи и был слышен на всем этаже и в доброй половине дома. Я не преувеличиваю.

Сосуществуя с Мак-Маоном, я пришел к выводу, что этот человек научился пукать четырьмя разными способами. Первую разновидность пуков я назвал «Биг-Бен», они раздавались через равные промежутки времени, словно били башенные часы. Пук, пауза, пук, пауза, и так до двенадцати раз.

Вторую я окрестил пуками «викерс»; они были не столь звучными, но извергались в ритме очередей пулемета «викерс». В отличие от первой разновидности их количество было произвольным: десять, двадцать либо тридцать. По уровню издаваемого шума они в точности повторяли друг друга: Мак-Маон в совершенстве контролировал раскрытие сфинктера и количество выпускаемого газа. Лишь иногда ирландец терял контроль, и тогда пуки звучали встревоженной стаей диких уток: кря-кря-кря.

Третью разновидность я назвал «скрипичными» пуками: их тонкие и продолжительные рулады напоминали мяуканье котенка, который не может найти свою мать. Эти выводили меня из себя больше других. И, наконец, последняя, четвертая, разновидность – пуки «доктор Флаг». Я дал им такое название в честь одной из его повестей. В ней рассказывалось о некоем подобии всеафриканского потопа, предназначенного для того, чтобы избавить Африку от язычества, и начиналась она со страшного раската грома – одного-единственного, но мощнейшего.

Пук «доктор Флаг» раздавался без всякого предупреждения, и спасения от него не было. Когда взрывался «доктор Флаг», все обитатели пансиона просыпались и больше не могли сомкнуть глаз. Это был единственный пук, но подобный бомбам такого калибра, который в 1914 году еще не был изобретен ни одним военным инженером. Землетрясение заставляло нас открыть глаза, и, застигнутые врасплох, мы с ужасом взирали на перекрытия потолка. Я был единственным жильцом пансиона, который поддерживал с ирландцем дружеские отношения, и потому осмелился тактично обратить его внимание на некоторые неудобства, связанные с его привычкой. Каков был его ответ? «Воздух дурной – из тела долой».

Почему госпожа Пинкертон не выставила его вон из своего заведения? На этот вопрос нелегко ответить. Больше всего меня удивляло то, что по отношению к ирландцу эта женщина никогда не использовала свои изощренные методы. В обращении с ним она выдерживала абсолютно нейтральный тон, исключающий какие бы то ни было колебания.

Пинкертонша смотрела на господина Мак-Маона спокойным, внимательным и проницательным взглядом. Это выражение могло означать все что угодно или не означать совершенно ничего. Она ни во что не вмешивалась и не высказывала своего мнения.

Я думаю, что ирландец ее обескураживал. Хозяйка пансиона каким-то особым чутьем понимала, что ее изощренная злокозненность не могла задеть Мак-Маона, слишком грубого, чтобы понять ее: так даже самый назойливый комар не способен проколоть кожу слона. Возможно также, что этот человек пробуждал в ней противоречивые чувства.

Как я уже говорил, Пинкертонша происходила из разорившейся буржуазной семьи и бежала от пролетариев, как от чумы. Однако в личности Мак-Маона странным образом сочетались моральные ценности рабочего класса и буржуазное воспитание.

Приведу пример: когда у него вырывалось случайно одно из ужасных ирландских ругательств, он всегда сопровождал его учтивейшим «прошу прощения, госпожа Пинкертон». Или еще: по воскресеньям он действительно ходил по дому полураздетым, но до этого всегда посещал церковь. А уж в его ответственности как главы семьи никто не мог усомниться: он работал как вол, и весь его заработок направлялся в Ирландию.

Надо сказать, что этот человек стремился делать людям приятное. После службы в церкви мистер Мак-Маон всегда возвращался с букетом цветов для госпожи Пинкертон.

– Надо бы положить немного мыла в вазу, – говорил Мак-Маон. – Так цветы дольше будут стоять.

– Вы в этом уверены? А мне говорили, что питьевая сода на них действует лучше.

– Питьевая сода вместо мыла? Гммм… Давайте попробуем.

Оказавшись вместе, эти люди умели самым неожиданным образом перевести любую тему разговора – даже цветы – в плоскость сугубо техническую. Они усаживались напротив вазы, устремив на нее взоры, подобно человеку, который надеется увидеть, как растет дерево, и целыми часами обсуждали преимущества добавления в воду питьевой соды или мыла. Человеку незнакомому эта сцена могла бы показаться лишенной всякого смысла. Пинкертонша обладала удивительной способностью поглощать весь кислород в том помещении, где находилась. Но Мак-Маон производил двойную его порцию, и таким образом устанавливалось некое гомеостатическое равновесие. Мне кажется, что даже они сами не отдавали себе в этом отчета.

Оставалась, правда, проблема пуков. Однако, по сути дела, Мак-Маон пукал исключительно в своей комнате. А право на частную жизнь является одним из великих достижений современной культуры.

Что могло помешать человеку пукать у себя в комнате? У себя в комнате человек имеет равное право пукать или плакать. В первых числах месяца, после получки, ирландец напивался пьяным. Это было единственное излишество, которое он себе позволял. Всю ночь было слышно, как он плачет, пьяный в стельку, называя имена жены и семерых или восьмерых детей, постанывая и всхлипывая. Это дает мне возможность привести здесь пример тех запутанных и безысходных диалогов, которые обычно вели миссис Пинкертон и ваш покорный слуга. Она как-то сказала мне:

– Мистер Мак-Маон плачет.

Естественно, намерения госпожи Пинкертон не ограничивались простой констатацией объективного явления. Она пыталась внушить мне, что «это» раздражало как ее лично, так и других постояльцев, что «кто-нибудь» должен был прекратить, остановить или запретить плач мистера Мак-Маона и что этим «кем-нибудь» был как раз я, Томас Томсон.

Дело в том, что самые сильные эмоции госпожи Пинкертон вызывало рождественское поздравление, которое она получала ежегодно от страховой компании, посылавшей одну и ту же открытку всем своим клиентам, более двадцати лет сохранявшим страховой полис на объекты недвижимости.

Такой особе стоило большого труда понять простую истину: человек на чужбине, вдали от родных, может плакать от горя. Я думаю, что людские чувства вызывали у нее такой же ужас, как у читателей доктора Флага – африканские джунгли. Она просто не имела понятия о том, какие опасности скрывались в этой области, а потому любые проявления эмоций вызывали у нее подозрения. И если какое-нибудь чувство осмеливалось неосторожно проклюнуться, хозяйка пансиона подавляла его, словно племя каннибалов, восставших против британской администрации.

Мой ответ прозвучал весьма лаконично:

– Зайдите туда и скажите ему все сами.

Если я запомнил этот конкретный диалог, то лишь потому, что он вызвал конкретные последствия: госпожа Пинкертон никогда больше ни словом не упомянула плач мистера Мак-Маона и не просила меня воздействовать на соседа.

Из моего предшествующего рассказа можно было бы, наверное, заключить, что я был довольно несчастлив. Совсем наоборот. Не следует путать аллергию с весенним цветением. На самом деле это была самая веселая и беззаботная пора моей жизни.

Моя комната располагалась в дальнем конце коридора. Благодаря этому я оставался на достаточно безопасном расстоянии от Пинкертонши, Мак-Маона и прочих жильцов. Из окна комнаты вдалеке виднелись фабричные трубы «Ройал Стил». Рабочие смены определяли распорядок дня нашего района. Мне удалось насчитать восемнадцать различных оттенков серого цвета: серые оттенки облаков, фасадов домов, крыш, проезжей части улицы, тротуаров и брусчатки. Когда шел дождь, каждый оттенок в свою очередь получал дополнительную краску. Меня это нисколько не огорчало.

Обстановка в моей комнате была столь же незатейливой, как у Ван Гога, а может быть, даже еще проще. Стол, стул, кровать, шкаф и самое ценное мое имущество: современнейшая пишущая машинка. Если кому-то непонятен мой тон, то он должен вспомнить, что шел 1914 год, а я был начинающим писателем.

Я воспитывался в казенном детском доме, где получил вполне приличное образование, хотя в то время подобные заведения такой цели перед собой обычно не ставили. В начале века воспитанники содержались в детских домах до пятнадцати лет. Но я чувствовал себя там настолько хорошо, а воспитатели были так довольны мной, что, используя всевозможные юридические зацепки, смогли добиться того, что я провел там еще четыре года. На протяжении этих дополнительных четырех лет я в основном работал в библиотеке этого учреждения. Эти годы развили во мне любовь к книге.

Эта страсть была столь сильна, что когда я решил добровольно покинуть детский дом в возрасте девятнадцати лет, то имел твердое намерение посвятить свою жизнь литературе. Перед моим уходом мне оплатили строго по счетам работу в качестве помощника библиотекаря на протяжении четырех лет. Лучшего подарка на прощание нельзя было придумать, потому что на эти деньги я мог безбедно существовать в течение некоторого времени и заниматься литературой.

Так или иначе, я устроился в пансионе, серьезно рассчитывая стать писателем, и старался жить совершенно по-спартански. Мне удавалось подстраивать свой рабочий день под гудки «Ройал Стил». Ранним утром я заносил указательный палец над клавишами пишущей машинки и ждал только пронзительного воя сирены, чтобы опустить его на клавишу, а потом писал и писал, пока заводской гудок не объявлял мне о конце рабочего дня. Я жил в буквальном смысле этого слова, как труженик пера.

В те дни я посещал заседания кружка молодых писателей, которые возмещали отсутствие таланта своим занудством. Там я и познакомился с Франком Струбом. Он появился среди нас всего один-единственный раз. По здравому размышлению мне становится ясно, что Франк пришел в наш кружок только ради того, чтобы поймать такого неоперившегося птенца, как я.

Представившись, он прочитал несколько страниц моих опусов и договорился со мной о встрече в дешевом ресторане в северной части Лондона. Конец этой истории вам известен. Вам жалко Струба? Жалеть следовало бы меня.

Дверь в кабинет мне открыл сам Эдвард Нортон. Его одежда была столь же безупречна, как и на кладбище: галстук, сияющая белизной рубашка, а поверх нее шелковый жилет. Коридор вел прямо в комнату, где он устроил свой кабинет. На самом деле это была парадная часть квартиры, в которой жил адвокат. Это ничуть не вредило его профессиональному престижу. Напротив, предельная скромность обстановки делала ему честь, ибо Нортон не предпринимал никаких усилий, чтобы ввести клиентов в заблуждение: его контора была заведением адвоката, который только начинал свою карьеру. Стены были обшиты деревянными панелями до уровня глаз; древесина всегда создает уютную обстановку.

В день нашего знакомства я был раним и не готов к защите. На сей раз мне не хотелось позволить Нортону застать меня врасплох. Я отдавал себе отчет в том, что передо мной окажется профессионал, способный играть свою роль, как во время судебных заседаний, так и в повседневной жизни. Человек, умеющий контролировать каждый свой жест до последнего миллиметра. Некто, точно отмерявший информацию, знавший в совершенстве, что ему следует и чего не следует говорить, до последнего слова. Я упрекал его за это? И да и нет. В конце концов, адвокаты подобны врачам: если они хорошие, вам никогда не удастся узнать, что у них на уме.

Нортон не замедлил использовать свои приемы морального давления. Он пригласил меня сесть напротив и сказал:

– Одну минутку, и я буду в вашем распоряжении.

На протяжении целой минуты, долгой как вечность, он писал что-то дорогой ручкой. Мне показалось, что это был не более чем прием; он просто рисовал каракули на бумаге. Но он вынуждал меня ждать. Таким образом он подчеркивал свою значимость и умалял мою, ибо тот, кто заставляет ждать, всегда занимает более высокое положение, чем ждущий. Мне не оставалось ничего другого, как разглядывать его тонкие усики и совершенную лысину.

Наконец он отложил ручку и сделал жест, который мне предстояло увидеть еще множество раз: пальцы обеих рук, соединенные вместе, образовывали небольшую пирамиду, в которую он упирался кончиком носа. Меня для него не существовало. После нескольких секунд сосредоточенной работы мысли он обратился ко мне:

– Посмотрите, что я прочитал вчера вечером.

И он указал мне на книжонку доктора Флага, которая покоилась на уголке стола. По чистой случайности это была та самая повесть, с которой началась моя карьера литературного негра, – «Пандора в Конго».

– Ее написали вы?

– Имя на обложке – не мое, – уточнил я, – но книга действительно написана мной.

– У вас живое перо. Я всегда восхищался авторами, которые могут так писать. Мне самому хотелось бы попробовать счастья на литературном поприще, если бы не врожденное отсутствие воображения. А ваш литературный дар достался вам по наследству?

– Я не знаю своих родителей, – сказал я. – Я воспитывался в детском доме.

– Простите меня. У вас, наверное, было очень тяжелое детство.

– Я был невероятно счастлив.

Детские дома пользовались чрезвычайно дурной славой, поэтому мой ответ его обескуражил. Поскольку Нортон был человеком крайне самоуверенным, я почувствовал гордость и удовлетворение, когда мне удалось сбить его с толку. Он вернулся к литературной теме:

– Как вам удается создать из ничего целую историю?

– Я ничего не создаю, просто следую сценарию, – пояснил я сухо. – Я ничего не придумываю, только заполняю пробелы.

Нортон покачал головой.

– Возможно, вы и правы, – сказал он тоном человека, который признает свое невежество в какой-то области, – но я по-прежнему считаю, что у вас живое перо.

Подозреваю, что он не мог придумать никакой иной похвалы для этой идиотской литературы. В любом случае, весь этот разговор был не более чем простой данью вежливости, прологом к разговору, ради которого встретились два столь разных человека, как мы. Он поменял тему разговора.

– А сколько вам платил доктор Лютер Флаг за каждую книгу?

– Флаг ничего мне не платил, – ответил я. Мое негодование еще не иссякло, и в голосе прозвучало раздражение: – Флаг платил другому человеку, этот человек платил Спенсеру, Спенсер – некоему Струбу, а Струб – мне. Каждый последующий выжимал из меня немного больше соков, чем предыдущий.

– Я заплачу вам втрое больше. Таким образом, вы получите компенсацию за тройную эксплуатацию.

Я ничего не ответил. Нортон склонился над столом.

– Мне хотелось бы, чтобы вы написали книгу, историю о событиях в Африке. Молодого человека, который расскажет ее вам, зовут Маркус Гарвей, и он сидит в тюрьме.

– А как он туда попал?

– Он ожидает суда. Его обвиняют в убийстве двух братьев – Ричарда и Уильяма Краверов. Дела его очень скверны.

Я поинтересовался:

– Ему грозит виселица?

Нортон разочарованно вздохнул, открыл одно из дел и сказал:

– Улики против него. А хуже всего то, что жертвы – люди не простые. Речь идет о сыновьях герцога Кравера.

Я не знал, кого он имел в виду. Нортон напомнил мне:

– Судан, осада Хартума… припоминаете?

– А, конечно да! – выпалил я. – Кравер был офицером, которому не удалось спасти генерала Гордона, оказавшегося в осаде в Хартуме. Несколько лет спустя его реабилитировали и дали титул герцога.

– Совершенно верно, – подтвердил он. – Уильям и Ричард были сыновьями этого человека. А Маркус – безвестный конюший. Я не думаю, что у него будет много возможностей для защиты. На данный момент единственный путь, которым я могу следовать, – это подавать жалобы о невыполнении процессуальных формальностей и таким образом выигрывать время.

Мои брови медленно двинулись вверх, подобно подъемному мосту:

– Но я совсем не знаю законов и никогда не редактировал юридических текстов.

Нортон заговорил как человек, бесконечно уверенный в себе:

– Вам и не понадобится этого делать. Предоставьте мне работу адвоката и займитесь литературой. Расскажите о событиях в соответствии с версией Гарвея, напишите его историю как повесть. Сюжет того стоит. – В голосе Нортона зазвучали торжественные нотки: – Ричард и Уильям Краверы отправились в Конго летом 1912 года. Маркус сопровождал их в качестве помощника. Все трое углубились в сельву и достигли самых отдаленных ее районов. Однако вернулся оттуда только Маркус. Он скрывался от правосудия, пока наконец его не поймали здесь, в Лондоне, в конце прошлого года.

– А улики?

– Неопровержимые. Суд располагает заверенным у нотариуса письменным свидетельством английского посла в Конго. Кроме того, у Гарвея были изъяты предметы, послужившие мотивом преступления: два огромных алмаза, стоимость которых определяется астрономической цифрой. У прокурора есть и признание Гарвея. Даже одной из этих улик было бы достаточно, чтобы десять раз повесить такое ничтожество, как Маркус Гарвей.

– Тогда зачем вам нужно, чтобы я писал хронику in extenso событий в Конго?

– Не знаю, – лаконично ответил Нортон.

– Как это следует понимать? Почему вы хотите, чтобы я отредактировал версию Гарвея?

Адвокат заявил, скорее ради красного словца, чем в порыве искренности:

– Потому что я в отчаянии.

Тут Нортон выдержал паузу. Его следующие слова были хорошо продуманы:

– У меня нет времени брать у него подробные показания. Кто знает, может быть, читая подробное изложение событий, мне удастся придумать какую-нибудь разумную линию защиты.

Я колебался. Он улыбнулся мне:

– Ваши повестушки сделали чуть приятнее жизнь многих людей. Теперь у вас появилась возможность спасти жизнь одного человека.

С его точки зрения, эти доводы, наверное, были достаточно вескими, потому что он даже не поинтересовался, соглашаюсь ли я на его предложение. Сказать по правде, мне не пришло в голову отказаться. Мы уточнили некоторые детали, и он проводил меня до двери.

Нортон умел быть очень ласковым, но мог также проявлять редкостную холодность. Я обнаружил это именно тогда. Пока мы шли по коридору до двери, он, глядя на меня, произнес поучительным и укоризненным тоном:

– Никогда не спрашивайте у адвокатов, виновны ли их клиенты. Если бы Джеку Потрошителю понадобились мои услуги, я бы защищал его интересы. Но не следует смешивать профессиональный долг защитника и способность верить своему подопечному. Сия последняя черта принадлежит сфере частной жизни. В глубине души я противник смертной казни. Когда государство убивает, оно приравнивает нас к самому кровожадному из убийц.

– Вы хотите сказать, что Маркус заслуживает виселицы?

– Я хочу сказать только, что вы достаточно умны, чтобы составить обо всем собственное мнение. Никто не знает Маркуса Гарвея так близко, как его узнаете вы.

Он открыл мне дверь и вдруг улыбнулся. На лице такого человека, как Нортон, подобная робкая улыбка удивляла своей неожиданностью.

– Знаете что? – произнес он откровенным тоном. – Теперь, когда я могу на вас рассчитывать, в этом деле нас стало трое. Один человек, один благородный дух и один рыцарь. Не знаю только, как точно распределены роли.

– Я вас не понимаю, – сказал я. Улыбка стерлась с лица Нортона.

– То, что произошло в Конго, непостижимо для человеческого ума, Томсон. Эта история из тех, которые заставляют тебя сомневаться во всем. Выслушайте ее и запишите. Я никогда не слышал ничего столь невероятного. Никогда. Думаю, и вы тоже.

Я уже говорил, что Нортон создавал впечатление молодого и честолюбивого адвоката. Моя интуиция подсказывала мне и другое: за этим хладнокровием улитки скрывался отбойный молоток разума; для этого человека не существовало друзей и врагов; у него были блестящие мозги и твердая воля, призванная служить в основном эгоистичным целям. Люди такого склада не могут оказаться в тех же рядах, что Томи Томсон.

Нам бы следовало чаще прислушиваться к нашему внутреннему голосу.

 

3

С самого первого дня моей работы мне пришлось столкнуться со значительными сложностями. Маркус Гарвей еще не был осужден, и, каким бы странным это ни показалось, данное обстоятельство не помогало мне, а лишь создавало значительные неудобства.

Приговор ему еще не вынесли, а потому Гарвей не мог пользоваться правами, предоставленными заключенным. Юридически он просто содержался под стражей в ожидании суда. Заключенные, отбывающие наказание после вынесения приговора, имели больше прав как раз в той области, которая интересовала меня: посещения родственников и друзей. Лицам, временно содержащимся под стражей, полагались только два часа свидания один раз в две недели. Таким образом, мне предстояло как-то исхитриться, чтобы расспросить его обо всем во время этих коротких бесед.

Два чиновника проводили меня по тюремным коридорам. Проходя мимо мастерских, я заметил, что пилы, рубанки и угольники, которыми пользовались заключенные, были прикованы к стенам цепочками. Мое сердце сжалось: здесь даже предметы лишались свободы.

Наконец мы вошли в практически пустую комнату. Это была такая же камера, как и все остальные, но в ней стояли два стула и длинный прямоугольный стол. Меня ожидал сержант с усами серба и прямой, как аршин, спиной. Пуговицу на воротничке и пряжку на ремне разделяло огромное расстояние. Я подумал, что министерству пришлось понести дополнительные расходы на ткань для этой гимнастерки, впрочем, затраты вполне компенсировались внушительным видом его высоченной фигуры. С этим человеком мне предстояло общаться на протяжении всех моих посещений, и я мысленно окрестил его Длинной Спиной.

Мой слух возвестил мне о приближении Маркуса Гарвея прежде, чем я увидел его. Из коридора донеслись ритмичные звуки, словно там передвигался некий механизм из дерева и железа.

Когда заключенный вошел, мои предположения подтвердились: его запястья и щиколотки были скованы цепями, которые производили больше шума, чем причиняли неудобств, а обут он был в деревянные сабо; это объясняло своеобразное сочетание звуков. В тюрьме он носил казенную одежду того мышино-серого цвета, который делает заключенных похожими на души в чистилище. Но даже тоскливый серый цвет не мог обезличить Маркуса Гарвея.

У него была экзотическая внешность. Серая оболочка лишь подчеркивала иные цвета, которые, по контрасту, выделялись еще ярче. При первом же взгляде на Гарвея в глаза бросалась шапка густых вьющихся волос, как у жителей Марокко, – по таким шевелюрам сходят с ума некоторые женщины. Смуглое лицо блестело, как смазанное оливковым маслом кожаное седло, и с этого лица на меня смотрели зеленые глаза, которые излучали фосфоресцирующий свет, подобно летним светлякам.

Когда я вспоминаю наши встречи, мне кажется странным, что в наших отношениях тон всегда задавал я, несмотря на то что Маркус, как мне казалось, был на несколько лет старше меня.

Причин тому было несколько. Во-первых, я прекрасно знал, что первое впечатление, которое мы производим на других, имеет решающее значение. Хорошо одетый и причесанный человек – это уже полтора человека. Поэтому я тщательно подготовился к первому визиту в тюрьму. Мои волосы были коротко пострижены и смочены лосьоном. Грустно признаться, но в девятнадцать лет на мою красивую русую шевелюру наступали две алчные залысины, их языки проникли настолько глубоко, что оставшиеся волосы у основания черепа сосредоточились там золотистым валом. Я укладывал их аккуратнейшим образом. Каждый волос ложился в нужном направлении, словно солдаты на построении. Я не мог себе позволить покупать дорогую одежду. Но кто сказал, что без больших затрат нельзя одеться опрятно и иметь достойный и даже элегантный вид?

Положение Маркуса, напротив, являлось изначально ущербным. Он был пленником со всеми вытекающими последствиями, и ему приходилось подчиняться всем вышестоящим лицам. Кроме того, еще одна особенность подчеркивала его приниженное положение: тело Гарвея, отличавшееся неоспоримой красотой, дикарской и цыганской, имело некий изъян, который ее портил. Определить, в чем именно заключался этот изъян, было нелегко. Удивительно, но два стражника, сопровождавшие его, отнюдь не отличались гигантским ростом, и тем не менее казались на целую голову выше заключенного.

Наконец я заметил, что его бедренные кости были короче, чем обычно. Этот дефект мог бы испортить даже более совершенную фигуру. Коленные чашечки, не решившиеся вовремя занять свое место, сводили на нет все остальные эстетические достоинства. Когда он шагал, то напоминал некое подобие марионетки в руках неопытного кукловода.

Я уже собирался было занять свое место за столом, когда сержант Длинная Спина остановил меня:

– Нет, пожалуйста, не здесь.

Он приказал двум конвоирам поставить стулья у коротких сторон прямоугольного стола. Таким образом создавалось расстояние, непреодолимое для наших рук, и становился невозможным любой контакт между нами. Мне пришло в голову, что мы сидели как богатые супруги, которых накрытый к ужину стол скорее разделяет, чем объединяет. Вместо прибора у Маркуса были его цепи, а у меня – чистые листы бумаги и карандаш. (Скоропишушее перо у меня изъяли, потому что оно было металлическим и остроконечным).

– Мы будем начеку, – заявил сержант Длинная Спина, – если вдруг возникнут проблемы.

Из его слов было неясно, кто мог спровоцировать эти проблемы: Маркус, я или мы оба сразу. Я много раз беседовал с Маркусом Гарвеем. И должен сказать, что этот длиннющий сержант был неизменным свидетелем наших разговоров. Он всегда сидел на своем месте, за решеткой, с исключительной воспитанностью пропуская мимо ушей наши слова и внимательно следя за движениями наших рук. Его никто не заменял, он никогда не брал отгулов и не болел.

Сержант напоминал безукоризненного сфинкса в человеческом обличье. Я часто задавал себе вопрос: он когда-нибудь отдыхает? Справляет ли свои надобности? И есть ли у него веки?

Для тюрем характерен целый оркестр собственных, скрытых от внешнего мира звуков. Когда мы сели за стол, неизвестно откуда до нас долетел скрежет открывавшихся и закрывавшихся решеток. Обрывки фраз, произносимых человеческими существами и поглощаемых цементом настолько, что невозможно было разобрать ни одного слова.

Для людей, знакомых с тюремной обстановкой, этих звуков не существовало. А мы, оказавшись друг напротив друга, не находили слов. Я не знал, с чего начать разговор, и принялся перебирать листы бумаги, чтобы выиграть время. Вероятно, Гарвей почувствовал мою нерешительность. Он широко раскрыл свои зеленые глаза и спросил:

– Меня ведь повесят, не так ли?

В этом человеке удивительным образом сочетались грусть и красота. В его вопросе одновременно прозвучали наивная растерянность и твердая убежденность. Мне не под силу это описать, но, похоже, его слова были способны усмирить гнев самого Аттилы.

– Вы должны надеяться на Нортона, – сказал я твердо, – Он прислал меня, чтобы я записал вашу историю – от начала до конца. Он настаивал на этом.

Маркус принялся разглядывать поверхность стола, словно искал какой-то потерявшийся предмет. Мне еще предстояло понять, что таким способом он выражал свою растерянность.

Наконец он спросил, подняв высоко брови:

– А как это делается?

Я и сам не имел об этом ни малейшего представления. Предполагалось, что у меня был профессиональный опыт. Но мне никогда раньше не доводилось писать биографий. А сейчас моя задача состояла в создании некоего нового жанра на полпути между биографией и завещанием.

Что представляет собой жизнь человека? Она такова, какой мы сами себе ее представляем. Мне не хотелось судить Маркуса, пусть этим занимаются другие. Я дал себе слово: говорить как можно меньше и слушать как можно больше, превратиться во внемлющее ухо, которое не высказывает своего мнения. Нам предстояло провести много часов вместе. Это обстоятельство, разумеется, могло способствовать возникновению дружеских чувств, а мне не хотелось испытывать к нему симпатию.

– Начнем с начала, – сказал я.

– Я не убивал ни Уильяма, ни Ричарда.

– Это не то, – возразил я. – С самого начала.

– Если я не ошибаюсь, наш корабль отплыл в Конго…

– Пожалуйста, не спешите, – перебил его я. – Когда и где вы родились?

Маркус Гарвей не знал, ни сколько ему было лет, ни где точно он родился. Он упомянул маленький городок в Уэльсе, но по его неуверенному тону было ясно, что это название для него совершенно ничего не значит. Его отец был родом из одной балканской страны, но Гарвей и в этом вопросе не смог привести каких-либо подробностей. А о своей матери он, напротив, говорил с чувством, и в его голосе звучали благодарность и глубокая грусть. От отца Маркус унаследовал цвет кожи и зеленые глаза, а от матери – невероятную незащищенность и наивность. Последнее заключение я сделал самостоятельно. Он мне об этом не говорил.

Никто и никогда уже не узнает, когда и каким ветром занесло Мирно Севича в Англию. Известно только то, что сразу по приезде он стал жить с Мартой Гарвей (никакого брака – ни церковного, ни гражданского – они никогда не заключали). Девушка была сиротой без прошлого. Мирно познакомился с ней, когда она покинула стены детского дома, где получила воспитание. Марта была чрезвычайно худа. Меня поразило то, что первые воспоминания Маркуса восходили к его младенчеству и представляли собой не образ, а некое осязательное ощущение. Когда он сосал ее грудь, его пальцы трогали впадинки и бугорки над сосками: под кожей Марты прощупывались ребра.

Марта была немного не в себе. Она часто вела беседы с маленькими феями, которых никто, кроме нее, не видел. Эти существа, напоминавшие горящие спички, являлись ей по вторникам и четвергам. Однажды она рассказала Маркусу, что феи курили измельченные дубовые листья, были противницами католицизма и ненавидели скакать, оседланные комарами, выполняя непреклонную волю Лесного Короля.

Сама Марта курила не переставая; детский дом, где она провела долгие годы, принадлежал католическому ордену, а Мирно был неутомимым любовником. Мы можем, таким образом, предположить, что бедная женщина выражала свои фобии при помощи воображаемых фей.

Эта нищая сирота, которая не знала, кем были ее предки, говорила с сыном по-французски. Может быть, она поступала так потому, что французский язык был ее единственным достоянием, приобретенным в детском доме. А возможно, это позволяло ей на какое-то время забыть о своих бурных и запутанных отношениях с Мирно. Жестокие ссоры Марты и Мирно, которые случались столь же часто, как и примирения, обычно завершались его выкриками на языке Балкан. А она визжала по-французски. Кто сказал, что дети не способны разобраться в конфликтах взрослых? В возрасте пяти лет Маркус склонился в сторону французского языка, на котором говорил так же хорошо (или так же плохо), как по-английски. Однако он не знал ни одного слова на грубом языке отца, который окрестил «языком лесов».

У Мирно не было денег, чтобы купить или снять внаем дом, поэтому он приобрел тарантас, который стал их жилищем. Благодаря случайному знакомству он купил у каких-то циркачей старого медведя, которого они уже собирались забить на мясо. Медведь был так же тощ, как Марта, а зубов у него было не больше, чем у маленького Маркуса.

Так началась артистическая карьера семьи Севич. Мирно стал эквилибристом. По словам Маркуса, самым худшим в мире. Его падения, порой очень опасные, не причиняли неудачнику никакого вреда и имели гораздо больший успех, чем его умение ходить по веревке, натянутой на высоте трех метров. Очень скоро этот номер начали представлять как клоунаду. Медведь Пепе танцевал точно коза, проделывая незамысловатые движения без особой грации, потому как просто следовал за движениями морковки, которую Маркус крутил на длинной палке перед его носом. Костюмы артистов ограничивались красными беретами, какие носили испанские карлисты, но уэльские шахтеры вполне удовлетворялись и этим маскарадом.

Что касается опасности соседства с медведем, то можно лишь сказать, что летними ночами Маркус спал рядом с ним под тарантасом. Во время спектаклей мальчик не только заставлял медведя танцевать, но и читал отрывки из пьес Шекспира. Сердца шахтеров смягчались при виде коротконогого мальчугана, исполнявшего роль Отелло из «Макбета». Мужчины аплодировали, а женщины плакали.

В целом они влачили довольно нищенское существование, проводя жизнь в бесконечных скитаниях. Но в памяти Маркуса это время запечатлелось по-другому. Он рассказывал о приключениях труппы МММ (Мирно, Марта, Маркус) с улыбкой на губах. Это были его золотые годы. Так можно сказать о детстве любого человека. Но его рассказы отличались какой-то особой наивностью и полным отсутствием злопамятства.

Дети бедняков не менее счастливы, чем дети богачей. Они не тоскуют по благам, которые им неизвестны. Позднее, когда перед ними открывается несправедливость жизни, они могут стать озлобленными и мстительными существами или борцами за идею. С Маркусом этого не произошло. Казалось, все земные грехи промелькнули мимо него, не ранив его душу и не сделав его жестоким. Он рассказывал о своих невзгодах, но никого и никогда в них не винил. Лишь однажды, когда он вспоминал, как отец задал ему трепку, в его голосе прозвучали горькие нотки.

В тот раз труппа остановилась недалеко от ничем не примечательного городишки. Дело было летом, и Мирно расположил свой тарантас под большим дубом. В свободные часы Маркус лазил по ветвям дерева, как обезьяна.

Его поражало, как нечто такое огромное и непоколебимое могло быть живым: ствол этого дерева могли обхватить три человека, взявшись за руки.

После нескольких представлений было решено отправиться дальше. Но Маркус не хотел уезжать, и в конце концов Мирно пришлось отлупить его как следует.

– Сам не знаю, почему я не желал слушаться отца, ведь этот дуб был обычным деревом, – сказал Маркус с легкой усмешкой.

Но мне казалось, я знал, что с ним произошло. Или догадывался об этом. Возможно, Маркусу пришелся по душе не столько сам дуб, сколько его корни. Быть может, это дерево пробудило в нем желание оседлой жизни. С какими-нибудь друзьями, кроме медведя Пепе. С прочной крышей над головой.

Я уже говорил, что жизнь человека такова, какой он сам себе ее представляет. К этому следовало бы добавить, что людям свойственно придавать то или иное значение лицам и событиям. После нашей беседы я перечитал свои записи и обнаружил, что из двух часов общения сорок пять минут Маркус посвятил рассказу о своей матери и более получаса – о Пепе. Остаток времени ушел на воспоминания об отце и о событиях семейной жизни – именно в таком порядке.

– Господа, ваше время истекло.

Сержант Длинная Спина произнес эти слова так, словно объявлял о часе смертной казни. Гарвей поднялся. До сего момента я не замечал, что цвет его одежды был неотличим от серого оттенка стен. Я тоже встал из-за стола.

– Мне понравилось беседовать с вами, – сказал Маркус, который теперь и в самом деле казался более оживленным, чем прежде. – Мне еще никогда не доводилось так много рассказывать о себе.

Длинная Спина дал указания двум стражникам, которые взяли Маркуса под руки, вывели его из комнаты и проводили по коридору.

Жестокость сержанта вписывалась в строгие рамки регламента тюрьмы. Он показался мне безупречным библиотекарем этого хранилища людей, и я решил вызвать его на разговор.

– Трудно поверить, что его обвиняют в убийстве двух человек, – произнес я, провожая взглядом Маркуса, удалявшегося по коридору. – Он такой маленький и чернявый…

Сержант расставлял стулья по местам механическими движениями. Услышав мои слова, он на секунду остановился. Не снимая рук со спинки стула и не глядя мне в глаза, он сказал:

– Да. Маленький и черный. Как тарантул.

И продолжил двигать стулья, на которых мы с Маркусом только что сидели.

Если бы Гарвей или Нортон, хотя бы один из них, оказался чуть-чуть сильнее или, напротив, чуть-чуть слабее другого, я бы бросил это дело в тот же вечер. Но ни тот ни другой не обладали достаточной силой, чтобы обойтись без моей помощи. И ни тот ни другой не были настолько слабы, чтобы я мог взять решение на себя, не испытывая угрызений совести, и отказаться от участия в этом деле, которое казалось обреченным на провал.

Мы склонны считать свои решения результатом серьезных размышлений. А я думаю, что в первый момент включаются наши чувства, которые воздействуют на мозг подобно невидимому рычагу. «Меня ведь повесят, не так ли?» Моя беда была в том, что, выслушав Маркуса, я не мог избавиться от его влияния.

Какой парадокс! Маркус был воплощением слабости, но слабости несокрушимой. Если бы передо мной оказался обычный заключенный, грубый и жесткий, готовый бороться за свою жизнь до последнего вздоха, я бы предоставил ему возможность решать проблемы собственными силами. Но передо мной возникал образ ребенка, который сражается с волнами тифона. А утопающих не спрашивают, виновны они или нет, – им просто протягивают руку.

Что касается Нортона, то его уязвимость была следствием слабости не характера, а скорее его положения. Он сам признался в том, что оно было отчаянным. Это подтверждалось и тем, что адвокат обратился ко мне за помощью. Нортон не просил меня написать книгу, он хотел, чтобы я исследовал неизвестную землю и составил карту. Ему предстояло истолковать результаты глазами юриста. Таким образом могли проступить скрытые линии, которые свидетельствовали бы в пользу Гарвея.

Записать нашу первую беседу оказалось делом несложным. Как я уже говорил, Маркус имел право всего на два часа свидания один раз в две недели. Это означало, что я целых пятнадцать дней мог редактировать текст, созданный в результате нашего разговора. После того ритма работы, к которому меня вынуждали произведения доктора Флага, эта задача представлялась сущей ерундой. Первую главу я умудрился даже переписать пять раз, чтобы отшлифовать стиль.

На моей манере письма все еще сказывались приобретенные за последнее время штампы. По инерции, не отдавая себе в том отчета, я отредактировал текст первый раз, исправно выполняя нормы Флага. Но потом у меня вдруг открылись глаза. Флаг принадлежал истории, доктора Лютера Флага больше не существовало. И я позволил себе с непередаваемым чувством удовлетворения уничтожить дюжины ненужных прилагательных.

Каждое зачеркнутое прилагательное было личной местью. Я вспоминаю, как, вооружившись красным карандашом, я убивал одно прилагательное за другим; мой смех раздавался по всему пансиону.

– Томми, дружок, что ты там делаешь у себя в комнате? – спросил меня однажды Мак-Маон.

– Рву цепи, господин Мак-Маон, рву цепи! – был мой ответ.

В любом случае, мое профессиональное удовлетворение писателя было обратно пропорционально надеждам, которые я возлагал на свое произведение. Если оно и представляло какой-то интерес, если и передавало какие-то чувства, то лишь потому, что я абсолютно иррационально испытывал симпатию к главному герою. Чего хотел добиться Нортон, заказав написать слезливую историю, похожую на самые слабые произведения Диккенса? Разжалобить суд? Молить о снисхождении общества? Если бы судьи сочувствовали подсудимым, тюрьмы были бы пусты, а они забиты до отказа. Говорят, что правосудие освещает цивилизацию, как яркое солнце. Пусть так. Но говорят также, что от солнца нечего ждать слез.

Когда нам приходится сталкиваться с трагедией гибели человека, даже если мы способны занять совершенно бесстрастную позицию, перед нами встает неразрешимая дилемма: убийца имеет возможность защищаться, а его жертвы – нет. Мной овладело желание действовать. Пусть мне не удастся вернуть к жизни Уильяма и Ричарда Краверов, но я могу выслушать какого-нибудь человека, близкого жертвам. Что могло мне помешать нанести визит герцогу Краверу?

… Добиться беседы с герцогом оказалось проще, чем я ожидал. Я попросил о встрече по телефону, и через неделю уже стоял перед решеткой ворот.

Резиденцией герцогу служила старинная усадьба в двадцати милях к северу от Лондона. С точки зрения современной моды там, вероятно, было чересчур много мебели и безделушек, но у посетителя создавалось впечатление, что за этими надежными стенами бессчетные поколения Краверов прожили как в теплом коконе покоя и тишины, не затрагиваемые бурями и изменениями внешнего мира. Когда я вошел, мажордом проводил меня в маленькую гостиную, сказав, что меня немедленно примут. Кто? Разумеется, сам герцог лично. Никогда бы не подумал, что сильные мира сего могут быть столь доступны.

Это был человек необъятный, как карта мира, и невероятно живой. Его огромная фигура прекрасно отражала соответствие тела и духа. Картину дополняли следы шрамов и увечий: например, половина уха была снесена пулей из арабского мушкета. Герцог напоминал римский Колизей: нанесенные временем раны не нарушали его облика, а лишь подчеркивали строгость линий. Он излучал прирожденную властность: когда Чарльз Кравер вошел, мне показалось, что столик и кресла встали по стойке «смирно», а половицы покорно замерли, желая, чтобы он на них наступил. Даже у меня возникло неосознанное желание подтянуться по-военному.

– Ну-ну, – сказал он, приветствуя меня с любезной иронией, – еще одна книга о генерале Гордоне и Судане. Когда им только надоест? Наверное, никогда. Сначала приходили журналисты, потом биографы. Предполагаю, что вы, вероятно, принадлежите к гильдии историков…

Он произносил свою речь, направляясь ко мне. Я открыл рот как раз тогда, когда он остановился на расстоянии одного шага.

– Меня привела сюда не личность Гордона, а совсем другая тема, – сказал я.

Герцог впервые взглянул мне прямо в глаза. Он внимательно меня рассматривал, словно пытаясь определить, кто я на самом деле и зачем пожаловал в его дом. Я тщательно взвесил свои слова, потому что не хотел наносить дополнительные раны человеку, у которого Африка уже отняла двух сыновей.

– Меня не интересует Судан. Я хотел бы поговорить о Конго.

Мы храним свою боль в шкатулках под ключом. Поразительно, как одно-единственное слово способно их открыть и выплеснуть содержимое на наши лица. Два слога слова «Конго» превратили человека, который стоял передо мной, в совершенно иную личность. Невидимые пальцы оттянули кожу его щек вниз, словно сила земного притяжения вдруг увеличилась. Его зрачки расширились. Герцог видел перед собой картину, доступную только ему одному, и она внушала ему ужас. Я не желал причинять ему боли. Однако Кравер был профессиональным военным и отреагировал как настоящий офицер: почувствовав боль, он взял инициативу в свои руки.

– Как ваше имя? – спросил он вдруг энергичным тоном.

– Томсон, мой генерал.

– Будьте добры, назовите ваше полное имя.

– Томас Томсон, генерал.

– Вы дружили с моим сыном Уильямом?

– Нет.

– С Ричардом?

– Нет.

Кравер постепенно терял терпение:

– Я что, должен вытягивать из вас клещами каждое слово?

Враждебные нотки в его голосе произвели на меня сильное впечатление. Несмотря на это, после минутного колебания я отважился заговорить:

– Я пишу книгу о неких темных событиях, которые произошли в Конго два года тому назад. – Тут я остановился и затем продолжил: – Но передо мной открывается очень субъективная картина событий.

До Кравера не доходил смысл моих слов. Он не понимал меня и от этого распалялся все больше. Ему с большим трудом удавалось сдерживать гнев. Герцог сделал шаг в мою сторону. У меня возникло желание отступить на два шага назад, но я не поддался искушению.

– Какую еще книгу? О какой субъективной картине вы говорите? Вы имеете в виду, что…

Он все понял. Я сказал:

– Вы не приглашали меня в свой дом, и я не являюсь вашим гостем. Ничто не может заставить вас выслушивать меня. Одно ваше слово – и я уйду.

– Как вы посмели явиться сюда и…

Он мог наброситься на меня с кулаками, но что-то заставило его сдержаться. Некоторое время герцог рассматривал половицы и тер себе лоб. Наконец он посмотрел на меня:

– Вы действительно пишете книгу для убийцы моих сыновей? Почему?

– Я думаю, что эта книга – последнее, что ему предстоит сделать в этой жизни. У осужденных на смерть есть право произнести последнее слово.

Мне показалось, что он колебался между двумя возможностями: выгнать меня незамедлительно вон или сначала отколотить, а потом выгнать. Вместо этого герцог сделал мирный жест:

– Я всегда ценил отвагу. Даже если этим качеством обладал мой враг.

Он направился из комнаты таким быстрым шагом, что я едва успевал следовать за ним. Мне приходилось обращаться к его спине:

– Я бы не хотел, чтобы вы неверно истолковали мои слова. То, что могло вам показаться вторжением, на самом деле лишь попытка быть беспристрастным.

– У вас есть дети? – завопил Кравер, не останавливаясь и не оборачиваясь ко мне.

– Нет, генерал.

– Вот и прекрасно! Не заводите детей. Они могут умереть раньше вас. Нет ничего ужаснее и противоестественнее в этом мира, чем судьба отца, который хоронит сына, двух сыновей!

Мы вошли в большой кабинет. Несмотря на полуденный час, здесь царил полумрак: большие окна были задернуты занавесками из тяжелой бархатистой ткани. Хозяин дома указал на стену, где висели две фотографии в рамках, по размеру и форме напоминавшие мяч для игры в регби.

Внизу первой фотографии в коричневатых тонах виднелась подпись: «Ричард Кравер. Лейсестерские казармы, ноябрь 1907 года». В потемках мне с трудом удавалось разглядеть черты лиц на фотографиях.

– Может быть, я открою окна? – спросил я.

– Не надо, – прозвучал неожиданный и лаконичный ответ.

На улице светило яркое солнце, и я не понимал, почему мы должны страдать от отсутствия освещения. Но желания герцога Кравера – закон, и возражений быть не могло.

Фотография – поясной портрет Ричарда Кравера – была снята крупным планом. В лице почти любого человека можно найти черты того ребенка, каким этот взрослый когда-то был. В Ричарде Кравере ничего детского не осталось. Он скорее напоминал сержанта из казармы, чем аристократа. Грубые черты, словно вырезанные из камня неумелым скульптором. Жидкая челка черных жирных волос. Никто не усомнился бы в том, что герцог Кравер был человеком, с самого рождения привыкшим командовать. Его сын тоже занял положение командира, но раздавал свои приказы, подкрепляя их зуботычинами.

Трудно найти человека с совершенно одинаковыми глазами. Однако у Ричарда Кравера правый глаз был гораздо больше левого: благодаря широкому разрезу он казался круглым. Левый глаз, напротив, как бы являл собой женскую сторону этого человека, которой он также обладал, хотя в это верилось с трудом. Веко опускалось ниже, и во взгляде сквозили грусть, чувствительность и даже беззащитность.

Он страдал небольшим косоглазием, которое, вероятно, было легче заметить на фотографии, чем при непосредственном общении. Густые усы, спускавшиеся к подбородку, подчеркивали непростой характер этой личности. Его попытка скрыть свою сущность была слишком явной, и усы не придавали ему желаемого благородного вида, а скорее вели к обратному эффекту.

Уильям казался совершенно другим человеком, нежели его старший брат. Герцог Кравер угадал мои мысли:

– Уильям пошел в свою мать, Царствие ей Небесное.

Эта фотография, как и первая, имела форму овального зеркала, однако фигура молодого человека просматривалась полностью; его поза была спокойной и несколько расслабленной. По краю овала шла надпись, сделанная от руки, и я смог разобрать слова: «Уильям Кравер во время веселого праздника своего двадцатипятилетия». Молодой человек на портрете был одет в белое с ног до головы. Даже туфли сияли белизной. Фотография не отличалась контрастностью, но я готов поспорить, что волосы Уильяма были такими же светлыми, как его туфли.

Его лицо казалось вытянутым вперед, как голова лисицы. Он сидел в кресле стиля ампир, закинув ногу на ногу, и смотрел на какой-то предмет вне поля видимости аппарата. Я уже говорил, что трудно найти человека с совершенно одинаковыми глазами. То же самое можно сказать о двух половинах лица: они никогда не бывают абсолютно одинаковыми.

Уильям Кравер представлял собой исключение из этого правила: обе части его лица были симметричны, как правая и левая стороны тела паука. Он держал сигарету и казался не просто обычным курильщиком, а этаким укротителем табака, словно все предметы, вступавшие с ним в контакт, превращались в его безусловных и давних сообщников. Уильям улыбался, и я понял, что главной чертой личности этого человека, вступавшего в тот день во взрослую жизнь, была хитрость.

– Если бы люди осознавали, какой риск несет с собой отцовство и материнство, они бы отказались иметь детей. Но это бы означало конец света, а мы не желаем, чтобы мир погиб. Не так ли, господин Томсон?

– Нет, генерал. Конечно нет.

Герцог рывком отдернул занавески и, оправдывая свой отказ от моего предложения в начале нашей беседы, сказал:

– Мне не нравится на них смотреть.

За занавеской оказалась дверь, которая вела на большую веранду. Мы вышли наружу. Кравер вдохнул воздух полной грудью. Отсюда можно было видеть все владения герцога. Его дом имел форму круассана, и веранда, где мы находились, располагалась в центральной части этого прочного сооружения. Два рога круассана превращались в стены, которые ограничивали обширный сад. Войти в него можно было через ворота в решетке, соединявшей два кончика круассана.

Кравер задал вопрос, словно обращаясь к самому себе:

– Зачем люди стремятся к счастью?

– Не знаю, мой генерал. – Я затруднялся ответить ему. – Мне всегда казалось, что счастье – это самоцель.

– Вы ошибаетесь. Мы хотим достичь счастья, чтобы оставить его потомкам.

Неподалеку мы заметили человека, который не спеша вел коня в конюшню. Было слышно, как копыта животного размеренно цокают по булыжникам, и этот звук в сочетании со звоном струй фонтана ласкал ухо. Чуть дальше, у правого флигеля, виднелось некое подобие хижины, построенной из неочищенных от коры и сучков бревен. Кравер рассказал мне, что в детстве Ричард часами играл там. К левому концу здания примостилась белая беседка. Уильям, по словам Кравера, часто использовал ее, чтобы добиться расположения очередной пассии. (Какая грустная улыбка мелькнула на губах герцога, когда он показывал мне оба эти сооружения!) На половине пути между хижиной и беседкой, как раз напротив входа в дом, рос дуб. Дерево было таким огромным, что в его стволе сделали проход. Я сам прошел через это дупло, направляясь по дорожке к дому.

– Убийцы – самые страшные воры. Они крадут у людей самое ценное, что у них есть, – их прошлое и будущее.

Кравер больше не испытывал ко мне враждебности. Он оперся руками на перила балкона. Сейчас его голосом говорило отчаяние. Способны ли мы представить себе стон дерева, сраженного убийственным топором? Я представляю себе его плач с того дня, когда герцог Кравер произнес:

«Посмотрите вокруг, господин Томсон, посмотрите внимательно. Все это умрет вместе со мной».

 

4

Детство Маркуса и его счастье кончились одновременно. Наступил день, когда мужчины перестали умиляться его театральным представлениям, а женщины больше не плакали. Никто не хлопал в ладоши: зрители уже не видели перед собой ребенка, читающего монологи Шекспира. Маркусу было в то время семнадцать или восемнадцать лет. Он даже не мог представить себе, с какой скоростью разрушится его мир.

Доходы труппы пошли на убыль, а ссоры случались все чаще. Марта заболела. Жар не позволял ей подняться и выйти из шарабана, и, когда она кашляла, на платке оставались черные и алые следы мокроты.

Маркус стал невольным свидетелем бегства своего отца. Однажды ночью, когда он спал под тарантасом, пристроившись рядом с Пепе, его разбудил шум. Это был Мирно. С мешком на спине он бежал быстро, словно вор, только что обокравший какой-то дом. Отцу и сыну больше никогда не суждено было увидеться.

Не мое дело сейчас осуждать Мирно Севича. Но получилось так, что Маркус остался на свете один. Не прошло, наверное, и шести дней после бегства отца, как умерла Марта. Весь мир Маркуса рухнул менее чем за неделю. Власти ближайшего городка позаботились о похоронах Марты, а медведя Пепе они отправили на живодерню. Маркус рассказал мне об этом совершенно бесчувственным тоном.

Безусловно, местные власти поступили достаточно гуманно по отношению к безвестному сироте. После похорон Марты Маркуса приютили в приходской церкви. На шахтах в то время были нужны рабочие руки. Однако Маркус выдержал недолго: существование под землей пришлось не по душе юноше, взращенному на воле. Два месяца спустя он выбрал жизнь, полную приключений. Возможно, он поступил правильно: в том городке было немало молодых людей, страдавших силикозом, худых, как щепки, с впалыми щеками и огромными лиловыми мешками под глазами. Одним словом, тот короткий период оставил больше строчек в моих записях, чем воспоминаний в голове Маркуса. Когда его попросили зарегистрироваться в муниципальном реестре, он записался как Маркус Гарвей, а не как Маркус Севич. Причину такого решения вы уже знаете.

Он странствовал, беспорядочно меняя планы, с запада на восток, считая Лондон смутной целью своего путешествия. По дороге ему приходилось подрабатывать на разных фермах, но ни на одной он не задерживался больше двух или трех недель. Таким образом однажды он оказался в поместье герцога Кравера.

Ему предложили неплохой заработок, постель, крышу над головой и пропитание. До Лондона оставалось совсем немного, и Гарвею не терпелось увидеть самый великий город Земли. Маркус был молод – самое время показать себя миру. Почему же он все-таки остался в поместье? По его словам, чтобы поднакопить денег. Мне же кажется, что причины его решения крылись в совершенно иной области.

Жизнь в поместье была прямой противоположностью его кочевому детству. Его всеобъемлющую свободу теперь, в поместье Краверов, строго разграничивали прочные рамки. Господа всегда оставались господами, а прислуга – прислугой. Маркус с удивлением обнаружил, что неравенство людей может быть им в удовольствие, при условии, что обе стороны принимают его добровольно.

Существовала, однако, еще одна причина, объясняющая привязанность Маркуса к дому Краверов. Возможно, он и сам не осознавал ту силу притяжения, которая приковывала его к этому месту. Именно так всегда и случается: самые сокровенные мотивы бывают у всех на виду. Я почти не сомневаюсь в том, что Маркус остался из-за дуба, того огромного дуба, на полпути между беседкой Уильяма и хижиной Ричарда.

С юных лет меня привлекала притча о блудном сыне. Мне казались достойными восхищения святое терпение отца и его радость при встрече с сыном, промотавшим половину его состояния. Я часто задавался вопросом: а как бы он поступил, если бы вместо одного блудного сына у него было двое? Испытал бы он такую же радость по их возвращении?

Теперь я знал, что такой отец существовал, и имя ему было герцог Кравер. У обоих его сыновей было темное прошлое, и оба поставили под удар свое будущее. И тот и другой вернулись в отчий дом, промотав впустую половину жизни.

Маркус работал на конюшне и на кухне. Однако, как только у него выдавалась свободная минутка, он забирался на тот огромный дуб, что рос между беседкой и деревянной хижиной. Там, между небом и землей, он чувствовал себя счастливым.

Маркус хорошо знал всех кучеров поместья. Они были безупречно честны, как и слуги этого дома. Однако в тот день в конце октября, когда Уильям Кравер приехал домой, эти люди вели себя как контрабандисты. Когда карета проезжала под дубом. Уильям поднял глаза и заметил Маркуса, который отдыхал, вытянувшись на большой ветке. Иногда красота какого-нибудь предмета одновременно внушает нам и страх: таковы были светлые глаза сына герцога, излучавшие холодный блеск кварца. Маркус почувствовал себя белкой, в которую целится браконьер.

На протяжении следующих дней Маркус и Уильям почти не виделись. Уильям редко выходил из своих комнат.

К тому же он обращался со слугами так, словно они были бесплотными призраками или предметами мебели. Впрочем, такое обхождение приносило им меньшие неприятности, чем тот взгляд, который достался Маркусу, когда он лежал на ветке дуба.

Прислуга говорила о прошлом Уильяма шепотом. Он занимался какими-то весьма подозрительными финансовыми аферами. Кто-нибудь другой, не обладавший связями Уильяма и не носивший фамилии Кравер, например такой человек, как Маркус, гнил бы двадцать лет в тюрьме за подобные дела. (Справедливости ради надо сказать, что личность, подобная Маркусу Гарвею, никогда бы не смогла участвовать в заседании совета банка.) Возмущение в обществе по поводу махинаций Уильяма еще не затихло, и он предпочел добровольную ссылку, рассчитывая на то, что благодаря знакомствам отца удастся как-то замять дело.

Луч имеет свойство освещать предметы в зависимости от того, откуда он исходит: снизу или сверху. С силами, движущими поступками людей, дело обстоит так же. Одними управляет сила, исходящая сверху, другими – с самого низа. Два организма могут обладать практически одинаковым зарядом энергии, но их траектории окажутся различными из-за движущей ими силы. Не нужно большого труда, чтобы догадаться, какие силы вдохновляли Уильяма Кравера.

Однажды Маркус и Уильям встретились. Проходя мимо беседки, Маркус не заметил в ней Уильяма. Тот что-то рассматривал.

– Эй, ты, пойди сюда! – позвал он слугу.

Маркус слышал когда-то, что лишь у одного из ста тысяч человек зрачки бывают серыми. И вот сейчас перед ним на расстоянии вытянутой руки стоял такой человек, и ему показалось, что на него смотрел крокодил: невозможно было догадаться, о чем думал Уильям, но, по всей вероятности, замышлял он недоброе.

– Ты новенький, да? – спросил молодой Кравер.

– Да, ваше сиятельство.

– Я так и думал. Только этим и можно объяснить твое поведение: тебя еще не научили, что надо обнажать голову, когда говоришь с кем-нибудь из Краверов?

Маркус снял с головы фуражку.

– Ты садовник? – спросил Уильям.

– Нет, ваше сиятельство. Я работаю на кухне и на конюшне.

– Тогда, если увидишь садовника, передай ему, что нужно привести в порядок все это. – Грозный палец Уильяма обвел беседку и ее окрестности. – Здесь все заросло сорной травой. Ее надо уничтожить.

– Слушаюсь.

Уильям пошарил по карманам белого пиджака в поисках табака. Рассеянно глядя по сторонам, он спросил:

– Так, значит, ты конюший?

– Да, ваше сиятельство.

– И к тому же работаешь на кухне?

– Да, ваше сиятельство.

– В последнее время я начинаю понимать прислугу. Я имею в виду экономическое положение основания пирамиды общества. Поверь, все имеет свои положительные стороны: можно жить совершенно спокойно без гроша за душой, потому что нечего терять.

– Так точно, ваше сиятельство.

Уильям достал из кармана серебряную сигаретницу.

– Как тебя зовут? – спросил он, поднося к губам сигарету.

– Гарвей, ваше сиятельство. Маркус Гарвей.

Уильям попытался зажечь спичку, но, когда он чиркнул ею о коробок, она выпала у него из пальцев. Молодой Кравер вытаращил глаза. Он открывал их все шире и шире, а потом произнес, зажимая сигарету между губами:

– И… можно поинтересоваться, чего ты ждешь, Маркус? Маркус присел на корточки и протянул ему спичку.

К моменту появления Ричарда Кравера в отцовском доме его брат Уильям уже месяц как там скучал. У Ричарда было угловатое лицо с персиковым румянцем и огромные руки. Маркус оказался свидетелем первых его действий в поместье. Высокий толстый человек вошел в кабинет герцога Кравера твердым шагом осужденного, который решил с достоинством встретить смерть на эшафоте. Двери за ним закрылись. Маркус, случайно оказавшийся под окном, мог разобрать обрывки разговора. Отчетливее всего слышались крики герцога и всхлипывания его сына. Маркусу было трудно представить, почему такой мужественный человек, как Ричард, мог плакать. И как же он рыдал!

В начале своего пребывания в доме Ричард предавался уединению, словно стыдясь показываться на люди. Слуги видели его только за столом. Когда он смотрел на людей, в его взгляде сквозило недоверие. Когда не смотрел, его вид выражал презрение. Личность этого человека раздирали жестокие противоречия. Его собеседникам трудно было понять, кого они видят перед собой: грозного бизона или жабу. Иногда он проводил целую неделю в каком-то диком оцепенении, потом вдруг просыпался от этого летаргического сна, и на него накатывали приступы необъяснимой ярости, которую он направлял против всего света в целом, а не против кого-то в частности.

Ричарда Кравера уволили из армии. Как и в случае с Уильямом, дело могло закончиться гораздо хуже, хотя Маркусу было трудно понять почему. Составляющими преступления были сам Ричард Кравер, пустая конюшня и шестилетняя девочка. Маркус не понимал, в чем могли обвинить этого человека. Он выразил свои сомнения другим слугам:

– Конюшня была пуста. Как же он мог украсть оттуда лошадь? И если девочке было всего шесть лет, то какой судья мог принять во внимание ее свидетельство против армейского офицера?

Но слуги избегали разговаривать на эту тему. Правда, отметили, что Ричард совершенно перестал за собой следить. Сидячий образ жизни и апатия этого человека приводили к тому, что его тело быстро раздавалось вширь.

Он толстел с каждым днем, что не прошло незамеченным для язвительного Уильяма:

– Скоро нам придется смазывать рамы дверей маслом, чтобы ты мог через них проходить.

Ричард спокойно выслушивал эти комментарии, ему не приходило в голову оспаривать ведущую роль Уильяма в их союзе. Несмотря на это, отношения между братьями не всегда были безоблачными. Между ними не существовало строго установленной иерархии, потому что характер Ричарда был неуправляемым. Если Уильям совсем зарывался, Ричард нападал на него, как разъяренный бык.

– Вот бы на твоем счету было столько же денег, сколько яду на твоем языке! – огрызался Ричард, не выдерживая его оскорблений.

Но Уильям продолжал язвительно шутить. Положение Ричарда объяснялось не столько его комплексом неполноценности, сколько абсолютным отсутствием способности предвосхищать события. Ричард считал: в случае опасности беги со всех ног и ни о чем не думай. Уильям предпочитал в той же ситуации замереть и думать. Ричард был не способен выдвинуть какую-либо идею, планы же его брата могли быть абсурдными или невыполнимыми по сути, но, по крайней мере, он их строил. И Ричард, одной из немногих положительных сторон которого была способность признать свою несостоятельность, вставал под знамя, поднятое братом. В этом заключается одна из всеобщих мировых закономерностей: те, у кого нет своих мозгов, подчиняются бредовым идеям других.

Уильям и Ричард по-разному переживали тот остракизм, которому подвергло их общество. Ричард казался поездом, сошедшим с рельс, а Уильям напоминал лису, которая пряталась в норе, пережидая, когда собаки устанут искать ее. Ни тот ни другой не желали оставаться в доме отца; они лишь выжидали удобного случая и средств, которые позволили бы им вернуться к прежней жизни. Маркус никак не мог понять, какого дьявола эти люди, живущие в поместье, достойном самого короля, мечтают покинуть его?

Как-то раз Маркус услышал конец разговора между братьями. Ему показалось, что они замыслили страшное злодейство.

– От болезни? – произнес Ричард. – Можно подумать, ты его не знаешь. Если у него и случаются какие-то приступы, то только приступы здоровья.

Больше Маркус ничего не услышал. Но с этого дня ему стало ясно: братья не просто болтали, они строили козни. Пришло время перемен. Ричард начал худеть: он делал зарядку и поднимал гантели, как силач в цирке. Уильям повеселел и стал чрезвычайно любезен. Его голос щекотал ухо, а когда он улыбался, обнажались все его зубы. Разумеется, белоснежные.

Среди событий тех дней следует упомянуть один незначительный случай, который позднее сыграл решающую роль в этой истории. Маркус не мог догадываться, что он определит его дальнейшую судьбу.

Уильям принимал своего друга-француза, который приехал навестить его. Они вдвоем гуляли по просторному саду поместья Краверов и подошли к большому дубу. Уильям никак не мог подобрать в разговоре нужное слово, и Маркус, оказавшийся поблизости, машинально произнес по-французски:

– L'arbre.

– Вот это да! – удивился Уильям. – Ты знаешь французский, Маркус?

– Немного, ваше сиятельство.

– Откуда же?

– Меня научила мать.

Уильям бросил на него испытующий взгляд:

– С сегодняшнего дня называй меня Уильямом, Маркус, просто Уильямом. – И он удалился вместе со своим гостем.

Через два дня Маркуса позвали в дом герцога. Уильям и Ричард ожидали его в одном из салонов. Когда Гарвей вошел, теребя в руках шапку, Уильям музицировал на пианино, а Ричард играл в бильярд. Увидев слугу, братья добродушно рассмеялись, как бы подчеркивая, что все они заодно.

– Здравствуй, Маркус, – сказал Уильям, продолжая играть. – Ты любишь музыку? А может быть, тебе нравится бильярд?

– Я не собираюсь быть соучастником преступления, – решительно ответил Маркус.

С того самого дня, как Гарвей услышал странный разговор братьев, его мучили ночные кошмары. Он был уверен, что братья замышляли убийство отца и хотели использовать его для выполнения своего плана. Но он ошибался.

Уильям прервал игру. Ричард отложил кий. Братья посмотрели на Маркуса.

– Преступление? Какое преступление? – спросил Уильям. – О чем ты говоришь?

И братья рассмеялись. Уильям поднялся со стула, подошел к Маркусу, обнял за плечи дружеским жестом и подвел к пианино:

– Посмотри, Маркус, – сказал он, указывая на пианино. – Ты когда-нибудь задумывался о том, из чего сделаны клавиши пианино? Или бильярдные шары?

– По правде говоря, никогда об этом не думал, – признался Гарвей.

– Они из слоновой кости, – сказал Уильям. – Слоновая кость – это бивни слонов, а слоны живут в Африке.

Ричард попробовал сделать карамболь, но ему это не удалось. Он выпил глоток коньяка и сказал:

– Ты прав. Я тоже раньше никогда не задумывался об этом, – проговорил он с задумчивым видом, опершись на кий, словно это было копье. – Сколько бильярдных шаров наберется во всем мире? А клавиш для пианино? Я уверен, что, если поставить их одну на другую, получится дорожка до самой Луны.

– Ты бы не хотел поехать с нами в Конго, Маркус? – вступил в разговор Уильям. – Ты неплохо готовишь и знаешь французский язык, а нам нужен помощник.

Герцог Кравер не смог воспрепятствовать отъезду сыновей. Самая большая нелепость состояла в том, что эта смертоносная затея не была тщательно продуманным планом. Мысль об Африке выкристаллизовывалась по мере того, как нарастали разногласия между братьями и отцом.

Как только жизнь в родовом поместье наскучила Уильяму и Ричарду, они попросили у отца денег взаймы. Таким образом они хотели начать новую жизнь. Но герцог отказал им. Мало того что бесстыдники загубили карьеру, так у них еще хватает наглости просить у него содержание! О какой новой жизни они говорят?! Герцог прекрасно знал, что для его сыновей глаголы «жить» и «грешить» означали одно и то же.

Тогда братья изменили тактику. Их новый довод заключался в том, что они начнут новое дело. Но и на этот раз герцог отказал им, и весьма решительно. Уильям продолжал настаивать. Он рассказал отцу, что их планы связаны с Африкой, а именно с Конго. По их мнению, это было единственное место в мире, где можно было быстро заработать деньги, добывая слоновую кость, каучук или бриллианты. «Замолчи, безумец! – услышал он в ответ. – Что ты знаешь об Африке?». «Конго в самом сердце Черного континента, – возражал ему Уильям, – это последний уголок на земле, где еще остались нетронутые человеком территории, поэтому перед нами откроются неограниченные возможности». «Но это даже не британская колония!» – рычал герцог. «Тем более надо ехать туда, – заключал Уильям. – У нас с английским законом весьма натянутые отношения».

Когда они втроем садились за стол, Уильям и Ричард говорили о Конго, словно уже находились там, не обращая на отца ни малейшего внимания. Братья использовали известный всем детям прием: «Не хочешь купить нам перчатки? Ну и не надо – пусть у нас отмерзнут пальцы!» Они поедут туда – с его помощью или без нее. Что мог поделать герцог Кравер? Как только он понял, что сыновья не собираются менять решение, он сдался. Чтобы обеспечить их безопасность в далекой экзотической стране, он как настоящий отец мог сделать только одно: создать самые оптимальные условия для их путешествия.

С перспективы сегодняшнего дня становится ясно, что, скорее всего, в действительности ни Уильям, ни Ричард поначалу не собирались ехать в Африку: это был просто способ выжать деньги из родителя, чтобы покинуть отцовское поместье. Однако в какой-то момент в голове Уильяма Кравера эта комедия превратилась в реальную возможность. Шулеры и игроки имеют много общего. Это доказывали и банковские аферы Уильяма. Инстинкт подсказывал ему поставить все на одну карту; он воображал, что судьба будет к нему благосклонна и главный выигрыш достанется ему. Африканская экспедиция представлялась ему баснословным выигрышем в пари, а Конго – дверью, открытой для храбрецов. Почему бы им не найти золотую жилу или стадо из десяти миллионов слонов? Кто мог помешать братьям завладеть лесом из каучуконосов площадью больше, чем все графство Эссекс? Что они теряли, предпринимая эту попытку? Уильям Кравер прилагал невероятные усилия, пытаясь уговорить отца, и в конце концов сам поверил в то, что поездка в Конго стоила свеч.

Их поклажа насчитывала более ста баулов. Этот незначительный факт, который я привожу исключительно для точности повествования, произвел на Маркуса довольно сильное впечатление. Все его вещи умещались в одном мешке. Уильям оставался верен своей излюбленной однотонной одежде: в одном из баулов лежало несколько дюжин рубашек из хлопка, шерсти, льна и шелка, и все они были белые. Несмотря на неравенство положения, Маркус чувствовал себя участником важного предприятия. Разумеется, Уильям и Ричард плыли на пароходе первым классом, а Маркус – третьим.

Единственным событием путешествия стало прибытие в ближайший к Леопольдвилю порт. Маркусу давно не терпелось сойти с корабля, и он каждый день сидел на корме, словно ожидая в ложе начала премьеры. Наконец однажды вечером он заметил африканский берег.

Сначала Маркус подумал, что это мираж. В сумерках порт на берегу реки казался большим муравейником.

Сотни черных фигур быстро семенили гуськом к причалам, неся на головах белые тюки. Когда корабль вошел в порт, Маркус убедился, что это действительно были люди. Черные люди. А белыми предметами, которые они несли на голове, являлись слоновые бивни, которые исчезали в трюмах стоявших на якоре кораблей.

В Леопольдвиле их принял в своем доме старый друг герцога. Маркус забыл его имя, но сохранил приятные воспоминания о том вечере, который они провели вместе. Этот человек был представителем компании по импорту и экспорту продуктов, он жил в доме из свежеструганых бревен с москитными сетками на окнах, дверях и над кроватями. После ужина они вчетвером обычно сидели в плетеных креслах. Хозяин дома предлагал гостям сигары и французский коньяк. Он не признавал классовых различий, и Маркус наслаждался теми же благами, которые были предложены остальным.

Их амфитрион выразил свои сомнения по поводу планов Уильяма и Ричарда. По его словам, слоновой кости осталось мало, а на каучук государство установило монополию. Что же касается золотой жилы, то вероятность подобной счастливой находки казалась ему ничтожной. Приблизительно столько же шансов найти оазис было у муравья, заблудившегося в пустыне Сахара.

Друг герцога добавил также, что Уильям и Ричард дилетанты, а Конго – самое дикое место в мире. Правда, он вынес свой вердикт таким любезным тоном, что братья от души посмеялись, хотя подобные комментарии обычно оскорбляли их достоинство. Кроме того, по словам хозяина дома, «черные» были самыми никудышными работниками в мире – ленивее жителей Средиземноморья, лживее арабов и тупее китайцев.

– Не стоит с ними церемониться, надо вести себя решительно и энергично, – посоветовал он, выпуская изо рта колечки дыма, – другого языка они не понимают.

Его дом был не очень большим, и комнат на всех не хватало. Маркус думал, что ему отведут место в комнате прислуги, однако хозяин дома возразил ему со смехом:

– Белые люди не спят в одной комнате с неграми.

– Мне в общем-то все равно, – смиренно ответил Маркус, которому не хотелось никого стеснять, но именно эти слова заставили хозяина дома повысить голос.

Его тон стал жестким:

– А мне, друг мой, совершенно не все равно! Если я допущу подобное безрассудство, все европейское сообщество Леопольдвиля набросится на меня с обвинениями. И правильно сделает. Европейцу нечего делать среди африканцев. В этой жизни каждый должен знать свое место.

Сейчас трудно поверить, что наш этикет был когда-то таким строгим, но в далеком 1912 году ничто не могло вынудить братьев Краверов провести ночь в одной комнате с таким человеком, как Гарвей. Одно дело – разделить с конюшим сигареты и коньяк, и совсем другое – ночевать в одном помещении. Поскольку другие слуги в доме были неграми, Маркуса не могли разместить на их стороне. Возникло некоторое замешательство. В конце концов трое слуг проводили его в небольшой пансион, довольно бедный, но чистый и приличный, где обычно останавливались моряки и прочие европейцы невысокого звания.

На следующий день рано утром Маркусу пришлось вернуться в дом друга герцога, чтобы встретиться с братьями Краверами. Мы должны простить ему то смятение чувств, которое он испытал по дороге. Маркус никогда не слышал о том, что Африка открывает нам нас самих; что по сравнению с этим миром существование в Англии кажется бесцветным и блеклым, словно мы, жители Севера, живем скучной жизнью бесплотных призраков с приглушенными чувствами. В Конго, казалось, усиливалась вся энергия мира. Свет исходил не только с небес, он лился отовсюду. В воздухе струились дивные ароматы или жуткая вонь, среднего было не дано. Речь людей пузырилась и переливалась. Никакой шторм во время плавания не смог бы укачать Маркуса до такой степени.

Улицы были полны черными мужчинами, черными женщинами и черной детворой. Гарвей не представлял, что на свете живут столько черных людей. Он чувствовал, что его разглядывали, словно он был странным существом. Ему было удивительно, что, хотя на пыльных улицах по красной земле спешили толпы людей, никто ни разу не столкнулся с ним. Все выдерживали дистанцию, словно видели прокаженного. Почему?! И тут он натолкнулся на какую-то женщину.

Помню, как Маркус рассказывал мне об этом случае, сидя по другую сторону от меня за прямоугольным столом. Он поднял скованные цепями руки над головой и произнес:

– Вряд ли вы сможете представить себе, господин Томсон, сколько всякой всячины носят на голове негритянки!

Та женщина не заметила Маркуса. Связка дров, которую она несла на голове, рассыпалась по земле. Гарвей поступил так, как сделал бы на его месте любой воспитанный человек: он нагнулся, чтобы собрать дрова.

– Тысячу извинений! – воскликнул он – Я отнесу вам дрова, только скажите адрес. Простите, ради бога…

Повисшая тишина заставила его забыть о дровах. Вокруг него собралась, верно, целая сотня людей, и все они молчали. Никто не понимал, что он делает там, посреди улицы. Им казалось непостижимым, что белый человек стал собирать дрова для черной женщины. Маркус взглянул на нее. Лицо негритянки не выражало негодования: на нем был написан ужас.

Они задержались в Леопольдвиле дольше, чем представляли вначале. Уильям и Ричард не теряли время даром и с удовольствием пользовались гостеприимством друга отца. Этот человек организовал для них множество встреч, которые помогли новичкам освоить азы жизни в Конго. Поскольку Маркуса в этих беседах участвовать не приглашали, он заскучал и потому очень обрадовался, когда экспедиция, пятнадцать дней спустя после их приезда к берегам Африки, двинулась наконец в глубь страны.

В тот самый день его познакомили с Годефруа, низкорослым коренастым негром, который напоминал краба. Казалось, его кости были в два раза толще, чем у других людей. Он носил короткие штаны, из-под которых виднелись мускулистые кабаньи ноги, и цилиндрическую шапочку на манер турецкой фески. Его лицо, изборожденное глубокими морщинами, напоминало землю после долгой засухи. Линии образовывали на коже четкий геометрический рисунок, похожий на отпечаток стальной паутины. Друг герцога посоветовал взять его с собой. Годефруа был немногословен.

– А где же мулы? – спросил Маркус.

Уильям рассеянно махнул рукой, и Маркус увидел рядом с багажом сотню негров, вся одежда которых состояла из длинных трусов. Они сидели с безразличным видом в позе лягушки, уперев локти в колени, в ожидании приказа двинуться в путь.

– Носильщиков здесь найти нелегко, – сказал Уильям. – Понадобилось все влияние друга отца, чтобы завербовать этих.

Гарвей никогда бы не подумал, что сельва начинается так близко от города. Через два часа после начала похода ничто вокруг не напоминало о присутствии человека. Сельва поглотила их.

Пожалуй, мы не будем задерживаться на подробном описании их похода через джунгли. Это уже сделал Стенли, когда назвал эти края «зеленым адом». Отметим только, что даже экзотика со временем может показаться однообразной. За первые три недели похода ничего особенного не случилось. Эспедиция целыми днями шла вперед, вытянувшись в длинную цепочку. Поскольку тропинка была узкой, а над головами путников смыкалось множество ветвей, образуя плотную зеленую пелену, казалось, что они шагают по длинному туннелю. Порой зелень превращалась в прочный непробиваемый щит, а иногда щетинилась саблями, которые больно ранили кожу. Свод густой растительности не позволял солнечным лучам достичь земли, поэтому разница между ночью и днем практически стерлась. К вечеру экспедиция становилась лагерем на какой-нибудь прогалине, а утром снова двигалась в путь. Дни были похожи один на другой.

Уильям, как всегда, был одет в белое. Белый пробковый шлем, белая рубашка, белые брюки. Исключение составляли черные сапоги с высокими голенищами, которые делали его фигуру еще более стройной. Ричард носил униформу цвета хаки и широкополую австралийскую шляпу, к которой сзади была пришита узкая белая лента, спускающаяся вдоль спины. Это было средство защиты от солнечных лучей: в то время считалось, что тропическое солнце пагубно влияет на позвоночник европейцев. Оружие братьев в точности соответствовало их фигурам. У Уильяма была легкая автоматическая винтовка винчестер, а у Ричарда – огромное ружье, выстрелом из которого, если верить рекламе, можно было убить наповал взрослого слона. Когда высота зеленого свода позволяла, Уильям и Ричард путешествовали на чем-то вроде переносных кресел, установленных на плечах четырех носильщиков, вроде тех, которыми пользовались древние римляне. А как переносил эти переходы Маркус? Неужели его коротенькие ножки выдерживали длительные марши в столь тяжелых условиях? Против всех ожиданий они прекрасно справлялись со своей задачей. У уток тоже короткие лапы, а плавают они всем на зависть. С Гарвеем было нечто подобное. Его голову надежно защищала от солнца простая фуражка. Он засучивал рукава легкой льняной рубашки, поверх которой лежали только кожаные подтяжки брюк. Сапоги, которые обычно носят рабочие, казалось, были специально предназначены для ходьбы по джунглям. Когда Маркус шел среди деревьев, у него прибавлялось силы, словно сельва была для него естественной средой обитания.

Деревья… Годефруа много рассказал о них Гарвею. Именно он объяснил Маркусу, что те раскаты грома, которые иногда слышались во время их переходов, не были звуками далеких гроз. Время от времени где-то в сельве раздавался взрыв, и, казалось, там раскалывалась земля. Однако никакого ливня этот грохот не предвещал.

– Это не гром, – сообщил Маркусу Годефруа своим невыразительным тоном. – Это умирают большие деревья. Они падают, и шум разносится по сельве далеко-далеко.

У некоторых деревьев стволы щетинились шипами, которые были длиннее штыков или шире острия топора. Стволы других казались покрытыми железом, у третьих кора напоминала складки бархата. Иногда деревья выпрастывали свои корни на тропинку, и тогда целая древесная баррикада преграждала им путь – приходилось перепрыгивать через нее, а иногда даже перелезать. Встречались порой и деревья-убийцы, которые обвивали стволы своих сородичей и душили их, как питоны. На некоторых участках этого зеленого туннеля воздух был таким спертым, что люди задыхались. Им казалось, что они дышали горячим газом. Тогда они, задерживая дыхание, преодолевали этот участок бегом, словно были под водой и стремились выбраться на поверхность раньше, чем в легких закончатся последние запасы воздуха.

А звуки этого леса… похожие на непрерывное жужжание, поднимающееся по спирали, на которое накладывались более низкие ноты… Сельва в любую минуту могла вдруг усилить звук – постепенно и по нарастающей. Иногда постоянство ритма опьяняло людей и придавало им ложную энергию, и тогда они, как гребцы на галерах, подгоняемые ударами барабана, ускоряли движение и преодолевали десять миль, словно одну. Порой звуки пронзали их плоть и дробили кости.

Уильяму, с его светлыми глазами, приходилось несладко. Свет в Конго не имеет оттенков. В глубине леса день превращался в зеленые сумерки. Но иногда, совершенно неожиданно, процессия выходила на открытое пространство, и тогда взрыв света ослеплял их. Контраст ранил хрупкую сетчатку серых глаз.

Уильям был мастером тщательно отмеренного холодного удара. Но сейчас избыток света вызывал у него припадки горячей ярости. Однажды ему под руку попал Маркус. Случилось это так.

Как-то раз, когда наступило время обеда, носильщики получили приказ открыть несколько ящиков. Внутри оказались цепи и колодки, которые негры должны были надеть, чтобы получить свою порцию похлебки. Годефруа переводил слова Уильяма:

– Каждый день возле котла стычки и ссоры. С сегодняшнего дня вы будете стоять в очереди вот так. Хватит толкаться.

Беднягам хотелось есть, и они подчинились. Несколько минут спустя Годефруа и Маркус раздавали еду веренице скованных людей. Колодка на шее каждого носильщика была прикована к колодке предыдущего и следующего за ним, ни для кого не было сделано исключения. Уильям подошел к огромному котлу, когда Годефруа наливал черпаком похлебку в деревянные миски. Уильям часто моргал – лучи солнца жгли ему глаза. Он закричал на Маркуса:

– Что это ты о себе воображаешь! Ты кто: помощник повара или шеф французского ресторана?

Маркус растерянно мотал головой, глядя то на котел, то на деревянные миски, не понимая, что имел в виду Уильям.

– Не трать еду понапрасну! – уточнил тот. Маркус окинул взглядом длинную цепочку из ста человек, похожих друг на друга, как морские сардины.

– Но они и так очень ослабли, – вступился он за носильщиков. – Им приходится тащить на плечах двадцать килограммов целый день.

– Делай что тебе приказывают, идиот! – заорал на него Уильям. И, прежде чем повернуться и уйти, добавил: – Это тебе не пикник на лужайке.

Экспедиция провела остаток дня на прогалине, но никому и в голову не пришло в голову после обеда снять с носильщиков колодки. Обливаясь потом, Уильям и Ричард молча курили, сидя в отдалении на складных стульях. Братья вели себя так, словно негры были скованы цепями с самого первого дня. Но больше всего удивляло то, что и носильщики не выразили никакого протеста. Правда, нашелся один, который взялся рукой за цепь и робко показал ее белым. Но Уильям и Ричард как ни в чем не бывало продолжали курить. Человек, указавший на цепь, посмотрел вокруг. Никто не последовал его примеру, и он смирился.

Маркус не мог взять в толк, почему эти люди позволили заковать себя в цепи, не оказав ни малейшего сопротивления. И ради чего? Ради похлебки из пшена. Теперь они безропотно лежали на земле, как стадо овец. И все.

В центре прогалины стояло одно-единственное дерево. Оно царило над поляной, как одинокий император, который держится от простолюдинов на расстоянии. По сравнению с этим деревом дуб в поместье Краверов казался тростью слепца. Основание напоминало гигантскую лягушачью лапу с растопыренными пальцами. С боков ствол окружали плоские боковые выросты, похожие на акульи плавники, которые уходили в землю. Каждый из таких контрфорсов был шире, чем горки, которые строят для детей. Маркус задрал голову, но плотная листва не позволяла ему разглядеть верхушку дерева.

Гарвей полез наверх, цепляясь за лианы, толстые и надежные, как металлические тросы. Уильям и Ричард засмеялись:

– Куда ты полез, Маркус? В Конго и без тебя полно обезьян!

Маркус не стал отвечать. Он карабкался все выше и выше. С высоты пятнадцати метров ему уже не было видно земли. Язвительные комментарии Уильяма и Ричарда едва достигали его ушей и, наконец, стали вовсе не слышны. Маркус не заметил, что оказался на такой высоте, где не было слышно никакого шума, производимого людьми.

Там, наверху, жизнь текла своим чередом. Птицы изумленно встречали его появление. Ветви стали тоньше, листья шлепали его по щекам и царапали руки, но он хотел подняться еще выше, еще чуть-чуть.

В какой-то миг Маркус протянул руку, под его пальцами хрустнула веточка, и ему показалось, что среди листвы открылся люк: самые зеленые глаза Африки посмотрели в самое синее небо в мире.

С такой высоты сельва казалась плотной порослью мха, но это были деревья, одни деревья. Здесь они мягко округлялись, там топорщились ежиком, и над всем этим пространством, подобно ватному туману, плыли испарения.

Никакой пустыне, никакому океану, никакой тундре не сравниться с этим величием. Маркус вдруг понял, что, каким бы огромным ни был мир, Конго всегда будет больше этого мира.

Он произнес вслух:

– Господи, куда мы идем?

Мне кажется, Маркус знал ответ: в тот край, на который не распространялась милость Господня.

 

5

Пять дней спустя носильщики начали умирать один за другим. С ними не церемонились. Когда один из них в изнеможении падал на землю, его пытались привести в чувство ударами приклада. Если бедняга не реагировал, с него снимали колодки и оставляли прямо у дороги, а экспедиция трогалась в путь.

Чем больше носильщиков умирало, тем тяжелее становилась поклажа на плечах оставшихся в живых, поэтому с каждым днем умирало все больше людей. Эти потери были еще одним доказательством непреклонности братьев Краверов. Однажды во время отдыха Ричард застал одного из носильщиков с колбой в руках: тот рассматривал на свет тараканов, плававших в формалине. Увлеченный наблюдениями, негр не заметил, как Ричард подошел к нему.

– Ты открыл багаж! – возмутился Ричард. – Как ты посмел?

Подоспевший Уильям вынес приговор:

– Этот воришка завтра будет нести шампанское.

Вечером между Маркусом и Годефруа состоялся такой разговор.

– И почему они такие безмозглые? Их связали, колодки надели, а они все равно воруют.

– Он не хотел ничего украсть, – сказал Годефруа.

– Ах, не хотел? Тогда почему он открыл тюк?

– Из любопытства.

– Но там были просто тараканы.

– Этот человек не понимал, зачем белым людям дохлые тараканы. А теперь из-за этого сдохнет сам.

Годефруа был немногословен, но его высказывания всегда имели замысловатую форму. Возможно, на его манеру говорить оказывал влияние синтаксис одного из языков банту, а может, у него была такая натура, но никому не удавалось понять, констатировал он факт или выражал к нему свое отношение: осуждал действия начальников или, напротив, считал их справедливыми.

Приказ нести шампанское был равнозначен смертному приговору. Ящик с бутылками из толстого стекла весил тридцать килограммов и был обит изнутри специальной тканью для лучшей сохранности ценного груза.

Все знали, что тот, кому достанется его нести, умрет от изнеможения еще до заката солнца, поэтому каждое утро негры бросались к любым другим баулам, лишь бы не получить этот ящик. Возникали ссоры и стычки. В результате самая тяжелая работа доставалась самому слабому. Но Уильям и Ричард не вмешивались, усматривая положительный момент ситуации: носильщики старались подняться как можно раньше, боясь, что им достанется ящик с шампанским.

А теперь небольшое отступление. Я дал себе слово не раскрывать рта во время наших бесед, если только в этом не возникало крайней необходимости. Однако, когда Маркус стал рассказывать о первых смертях, я весьма некстати стал испытывать нервное возбуждение. Сердце начинало бешено биться, сосуды расширялись, и потоки крови устремлялись по ним вверх и вниз. Несмотря на это, я не проронил ни слова. Могу поклясться, что это стоило мне неимоверных усилий.

Маркус говорил о жертвах совершенно безразлично. Носильщики были человеческими существами, а с ними обращались, как с собаками. Когда же они умирали, их бросали как дохлых псов. А Маркус, рассказывая об этом, не проявлял никаких чувств. Все это я говорил про себя и очнулся только услышав имя Пепе.

По прошествии нескольких дней пути Маркус заменил имя Годефруа именем Пепе, более коротким и легким для произношения. Уильям и Ричард посмеялись этой шутке, а имя прижилось. Подобная фамильярность не казалась странной: благодаря тому, что Маркусу и Годефруа приходилось постоянно работать рядом, у них сложились довольно тесные отношения. Годефруа (в дальнейшем – Пепе) занимал среди негров самую высшую ступеньку иерархии, а Маркус был белым самого низшего ранга. Таким образом они оказывались практически рядом, и все же некая невидимая разделительная линия между ними существовала. Они были подобны двум людям, стоящим по разным сторонам от решетки, которая, однако, не могла им помешать оставаться самыми близкими существами.

Уильям и Ричард спали в одной палатке. Пепе поначалу ночевал под открытым небом, так же как носильщики, но однажды у него страшно разболелись зубы. Бедняга переносил боль стоически, но Уильям решил, что ему лучше провести ночь в палатке Маркуса. Кравер не хотел, чтобы остальные негры видели проявления слабости в человеке, исполнявшем роль проводника и одновременно надсмотрщика. Маркус спал в скромной палатке, куда складывали также тюки, которые следовало беречь от непогоды. Гарвею предложили потесниться, а когда зубная боль у Пепе прошла, никому не пришло в голову выгнать его из палатки.

В каком-то дальнем уголке мозга Маркуса установились прочные параллели с воспоминаниями его детства. Он спал рядом с Годефруа, как когда-то рядом с медведем Пепе. Это отнюдь не оправдывает Гарвея, просто объясняет его поведение. В мире, где люди приравнены к животным, о Маркусе Гарвее можно было, по крайней мере, сказать, что он разделял кров с одним из таких животных.

Довольно скоро стало ясно, что необходимо найти замену умершим носильщикам. Сказать это было куда проще, чем сделать. Поселки, состоявшие из кучки глинобитных хижин под соломенными крышами, мгновенно пустели, стоило только отряду приблизиться к ним. Множество примет указывало на то, что жители совсем недавно укрылись в джунглях, в спешке побросав свои дела.

Наверное, они знали, что происходит во время подобных походов. Судьба экспедиции братьев Краверов неожиданно оказалась под угрозой: носильщики не представляли собой никакой ценности по сравнению с переносимым ими грузом; однако до тех пор, пока англичанам не удавалось найти способ пополнения их рядов, сам груз превращался в бесполезный хлам.

В какой-то момент времени они углубились в сельву настолько, что в этих местах о белых людях знали только понаслышке. Жители поселков не скрывались в панике, а выходили навстречу, подталкиваемые любопытством, подобно антарктическим пингвинам, не подозревая, какая опасность им грозит. И только ребятишки проявляли тревогу: никогда прежде они не видели таких белых, точно привидения, существ и плакали от страха. Самая большая жестокость заключалась в том, что жители поселков насмехались над своими несчастными собратьями, участвующими в экспедиции. Они измывались над ними тысячами способов: танцевали вокруг них, терлись об их ягодицы своими членами, чтобы унизить бедолаг, и протыкали им щеки и ладони острыми иглами. Им и в голову не приходило, что следующими жертвами могут стать они сами.

Уильям и Ричард всегда использовали одну и ту же тактику. Оказавшись в поселке, они созывали всех жителей. Перед тем как обратиться к ним с речью, они требовали, чтобы туземцы отошли от них на почтительное расстояние. Те, смеясь, пританцовывали и подпрыгивали в ожидании какого-нибудь подарка или другого сюрприза. В конце концов братьям удавалось собрать перед собой плотную толпу черных тел, освещаемую белозубыми улыбками, и в этот момент они кидали в самый ее центр динамитную шашку.

Клубы красной пыли поднимались в небо. Ноги и руки, оторвавшись от тел, взлетали в воздух. Крики, стоны. Пепе и Маркус бросались в израненную толпу. Перепрыгивая через тела, они молниеносно хватали мужчин, которые были оглушены сильнее других и почти не понимали, что происходит. Они надевали на них колодки, в то время как Уильям и Ричард лупили их прикладами. Так пополнялся отряд носильщиков.

Я помню, что, когда Маркус рассказывал мне об этом, шел проливной дождь. Шум его струй, хлеставших по стенам тюрьмы, был слышен даже в нашей камере. Гарвей взмахнул руками и вскрикнул: «Бум!», изображая взрыв динамита. Мои пальцы машинально сжались в нервном спазме, раздался сухой щелчок, и деревянный карандаш у меня в руках сломался. Рассматривая его половинки на своей ладони, я произнес железным тоном:

– А что вы делали, чтобы не допустить этого?

Последнее слово еще не успело слететь с моих губ, а я уже пожалел, что заговорил. Но было слишком поздно. Маркус, казалось, очень удивился, потому что я никогда раньше не прерывал его. Ресницы его огромных зеленых глаз захлопали, как крылья бабочки, и он попросил чрезвычайно вежливым тоном:

– Вы не могли бы повторить свой вопрос?

Я выпалил еще раз:

– Что делали вы, чтобы помешать Уильяму и Ричарду Краверам кидать в толпу беззащитных мужчин, женщин, стариков и детей динамитные шашки?

Маркус посмотрел по сторонам, словно ожидая, что кто-нибудь ему поможет, но не дождался.

– Помешать им? – переспросил он наконец. – Мне кажется, что вы меня не совсем поняли. Я сам бросал динамит.

До этого момента, пока я слушал его, электрический ток пробегал по моему позвоночнику. Но когда Маркус произнес последнюю фразу, у меня было ощущение, будто мне в вену ввели серу.

– Потом мы с Пепе заковывали негров, выживших после взрыва, в цепи – нам всегда хватало работы; а братья Краверы стреляли из своих ружей, – уточнил Маркус. – Выстрелы приводили пленников в полное замешательство, и они уже не помышляли сопротивляться. Уильяму и Ричарду такой подбор носильщиков пришелся по душе. Никакие другие занятия во время экспедиции в Конго не вызывали у них такого спортивного азарта. Пока мы с Пепе связывали пойманных негров, братья Краверы осматривали их. Взрывной волной с них срывало убогую одежду из соломы, и Ричард смеялся, указывая дулом своего ружья на их бедра: «Уй, уй, уй, вы только посмотрите! Ничего себе пушки у этих негров!»

Гарвея обвиняли в убийстве двух человек. И за это преступление его ожидал суд. Но Маркус убил десятки, а может быть, сотни мужчин, женщин и детей. И за эти преступления его никто не обвинял.

Гарвей высоко поднял брови:

– А как бы поступили вы, мистер Томсон?

Я откинулся назад, и мои плечи коснулись спинки стула. Спрашивать его о прошлом было большой ошибкой. Теперь Маркус имел полное право задавать мне вопросы и получать на них ответы; я не мог отвертеться. Неприязнь к Маркусу исчезла так же мгновенно, как возникла в моей душе, и ее место тут же заняло безграничное сомнение. Я не мог с уверенностью сказать, где начиналась его вина. Уильям и Ричард приказывали ему кидать динамитные шашки. Ему следовало отказаться выполнять их приказ? Но Краверы командовали экспедицией, а он был простым конюшим.

Когда книга вышла, некоторые критики назвали ее блестящим описанием деградации человеческой личности. Они ошибались. Самым непостижимым как раз является то, что понять ужас не стоит никакого труда. Ужас незатейлив и прост. Для того чтобы убивать людей, необходимы только два условия: желание и способность его осуществления. Уильям и Ричард могли убивать и хотели убивать. Количество жертв значения не имело. Мне бы очень хотелось написать историю о том, как трое крепких английских юношей катятся по наклонной плоскости, как все трое морально деградируют по мере того, как углубляются в джунгли. Однако в рассказе Маркуса не промелькнуло даже намека на подобный процесс. Братья не превращались в варваров, они были одними и теми же людьми в Англии и в Конго. Просто Конго не было Англией.

Маркус ни на минуту не сомневался в том, что набирать носильщиков для экспедиции при помощи взрывчатки являлось распространенной практикой в Конго, и был недалек от истины. Ни Уильям, ни Ричард не нарушали никаких законов; вопрос состоял только в том, мог ли Гарвей принять с точки зрения своих убеждений подобную низость. Где в таких случаях проходит граница чести людей более или менее порядочных? Быть может, Маркус должен был воспротивиться, когда Уильям несколько дней тому назад приказал ему уменьшить порции похлебки? Или еще раньше, в Леопольдвиле, настоять на том, чтобы разделить кров с черными слугами? Не стоит забывать также и о том, что Маркус Гарвей не мог просто так отказаться выполнять приказы братьев Краве-ров. Ожидать, что простой конюший восстанет в одиночку среди джунглей против двух аристократов, означало бы требовать от Маркуса не просто порядочности, а совершенно невероятного героизма.

Но суть проблемы заключалась не в этом. Мы обычно думаем, что причиненная боль тем сильнее, чем больше усилие, которое пришлось приложить, чтобы нанести удар. Вовсе нет. Конго поставило Маркуса в исключительное положение: для активного участия в производимом зле ему надо было сделать лишь маленькую уступку – просто протянуть руку. Сейчас, прожив жизнь, я ни на минуту не сомневаюсь: этот жест стал сутью всего XX века.

Вопрос Маркуса требовал ответа. Я потер глаза кулаками и произнес:

– Я бы никогда не поехал в Конго.

 

6

Подобно Колумбу, Уильям всегда скрывал от остальных путешественников, сколько километров они прошли. И, подобно Ганнибалу, всегда обещал спутникам, что цель их похода – за ближайшим холмом. Кого он хотел обмануть? Мнение носильщиков в расчет не принималось. Маркус и Пепе были его подчиненными. К тому же на самом деле не он, а Ричард решал, где и когда им остановиться. В армии он занимался передвижением войск, а поскольку во время службы изучил основы минералогии, ему было поручено искать алмазные жилы. Но поиски не приносили результата.

Ричард был в отчаянии, а Уильям – в ярости. Иногда оба испытывали и то и другое. Уильям орал, а Ричард плакал и орал. Бедственное положение экспедиции усугублялось еще по одной причине: в поисках воображаемых сокровищ они настолько углубились в девственные джунгли, что уже не встречали на своем пути поселков, и им некем было пополнять ряды носильщиков. Их окружали только деревья, лианы и звуки, издаваемые животными. Но они шли и шли вперед, движимые упорством смельчаков или сумасшедших.

Те люди, которые сами и создали трудности, требовали найти их виновника. И кричали громче всех. Уильям и Ричард обменивались взаимными упреками. Никогда еще сельва не слышала таких ужасных проклятий.

Маркус заметил, что Пепе всегда старался удалиться от братьев на почтительное расстояние и шел в самом конце отряда. Однажды Гарвей присоединился к нему:

– Почему ты всегда идешь последним, Пепе?

– Уильям и Ричард – два слона. Один побольше, а у другого бивни поострее, – ответил негр. – А я-то знаю, кому достается, когда дерутся два слона.

– Правда? И кому же?

– Муравьям.

Маркус не помнил, в какой точно день экспедиция дошла до следующей прогалины, потому что потерял счет дням и ночам. Все участники похода изменились, особенно братья Краверы.

Они уже не были теми игрушечными следопытами. Сельва стерла с них прежний лоск. Их одежда, купленная в самых дорогих магазинах Лондона, истрепалась и выгорела. Под мышками, на спине и на груди расплылись огромные пятна пота. Ни один стеклянный предмет, за исключением бутылок шампанского, не пережил похода. Именно тогда колонна вышла на прогалину, на ту самую прогалину.

Слышен приказ остановиться. Носильщики, совершенно обессилевшие, падают на землю. Маркус садится на какой-то камень. Вдалеке Уильям и Ричард ведут ожесточенный спор. Один из братьев наступает на другого, и тот вынужден отойти, не желая слушать упреки. Однако потом какое-то крепкое словцо вызывает в нем прилив ярости, и он бросается на обидчика, заставляя его отступить. Кто бы мог такое вообразить: два благородных англичанина ругаются, как итальянские рыночные торговки. В любой момент они могли схватиться за пистолеты и застрелить друг друга.

Эта прогалина была гораздо больше всех остальных, как поле овальной формы для регби. Земля мягкая, среди зеленой травы тут и там виднеются залысины красной африканской земли, которая рассыпается пылью куда более мелкой, чем песок тропических пляжей. Погруженный в свои мысли, Маркус вытягивается на земле и смотрит в небо, то самое небо, которое им удавалось видеть лишь изредка, когда экспедиция выходила на прогалины. Он переводит взгляд на землю и совершенно случайно замечает какую-то зеленую травинку. Похоже на спаржу. Гарвей спрашивает себя: в Конго растет спаржа? Он протягивает руку, и у самого основания побега вдруг вспыхивает желтая искра, которая ранит его глаза.

Маркус перебил братоубийственную междоусобицу Краверов. Он протянул раскрытую ладонь и сказал:

– Этот камешек здорово блестит.

Слова подействовали на них так же, как на двух человек, обсуждающих пропажу кошелька, появление третьего, который заявляет, что только что нашел его на тротуаре. Маркус протянул золотистое зернышко Ричарду.

– Откуда ты его взял? – спросил Ричард после беглого осмотра.

Маркус сделал неопределенный жест рукой и безразлично сказал:

– Вон там, на прогалине.

Если бы носильщики не испытывали смертельной усталости, то, наверное, посмеялись бы над своими белыми хозяевами. Они дошли до самого конца света и даже дальше, а теперь вдруг стали расхаживать по прогалине, пригибаясь к земле, словно куры, которые ищут червяков.

– Нашел! – кричит Уильям.

– Нашел! – вторит ему Ричард.

– И я тоже! – ликует Маркус.

Даже Пепе находит золотую горошинку и, зажав двумя пальцами, подносит к глазам жестом старого часовщика. Потом вытягивает руку с зернышком над головой и заключает:

– Это желтый камешек. Таких здесь полно.

Через несколько дней на прогалине уже был разбит постоянный лагерь. Поскольку большая часть событий, о которых рассказал мне Гарвей, произошла на этой необычной поляне, нам следует посвятить несколько строчек ее описанию.

Прогалина, как я уже упоминал, имела овальную форму. В самом ее центре теперь образовалась яма, которая с каждым днем становилась все глубже: это и был собственно прииск. Неграм приказали просто копать и копать, и ни о чем другом не заботиться. Когда яма стала достаточно глубокой и широкой, Уильям распорядился освободить их от цепей.

Теперь в них не было никакой надобности: с этого дня рудокопы должны были спать прямо в яме. Туда вела лестница, сделанная из толстого ствола с прибитыми поперек него перекладинами, напоминавшая рыбий хребет. Днем негры трудились под прицелом винтовок, а на ночь лестницу вынимали из ямы. Выход с прииска превращался просто в дырку на потолке. Шахта одновременно служила и превосходной тюрьмой.

Краверы, а за ними Маркус и Пепе, скоро стали называть прииск «муравейником». Множество ног утаптывали землю вокруг отверстия, которое служило входом, и постепенно копи снаружи приобрели коническую форму и стали похожи на крошечный вулкан. Или на гигантский муравейник.

Внутри полость имела форму тыквы. Пространство с каждым днем расширялось; для того чтобы «потолок» не рухнул, его подпирали вертикальными сваями. На некоторых сваях подвесили масляные лампы. Они излучали холодный свет, от которого багровые стены прииска казались еще краснее. Внутри царила странная липкая жара. И отвратительная вонь, напоминающая запах пригоревшего сыра.

Все работники были разделены на три группы, которые по очереди выполняли разные виды работ. Самый многочисленный отряд долбил стены короткими палками. Кирки им не полагались: покорность негров казалась безграничной, но Уильям и Ричард все равно им не доверяли.

Почва была пористой, и копать не составляло труда. Второй отряд, числом поменьше, наполнял плетеные корзины землей. Эти люди получали разрешение вылезать на поверхность по лестнице, соблюдая очередность. И, наконец, последняя группа, самая малочисленная, выбирала золотые зерна из земли. Этим счастливчикам завидовали остальные (потому что они могли выйти на свежий воздух).

Ричард соорудил некое подобие ванны из досок у подножия прииска и тщательно законопатил щели. В ней промывали породу, добывая из нее золотые крупинки. Неподалеку от поляны, в джунглях, струился небольшой ручеек. Ричард выдолбил при помощи мачете древесину нескольких стволов и соединил их друг с другом, подобно черепице на крыше. Получился водопровод, по которому вода бежала к ванне, а оттуда возвращалась в русло ручейка; таким образом, поляну не могло затопить.

В любом случае следует заметить, что для негров начало работы на прииске принесло гораздо больше выгод, чем неприятностей.

Краверы оказались в тех широтах, куда не заходили даже туземцы. Если бы негры умерли, кем они бы их заменили? Благодаря этому обстоятельству братья, думая исключительно о собственной выгоде, стали обращаться с работниками более благосклонно. Работать на прииске было легче, чем таскать на плечах тяжелый груз, а еда стала обильнее благодаря тем дарам, которые подносила им сельва. У братьев Краверов стало больше свободного времени, и они посвящали его охоте. Маркус из мяса невиданных животных готовил весьма питательные блюда.

Через две недели Уильям занялся точными расчетами, чтобы определить, какой доход давал прииск. Каждый день им удавалось добывать от шестидесяти до шестидесяти пяти граммов чистейшего золота. Это означало, что ежедневная прибыль составляла около двухсот фунтов стерлингов. И, что немаловажно, с нее не надо было платить налогов.

Раньше вся нагрузка падала на ноги негров, когда они шли с тяжелой ношей на спине, а сейчас в ход пошли их руки, которые весьма пригодились на прииске. Никто не удосужился посчитать, скольких смертей стоил успех их похода.

Бывают дни, когда, еще не встав с постели, мы чувствуем, что день пойдет наперекосяк. То воскресенье началось именно так. Я опаздывал. Мне уже давно было пора стоять у дверей кабинета адвоката с копией моего произведения, а я еще не успел ни умыться, ни одеться. В коридоре меня подстерегала черепаха Мария Антуанетта, притаившись возле ванной, и это едва не стоило мне вывихнутой лодыжки, как уже случалось раньше.

Я разозлился и отвесил такой пинок, что мерзкое существо взлетело в воздух, как мяч для регби. Такой удар может кому-то показаться слишком жестоким для черепахи без панциря, но она заслуживала такого обращения. В пансионе госпожи Пинкертон были непреложны две истины: во-первых, что его хозяйка была старухой еще при Тутанхамоне, а во-вторых, что ее черепаха ненавидела меня лютой ненавистью. И еще один факт у меня не вызывал сомнения: Мария Антуанетта обладала сверхъестественной силой. Примером тому мог служить ее полет из конца в конец коридора после моего пинка. Любая другая черепаха сжалась бы внутри своего домика, но только не она. Поскольку панциря это животное давно лишилось, то приобрело кошачью способность приземляться на все четыре лапы.

Мария Антуанетта, крайне возмущенная, развернулась, ища обидчика. Наконец, она увидела меня, прицелилась и пошла в атаку. На физиономии у нее была написана ярость. Пасть черепахи вообще особой красотой не отличается, но у этой казалась особенно неприглядной: настоящий вороний клюв.

Наверное, вам трудно поверить в то, что черепахи могут идти в настоящую кавалерийскую атаку. Но если бы люди попытались взглянуть на мир с точки зрения черепахи, то, скорее всего, обнаружили бы, что среди них есть и тихоходы, и весьма резвые экземпляры. Мария Антуанетта предприняла стремительный штурм.

Коридор был очень узок, и по дороге к двери мне неминуемо пришлось бы встретиться с ней. Безусловно, я не собирался отменять свою встречу с Нортоном только потому, что на меня напала черепаха с истерическим складом характера. Мне самому с трудом верилось в происходящее: я, Томми Томсон, собирался сразиться с черепахой, словно мы были рыцарями на средневековом турнире.

Она устремляется в атаку, мне навстречу, я тоже делаю пару шагов вперед. Из ее пасти извергается страшная белая пена. Мы идем на сближение, и я оказываюсь прямо над ней.

У меня мелькает мысль: «Сейчас я отдавлю ей лапу, пусть плачет, и пусть Пинкертонша истратит все деньги, которые я плачу ей за комнату, на ветеринаров». Но в последний момент Мария Антуанетта, используя ловкий маневр, изворачивается и обхватывает меня за щиколотку. Прикосновение шершавой кожи рептилии мне отвратительно, и я отпрыгиваю. Черепаха скрывается. Я спотыкаюсь. Шатаюсь. Падаю!

В этом конце коридора было окно, но падение на мостовую поначалу мне не грозило, если бы не две допущенные мною ошибки. Я старался не уронить папку с рукописью, зажатую у меня под мышкой, и пытался удержаться при помощи второй руки. В этом состояла моя первая ошибка.

Вторая заключалась в том, что я забыл старую истину, известную всем детям: верхняя часть тела весит больше, чем нижняя. Понимание опасности моего положения пришло ко мне только тогда, когда мои голова и грудь оказались за окном. Я отпустил папку, и листы посыпались вниз, как дождь конфетти. Но было слишком поздно. Мне не удалось удержаться, и я повис в пустоте, вцепившись всеми десятью пальцами в оконную раму.

Наверное, именно для подобных случаев изобрели выражения: «Спасите!» и «На помощь!» Но, по правде говоря, я никогда не встречал человека, который бы в драматической ситуации их применил. Так не кричит никто. У меня получилось только:

– Э-э-эй! Э-э-эй! Э-э-эй!

Не знаю точно, сколько времени я висел над мостовой и кричал. В конце концов в проеме окна появилась громадная фигура. Это был господин Мак-Маон. Слава богу! Через плечо у него было переброшено полотенце; мой сосед только что проснулся, и на лице его запечатлелось то бычье выражение, которое бывает у людей спросонок. Он тупым взглядом посмотрел вокруг, затем протер заспанные глаза и произнес с совершенно невероятным спокойствием:

– Томми, дружок, что это ты тут делаешь?

С моих губ слетело только слабое:

– Э-э-эй! – Потом я добавил плаксивым голосом: – Мак-Маон!!!

В конце концов он вытащил меня оттуда. Я опустился на стул, чтобы немного оправиться от страха. Мария Антуанетта предусмотрительно скрылась. Мне же давно пора было уходить, и времени на отмщение не оставалось. У меня и так хватало работы: собрать все листы раньше, чем их унесет ветром, оказалось нелегко.

Нортон нервничал. Во-первых, я опаздывал, а во-вторых, ему уже давно не терпелось прочитать первые главы книги. Когда мы встретились, он процедил всего несколько слов, выражая таким образом свое недовольство. Мы сели.

Книга ему явно не нравилась. Он читал мое произведение, а я – мысли, которые отражались на его лице. С каждой минутой он все больше раздражался, переворачивая страницы все быстрее и быстрее, а потом начал говорить сам с собой. Указывая пальцем на абзацы, которые вызывали у него досаду, он ворчал:

– Ну, что это такое?… а это еще зачем?… а это?… и это?

Прочитав еще несколько страниц, он заключил:

– Это Золя в Конго! Бакунин в Конго! Катилина в Конго! – Он замолчал в ожидании моего ответа, но, не дождавшись, снова в негодовании набросился на меня: – Вы отдаете себе отчет в том, какой у нас получается портрет английской аристократии? Что мне прикажете делать со всем этим зарядом классовой ненависти? В этих бумажонках я при всем желании не найду ни одного мотива для спасения Гарвея. Да за такие заявления его можно дважды повесить!

– Я не собираюсь никого призывать к восстанию, мне просто хочется написать книгу, – стал защищаться я. – А повествование, которое вы прочитали, – это точная запись событий в изложении Маркуса Гарвея.

– Вы что же, хотите, чтобы я набросился на людей, которые правят Великобританией? Кто, по-вашему, председательствует в английских судах? Робеспьеры?

Я, безусловно, мог промолчать, но не удержался:

– Хочу сказать вам, что я встречался с герцогом Кравером.

Нортон обхватил голову руками. Он проделал это очень медленно: сначала вознес их, а потом возложил на шаровидный купол своего лысого черепа. Я продолжил:

– Но это еще не самое худшее.

Нортон затаил дыхание. Его руки по-прежнему покоились на голове. Я выдержал небольшую паузу, чтобы собраться с духом, и выпалил:

– Мы пришли к джентльменскому соглашению. Он поможет мне собрать материал о походе и уточнить даты в обмен на копии написанных мною глав. Вот уже две недели, как герцог получает заказной почтой фрагменты книги.

– Господи, что за безответственного человека я нанял? – воскликнул Нортон. – Неужели вы так глупы? Кравер нам враг! Им движет одно-единственное желание – отправить Маркуса на виселицу. – Адвокат еще больше разозлился. Он заорал: – Вы с ума сошли! Нет! Извините! Это я сумасшедший! Это я поручил работу другому человеку и выбрал для этого вас! Наемника, который при первой же возможности рассказывает все военные тайны офицеру генерального штаба противника!

Он поднялся со стула и стал бегать взад и вперед по кабинету, заложив одну руку за спину и жестикулируя второй, словно опереточный диктатор. Его обвинения превратились в монолог:

– Вы дикий анархист! Основная масса писателей – это профессиональные подхалимы. А я на свою голову нанял настоящего писаку-террориста!

Никогда раньше при мне адвокат не выходил из себя. Сейчас я видел перед собой совершенно другого человека, незнакомого мне Эдварда Нортона. Страсти в нем кипели. Я понял, что ему, по всей вероятности, было свойственно глубоко прятать самую необузданную сторону своей личности. Полагаю, что в каждодневной жизни он прилагал немалые усилия к тому, чтобы направить свою природную ярость в русло судебной практики. Я тоже поднялся со стула:

– Если вы хотите расторгнуть контракт со мной – пожалуйста. – И направился к двери.

– Томсон!

Я обернулся. Нортон стоял в глубине комнаты навытяжку, плотно сдвинув ноги, – твердый и спокойный. Несмотря на приступ страшной ярости, испытанный им пару минут назад, на его одежде не появилось ни одной морщинки. Он сказал:

– Сядьте.

И сам тоже сел. Он уже взял себя в руки, и его взгляд стал не таким колючим. Передо мной снова был тот бесстрастный и хорошо воспитанный человек, которого я привык видеть:

– Хотите, я открою вам один секрет, Томсон? Мне никогда не нравились спортивные игры, в которые играют командами. Ты можешь быть самым лучшим в мире игроком в крикет, но, если твои товарищи по команде – недотепы, тебе никогда не выиграть матч. Я решил заниматься юриспруденцией в надежде на то, что профессия адвоката позволит мне ни от кого не зависеть и рассчитывать только на себя. Теперь я понимаю, что ошибался. Наша жизнь полна непредвиденных обстоятельств.

– Сожалею, что вас разочаровал.

– Начиная с сегодняшнего дня, будьте любезны ограничиться описанием событий. И помните, что плачу вам я.

– Не могу, – ответил я тут же, не раздумывая, и моя решимость поразила Нортона, как и меня самого. – Я дал слово герцогу Краверу, и, пока я буду записывать историю Маркуса Гарвея в Конго, герцог Кравер будет получать копии моих глав.

Нортон как человек достаточно умный понимал, что мое решение было твердо, как стена. Он по привычке сложил пальцы пирамидкой и хладнокровно анализировал ситуацию, чтобы направить ее в нужное ему русло. Передо мной был не человек, а некая машина, обладавшая разумом. Адвокат не обращал на меня ни малейшего внимания, и я почувствовал себя предметом мебели. В конце концов мне это надоело:

– Если вы предпочитаете предаваться уединенным размышлениям, то я не стану вам мешать.

– Сядьте! – вторично приказал он. – Где мне сейчас найти другого писателя? Теперь уже поздно начинать еще раз с нуля.

– Есть сотни, тысячи писателей получше меня. И любой из них воспользуется возможностью написать такую привлекательную историю. – Я добавил решительно: – Как вы знаете, все они подхалимы и не будут оспаривать вашей стратегии.

Но Эдвард Нортон предпочел пропустить мое язвительное замечание мимо ушей. Он не слушал меня. Он слышал только свой голос:

– Так, значит, герцог Кравер желает знать о приключениях своих отпрысков в Конго? Что ж, мне кажется, его ожидает много неожиданностей.

– А что еще может случиться? Я не проявил никакой снисходительности к действиям братьев Краверов в сельве. Вы только что сами все прочитали.

Нортон сверлил меня взглядом:

– Случится еще многое. Вас тоже ожидает немало сюрпризов.

Он вдруг перешел на «ты». Я прекрасно запомнил это, потому что это был первый и единственный раз, когда он говорил мне «ты» за все время нашего знакомства.

– Ты еще этого не знаешь, Томми, – проговорил он тихо, – но настоящая история Маркуса Гарвея в Конго еще не началась.

В общем, на том все и кончилось. Ему не нравилась ни моя книга, ни я сам, но искать мне замену он не стал. Как бы то ни было, я вернулся домой удрученным. Мне казалось, что неприятный разговор грузом висел у меня на спине, словно я нес на закорках ребенка. В голове роились мысли о книге, о Гарвее, о Нортоне и о Конго, и эти мысли запутывались в огромные клубки. Совершенно неожиданно жизнь изменила свое русло, и было неясно, куда теперь несет меня ее течение. Дело было не просто в книге – здесь велась настоящая война. И я являлся одной из воюющих сторон, и далеко не самой сильной. С другой стороны, следует признать, что порой как раз то, что нам вовсе не нравится, оказывается для нас притягательным.

Я продолжал свое плавание в море подобных размышлений, когда вернулся в пансион. В коридоре меня ждала засада.

За ножкой шкафа пряталась она, Мария Антуанетта. Злодейка пристально смотрела на меня сатанинским взглядом и не издавала ни малейшего звука. Вероятно, найдутся люди, которые скажут, что черепахи не могут выражать свою ненависть словами. Этим наивным душам я бы напомнил следующее изречение: «Ненависть как река – чем глубже, тем меньше шумит».

Но эта тварь зашла слишком далеко. Мы могли сколько угодно ненавидеть друг друга, но попытка покончить со мной заслуживала наказания. Я схватил ее и швырнул на улицу жестом метателя копья.

Ровно через три секунды пародия на человеческое существо по имени госпожа Пинкертон появилась в коридоре.

– Вы, кажется, что-то сказали, господин Томсон?

– Кто, я? – спросил я как можно более непринужденным тоном. – Ни одного слова, госпожа Пинкертон.

– Не могу найти Марию Антуанетту. Вы ее случайно не видели? В последнее время она меня немного беспокоит. Кажется, ей нездоровится…

Пинкертонша начала искать Марию Антуанетту по всем углам, размахивая листом салата в качестве приманки. Я вызвался ей помогать: нагибался, махал подгнившим листом салата и звал ее по имени: великолепный пример лицемерия.

Вдруг дверь открылась. Вошел господин Мак-Маон, крайне взволнованный:

– Госпожа Пинкертон! Смотрите, что свалилось мне прямо на голову!

– Мария Антуанетта! – воскликнула Пинкертонша, увидев черепаху в руках Мак-Маона. – Что же ты наделала?

Мак-Маон громогласно подтвердил подозрения госпожи Пинкертон:

– Она хотела лишить себя жизни! Я видел, как она выпала из окна! Я шел из церкви и успел подставить руки. Какое счастье, что все так получилось!

Я позволю себе опустить описание воплей восторга и причитаний обоих персонажей. Особенно разволновалась Пинкертонша; у нее даже слезы навернулись на глаза!

Никогда раньше я не видел ее такой. Она поблагодарила Мак-Маона, словно он был самим Ноем, и укрыла Марию Антуанетту крошечным шарфиком. Потом она подставила ей под нос блюдечко с горячим анисовым ликером, чтобы сделать ингаляцию. Пока Пинкертонша вытирала две скупые слезинки носовым платком, Мак-Маон с извинениями покинул нас и исчез в своей комнате. Через несколько минут он появился снова, держа в руках весьма любопытное устройство.

– Смотрите, что я для нее принес!

Мак-Маон положил на стол предмет, отдаленно напоминавший сабо. Он был несколько шире, чем деревянный башмак для детской ножки, и прямо над плоской подметкой виднелось несколько отверстий.

Кто-то из нас – не помню, я сам или Пинкертонша, – спросил, что это за штука.

– Разве вы не видите? – удивился Мак-Маон. – Это новый панцирь для Марии Антуанетты.

– Уж не собираетесь ли вы запихнуть бедняжку в эту деревянную штуковину?! – проворчала Пинкертонша, в считанные секунды вернувшись в свое обычное расположение духа.

– Вы меня обижаете, госпожа Пинкертон. – В маленьких глазках Мак-Маона мелькнула тень грусти. – При создании любого произведения, будь то металлическая свая весом в целую тонну или деревянный панцирь для черепахи, мы всегда должны прислушиваться к голосу заинтересованного в нем лица. Если Марии Антуанетте обновка не понравится, я, безусловно, не стану настаивать. Это ей решать.

И Мак-Маон взял черепаху и поставил ее рядом с деревянным панцирем. Мы втроем склонились над столом, словно в почтительном поклоне, крайне заинтересованные в реакции Марии Антуанетты.

Мак-Маон создал весьма хитроумное приспособление. Сзади панциря, как в нижней части свитера, было большое отверстие, через которое черепаха могла входить и выходить из своего переносного домика столько раз, сколько ей будет угодно. Спереди виднелись дырочки для головы и двух лап. Я заметил также, что на верхней стороне панциря был нанесен очень простой геометрический рисунок, в котором сочетались красный, синий и желтый цвета. Пока Мария Антуанетта колебалась, я спросил Мак-Маона:

– А зачем вы сделали панцирь таким разноцветным? Мак-Маон почесал в затылке:

– Ну, чтоб красиво было. А тебе что, не нравится? – В его голосе прозвучало сомнение. Потом ирландец добавил: – Неужели ты не покрасил бы крышу собственного дома в веселые цвета, если бы тебе представилась такая возможность?

Мария Антуанетта приблизилась к незнакомому предмету, скривив рот в еще более отвратительной ухмылке, чем обычно, и обнюхала его.

После длительных колебаний она просунула голову в большое отверстие. Мак-Маон точно снял с нее мерку, потому как голова и лапы черепахи сразу попали в подготовленные для них дырки, которые пришлись ей совершенно впору.

– Мне кажется, она танцует, – заметил я через несколько секунд.

Так оно и было. Казалось, Мария Антуанетта танцевала фокстрот за двадцать лет до того, как он был придуман. Это означало, что панцирь пришелся ей по вкусу.

Мак-Маон захлопал в ладоши. Я промолчал. Пинкертонша тоже не произнесла ни слова. Мне показалось странным, что она не обрадовалась, ведь хозяйка пансиона так любила свою драгоценную черепаху. Однако я забыл, что Пинкертонша была Пинкертоншей. Эта женщина, которой так хорошо удавались всевозможные подленькие словечки, в тот момент превзошла саму себя.

– Ну, что ж, – сказала она, как всегда, высокомерно. – Если уж Марии Антуанетте так пришелся по душе этот новый домик, господин Мак-Маон, то я готова снять его в аренду за умеренную плату.

– Госпожа Пинкертон, я не беру квартирную плату с черепах, которые остались без панциря, – проговорил Мак-Маон. И добавил, немного растягивая слова: – Это подарок. Я хотел преподнести его вам на день рождения, но сегодня вы так плакали и горевали, что я решил не дожидаться праздника.

Пинкертонша была так потрясена, что ее лицо стало плоским и зеленым, как банкнота.

Что ж, если в этой истории и крылась какая-нибудь мораль, то в тот вечер у меня не хватило духу решить, какая именно.

Помню только, что я лег в постель, потушил свет, заснул и увидел невероятно страшный сон. В этом сне я снова работал литературным негром доктора Флага, и у меня возникало сомнение относительно одного сценария. И хотя титаническая фигура Флага внушала мне священный трепет, я не удержался, чтобы не задать ему вопрос: «Скажите, в Конго живут такие черепахи, как Мария Антуанетта?» И Флаг, угрожая мне своей тростью с набалдашником из слоновой кости, ответил:

– Конечно нет! Даже такому безмозглому негру, как вы, должно быть известно, что в сельве Конго обитают только нормальные животные!

 

7

В тот день я слушал Маркуса вполуха. Иногда мне не удавалось сосредоточиться, потому что его повествование было довольно запутанным. Он постоянно грешил тем, что терялся в деталях и забывал о главной линии рассказа. Это приводило к тому, что я исписывал блокнот за блокнотом, тратя бумагу на ничего не значившие подробности. А поскольку мое решение не прерывать его без крайней необходимости было твердым, я стал думать о своем.

Я отрешенно записывал какую-то ерунду, когда Маркус произнес:

– …а на следующее утро перед прииском появился незнакомец.

Я поднял голову от своих бумаг:

– Простите?

– Перед муравейником стоял столбом какой-то человек. – И Маркус, чтобы изобразить эту сцену, встал во весь рост и замер, прижав руки к туловищу и смотря перед собой в пространство.

Сержант Длинная Спина по другую сторону решетки смотрел на нас скорее с подозрением, чем с любопытством. Но даже в этом случае он не моргнул. Казалось, эти две живые статуи устроили соревнование, потому что Маркус был похож на генерала, который приветствует королеву, а Длинная Спина, как всегда, напоминал фигуру из музея восковых скульптур.

– Незнакомец на прииске? Я вас не понимаю, – проговорил я.

– Мы тоже ничего не понимали, – сказал Маркус и сел на стул.

– Он хотел украсть золото?

– Нет. Я же сказал, что он вылез из шахты. Он стоял во весь рост и был совершенно спокоен.

– Он шпионил на вашем прииске?

– Нет, он стоял к муравейнику спиной и смотрел на лагерь.

– Это был негр?

– Нет. Это был белый человек.

– Белый человек?

– Ну да, белый. Только не как мы с вами.

– Но разве вы сами только что не сказали, что это был человек белой расы?

– Я хочу сказать, что его кожа была белее, чем только что выдоенное молоко.

Первыми заметили необычного гостя негры на прииске. Было раннее утро, и работа еще не началась. Маркус раздувал угли вчерашнего костра. Уильям и Ричард поднялись ни свет ни заря, потому что решили отправиться в сельву за каким-нибудь крупным зверем, например гориллой, и ушли уже довольно давно.

Вопли негров заставили Маркуса забыть об огне. Палатки загораживали от него прииск, поэтому он не мог видеть причины этого гвалта, но сразу понял: случилось что-то серьезное. Звуки напомнили ему те крики, которые он слышал в поселках, когда взрывались динамитные шашки. Гарвей оставил свое занятие и побежал к «муравейнику».

Испуганные негры орали и размахивали руками. Каким-то непостижимым образом им удалось вылезти из ямы наружу. Они бросились бы врассыпную, если бы не ружье, из которого целился в них Пепе. Но и его тоже сковал страх. Все руки указывали в одном направлении: там, у выхода с прииска, высилась худая человеческая фигура, похожая на росток спаржи, безразлично взиравшая на происходящее.

Белого гостя, в общем-то, можно было считать человеческим существом. Его тело скрывала странная туника коричневого цвета, которая заканчивалась тяжелыми складками, доходившими ему до щиколоток. На уровне пояса ткань пересекала полоса геометрического рисунка. Овал черепа существа был более вытянут, чем у нас, и голова заострялась кверху, как у перуанских мумий. Он был лыс, совершенно лыс. «А уши у него были перевернуты, запишите это, запишите! – по-детски настойчиво просил Маркус, тыча пальцем в мою тетрадь. – Наше ухо кончается мочкой, которая направлена книзу, а у него уши торчали вверх, как у летучей мыши, и заканчивались кожаным уголком!» Лицо незнакомца своими угловатыми чертами напоминало обработанный резцом алмаз.

Маркус обратил внимание на его пальцы: на каждой руке пришельца было на один палец больше, чем у людей, – шесть, а не пять. Но самыми загадочными были его глубоко посаженные глаза, окруженные складками век. Они пристально рассматривали мир, словно сканировали его. Глаза собирали информацию подобно двум бесстрастным телескопам или, того хуже, микроскопам. Маркус прекрасно понял, почему негры в ужасе бежали. При встрече с подобным существом единственное желание, которое может возникнуть, – это броситься наутек.

– Кто он такой? – спросил Маркус Пепе.

Голос надсмотрщика дрожал:

– Я не знаю.

Незнакомец стал внимательно разглядывать деревья, которые окружали прогалину, и его рот раскрылся от изумления. Потом он возвел глаза к небу, и его рот раскрылся еще шире. Пришелец пристально, не мигая, смотрел на светило, и Маркус подумал, что он ослепнет.

Но глаза незнакомца выдержали солнечные лучи. По его телу пробежала судорога, словно отторгая фейерверк, созданный природой, но уже через минуту он двинулся в сторону «муравейника», где сгрудились негры. Они с визгом отпрянули назад, несмотря на угрозы Пепе, который велел им оставаться на месте. И в этот момент незваный гость заговорил.

Никогда раньше в Конго не слышали такой странной речи. Казалось, во рту пришельца переворачивались камни. Если раньше он предавался наблюдению за миром, то сейчас выражал свои мысли страстно и отнюдь недружелюбно. Было совершенно очевидно, что пришелец пытался донести до людей какое-то послание. Он воздел руки вверх, широко растопырил все двенадцать пальцев и начал декламировать во всю силу своих легких. В какой-то момент он вытащил из складок одежды припрятанный предмет: полуметровый толстый металлический жезл, на верхнем конце которого были закреплены две перекрещенные палочки поменьше. Незнакомец воткнул жезл в землю и торжественным тоном продолжил высокопарную речь. Разумеется, никто не понимал ни слова. Картина была достаточно необычной: некий субъект, взявшийся неизвестно откуда, разглагольствовал теперь, вытянув руки параллельно земле. Мало-помалу к страху стало примешиваться любопытство.

– Господин Гарвей, что же нам делать?

Вопрос Пепе был весьма уместным. Работа на прииске остановилась, а негры на свободе могли наделать глупостей. Маркус спросил себя: а что бы сделал в таком случае младший Кравер? Вне всякого сомнения, он бы всадил пришельцу пулю в печенку. Но Уильяма рядом не было, а Маркус не стал бы стрелять в человека. По крайней мере, если ему не давали конкретного приказа.

Пепе повторил свой вопрос; необходимо было принять какое-то решение – они находились даже в более опасном положении, чем это могло показаться сначала. Негров было больше сотни. Впервые с того дня, как на поляне развернули лагерь, они оказались на свободе. Маркус и Пепе располагали одним ружьем на двоих. Кроме него, они могли рассчитывать только на тот безумный страх, который испытывали рудокопы перед пришельцем. В любой момент ситуация могла измениться. Пока же негры продолжали рассматривать незнакомца, раскрыв рты.

(Гарвей не мог понять, почему негров так заворожили две скрещенные палочки. Я же не видел в этом никакой загадки. Думаю, они готовы были заинтересоваться любым новым предметом, если это позволяло им хотя бы на некоторое время забыть о той жизни, на которую обрекли их братья Краверы.)

Маркус направился в центр круга, который образовали рудокопы, и приблизился к белому человеку, совершенно не представляя, что ему нужно. Он быстрым жестом вырвал из земли жезл и взвесил его в руках. Потом приблизил предмет к глазам и внимательно рассмотрел. Ничего примечательного. Предмет был именно тем, чем казался: толстым жезлом с двумя палочками на верхнем конце.

Маркус сначала робко захихикал, а потом громко расхохотался. В первые минуты рудокопы не понимали, почему он смеется. Однако Пепе сразу смекнул, в чем дело, и присоединился к Гарвею. Они взглянули друг на друга, потом на белого человека и засмеялись. В конце концов, если бы не белоснежная кожа, необычные одежды и странные разглагольствования пришельца, это был бы обычный старик. Крикливый и упрямый, поклоняющийся двум перекрещенным палочкам. И больше ничего.

Некоторые негры тоже рассмеялись, показывая пальцами на белого человека и его металлический жезл. Постепенно все новые голоса присоединялись к ним, словно все эти люди медленно пробуждались от нелепого сна. Белый человек рассердился, тон его речей стал более воинственным. Но было уже поздно. Волна хохота захлестнула всю прогалину. И чем больше рудокопы старались сдержать смех, тем стремительнее нарастало веселье.

Одни валялись на земле, корчась, словно их мучили колики, другие шлепали себя ладонями по бедрам или хватались за живот. Маркус натолкнулся на Пепе. Они обнялись и упали на колени, не разжимая объятий.

Гарвей прекрасно помнил этот взрыв смеха. Я думаю, что если веселье тот миг стало воистину всеобщим, то это случилось не только из-за странного пришельца. На протяжении нескольких месяцев эти люди, включая Маркуса, не смеялись. Даже улыбка не появлялась на их губах. У рабов в недрах сельвы просто не могло быть повода для улыбок. И вот теперь все иерархические условности, беды и горести исчезли за пеленой смеха.

Они бы могли смеяться часами. Веселье прервал звук выстрела, который раздался над поляной. Это вернулись братья Краверы. Уильям разрядил свою винтовку в воздух и шел по направлению к ним, Ричард следовал за ним на небольшом расстоянии. Беспорядок в лагере был настолько невероятным, что даже Уильям Кравер удивился. Он заговорил с Маркусом, но его вопрос предназначался всем:

– Позвольте узнать, что здесь происходит?

Уильям еще не заметил присутствия незнакомца и начал распекать Маркуса:

– Ты что, спятил? Негры вышли с прииска. И они без колодок! Ты что, пьян или…

И тут он заметил пришельца.

– Боже мой… – произнес Ричард.

Но Уильяма не так-то легко было удивить. Он направился к незнакомцу уверенной поступью, которая создавала ощущение силы и власти над окружающими, и остановился только тогда, когда между его носом и пришельцем оставалось расстояние шириной в ладонь. Кравер взглянул на него со злобным любопытством. Он был большим мастером дерзкого поведения и прекрасно умел обижать людей, не произнося при этом ни слова. Однако ему не удалось смутить незваного гостя. С появлением братьев Краверов пришелец сменил бурный поток слов на полное молчание. Присутствие братьев на поляне само по себе доказывало их власть над остальными людьми. Пришелец понял, что силы не равны, но держался со спокойным достоинством. Уильям дотронулся до него рукой. Потом тихонько толкнул незнакомца в грудь и спросил:

– Эй, ты! Откуда ты пришел? Чего тебе надо?

Но ответа младший Кравер не получил. Белый человек вертел головой, переводя взгляд с лица Уильяма на его руку. Ричард пришел брату на помощь и заорал незнакомцу в ухо:

– Кто ты такой? Отвечай немедленно! Да, да, ты! Ты! Говори!

Неожиданно Ричард угрожающе замахнулся на него прикладом своего огромного ружья. Любой другой человек пригнул бы голову, просто следуя рефлексу. Но пришелец этого не сделал. Было совершенно непонятно, чем объяснялось подобное поведение: высокомерием или крайним идиотизмом.

– Начнем с начала. Кто ты?

Незнакомец надолго задумался, но на этот раз ответил:

– Те-е-ек Тон, – произнес он. – Те-е-ек Тон.

– И что это может значить? – спросил Ричард, почесывая в затылке.

– С чего ты взял, что я это знаю? – зарычал Уильям. – Я в первый раз вижу эту белую обезьяну. – И он повернулся к Пеле: – Эй, Пепе! А ты его понимаешь?

– Нет, господин Уильям.

– Тогда, по крайней мере, пусть остальные обезьяны заткнутся.

Негры снова загалдели. С появлением Краверов юмористическая сторона этой истории исчезла. Всеобщее веселье, может, и поднимает настроение, но не решает ничего. С другой стороны, тон незнакомца при общении с Краверами стал другим: совершенно бесстрастным и гораздо более угрожающим. Он никого не собирался в чем-то убеждать, просто произносил свое имя. И это слово «тектон» превратилось в новый повод для паники.

Пепе пришлось хорошенько поработать прикладом, чтобы добиться тишины. Между тем Уильям приказал незнакомцу снять тунику, и она попала в руки Маркуса. Это была не ткань, а некое подобие мозаики из мельчайших бусинок, похожей на чешуйчатую кожу пресмыкающегося. Гарвей с восхищением смотрел на тысячи крошечных, как ноготок младенца, камешков, скрепленных нитями, которые вместе образовывали невероятно гибкую, легкую и плотную кольчугу. Создавалось впечатление, что она была создана не для защиты от колющих ударов, а для преодоления каких-то природных преград. Маркус заметил, что к камешкам кое-где пристала земля, и понюхал ее. Его ноздри пронизали знакомые ему запахи: так пах прииск.

Под туникой оказалось некое подобие пижамы из необычайно тонкой красной кожи: она плотно облегала тело пришельца. Уильям приказал ему снять и эту одежду. Обнажившаяся кожа была удивительной белизны. Маркус вдруг вспомнил белых мышей. Мускулы на груди были немного дряблыми, они еще сохраняли силу, но их уже коснулась старость; ноги казались слишком прямыми и тонкими – все говорило о том, что для этого тела уже наступила осень жизни. Никто не позволил себе сказать что-либо о его лобке, однако все взоры устремились на эти волоски, такие же белые, как его кожа.

Больше ничего в голову Уильяму не приходило. Раздевая незнакомца, он хотел умалить его достоинство, но тот был так же спокоен и горд, как раньше. Младший Кравер с минуту поколебался, а потом отвел Ричарда в сторону. Создалась весьма своеобразная ситуация. Братья шептались в двух шагах от незваного гостя, который продолжал рассматривать окружавший его мир своим пронзительным взглядом, неподвижный и невозмутимый. Пепе сжимал в руках ружье, держал незнакомца под прицелом, а Маркус, не приближаясь к нему ни на шаг, спросил:

– Тектон? Это ваше имя? Это вас так зовут? Вы господин Тектон?

Незнакомец медленно повернул голову, словно его шея была перископом, который давно не смазывали, и устремил свой взгляд в сторону голоса. Его глаза казались скорее кошачьими, чем человеческими. Маркус навсегда запомнил этот взгляд: у него создалось впечатление, что пришелец видел в нем такие черты, о существовании которых он и сам не подозревал.

– Теек Тон, – повторил странный гость, не удосужившись больше ничего добавить. Как бы то ни было, Уильям и Ричард прервали этот только что зародившийся диалог. Старший Кравер схватил незнакомца за руку, а Уильям приказал:

– Пепе, Маркус, поставьте маленькую палатку.

Они повиновались. Эта палатка была самой маленькой, и ее раньше никогда не использовали. В землю вкопали столб и поставили палатку так, что он оказался посередине. Пришельца посадили там и крепко привязали к столбу.

Уильям и Ричард восприняли происшедшее как досадное и непредвиденное событие, однако не придали ему особого значения и сосредоточили усилия на том, чтобы возобновить работу на прииске. Братья предположили, что сей неожиданный визит создаст для них определенные трудности. И они не ошиблись. Несмотря на то что незнакомец был связан, причем очень крепко, и сидел в палатке, скрытый от взоров негров, в лагере назрело некое подобие бунта: ничего подобного не случалось за все время экспедиции. Рудокопы отказывались вернуться на прииск. Сто голосов слились в едином хоре:

– Шампанское! Шампанское! Шампанское!

Это было единственное слово белых, которое выучили негры.

Пепе не знал, как прекратить этот гвалт. Но Уильям быстро нашел выход. Он подошел к самому громогласному рудокопу и разрядил в его голову револьвер. Все шесть пуль. До единой. Маркус вспомнил, как однажды его мать, поссорившись с отцом, бросила изо всех сил о пол большой арбуз. Голова бедняги точно так же разлетелась тысячью брызг.

– Они не желают возвращаться на прииск? – сказал Уильям. – Ну и прекрасно, предоставим им выходной. Пепе, Маркус, привяжите их за запястья и щиколотки к деревьям вокруг поляны. Я сам проверю каждый узел.

Ночью Маркус долго не мог заснуть. Он знал, что Пепе тоже не спит, хотя они давно уже задули керосиновую лампу. Он повернулся к нему и спросил:

– Пепе, что ты об этом думаешь?

– Я изо всех сил стараюсь ни о чем не думать, – ответил ему голос из темноты.

– Мы предполагали, что эти края безлюдны. – Тут Маркус вздохнул. – Но, может быть, где-то там далеко, за следующим холмом, живет племя белых людей. – И он перевернулся на другой бок.

Но Пепе вдруг уточнил:

– Он пришел не издалека, а из глубины.

– Что? Я тебя не понимаю.

– Я сам видел, как он появился, потому что нес караул, – невозмутимо сказал Пепе. – Негры стали кричать. Когда я подошел узнать, в чем дело, и заглянул в яму, он уже был там, внизу, среди рудокопов, которые в ужасе пытались от него спрятаться. Пришелец стряхивал с одежды комочки земли, которые к ней пристали.

– Если это правда, – прервал его Маркус, – то откуда же он взялся?

– Мне стало жаль рудокопов, и я разрешил им вылезти из ямы. Я сам спустил им лестницу. Когда они поднялись наверх, никому не пришло в голову убрать ее. Негры хотели только одного: убежать от белого человека как можно дальше. Мне пришлось следить за тем, чтобы они не разбежались; тем временем человек поднялся по лестнице. – Пепе понизил голос, словно боялся, что Тектон мог его услышать. – Не имею понятия, откуда он взялся.

Воцарилось долгое молчание. Маркус вдруг спросил:

– А тебе его не жалко?

– Жалко? Кого?

– Господина Тектона, – уточнил Маркус. – Ведь он, в общем-то, ничего плохого не сделал. Он просто стоял там, а его взяли в плен. И только потому, что он оказался на пути Уильяма и Ричарда. Я уверен, что рано или поздно его убьют.

Пепе приподнял голову от подушки. Маркус не видел его, но угадывал его движения, чувствовал дыхание совсем близко от своего лица.

– Маркус, ты меня видишь?

– Конечно нет, Пепе, – ответил Гарвей, немного обиженный таким дурацким вопросом. – Эта ночь черным-черна. И ты тоже черный.

– Поэтому белым так трудно во всем разобраться, – произнес Пепе, снова вытягиваясь на матрасе. – Вы не различаете темные тона.

Спустя некоторое время Маркус поднялся и вышел из палатки. Когда он рассказывал мне следующий эпизод, то не переставая извинялся за каждый свой поступок. Сначала, как утверждал Гарвей, он хотел справить малую нужду на краю прогалины. Но это оказалось невозможным. У каждого дерева на границе лагеря сидел привязанный негр. Несчастные пленники тихо стонали по всему периметру прогалины. Пытаясь объясниться жестами и не рассчитывая на успех, они умоляли ослабить им веревки, которые младший Кравер нарочно затянул так, чтобы они причиняли беднягам боль. Однако Маркус не снизошел до их просьб. Если бы он пожалел одного, другие бы возмутились и подняли крик, который мог разбудить Уильяма.

Гарвей направился к палатке пришельца, поклявшись самому себе, что просто даст ему воды. За целый день никто о нем не вспомнил, а Маркус знал, что тропический зной мог быть очень жесток, если переносить его в закрытой матерчатой палатке. Оказавшись внутри, он зажег керосиновую лампу. Это было большой ошибкой, потому что в ее свете Гарвей увидел нагого человека, привязанного к столбу. И ничего больше. Господин Тектон устремил свой взор на лампу. Его глаза были совершенно круглыми, как большие монеты. От яркого света зрачки сузились, превратившись в тоненькие линии, не толще волоса. Пленник молчал. Беззащитный, связанный, лишенный возможности демонстрировать свое красноречие, как это было утром, сейчас он казался другим человеком. Прежде чем Маркус смог отдать себе отчет в своих действиях, он уже развязал путы господина Тектона. Почему Гарвей так поступил? Из жалости.

Белый гость не стал его благодарить, он не произнес ни слова. Маркус взял его под руку и вывел наружу. Когда они проходили мимо палатки Гарвея, тот знаками попросил пришельца подождать и направился за красной пижамой и туникой из камешков. Маркус искал одежду на ощупь, чтобы свет не разбудил Пепе, но это была тщетная предосторожность. В темноте сверкнули белые зрачки надсмотрщика. Несмотря на то что негр умел держать язык за зубами, Маркус все же сказал:

– Молчи.

Он вынес одежду и отвел господина Тектона к прииску. Там Гарвей попросил спутника помочь ему спустить лестницу, но тот был по-прежнему безразличен к происходящему.

В руках у Маркуса была керосиновая лампа, которая освещала прииск. Когда он поднес ее к отвесной стене, то увидел картину, напоминающую вид гигантской головки сыра «Грюйер» изнутри. В результате работ на прииске обнажилась необычная горная порода: повсюду виднелись круглые отверстия, за которыми начинались своеобразные туннели различного диаметра. В одни могло бы пройти лишь маленькое яблоко, а другие были гораздо больше, чем ствол большого дерева. Пейзаж показался Маркусу таким необычным, что он почти забыл о господине Тектоне.

– Возьмите ваши вещи, – сказал Маркус.

Он передал пришельцу одежду и снова принялся рассматривать многочисленные дырки в стенах. Вероятно, ему не стоило поворачиваться к своему спутнику спиной. Если бы он этого не сделал, то увидел бы, как одежда помогает человеку восстановить утраченное достоинство. Пришелец не просто прикрыл свою наготу, он перестал быть пленником и снова превратился в дерзкое и фанатичное существо.

За минуту до нападения Маркус услышал, как хрипловатый голос тихо шепнул ему что-то в левое ухо. Он не успел ничего сделать или сказать, как невероятно сильная рука обхватила его горло.

Маркус мог ожидать чего угодно, но только не нападения. Он освободил пленника, одел его, помогал ему вернуться домой. А господин Тектон отплатил ему за это, коварно напав со спины. Почему он так поступил? Почему? Рука, обтянутая тонкой каменной кольчугой, которая сжимала его горло, казалась железной змеей.

Из горла Маркуса вырывались короткие хрипы. Он почувствовал под ногами пустоту, словно его вздернули на виселицу, и понял, что господин Тектон увлекает его в один из самых широких туннелей. Пришелец хотел унести его с собой!

В глазах Гарвея потемнело. Причин тому было две: во-первых, в его легких почти не осталось кислорода, а во-вторых, его тело оказалось уже наполовину засунутым в черную нору. Сзади себя он видел лишь смутное светлое пятно – все, что оставалось от Конго. Впереди была абсолютная чернота. Что могло скрываться за ней? Куда тащит его господин Тектон?

– Нет!

Господин Тектон вытянулся прямо над ним во всю длину своего тела. Он прижимал Маркуса к земле и влек его за собой, подтягиваясь свободной рукой, все глубже и глубже в туннель. Гарвей сопротивлялся, работая ногами и руками. Он лупил пятками по щиколоткам своего противника, а кулаками бил его по голове, по шее, по плечам, дабы во что бы то ни стало освободиться. Но в положении пленника в такой узкой трубе причинить противнику боль было нелегко. К тому же пришелец оказался необычайно сильным для своего возраста. Сопротивление Маркуса только раздражало его. Он что-то проворчал и сильнее сжал Гарвею горло.

Они, верно, уже преодолели метр, потом два, три. Но, когда Маркус уже совсем не мог дышать и, казалось, через несколько секунд потеряет сознание, он вдруг почувствовал, что его пальцы нащупали ухо господина Тектона – одно из этих ушей летучей мыши с большими заостренными раковинами, которые обрамляли его голову. Гарвей потянул за него изо всех сил и, вероятно, причинил противнику боль, потому что тот взвизгнул. Маркус потянул еще и из последних сил вонзил свои ногти в кожу.

Господин Тектон взвыл, и давление его руки ослабилось. Немного, всего чуть-чуть. Но Маркус, воспользовавшись этой секундой, выскользнул из-под тяжелого тела, чувствуя, как каменная туника рвет на его спине рубашку. Гарвей упал на дно прииска: голая спина коснулась песка.

Он посмотрел вверх. Не успев перевести дыхания, Маркус был готов продолжить борьбу лежа на спине, как это делают коты. В течение некоторого времени господин Тектон рассматривал его, взвешивая, стоит ли нападать снова. Он высунулся из туннеля, который был на высоте полутора метров над Гарвеем, и размахивал руками, напоминая паука. Свет керосиновой лампы придавал стенам густо-красный оттенок. Маркус сжал кулаки и, умирая от страха, зарычал на врага. От недавнего сражения и воздуха прииска его кожа странно горела.

Господин Тектон недовольно щелкнул языком. Потом с гибкостью змеи согнулся пополам и исчез в норе.

Я помню все, словно это случилось сейчас: закончив рассказ, Маркус закрыл лицо руками. Я затрудняюсь объяснить этот жест: может быть, он хотел забыть то, о чем только что рассказал мне, а может, наоборот, пытался удержать ускользающие воспоминания. Оковы на его запястьях лязгали, как цепи детских качелей. Потом мне было стыдно за свою несдержанность, но в тот момент я подпрыгнул так, что разом преодолел разделявший нас стол, и потребовал немедленного ответа:

– Но кто был этот человек? Кто был господин Тектон?

Маркус медленно отвел руки от лица и прошептал голосом человека, который едва сдерживает слезы:

– Это был тектон.

Мне не терпелось узнать как можно больше, я не мог ждать. Но Маркус прибавил только:

– Это был первый тектон, увидевший солнечный свет. И наименее опасный из тех, чья нога ступала на землю Конго.

 

8

На следующее утро Уильям бесновался от ярости. Он был так разъярен, что, не раздумывая, набросился на негров, предполагая совершенно невероятное: Кравер стал обвинять их в исчезновении господина Тектона. Ему даже не пришло в голову, что при появлении малейшей возможности они бы сами бросились наутек. Когда Уильям начал угрожать им револьвером, Маркус признал свою вину. Ему было известно, какой силой обладало оружие.

– Это я виноват. Вчера ночью он сбежал от меня.

– Ты? – И Уильям приступил к допросу. – Почему же ты позволил ему уйти?

– В его палатке было очень жарко. Я принес ему воды, а он воспользовался моментом и ударил меня.

– Дурак! – Уильям отвесил Маркусу звонкую пощечину. – Куда он побежал?

– Туда, в лес, – соврал Маркус, делая неопределенный жест.

– А почему ты нас не разбудил? – вмешался Ричард.

– Потому что боялся, что Уильям даст мне пощечину, – с иронией ответил Маркус.

Младший Кравер тут же второй раз ударил его по лицу:

– Ну, вот. Теперь ты получил по обеим щекам. Через несколько минут братья вернулись к своим обычным занятиям.

– Минуточку, – сказал я, прервав рассказ Маркуса. – Они что же, не стали выяснять подробности его бегства? Даже не пошли в лес в том направлении, которое вы им указали?

– Нет, не пошли.

– Позвольте, правильно ли я вас понимаю: однажды около прииска появляется незнакомец, какой-то человек, который мог даже свалиться с луны. Уильям и Ричард привязывают его к столбу в палатке. Ночью вы помогаете ему убежать. Краверы узнают об этом и ограничиваются парой оплеух. Потом возвращаются к работе и забывают об этой истории.

– Именно так, – согласился Маркус, напуганный моим допросом.

Мне не следовало забывать об особенностях личностей Уильяма и Ричарда. События в Конго нельзя был понять, не принимая в расчет золотой лихорадки. Маркус тоже поддался ритму жизни и логике братьев. Как я уже отмечал раньше, Гарвей всегда очень удивлялся, когда мне доводилось выражать свои сомнения в морали его поведения или когда я раскрывал ему глаза на несуразность некоторых решений Краверов. Незначительные акты неповиновения с его стороны (влезть на дерево в неподходящий для этого момент, освободить обессиленного пленника) были неосознанными и случайными. И все же, несмотря на это, почему Уильям и Ричард не наказали его более жестоко?

Попробуем оценить ситуацию с точки зрения извращенной логики братьев. Мы можем предположить, что они не придали большого значения побегу пришельца, потому что его исчезновение облегчало им жизнь. Экспедиция находилась в самой глубине Конго, поэтому Краверы, вероятно, решили для себя, что господин Тектон – представитель какого-то странного племени, а потому спокойно вернулись к своим делам. Ни Уильям, ни Ричард не желали больше ничего знать о пришельце. Им не хотелось серьезно обдумывать этот вопрос, потому что подобные мысли неминуемо привели бы их в тупик. Но, закрывая глаза на сложные проблемы, их никогда не удастся решить.

Через три дня после визита господина Тектона негры снова выбрались с прииска наружу. Было около полудня, и Пепе не смог помешать им воспользоваться лестницей. Братья Краверы испугались, что рудокопы задумали массовый побег. Ричард выстрелил в воздух, и беглецы растянулись на земле, их тела ковром покрыли прогалину. Они кричали:

– Шампанское! Шампанское! Шампанское!

Уильям потребовал от Пепе разъяснений.

– Я не смог сдержать их, – оправдывался тот. – Они всем скопом бросились к лестнице. Мне пришлось бы убить нескольких их них.

– Они что, не понимают, что им некуда бежать? Мы за тысячи миль от цивилизации, а без провизии неграм не выбраться из сельвы. Она их сожрет. Скажи им об этом!

– Они не собирались убегать. Им нужно было только выйти из шахты. Рудокопы говорят, что слышали там какой-то шум.

– Пепе, – рассердился Уильям, – что они там слышали?

– Шум.

Уильям был так рассержен, что не мог даже ругаться.

– Я тоже его слышал, – попытался защищаться Пепе.

– Черт тебя подери! – заорал на него Уильям. – Какой еще шум?

– Просто шум.

– Оставайся здесь! – приказал ему Кравер. – Раз уж негры из-за тебя прекратили работу, то хоть проследи, чтобы они не разбежались.

Уильям и Ричард спустились внутрь «муравейника», вооруженные ружьями и револьверами. Маркус шел с ними. Все показалось им таким, как всегда: пещера и исцарапанные палками стены. Гарвей не заходил туда с той ночи, когда сбежал господин Тектон, и за это время подземный пузырь сильно увеличился. Туннелей тоже стало больше.

– Ничего особенного я тут не вижу, – сказал Ричард.

– Разумеется, тут ничего нет! – закричал Уильям. – А что ты хотел увидеть?

– Пепе говорил, что тут слышали шум, – добавил Маркус.

– Я ничего не слышу, – проговорил Ричард.

– Заткнись! – приказал Уильям. – Замолчите оба!

Все трое прислушались. Первым прервал молчание Маркус:

– Я слышу шум.

– А я ничего не слышу, – продолжал настаивать Ричард.

– Вы можете наконец заткнуться? – рассердился Уильям. Там действительно слышались какие-то звуки. Шепот.

Он прерывался, потом возникал снова. Это был печальный голос, произносивший только гласные звуки. Порой казалось, он звучал издалека, порой – совсем рядом; им не удавалось определить расстояние. Своды пещеры могли поглощать звуки или отражать их. Так слышно радио, если прикрыть приемник подушкой.

– Наверное, это негры поют там, наверху, – предположил Ричард.

Но Маркус прекрасно знал, что голос слышался не снаружи. Именно он подал братьям идею подойти к одной из круглых дыр в стене и посветить туда. Он пытался рассмотреть что-нибудь в глубине туннеля при помощи слабого света спичек. Гарвей переходил от одного туннеля к другому и вглядывался в темноту, пользуясь короткой вспышкой пламени. Он повторял эту операцию много раз, но видел только кромешный мрак.

На высоте его колен оказалась маленькая совершенно круглая дырка, не больше, чем пушечное жерло. Гарвей нагнулся.

– Что ты там ищешь в этой маленькой дырке, Маркус? – засмеялся Ричард. – Мышей?

– Все ясно! – заключил Уильям. – Скорее всего, это полевые крысы. Когда они начинают свою потасовку, то шумят погромче, чем стадо свиней. Поставим крысоловки, чтобы обезьяны перестали их бояться.

Братья Краверы расхохотались. Обычные крысиные разборки. И больше ничего. Спичка Маркуса потухла. Он зажег еще одну, не отходя от небольшого туннеля, который был расположен так низко, что ему приходилось стоять на коленях. Гарвей просунул в дыру голову и вытянутую руку со спичкой. Его тело оказалось наполовину в туннеле. Он снова чиркнул спичкой. Вспышка на секунду ослепила его. Маркус моргнул.

– О Господи! – закричал он, отпрянув назад. – Господи боже мой!

 

9

В римской истории есть такой эпизод: Марк Антоний подносит корону Цезарю, тот отказывается от нее, и народ начинает ему аплодировать. В действительности Цезарь сгорал от желания носить корону, и сцена была лишь ловким приемом, чтобы узнать мнение плебса, не скомпрометировав себя. В тот день в кабинете Нортона я стал участником подобной инсценировки, потому что адвокат был одним из тех людей, которые из осторожности и стратегических соображений говорят о своих убеждениях только тогда, когда им становятся ясны взгляды собеседников.

Новые главы понравились ему гораздо больше, чем первые. На сей раз он переворачивал страницы и кивал головой. Было даже слышно, как он тихонько шепчет себе под нос: «Так, так, хорошо, прекрасно, так». Дойдя до описания появления тектона, Нортон остановился и набрал воздуху в легкие. Потом прочитал еще несколько страниц и сказал:

– Он решительно сошел с ума, не правда ли? Для него одного надо было бы построить сумасшедший дом.

– Вы считаете его помешанным? – спросил я и после долгих колебаний продолжил: – Нет, я бы этого не сказал. Маркус не сумасшедший. Как это ни прискорбно, я должен признаться, что он внушает мне доверие. Может, вам это и покажется странным, но я верю его рассказам.

– Браво! – закричал вдруг Нортон и стукнул кулаком по столу. Из стакана выплеснулась вода. – Я так и знал! Я был уверен, что вы не согласитесь со мной!

– Маркус говорит правду. У меня нет опыта полицейского, но я оцениваю его рассказ с другой точки зрения. – Тут я покачал головой. – Мое дело – сочинять истории. А в этой все швы подогнаны совершенно точно. События рассматриваются под разными углами зрения, но все сходится. Маркус не настолько искушенный рассказчик, чтобы придумать такую сложную историю. И, по правде говоря, я не думаю, что на свете найдется сумасшедший, способный сочинить такой безумный сюжет. – Я помолчал. Потом взглянул на Нортона: – С другой стороны, братья Краверы по-прежнему ведут себя как негодяи. И я не намерен в этом вопросе деликатничать.

– Никто не просит вас изменять себе, – сказал Нортон, – я просто рад тому, что теперь их злодеяния переместились на второй план. Таким образом, поведение Маркуса кажется более достойным и вследствие этого его будет легче защищать.

Я не мог до конца понять Нортона. Теперь он уже не говорил о моих записях, как о показаниях обвиняемого in extenso. Из его слов следовало, что мое произведение выходило за рамки юридического документа. Я спросил его:

– Вы думаете, что моя работа поможет вам защитить Маркуса? Вы увидели проблеск надежды?

– Это исключительно интересная история, я вас об этом предупреждал. Только настоящий писатель может вознести ее на достойную высоту. – Тут он улыбнулся. – Будем надеяться, что вы справитесь с этой задачей. Делайте свое дело, господин Томсон. У вас должна получиться прекрасная книга. А мне предоставьте выбирать стратегию защиты в суде.

Что ж, в конце концов это было его дело. Я перевел разговор на тему, которая касалась лично меня:

– Хочу вас предупредить, что книга будет готова не скоро. История Гарвея богата событиями. А поскольку у меня теперь только один час в две недели для бесед с Маркусом, то написание книги может растянуться надолго. Раньше я мог разговаривать с ним дольше, – пояснил я, – однако с некоторого времени у него появился еще один посетитель. Гарвей сказал мне, что это единственный друг, который у него остался в этом мире. Вы что-нибудь знаете об этом?

Нортон неопределенно махнул рукой. Его это не интересовало. Он заложил руки за голову и откинулся на стуле. Потом поднял одну руку над головой и повертел всеми пятью пальцами в воздухе, словно выкручивал лампочку из патрона:

– Можем ли мы отказать ему в дружеском общении? Это было бы бесчеловечно. Тюремный рацион состоит из гороха и картошки, мясо дают раз в три недели. Если эти посещения утоляют его духовный голод, то книга от этого только выиграет. – Не дожидаясь моей реакции, он продолжил: – Да, да, я сам знаю, что у нас времени в обрез. Однако в судах дела зачастую неожиданно затягиваются, и я очень надеюсь, что какая-нибудь заковырка в процедуре позволит нам выиграть время, которое нам так необходимо.

Эту речь он произнес, не отрываясь от чтения рукописи. Перевернув последнюю страницу, он посмотрел в потолок.

– Не понимаю, – размышлял вслух Нортон, – история уже продвинулась так далеко, а она все еще не появилась.

– Она? О ком вы говорите? – спросил я.

Нортон собирался мне ответить, но в этот миг мы услышали какой-то отдаленный шум. Казалось, множество хриплых голосов сливались в общий гул, который напоминал звуки, сопровождающие кораблекрушение огромного судна.

Шум нарастал. Когда мы открыли окно, звуки ворвались в комнату подобно живому существу.

Проспект залила людская река. Толпа пела патриотические гимны, двигаясь в сторону Трафальгарской площади. Мы недоумевали. Рядом с нами открылось еще одно окно. Какой-то клерк точно так же, как мы, взирал на толпу, облокотившись на подоконник. Адвокат спросил у него, что случилось.

– Вы что, и правда не знаете? – Нас разделяло совсем небольшое расстояние, но ему приходилось кричать, чтобы мы его услышали. – Началась война!

– Какая война? – спросил я.

Тысячи глоток выводили патриотические гимны. Сосед Нортона приложил руку к уху:

– Что вы сказали?

– Я спрашиваю, – прокричал я, сложив руки рупором, – против кого мы воюем?!

Клерк развел руками:

– Все воюют со всеми! В войну включилась вся Европа!

Нортон отошел от окна и пустился в пляс. Он был крайне возбужден. Я прикрыл окно, чтобы мы могли слышать друг друга, и сказал:

– Я и не знал, что вы такой патриот.

– Вам тоже следовало бы радоваться, – произнес он.

Я был с ним в корне не согласен:

– Я придерживаюсь мнения, что войны ведутся отнюдь не из патриотических соображений, а из жажды обогащения и потворства самым жестоким инстинктам.

Он остановился:

– Вы всегда были и будете антисоциальным элементом. – Нортон дружелюбно рассмеялся. – В данном случае я имел в виду не высокие сферы политики, а дело Гарвея.

– Вот теперь я вас решительно не понимаю, – сдался я.

– Разве не вы говорили пять минут назад, что нам не хватает времени, чтобы написать книгу? Теперь у вас его будет предостаточно. Эта война – та самая закавыка в процедуре, которая была нам так нужна.

Нортон был, как всегда, прав. Министерство обороны получило приоритет в финансировании; как следствие этого, бюджет остальных министерств был урезан, а их штаты сокращены. Больше всего пострадало Министерство юстиции, и этот факт мне кажется весьма символичным для понимания сути войн. Нортон, обладавший исключительными способностями осложнять проведение дел, написал десятки, сотни ходатайств по делу Маркуса. Думаю, что за первый год войны в суд, где должно было рассматриваться дело Гарвея, попало больше его жалоб, чем бомб на бельгийскую территорию. Основная их масса касалась процессуальных неточностей. Нортон не питал ни малейшей надежды на то, что хотя бы одна из них будет удовлетворена, но знал, что из-за нехватки служащих в судебных инстанциях дело затянется и слушание в суде будет откладываться месяц за месяцем. Я уже говорил: Нортон был гением. Большинство гениев являются таковыми потому, что умеют использовать тот дар, которым наградила их природа. А он гениально использовал несовершенство нашего мира.

От изумления Маркус отпрянул назад и упал навзничь. Голос теперь не был слышен, раздавался только тихий шорох, словно кто-то полз по земле. На минуту и этот звук исчез. Потом они услышали дыхание, смешанное со стонами. Уильям и Ричард направили дула своих ружей в сторону отверствия. Маркус, страшно напуганный, поспешил спрятаться за спиной Ричарда.

Нечто белое появлялось из-под земли. Сначала они увидели вытянутый череп. Краверы прицелились, но не выстрелили, скорее всего, потому, что любопытство в них победило страх. Как могло тело пройти сквозь такое узкое отверстие? Казалось, это змея выползает из яйца. Сплющенные конечности расправлялись, как резиновые, и высовывались наружу. Наконец все тело шлепнулось на пол пещеры подобно тому, как картофельное пюре падает на тарелку.

Это была женщина. Ее одежда напоминала тунику господина Тектона, но лицо казалось моложе и нежнее. Она лежала на земле и взирала на трех мужчин с тем же изумлением, с которым они рассматривали ее. Пушистые волосы пришелицы были заплетены в тонкие косы, которые крысиными хвостами сбегали с ее затылка вниз. «Какие у нее большие и круглые глаза!», – подумал Маркус. Глаза незнакомки действительно казались словно прочерченными циркулем, и не были так глубоко посажены, как у господина Тектона. Ричард приблизил керосиновую лампу к ее лицу, и зрачки женщины сузились от яркого света. Глазное яблоко напоминало море медового цвета, оно отливало жидким янтарем. Однако мужчин поразила не форма этих кошачьих глаз, а то, что в них не было страха перед нацеленными ружьями.

Пришелица отвернулась и стала производить какие-то странные движения руками. Ричард с удивлением спросил:

– Что это она делает?

– Она вычленила свои плечевые кости из суставов, чтобы пролезть через дырку, – сказал Уильям. – А теперь вправляет их на место.

– Не понимаю.

– Какой же ты тогда военный? Еще когда мы были мальчишками и играли в войну, нам объясняли, что если голова может пройти в какое-то отверстие, то пролезет и все тело.

– Да помолчи ты! – проворчал Ричард. – Ты что, хочешь давать мне уроки анатомии человека?

– Человека? – засомневался Уильям и качнул легонько стволом ружья. – Раздень-ка ее, Маркус.

– Кто, я? – вскрикнул Гарвей.

– Конечно, ты. Старик пришел к нам безоружным, но проверить все же не мешает.

– Но у меня нет оружия! – попытался протестовать Маркус.

– Вот и действуй, раз руки свободны, – цинично распорядился Уильям. – А мы тебя прикроем.

Маркусу было не по себе, но ведь это приказ Уильяма. Кроме того, перед ним стояла просто девушка. Чего же ему было бояться? Гарвей задал себе этот вопрос и понял, что испытывал вовсе не страх, а стыд. Наконец он решился и двинулся вперед, пригнувшись и вытянув вперед раскрытую ладонь, словно говоря: я не хочу причинить тебе зла. Незнакомка сидела, прислонившись спиной к стене и прижав колени к груди, однако смотрела на людей скорее с любопытством, чем со страхом. Это было удивительно: ее окружали незнакомые вооруженные существа, а она их не боялась.

Когда Маркус приблизился к ней еще немного, она тоже вытянула вперед ладонь. Нет, пришелица не хотела остановить его, это было просто приветствие. Пальцы их рук переплелись, словно принадлежали одному человеку, который сложил их для молитвы. Они могли бы соединиться, как две точно подогнанные детали, если бы не ее шестой палец. Однако было еще одно отличие, и очень важное: рука девушки горела огнем. Ее лихорадило? Не похоже. Маркус понял, что незнакомка не больна, просто она была такой. Почувствовав этот заряд тепла, Гарвей заключил, что она пришла из иного мира.

Ричард попытался привлечь внимание Маркуса, но тот его не слышал, словно зачарованный неожиданным теплом ее руки. Уильяму пришлось окликнуть его по имени. Его голос прозвучал для Гарвея как звон стекла огромной витрины, разбившейся от удара молотка, и он наконец повернул голову. Уильям ограничился тем, что повторил свой приказ:

– Раздень ее.

Маркус не представлял, как это сделать. Ее одежда была тоньше, чем у господина Тектона, и плотно обхватывала запястья и шею. Маркус провел рукой по плечам, груди и животу девушки, пытаясь найти какую-нибудь потайную застежку. Шершавая ткань царапала его пальцы, но никаких швов, зазоров или пуговиц он не нашел. Незнакомка поняла намерения Гарвея и повернулась к нему спиной. Сначала Маркус подумал, что таким образом пришелица демонстрирует отказ раздеться. Его охватил страх. Дула ружей Уильяма и Ричарда целились в них с ничтожного расстояния. Однако вскоре он понял, что Девушка не проявляла строптивость, просто показывала ему, как можно снять тунику. Маркус присмотрелся и увидел на спине пришелицы крошечные пряжки. Он попытался расстегнуть одну из них, но у него дрожали пальцы.

– Не бойся, – сказал Ричард, который понимал чувства Маркуса по-своему, – мы держим ее под прицелом.

Незнакомке пришлось помочь ему. У нее были очень длинные руки: жестом акробата она завела их за спину и за пять секунд расстегнула все пряжки, предоставив Маркусу возможность снять с себя тунику. Она вытянула руки, и туника упала на землю, словно шкурка банана.

– Сними с нее все! – закричал Уильям. – Все!

Под туникой на девушке была блуза и красные короткие брюки, плотно облегавшие тело. Рукава блузы доходили ей до локтя, а брюки – до колен. Маркус протянул руки к плечам незнакомки, но на полпути замер, приложив ладони к щекам. Они пылали, а уши горели так, словно он подержал голову в духовке. Может быть, у него поднялась температура, когда он дотронулся до ее руки? Увы, причиной жара был стыд: ему приходилось раздевать женщину.

– Маркус! – раздался окрик Уильяма.

Дуло его ружья дважды толкнуло Гарвея в спину. К счастью, девушка поняла, чего добивались братья Краверы, и помогла Маркусу: они в четыре руки сняли блузу через голову. Потом девушка поднялась во весь рост. Она была необыкновенно высокой, почти под два метра. Маркус присел на корточки, взялся за то место на брюках, где обычно делают карманы, и потянул вниз. Белые бедра, казалось, не кончатся никогда. Девушка стояла и смотрела на него, словно не понимала до конца, зачем он это делает.

На сваях в разных местах подземного зала висело восемь или девять керосиновых ламп. Но даже если бы их не было, тело девушки невозможно было бы не увидеть: од-ного-единственного атома света оказалось бы достаточно, чтобы выдать его ослепительную белизну, гораздо более яркую, чем у господина Тектона. Даже соски были белыми, а лобок покрывал мягкий бархатистый коврик цвета свежего снега. Лишь крошки рыжей глины на руках и волосах оттеняли эту белизну.

– И это из-за нее так верещали наши обезьяны? – ухмыльнулся Уильям. – Это же просто беляночка-альбиноска, которая потерялась в сельве и перепачкалась глиной.

– Альбиноска? – переспросил Ричард.

– Ты что, не обратил внимания на негров-альбиносов в Леопольдвиле? Они презабавные существа. Наверняка здесь водится немало альбиносов. В этом-то все и дело.

– И эти белые негры живут под землей?

– Конечно нет.

– Но мы же только что своими глазами видели, как она вылезла из этой дыры, – настаивал Ричард с характерным для него бычьим упрямством. – И Маркус тоже видел. Правда, Маркус?

– И что из этого? – Уильям начал нервничать.

– Значит, они появляются из-под земли.

– Нет, Ричард, такого не может быть, – сказал Уильям. В его голосе послышались саркастические нотки.

– Почему не может быть?

Уильям ответил, медленно чеканя каждый слог: он был похож на учителя, который с трудом сдерживает гнев:

– Потому что людей под землей нет, Ричард. Под землей люди не живут. Под землей лежат только мертвецы на кладбищах.

Ричард все же осмелился возразить ему еще раз:

– Ладно. Может, и не живут. Но в таком случае, что она делала под землей?

– Пораскинь немного своими мозгами! Скорее всего, она пришла сюда вместе со стариком, но по дороге немного отстала. Когда девица увидела, что мы связали старика, она спряталась на прииске. Потом, когда негры вернулись, вероятно, укрылась в той норе, где мы ее сейчас нашли. С того времени прошло три дня. Ей не пришло в голову, что негры не будут выходить наружу. Силы ее иссякли, и ей не осталось ничего другого, как выйти из своего убежища. – Уильям подцепил ружьем ее тунику. – Посмотри, во что превратилась ее одежда! Почему она такая грязная и потертая? Да потому, что она провела три дня в этой норе.

– Или потому, что пришла издалека, – прошептал Маркус.

– Ты что-то сказал? – раздраженно спросил Уильям.

Маркус предпочел промолчать. Младший Кравер приказал:

– Пусть снова наденет свою красную пижаму. Я не хочу, чтобы обезьяны видели ее раздетой. От них всего можно ожидать.

Потом он стал подниматься с девушкой по лестнице, Ричард и Маркус последовали за ними. Оказавшись снаружи, Уильям велел неграм образовать круг, а сам встал в центре, расставив ноги и уперев руки в бедра. Пепе переводил его речь.

– Вот причина ваших страхов! Это просто девчонка. Посмотрите на нее! А вы – сотня мужиков – тряслись от страха, слыша, как она ныла. И вам не стыдно?

В лучах конголезского солнца белизна кожи девушки резала глаза. Речь Уильяма возымела некоторое действие на рудокопов. Этот человек мастерски подчинял себе логику; он умел подобрать доводы так, чтобы все реальные события оказались ему на руку. Уильям никогда не стремился убедить собеседника, он желал лишь подчинить его своей воле. И люди покорялись ему. На сей раз младший Кравер превзошел самого себя, он придумал изощренный план.

– Вы выполняли тяжелую работу, – обратился он к неграм. – И, возможно, мы недооценивали ваш труд. Но если вы дошли сюда вместе с нами, то заслуживаете того, чтобы разделить наш успех. Мы пришли к такому решению: если добыча золота будет идти хорошо, ваши труды будут вознаграждены по справедливости и щедро. А теперь, когда наши страхи исчезли, настало время отпраздновать это. – Уильям махнул рукой. – Пепе, Маркус, принесите-ка сюда столик и несколько бутылок шампанского. Да побыстрее.

Уильям собственноручно начал разливать вино. Рудокопы подставляли свои деревянные обеденные миски, и шипящая струйка падала туда. Ваше здоровье!

– Зачем тратить шампанское на обезьян? – удивлялся Ричард, в то время как негры пили и смеялись.

– Это поднимет их дух. Но не снимай с них цепи.

– А беляночка? – спросил Ричард.

Уильям задумался. Женщина не сдвинулась с места. Наконец он сказал:

– Сначала я. – И передал бутылку брату, предоставляя ему право разливать шампанское. – А ты пока последи за ними.

Уильям скрылся вместе с девушкой в своей палатке. Ричард оставил Маркуса за официанта, а сам пошел присматривать за неграми, чтобы те не слишком распоясывались. Он медленно ходил взад и вперед с ружьем на плече и курил. Когда Маркус налил шампанского в последнюю миску, Пепе сказал ему на ухо:

– Господин Маркус, тут один человек хочет поговорить с вами.

– Со мной?

– Да, – ответил Пепе, показывая пальцем на старого негра, похоже, самого пожилого из всех.

Шампанское не интересовало этого человека, он не желал участвовать в празднике. Остальные же негры пили и приплясывали, насколько им позволяли кандалы на щиколотках. Маркус и Пепе подошли к старику. Уильям был в своей палатке, но Ричард мог увидеть их, поэтому Маркус решил отвести старика за дерево. Пока они шли туда, Маркус спросил Пепе:

– Этот негр такой же, как и все остальные. Почему ты хочешь, чтобы я с ним поговорил?

– Стариков всегда надо слушать.

Маркус оглянулся. Ричард был поглощен наблюдением за подвыпившими неграми и за палаткой: он с нетерпением ждал своей очереди. Старик заговорил, сопровождая свою речь причудливыми жестами и поклонами. Пока он разглагольствовал, Пепе почему-то молчал.

– Почему ты не переводишь? – раздраженно спросил Маркус.

– Потому что он пока еще ничего не сказал. Он представляется.

Тон старого негра изменился, и Пепе начал переводить:

– Он говорит, что устал от жизни и ему нечего терять. Он говорит, что видел, как шестеро его сыновей и девятнадцать внуков погибли от рук белых: одни – во время переходов, другие – на сборе каучука, третьи были казнены за проступки. Старику не хотелось жить, он желал смерти. Поэтому, когда жители его деревни разбежались, он остался у порога своей хижины.

Маркус вспомнил его. В одном из опустевших поселков они нашли тогда только одного старика с клюкой, который сидел, равнодушно взирая на происходящее. Экспедиции очень нужны были носильщики, и любые руки были подспорьем, поэтому Пепе надел на него наручники.

– Он говорит, что сам не знает, зачем живет так долго. Смерть, если разобраться, вовсе не так страшна. Люди живут, а потом умирают, а когда умирают, то превращаются в праотцов.

– Покороче, Пепе!

– Он говорит, что не боится умереть. Но сейчас он не может понять, за что ему послана такая страшная смерть.

– Пепе! Что ему нужно от меня?

– Он говорит, что хочет сам выбрать свою смерть, – перевел Пепе, совершенно безразличный к произносимым словам. – Он говорит, что хочет, чтобы вы – наименее белый среди белых – убили его.

Мне, как лицу, записывающему историю Гарвея, в тот момент было нетрудно оказать ему небольшую услугу. Этот незначительный эпизод не оказал никакого влияния на общий ход событий. А потому я бы мог написать, что Маркус Гарвей сжалился над стариком и освободил его. Но он этого не сделал.

– Заткни ему глотку! – закричал Маркус. – Прикончи его сам, если ему так этого хочется. Ты еще менее белый, чем я.

– Он говорит, что белые люди опаснее самой страшной опасности. Он говорит, что белые убивают людей только тогда, когда никто их об этом не просит, и не убивают, когда их об этом попросишь.

– Довольно! Не переводи больше ни слова! – закричал Маркус, затыкая уши. – Зачем ты меня так мучаешь, Пепе? Я думал, мы с тобой друзья!

В этот момент послышался голос Ричарда, который приказывал рудокопам вернуться на прииск. Скоро он заметит их отсутствие.

– Разве ты не слышишь приказ господина Ричарда, Пепе? – проговорил Маркус в отчаянии. – Всем пора работать!

Уильям вышел из палатки нескоро, а когда появился, казался другим человеком. Его взгляд сверлил окружающие предметы более настойчиво, чем обычно. А еще в его глазах светилась грусть. Маркуса это очень удивило, потому что Уильям был человеком, который не знал печали, ему было знакомо лишь разочарование. Чем больше он наблюдал за Уильямом, тем более невероятным ему казалось то, что он видел.

Казалось, Уильям вышел из палатки помолодевшим лет на двадцать. Он стал мальчишкой, скверным мальчишкой. Ребенком, который злится, но в то же время боится чего-то. Он отошел в сторону от палатки неуверенным шагом, устремив взгляд куда-то вдаль. Потом взял револьвер и прицелился в воздух, словно пытался вспомнить забытые уроки стрельбы в цель. Он был похож на актера, репетирующего роль, которую играл много лет тому назад. Опустив пистолет, Уильям стал сжимать и разжимать пальцы обеих рук, словно разминая затекшие конечности. Ричард ничего особенного не заметил; ему не терпелось скорее зайти в палатку. Он направился туда своей носорожьей походкой, топча все на своем пути; его жирное тело двигалось на удивление проворно, подчиняясь желанию. Однако Уильям преградил ему путь:

– Нет.

– Что «нет»?

– Она моя.

– Это еще почему? – возмутился Ричард.

– Потому что я передумал. – Уильям не удостоил его иными объяснениями.

– Я уже так давно не имел дела с женщинами!

– Ты вообще никогда не имел дела с женщинами – только с девчонками, – сказал Уильям. – То, что там, в палатке, не для тебя.

Весь лагерь стал свидетелем жестокого спора. В результате Ричард, как и следовало ожидать, отказался от девушки. После этого он изменил свою тактику; теперь старший Кравер издевался над братом и его победой: притязания Ричарда сменились насмешками. Он уподобился лисе из басни, которая утверждала, что виноград, висевший высоко, слишком зелен. Однако ему пришлось вытерпеть и еще одно унижение: Уильям не желал больше делить с ним палатку. Спор братьев возобновился. Естественно, Ричард уступил и на этот раз, и в лагере началось переселение. Палатку Краверов теперь занимали Уильям с белой девушкой. Ричард перенес свои вещи в палатку Маркуса и Пепе. А те, лишившись крова, получили приказ расположиться в маленькой палатке, в которой до этого момента хранили багаж и где содержали недавно господина Тектона. Остаток дня прошел внешне совершенно спокойно. Все занимались своими обычными делами, но каждый чувствовал, что Уильям с нетерпением ждет ночи.

Младший Кравер безраздельно правил на прогалине, в этой уменьшенной модели мира. Он был волен удалиться в свою палатку в любой момент, однако сдерживался, вероятно, пытаясь понять силу своего желания, этого нового и неизвестного ему доселе чувства. За весь день никто не отважился обратиться к нему. Все старались избегать общения с Уильямом, который напоминал громоотвод во время грозы. Казалось, на кончиках его пальцев вспыхивали искры.

К ужину его терпение было на исходе. Он схватил чашку и отхлебнул обжигающий кофе. Темно-коричневые ручейки заструились из уголков губ вниз по шее. Потом Уильям, подобно людоеду, проглотил несколько кусков еще почти сырого мяса и ушел в свою палатку, к ней.

Остальные тоже быстро закончили ужин. В своем новом жилище Пепе и Маркус не стали обсуждать происшествия этого дня. Они потушили керосиновую лампу, но заснули не сразу. Маркус прислушивался; ему хотелось знать, что происходит в соседней палатке. Но как Маркус ни старался, он ничего не услышал: ни криков, ни стонов, ни голосов. Только шорохи африканской ночи.

 

10

С истинно протестантским рвением, которое внушили им тропики, братья Краверы приступали к работе с самого утра. Маркус получил приказ отнести пленнице завтрак, как только Уильям покинет палатку. Гарвей всегда заставал девушку босой и одетой в белые брюки и белую рубашку Уильяма. Одна ее рука была прикована к стойке палатки. Ослепительная белизна резала глаза.

Однажды Маркусу стало жаль девушку, и он освободил ее запястье от наручника. На самом деле его щедрый жест был не таким рискованным, каким мог показаться с первого взгляда. Уильям работал целый день и уходил с прииска только на охоту, а потому не возвращался в лагерь в течение дня. Что же касается девушки, то Маркус не сомневался в том, что она никуда не уйдет. Пришелица появилась из недр земли, а потому бежать могла только к прииску, но там на ее пути оказалась бы сотня рудокопов.

– Сельва очень большая, огромная! – рассказывал ей Маркус, широко разводя руками. – Можешь гулять где хочешь, но возвращайся сюда до того, как стемнеет. Ты меня понимаешь?

Ему показалось, что она согласилась выполнять его условия, однако в первый день ее ограниченной свободы Маркус следил за пленницей краем глаза, пока готовил обед. Это оказалось несложно, потому что девушка гуляла неподалеку. Для нее этот мир был незнаком, и она шагала по земле осторожно, словно боясь разбить хрупкие предметы вокруг себя. Она восторженно разглядывала траву на прогалине; видимо, каждая былинка казалась ей невероятным чудом. Время от времени девушка растягивалась на траве и гладила землю. Маркус подумал: «Если даже от простой травы у тебя, милая, голова идет кругом, то что же будет, когда ты увидишь сельву с ее деревьями?» Спустя какое-то время девушка вошла в чащу, и он потерял ее из виду. Маркус пошел за ней и увидел, что пришелица стоит, обняв дерево и прижав ухо к его стволу, словно пытаясь услышать стук его сердца. Гарвей посмотрел на ее ноги и вскрикнул:

– Уходи скорее отсюда!

Он оттащил девушку от дерева и указал на свои грубые ботинки. Она не понимала, в чем дело. Тогда Гарвей снял один из башмаков и поднес к ее глазам:

– Видишь?

Девушка в недоумении уставилась на ботинок.

– Это муравей, – сказал Маркус, показывая на крошечное существо, которое вцепилось в кожу башмака и отчаянно шевелило лапками. – Там было много муравьев. Они маленькие, но могут сожрать целиком живую козу. Эти твари уже два дня вгрызаются в мой башмак. Если подойдешь к муравейнику, они на тебя нападут. Вот, смотри.

Маркус двумя пальцами оторвал туловище муравья. Хищная голова продолжала грызть башмак своими челюстями.

– Теперь тебе ясно?

Девушка с отвращением произнесла: «Ай!» Это было ее первое слово. До этого Маркус никогда не слышал ее голоса. Она отвернулась и села к Гарвею спиной, скрестив ноги. Она часто садилась так, что ее пятки касались внутренней стороны бедер. Но сейчас она отвернулась, потому что рассердилась не на шутку. Маркус чувствовал себя полным идиотом, стоя перед ней с дохлым муравьем в руках.

– Это был только муравей… – пробормотал он, запинаясь, – и он мог тебя укусить.

Не найдя иных слов, Гарвей вернулся к своим обязанностям.

Работа для него была средством забыть о прииске, о Конго, обо всем. Когда он работал, мир для него переставал существовать. В лагере был огромный глиняный котел, по форме напоминавший грушу, такой огромный, что там, наверное, поместилась бы половина туши буйвола. Маркус не слишком деликатничал в вопросах питания, но и не мучил негров. Он клал в котел несколько кусков самого разного мяса, овощи, немного соли и перца и оставлял его на огне, время от времени помешивая варево доской, похожей на весло. Меню братьев Краверов, естественно, сильно отличалось от похлебки для негров, Маркус готовил для них еду в небольших кастрюлях. Почти все продукты, привезенные из Европы, уже кончились, и Маркусу пришлось приучать Уильяма и Ричарда к дарам сельвы.

Краверам пришлись по душе девичьи пальчики – очень мелкие бананы, пригодные для жарки, и детские ушки – сморщенные земляные орехи в виде больших бобов, которые надо было отваривать. В качестве мясного блюда Маркус чаще всего готовил шотландскую печенку – так они называли печень какой-то птицы, похожей на фазана; Ричард охотился в основном на нее. (Название «шотландская печенка» придумал Уильям, утверждавший, что у этих птиц печень была больше, чем у шотландского пьяницы).

Через час после ссоры с девушкой Маркус вдруг снова услышал ее «ай-ай-ай!» Голос раздавался из леса. Гарвей пустился бежать на звук.

Конечно, это кричала пришелица. Она сидела на полянке правильной квадратной формы, по углам которой росли деревья, рядом с муравейником и отчаянно сражалась со стайкой муравьев, которые лезли вверх по ее брюкам. На снежно-белом фоне насекомые были прекрасно видны. Маркус накинулся на нее:

– Почему ты меня не послушалась? Ведь говорил же я тебе! Нет-нет, так ты их не стряхнешь. Их надо снимать одного за другим, иначе они не отцепятся. Знаешь, от укуса муравьев бывают даже судороги.

Маркус проклинал самого себя. Он должен был предвидеть, что, отпуская девушку, не получит ничего, кроме неприятностей. Следить одновременно за ней и за кухней было невозможно. Но привязывать ее снова в палатке он тоже не хотел.

– Посиди здесь немного, пожалуйста, – попросил ее Маркус.

Вскоре он вернулся.

– Вот, смотри! – Он сел рядом с ней под деревьями и протянул фотографию.

Девушка уткнулась в нее носом. Она рассматривала изображение, придвинув картон к самым глазам.

– За всю жизнь я не встречал друга лучше, чем этот зверь. Его звали Пепе, он медведь, и это единственная его фотография, которая у меня сохранилась. – Маркус вздохнул. – По правде говоря, никаких других фотографий у меня нет. А мне бы так хотелось иметь снимок моей матери. А у тебя есть фотографии твоей мамы? Нет, конечно же нет; какой я осел, что задаю такие дурацкие вопросы. – Гарвей показал на голову зверя. – Посмотри, какая на нем феска! На Пепе всегда ее надевали, когда он танцевал, и ему это очень нравилось. По фотографии не видно, но феска была красная. Как у Пепе. Я хочу сказать у Пепе-негра – того черного господина, которого ты знаешь; он спит со мной в одной палатке. Раньше я тоже спал с Пепе, с Пепе-медведем, я хочу сказать. Черный человек Пепе тоже хороший, но он для меня не такой хороший друг, как медведь Пепе. Тебе нравится моя фотография?

Он вдруг подумал, что его собеседница, вероятно, не знает ни одного слова на том языке, на котором он произнес свою тираду, и спросил ее:

– Ты ведь поняла меня, правда?

Мне вспоминается, что Маркус, рассказывая мне об этой сцене, скорчил неуверенную гримасу, словно до сих пор сомневался, поняла ли она его.

Я готов был поспорить на что угодно, что она все поняла.

Во время нашей следующей беседы я решил нарушить хронологическую структуру своих записей. Я предпочел сконцентрироваться на одном персонаже:

– Расскажите мне о ней.

– О ком? О белой девушке?

– Да. О белой девушке.

Маркус покрутил головой из стороны в сторону; это движение всегда выдавало его сомнения.

– А нам обязательно надо о ней говорить? – спросил он с некоторым раздражением.

Ему хотелось уйти от этого разговора. Но мое положение давало мне некоторые преимущества:

– Да, Маркус, – сказал я непреклонным тоном, – думаю, что надо. Я хочу поговорить о ней.

По словам Маркуса, ее звали Амгам. Я потребовал, чтобы он восстановил во всех подробностях ту сцену, во время которой она ему представилась, и пришел к выводу, что, скорее всего, это не настоящее ее имя. Должно быть, оно родилось в результате лингвистического недоразумения. Гарвей рассказал, что однажды вечером девушка протянула руку, указывая на него, и произнесла:

– Амгам.

– Амгам? Я – Маркус, – сказал он.

Но, когда я потребовал от него подробностей, Маркус сказал, что в тот вечер он зажег газовую лампу. Белая девушка была поражена, как будто спичка была волшебной палочкой. Пламя танцевало за стеклянными стенками, а она смеялась. Потом поднесла ладонь, широкую, с шестью невероятно длинными пальцами, к отверстию стеклянного колпака и сказала:

– Амгам.

Маркус тогда подумал, что протянутая рука означала обращенный к нему вопрос, но, видя мои сомнения, тоже стал колебаться. В конце концов мы пришли к заключению, что девушка просто исследовала огонь лампы, она не представлялась Маркусу, а просто называла сей предмет на языке тектонов. Но тогда Гарвей решил, что она таким образом официально оформляла их знакомство.

– Маркус, – ответил он.

– Амгам, – повторила девушка.

– Амгам? – переспросил Маркус. – Амгам. Думаю, что «Амгам» на языке тектонов означает «свет» или «огонь», а может быть, и то и другое одновременно. Но Маркус стал называть ее Амгам, и это имя прижилось.

В те времена героини романов обычно отличались ангельской красотой, и моя книга поражала читателей как раз тем, что Амгам была на них не похожа.

Отвечала ли она нашим представлениям о красоте? По описаниям Маркуса, некоторые части ее тела превосходили самые возвышенные идеалы женской красоты. Когда Гарвей вспоминал ее стройное тело и узкие бедра, он всегда краснел. Всегда. Его щеки покрывались румянцем и тогда, когда он описывал ее египетские глаза, огромные и округлые. Их зрачки становились большими и бархатно-черными ночью, а в лучах дневного света сужались до узкой черточки, не толще волоса. Я легко мог представить, как вечерами на ее снежно-белом лице светились ее очи – как два маяка, испускавших черные лучи. Маркус рассказывал о них весьма необычным способом: ему удавалось описать их только через отрицание – ее глаза были полной противоположностью глазам Уильяма.

Однако если бы мы рассматривали внешность девушки с чисто эстетической точки зрения, то нам бы пришлось признать, что отдельные части ее фигуры выглядели почти уродливо. Возьмем, к примеру, ее конечности. Длинные ноги прекрасно соответствовали телу газели, но руки, пальцы которых почти касались ее колен, когда Амгам вытягивала их вдоль туловища, сильно портили общее впечатление. Стопы ног и кисти рук были слишком велики. Когда Маркус клал свою ладонь поверх ладони девушки, ее пальцы выглядывали из-под его руки. Рубашки и брюки Уильяма были ей коротки: она была высокой, очень высокой. На целую голову, а может быть, Даже на две выше Гарвея. Мужчины привыкли смотреть на женщин сверху вниз, но с Амгам обычное положение вещей менялось, и Маркус испытывал по этой причине робость. Груди ее были очень маленькими, почти не развитыми, соски размером с пуговицу. Нос прямой и длинный, с плотно натянутой на нем кожей. А поскольку рот у девушки тоже был большой, все ее лицо казалось нарисованным вокруг перевернутой буквы Т.

И все же эстетическая оценка внешности Амгам должна была непременно учитывать тот магнетизм, которым обладало это белоснежное создание.

Она была иностранкой чистой воды, а потому могла вынести совершенно беспристрастное суждение о жизни на Земле. Если бы Амгам взялась высказать свое мнение о нашем мире, ее оценка оказалась бы свободна от какого-либо предубеждения, поиска выгоды или предвзятых симпатий. Во время наших бесед Гарвей никогда не размышлял на эту тему. Я сам пришел к такому выводу. (Следует признать, что он напрашивался сам собой.) Братьям Краверам он не мог прийти в голову, потому что они смотрели на мир глазами пиратов и видели перед собой добычу, а не сокровище. Гарвей, человек куда более простой, по крайней мере видел в ней женщину.

Однажды утром Маркус заметил, что Амгам ушла с поляны. Ничего удивительного в этом не было. Девушка часто исчезала из поля его зрения, углубляясь в лес, а потом после небольшой прогулки возвращалась к палаткам. Но в тот день пошел дождь, настоящий ливень. Капли барабанили по мискам и консервным банкам, точно град пуль, а прогалина на глазах превращалась в грязное болото. Надо сказать, что Маркус уже знал, что, хотя дожди в Конго казались началом Всемирного потопа, длились они недолго. Обычно в таких случаях братья Краверы прятались под полотняным навесом, укрепленным на четырех шестах около прииска. Но, если бы дождь не прекратился, им могло прийти в голову вернуться в палатки, чтобы переждать непогоду, и тогда Уильям обнаружил бы пропажу своей беляночки.

Слава богу, вскоре выглянуло солнце. После грозы Уильям и Ричард становились еще более раздраженными, чем обычно. Перед тем как продолжить работу, требовалось откачать из ямы воду, что означало потерю времени, это неминуемо влекло за собой убытки. Со своего места Маркус слышал ругань братьев Краверов и щелчки хлыста.

Однако Амгам не возвращалась. Глина на поляне просохла. В горшках и кастрюльках, которые успели наполниться дождевой водой, утонули десятки бестолковых мошек. Маркус забеспокоился не на шутку. Он оставил котел на огне и направился в глубь сельвы, то и дело окликая девушку:

– Амгам? Амгам?

Ответа не было. Гарвей слышал только шорохи леса и потрескивание веточек, которые ломал на своем пути. Черт возьми! С чего он взял, что Амгам не убежит? Сельва была полна опасностей, ей ни за что не удалось бы выбраться из нее. Тем не менее по какой-то причине, которая теперь казалась ему абсурдной, Маркус счел, что девушка была достаточно разумной, чтобы отказаться от мысли о побеге. Но она, вероятно, смотрела на мир с другой точки зрения. Какой бы опасной ни казалась ей сельва, для нее не было ничего страшнее палатки Уильяма. Вот именно – Уильям Кравер. Он убьет его. Когда Маркус освободил господина Тектона – это было одно, но лишить этого человека любимой ночной игрушки – совсем другое.

– Амгам!!!

Она могла быть где угодно. Гоняться за девушкой с такими длинными ногами не имело никакого смысла. Маркус стащил с головы поварской колпак и стал разъяренно топтать его ногами. К счастью, в этой части сельвы растительность была не слишком плотной, что позволяло разглядеть предметы на расстоянии двадцати-тридцати метров. Там, в отдалении, он заметил белую фигуру.

Амгам сидела на большом камне, трава не закрывала его полностью. В этом месте, прямо над камнем, зеленый свод был более плотным. Из-за избытка влаги трава и кусты здесь не росли: во время ливней на листьях скапливалось столько воды, что она еще долго сочилась вниз. Вот и сейчас – на прогалине давно светило солнце, а на Амгам продолжали падать мелкие настойчивые капли этого природного душа. Плотная листва создавала зеленый сумрак, который то тут, то там пронизывали тонкие солнечные лучи.

Девушка сняла с себя одежду. Она сидела на плотном ковре изо мха, который покрывал камень, скрестив ноги и закрыв глаза, и не спеша водила головой из стороны в сторону, чтобы вода омыла все тело. Ее волосы теперь сияли такой же белизной, как и тело. Маркус направился к ней, радуясь тому, что она нашлась. Ему было неловко мешать ей, пока она купалась. Нет, это было не просто купание, а что-то иное. Амгам казалась сейчас другой женщиной.

Подойдя ближе, Гарвей кашлянул, чтобы заявить о своем присутствии, но девушка не обратила на него никакого внимания. Маркус увидел легкое облачко пара, которое обволакивало все тело Амгам, – это испарялась вода, коснувшись ее горячей кожи.

Маркус промок до нитки. Он протянул руку вперед и дотронулся до ее колена:

– Доброе утро. Нам пора возвращаться.

Амгам открыла свои огромные глаза. Ее веки поднимались медленно, точно под действием какого-то механизма.

Девушка взглянула на него, и Маркус увидел, что в ее глазах светится разум в самом чистом его виде, подобно редким самородкам чистейшего золота. Она не подчинилась ему и, вместо того чтобы спуститься с камня, заговорила.

Конечно, Гарвей не разобрал ни единого слова, однако тон был ему понятен. В ее голосе звучала не обида – гнев. Так говорит человек, выносящий приговор. Амгам прожила на прогалине достаточно, для того чтобы составить представление о том порядке, который там был установлен. И когда она говорила с Маркусом таким тоном, когда обращала на него полный негодования взгляд, ее речь означала: ты тоже – часть этого порядка, Маркус Гарвей, ты готовишь еду для убийц.

Маркус решительно покачал головой:

– Я ничего не могу изменить. Не могу.

Амгам молчала. Вода текла по ее лбу и попадала в глаза, но даже при этом она не моргала. Гарвей отступил на шаг назад, напуганный и пристыженный:

– Я не могу пойти против Краверов. Никто не в силах что-либо изменить.

Маркус пришел в лес, преследуя беглянку, а теперь убегать пришлось ему. В сторону поляны.

Однажды я засиделся за пишущей машинкой допоздна. Около половины второго ночи со мной стало происходить что-то странное. Я не мог выбросить из головы Амгам. Я вдруг подумал, что судейские чиновники исписали тысячи страниц, готовя этот процесс, но о самой главной фигуре дела Гарвея не имели ни малейшего понятия. Снежно-белая девушка в действительности явилась тем критическим оком, которое изменяло людей, на которых смотрело. Маркус Гарвей встретил этот взгляд и уже не смог оставаться таким, каким был раньше. Я помню, как мои руки слетели с клавиш машинки и зажали мне рот.

Несмотря на поздний час, я вошел в комнату соседа:

– Господин Мак-Маон… Просыпайтесь, господин Мак-Маон… – говорил я, тихонько тряся его за плечо.

– Томми? Что такое? – перепугался Мак-Маон. – В доме пожар?

Я присел на краешек его кровати. Мак-Маон приподнялся на постели.

– Господин Мак-Маон, – сказал я, – как вы влюбились в свою жену?

– О чем ты говоришь? – удивился он, протирая заспанные глаза. – Ради святого Патрика, Томми! Ты знаешь, который час?

– Пожалуйста, расскажите мне об этом.

– Я хочу спать, Томми. Ты что, не можешь подождать до завтра? Завтра я расскажу тебе о Мари.

– Нет, пожалуйста, расскажите сейчас.

Мак-Маон протер глаза. Я было испугался, что он сейчас громко пукнет, но сосед ограничился тем, что почесал у себя под мышками и в затылке.

– Ну, что ж, – сказал он, приводя в порядок свои мысли. – Мне нужна была женщина молодая, чистоплотная, покорная и веселая. И, конечно, мне хотелось, чтобы она родила много детей. Ну, вот я и стал такую искать. Сначала в нашей деревне, а потом и по всем другим.

Я не выдержал:

– Разве так можно, чудак вы человек? Что вы хотели: жениться или корову купить?

Мак-Маон ответил неожиданно твердо:

– Мари – самая прекрасная женщина на Земле. Я бы десять раз объехал вокруг света, чтобы отыскать ее.

– Вы не шутите?

– Нет, сынок, нет. Так оно и есть.

– Это была любовь с первого взгляда?

– Нет. Это было сильнее, гораздо сильнее. Я любил ее еще прежде, чем увидел.

– Прежде? Разве так бывает?

– Мне о ней сначала рассказали. В деревне все знают друг друга, и молва о человеке чрезвычайно важна. О Мари мне много говорили, и всегда хорошее. Еще до того, как мы увиделись, я ходил как дворовый пес: понурив голову и высунув язык. И вот однажды, когда я готовился пойти на праздник в ее деревню, где мы должны были встретиться, я вдруг понял, что всю жизнь буду любить Мари.

– Почему вы были в этом так уверены?

– Просто был уверен, и точка.

– Ну, что ж. Я могу вас понять, – сдался я.

– Ничего ты не понимаешь, – возразил мне Мак-Маон. Он взглянул на меня, потом ткнул пальцем в мой нос и сказал: – Любовь невозможно понять. И знаешь почему? Да потому, что нелепее ее ничего в мире не сыщешь. Но при этом, Томми, ничего важнее любви на свете тоже нет. Поэтому ее так трудно понять.

 

11

Раньше я уже упоминал о том, что Уильяму и Ричарду очень нравилась охота. С тех пор как работы на прииске наладились, у братьев стало больше свободного времени. Пепе мог в одиночку следить за рудокопами под землей, а те несколько счастливцев, которым выпадало отмывать золото в лотке на поляне, проявляли безграничную покорность. Кроме того, в случае необходимости Пепе всегда мог позвать Маркуса, который неподалеку варил похлебку в котле. Однако Пепе никогда не прибегал к его помощи. Менее подозрительный и более здравый, чем у братьев Краверов, взгляд заметил бы сразу, что негры не проявляли ни малейшего желания поднять бунт; они даже не пытались утаить ни одной крупинки золота.

Однажды утром Маркус сопровождал Ричарда на охоту. Им надо было добыть какую-нибудь крупную дичь – буйвола или оленя, чтобы накормить отряд рудокопов. Старший Кравер присел на корточки, рассматривая следы на глинистой почве. Затем обернулся к Маркусу и проговорил:

– Беги за Уильямом! Здесь неподалеку бродит лев. – Он словно хотел раззадорить самого себя. – Черт возьми! Мы убьем льва!

– А что, если Уильям сейчас у себя в палатке и очень занят? – спросил Маркус. – Вряд ли он захочет, чтобы его прерывали.

– Делай что тебе говорят, – приказал Ричард. – Ты сам как думаешь, что важнее для Уильяма: охотиться на льва или трахать беляночку?

Гарвей подчинился, хотя прекрасно знал, что его предчувствия сбудутся: Уильям обругал его последними словами, когда Маркус окликнул его, подойдя к палатке. Но и предположение Ричарда оказалось верным: младшего Кравера прельщала мысль об охоте на льва. Уильям вышел из палатки совершенно голый и, поспешно одеваясь, распорядился:

– Да, кстати, Маркус, подмети в палатке. Там очень грязно.

Потом он исчез среди деревьев, а Гарвей вошел в палатку. Потолок был такой низкий, что ему пришлось встать на колени. Маркус принялся подметать пол метелкой, которую он самолично сделал из черных ресниц слона, убитого братьями Краверами, и исподтишка следил за Амгам, которая сидела в глубине палатки. Ему было стыдно смотреть ей в глаза. Возможно, Уильям насиловал ее как раз перед его появлением. Маркус продвигался в глубь палатки, понимая, что рано или поздно окажется перед девушкой.

Она не выглядела слишком удрученной. Широко открыв возведенные к потолку глаза, Амгам медленно проводила по обнаженной груди и животу рукой. Ее пальцы касались волос на лобке и снова поднимались вверх. Казалось, она приказывала своим чувствам замереть. В палатке находилось только ее тело, а она сама была далеко.

Амгам не боролась с болью. Вместо этого она извлекала ее из себя и рассматривала, словно это было некое чуждое ей животное. Маркус подумал, что суть ее тайны в том, что девушка понимала боль по-иному, чем мы. И тогда он понял, что Амгам – самое высокоорганизованное живое существо из всех, что собрались на прогалине. Это явилось для него такой же непреложной истиной, как то, что Англия находится очень далеко или что в сельве есть деревья.

Маркус продолжал подметать пол в палатке. Долгие месяцы службы у Краверов превратили его в раба, механически выполнявшего приказы. Неожиданно метелка зацепила какой-то незнакомый ему предмет. Сначала он не мог понять, что это, и поднял его в воздух двумя пальцами. Перед ним качался тонкий каучуковый мешочек с какой-то жидкостью. Маркус с отвращением выбросил презерватив.

Тошнота подступила к его горлу. На этой поляне в Конго реальность и вымысел были враждующими нациями, постоянно наступавшими на территорию противника. Уильям насиловал Амгам, но страх заразиться какой-нибудь болезнью преследовал его. А он, Маркус, сейчас подметал пол ресницами слона. Гарвей почувствовал, что пьянеет, словно в воздухе палатки был разлит ром. Смех едва не сорвался с его губ, но бедняга сдержался, понимая, что стоит ему громко рассмеяться, и он сойдет с ума. Маркус обеими руками схватился за голову: как знать, не сделай он этого, может, его уши превратились бы в крылья, и голова взлетела бы с плеч. Гарвей заметил неподалеку фляжку с виски, он схватил ее и сделал большой глоток. Потом бросил обнаженной девушке рубашку и брюки.

– Одевайся, – сказал он, продолжая отхлебывать виски. – Тебе пора домой.

Сначала Амгам не понимала его. Но Маркус был настроен решительно и даже помог ей застегнуть пуговицы на рубашке. Они вместе вышли из палатки. Гарвей решительным шагом вел девушку в сторону прииска, крепко держа ее за локоть. Он двигался так стремительно, что почти тащил ее за собой.

Пепе заметил эту странную пару. Белая девушка была на две ладони выше своего смуглого спутника, который задавал ритм, уверенно шагая на коротких ногах.

– Господин Маркус? Куда вы?

Пепе сказал ему «вы». Это уважительное обращение не обещало ничего хорошего. Маркус не удостоил его ответом, и Пепе окликнул его еще раз:

– Пожалуйста, господин Маркус, не делайте этого.

– Почему? – спросил Гарвей, не поворачивая головы. Он был уже у самого входа в «муравейник».

– Господин Маркус! Она – совсем другое дело. Она принадлежит господину Уильяму. У нас будут неприятности, большие неприятности. Не делайте этого.

Гарвей спустился по лестнице вслед за девушкой. Рудокопы прекратили работу и изумленно смотрели на них. Когда Маркус и Амгам ступили на земляной пол, негры расступились.

– Ты что же, выстрелишь в меня, Пепе? – с вызовом спросил надсмотрщика Гарвей.

Он вел Амгам к тому самому отверстию, через которое она попала в этот мир.

– Господин Маркус! – закричал Пепе. – Вернитесь назад! Последний раз предупреждаю!

Гарвей поднял голову. Там, наверху, в круглом проеме на фоне облаков вырисовывалась мощная фигура Пепе, который целился в него из ружья. Маркус остановился, но потом решительно двинулся вперед:

– Ты в меня не выстрелишь. Я в этом уверен.

Пепе колебался несколько бесконечно долгих секунд. Потом опустил оружие:

– Нет, я не буду стрелять. Конечно, не буду.

Но отступление Пепе вовсе не означало победу Маркуса.

Когда надсмотрщик говорил с неграми, его голос обычно звучал глухо, точно преодолевал толщу воды. Сейчас он обратился к ним на их пузырящемся языке. Ему не стоило большого труда убедить негров схватить Маркуса и беглянку.

– Теперь ты доволен, Пепе? – рычал Маркус, тщетно отбиваясь от двадцати рук. – Что ты им пообещал? Чечевичную похлебку?

– Нет, – ответил Пепе. – Сардины.

Все усилия были напрасны. Эти люди не боролись за свою свободу, но были готовы драться, чтобы воспрепятствовать освобождению Амгам. И ради чего? Ради половины банки консервированных сардин. Но самое грустное заключалось в том, что это блюдо и так предназначалось на обед. Несколько дней тому назад Маркус обнаружил пятьдесят консервных банок в ящике, который считал пустым. И таким образом, рудокопы получили бы на обед свои сардины, даже никого не предавая.

Амгам и Маркус поднялись наверх. Когда Гарвей поровнялся с Пепе, он сказал ему на ухо:

– Я тебе этого никогда не прощу.

Выйдя с прииска, Маркус не решался взглянуть в глаза Амгам. Он пошел прочь, словно ее не существовало. Отойдя от лагеря достаточно далеко, он упал на землю, свернулся комочком, точно мусульманин, предающийся молитвам, и заплакал.

Когда человек терпит поражение, его надо оставить наедине с самим собой, так же как в смертный час. Крах и падение следует защищать от вездесущей толпы. Но иногда то, что внешне кажется поражением, на самом деле является взлетом, потому что человек спасает свое достоинство уже тем, что делает попытку спасти его.

Неожиданно Маркус почувствовал, как шесть пальцев нежно гладят его затылок. Они слились в объятиях даже раньше, чем поняли, что делают.

Я помню, как прервал рассказ Маркуса:

– Этого не может быть!

– Чего не может быть? – удивился он и стал переводить взгляд с левого края стола на правый. – Я сказал что-нибудь не то?

– Вы утверждаете, что занимались с ней любовью? Что стали ее любовником?

Щеки Маркуса налились соком спелого помидора:

– Лучше бы я умолчал об этом, правда?

Вся верхняя часть моего тела была напряжена. Я постарался немного расслабиться и откинулся на спинку стула.

– Нет, дело не в этом, – сказал я смущенно, сожалея о своей несдержанности. – Это прекрасно, что вы рассказываете мне все, что произошло. Это очень хорошо.

– Тогда в чем же дело? И если я все рассказываю как надо, то какую ошибку я совершил?

Маркус не знал, что дело было вовсе не в какой-то совершенной им ошибке, – он просто ранил мои чувства. В первый момент я не мог представить себе пальцы Амгам на его затылке, потом эта картина стала для меня невыносимой. Шесть ее пальцев – таких белых, таких тонких, таких длинных… Я больше ничего у него не спросил, потому что не хотел слушать его рассказ. Но в моем воображении неминуемо вспыхнул образ: Амгам в объятиях Маркуса среди сельвы. Я почувствовал холодный огонь в груди, тонкий язычок пламени сварочной горелки, направленной прямо мне в сердце.

Почему меня так оскорбила эта картина? Я пытался противиться тем чувствам, которые испытывал к Амгам. На самом деле они были мне ненавистны. Эти чувства зародились в моей душе недавно, несколько ночей тому назад, в комнате господина Мак-Маона, и я с первой же минуты осознал, что они сильно осложнят мою жизнь. Более нелепых чувств не было во всей вселенной. В конце моей беседы с Маркусом Гарвеем, сидя напротив него, я говорил себе: «Томми, идиот, какого черта ты вздумал ревновать к заключенному женщину, которую никогда не видел и не увидишь?» Однако у меня хватило ума задать себе вопрос, который должен был заинтересовать меня в первую очередь: откуда у Гарвея взялась такая способность причинять мне такую дикую боль своими словами?

История Маркуса Гарвея высветила всю мою ограниченность и мои недостатки. Пока он не рассказал мне о том, что стал любовником Амгам, я не понимал, до какой степени презирал его и считал себя существом высшим, чем он. Как просто сочувствовать людям, с которыми нечего делить! Поэтому я позволил себе роскошь быть столь снисходительным и доброжелательным с ним – бедным цыганом, которого ждала виселица. Но теперь мои чувства вступали в противоречие с историей его жизни. Мне казалось оскорбительным, что такой человек, как Гарвей, мог удостоиться любви Амгам. Он обладал тем, чем мне было не дано обладать никогда. Никогда. А слово «никогда» невероятно длинное. Я повторяю его: никогда.

В действительности ничего удивительного в этом происшествии не было. Девушкой двигали мотивы абсолютно ясные и в то же время совершенно логичные. Было бы удивительно, если бы она поступила иначе. А то, что Маркус занимал подчиненное положение, имел цыганскую внешность и короткие ноги, никакого значения не имело. По крайней мере, для нее. Эта девушка пришла из другого мира, на нее не распространялись наши предрассудки. А Гарвей был самым добрым человеком на всей поляне, поэтому Амгам любила Маркуса. Узнав о ее чувствах к моему подопечному, я полюбил ее еще сильнее, а ему, приговоренному к казни, стал завидовать.

Пока я размышлял обо всем этом, Маркус наблюдал за мной, не имея ни малейшего понятия о том, в каком направлении текли мои мысли. Он еще раз спросил меня:

– Что я сделал не так, господин Томсон?

Я громко прокашлялся, пытаясь скрыть смущение, и сказал:

– Вы заявили мне, что Уильям и Ричард пошли охотиться на льва.

– Да, правильно. Ричард увидел следы льва на тропинке в сельве. Братья отправились искать его, но не нашли.

– В сельве нет львов, – закончил я свой отвлекающий маневр. – Наверное, это был леопард.

– Леопард? – Маркус задумался. – Может быть, Ричард и вправду говорил о леопарде. Я точно не припомню.

Безумная жажда братьев Краверов получить с прииска максимальную выгоду росла день ото дня. В то же время желание Ричарда охотиться на буйволов так же быстро сошло на нет. Плотская страсть Уильяма тоже шла на убыль. Он не уступал свою пленницу брату только из-за присущего ему инстинкта собственника. Младший Кравер был умен и понимал, что представление о существующей иерархии укрепляется в сознании негров при виде картины, когда самый белый мужчина в мире властвует над самой белой женщиной на Земле. Или из-под земли. Однако это была не единственная причина, которая заставляла Уильяма удерживать девушку.

Иногда Маркусу казалось, что Уильям использовал свою власть не для того, чтобы подчинить себе Амгам, а лишь затем, чтобы помешать всем остальным приближаться к ней. Но эти мысли были слишком сложными для Маркуса Гарвея: они пролетали в его голове, подобно падающим звездам в ясную ночь, неожиданно и мгновенно.

Очень часто несправедливость проявляется в том, что на праведников вдруг обрушиваются несчастья. Однако она может обнаруживаться и в обратном, когда судьба вдруг щедро награждает людей коварных и бессердечных. Золотая жила оказалась необыкновенно богатой. С каждым днем в лотках оказывалось все больше золота. Сначала дневная добыча поднялась с шестидесяти пяти до девяноста граммов, потом дошла до ста и даже достигла ста десяти. Чем больше золота братья Краверы получали с прииска, тем больше они заставляли работать рудокопов.

Как-то раз они позвали поработать на прииске Маркуса. Подземный зал расширялся все больше и больше, и им нужен был еще один помощник, чтобы руководить установкой свай, поддерживавших своды.

Гарвей заметил, что с того дня, когда он в последний раз спускался вниз, картина под землей очень изменилась. Зал стал гораздо шире, на стенах появилось много новых отверстий, и они были больше, чем прежде. Маркус задержался возле того туннеля, откуда вышла в наш мир Амгам. Круглая дыра сильно увеличилась. Было ли это результатом труда негров? Нет. Они копали равномерно во всех направлениях, и когда снимали пласты земли, то лишь открывали входы в туннели, существовавшие ранее, которые расширялись по мере того, как уходили в глубь земли.

Рудокопы хорошо знали свое дело и укрепляли деревянные сваи сами, не ожидая указаний. Поскольку на Маркуса никто не обращал внимания, он воспользовался моментом: подошел к самому большому из отверстий и зажег спичку. Слабое пламя освещало всего несколько метров туннеля, но этого было достаточно, чтобы разглядеть неровные стены, напоминавшие глотку великана. Потом подземная труба скручивалась червяком и уходила вниз. Неожиданно Гарвей почувствовал легкое дуновение на своем лице. Когда он спросил себя, был ли этот ветер создан его воображением, пламя спички качнулось и потухло. Но если туннель уходил в недра земли, как мог донестись оттуда какой-то ветерок? Маркусу не хотелось задавать себе другие вопросы. Воспоминание о господине Тектоне все еще мучило его. Оказавшись на поверхности земли, Гарвей почувствовал себя счастливцем.

В те дни братья Краверы обычно пребывали в состоянии эйфории. Прииск должен был позволить им по-своему отомстить отвергнувшему их обществу. Уильям хотел купить банк, а Ричард – целую армию.

Порой их ликование переходило во вспышки необузданной ярости: по ночам братья напивались, орали и палили из пистолетов в воздух. Маркус не раз опасался, что какая-нибудь шальная пуля пробьет ткань палатки и ранит его или Пепе.

Африканцы постепенно превращались в некое подобие черных нибелунгов. И это не метафора. Краверы принесли к прииску граммофон, труба которого напоминала гигантский цветок. Чаще всего они ставили музыку Вагнера. Обитавшие на поляне москиты бросались в атаку под звуки музыки, которая сводила их с ума, и ранили кожу людей, словно крошечные живые снаряды. Но Уильям был убежден, что музыка воодушевляла рудокопов. Не будем уточнять, что парочка ударов хлыста тоже помогала, и весьма успешно, ускорить ритм работ.

С каждым днем труд негров становился все тяжелее. Золота добывалось все больше, и подземный зал становился все шире. На протяжении двух следующих недель на поляне царил странный мир, и, хотя он был ложным, это ощущение испытывали все. Казалось, что прииск и братья пришли к соглашению и теперь гребли в одном и том же направлении. Уже невозможно было с точностью сказать, нашли ли братья Краверы золотую жилу или золотая жила нашла их.

Между тем Маркус пребывал в ином измерении. Он впервые узнал любовь там, в сельве, вместе с Амгам. Конго было странным местом: боль и наслаждение там смешивались и накладывались друг на друга, как опавшие листья.

Безумное желание Краверов добыть как можно больше золота позволяло Маркусу и Амгам надолго отлучаться из лагеря. Распорядок дня на прииске оставался неизменным. Уильям подгонял рудокопов, требуя от них выдавать на поверхность все больше земли и, соответственно, золота, а Ричард в это время следил за работниками на промывке руды. В обязанности Маркуса входило в основном приготовление обедов и ужинов для братьев и похлебки для рудокопов. Часто, приготовив деликатесы для Уильяма и Ричарда, он оставлял большой котел на огне и углублялся в сельву, чтобы встретиться с Амгам в условленном месте.

Маркус не согласился бы променять ни одно из этих свиданий за все золото братьев Краверов. Амгам учила его любовным ласкам: брала руки Маркуса и клала их на свое тело. Она тоже трогала его: стыд был ей незнаком. Во время их первых свиданий, когда девушка обнимала его, прижимаясь своей горячей кожей, Гарвею казалось, что он может испечься, как яблоко в духовке. Кроме того, поначалу ласки Амгам были ему неприятны: он чувствовал себя как животное, которое исследует ветеринар. Она словно приказывала ему: сделай так, а теперь вот так. И Маркус спрашивал себя: это нормально, это со всеми так бывает?

Очень скоро, однако, эти первые грубые опыты сменились изысканным эротизмом. Амгам перестала управлять его действиями гораздо раньше, чем он мог предположить. Теперь он исследовал ее тело с таким же неистовством, с которым она в первые дни изучала его, а может быть, даже более страстно. С каждой новой встречей Маркус открывал для себя новую грань наслаждения. Наконец наступил день, когда он сказал себе: «Господи боже мой, слава вселенной! Скорее один-единственный древоточец сожрет все деревья Конго, прежде чем я с этой женщиной исчерпаю все мыслимые наслаждения».

Нетрудно представить, что рассказы Маркуса причиняли мне двойную боль. Он никогда не скупился на описания, его повествование изобиловало подробностями. Следует иметь в виду, что в то время в обществе еще царила викторианская мораль. Сейчас это может показаться невероятным, но в те годы этикет господствующих классов предписывал не употреблять без крайней на то необходимости слов «колено» или «локоть», которые считались не слишком приличными. Я еще ничего не знал о жизни. А закованный в цепи Маркус Гарвей рассказывал мне о стонах и страстной дрожи с такими подробностями, которых мне не удалось бы найти даже в самых дерзких порнографических книжонках. Казалось, этот человек, побывав в Конго, забыл, что жизнь и секс в обществе разделены стеклянной перегородкой цивилизации. Мне оставалось только вести свои записи и время от времени улыбаться.

Теперь вы знаете, почему мне не требовалось особого воображения, чтобы представить потного низкорослого цыгана Маркуса Гарвея в объятиях женщины белее снега в самом сердце тропического леса. С другой стороны, меня раздражало то, что я был вынужден выслушивать подробности этой необыкновенной любовной истории, которую бы я мечтал пережить сам, в то время как от меня требовалось лишь запечатлеть ее на бумаге. Любовниками были они, мне же досталась участь стенографа, который не мог справиться со своими чувствами.

Как бы то ни было, запретная любовь всегда сопряжена с определенными неудобствами. Маркус боялся, что Уильям и Ричард догадаются, что его отлучки из лагеря как-то связаны с отсутствием Амгам. Он боялся даже представить себе, как разъярился бы Уильям. Кроме того, Гарвей волновался из-за Амгам. Иногда она брала его за запястье и сажала перед собой. Ей хотелось объяснить ему нечто важное. Но что? Маркус не понимал ее и чувствовал себя собакой, которая тщетно пытается чему-то научиться. Амгам брала инициативу на себя: садись, смотри, слушай, что я тебе говорю, ты понимаешь меня, понимаешь? Ты должен понять меня, это очень важно! Девушка говорила и жестикулировала, то страстно и горячо, то стараясь произносить слова очень медленно, но Маркус не понимал ее. Фонетика языка тектонов была очень сложной. Когда Амгам говорила, в ее речи переливались тысячи гласных, и ему не удавалось выделить ни одного слова. Но иногда голос девушки шуршал, словно струйка песка в песочных часах.

Однажды ему показалось, что девушка рассказывает ему совершенно новую историю о том, что она пришла сюда, влекомая желанием познать иные формы жизни. Маркус рассмеялся. Вот это уж точно глупо. Он никогда бы в такое не поверил. Чем могла быть интересна жизнь братьев Краверов, негров да и его самого? Зачем кому-то узнавать порядки лагеря и проблемы рабского труда на прииске? В любом случае, мотивы, которые привели ее в наш мир, большого значения не имели. На самом деле Амгам хотела объяснить ему что-то другое и очень спешила. Она настаивала снова и снова. Но Маркус в отчаянии лишь хватался за голову и стонал:

– Что ты говоришь, милая, что ты хочешь? Что ты стараешься мне объяснить?

Через несколько дней на прииске снова стали слышны странные звуки. Как-то в полночь братьев Краверов, Маркуса и Пепе разбудили громкие крики.

– Шампанское, шампанское, шампанское! – доносился хор голосов из шахты.

Все четверо выскочили из своих палаток почти одновременно.

– А теперь чего им надо? – спросил Ричард.

– Если они орут из-за какой-нибудь ерунды, я отрежу им языки кухонными ножницами, – сказал Уильям.

И они направились к «муравейнику». Пепе резким окриком заставил негров замолчать. Маркус вспоминал потом, что в языке негров были звуки, похожие на щелчок хлыста. Потом надсмотрщик спросил у рудокопов, почему они кричали.

– Шум, – перевел их ответ Пепе. – Они снова слышат шум.

– Какой шум?

– Удары.

Уильяму так хотелось спать, а эти черномазые его разбудили. Он потер глаза кулаками. Маркус подумал, что младший Кравер вытащит сейчас револьвер и выстрелит в воздух или, того хуже, в кого-нибудь из них. Однако Уильям был человеком непредсказуемым. Его ответ достоин занесения в книгу абсурдных изречений:

– Скажи им, чтобы заткнули уши влажной землей. С этими пробками они ничего слышать не будут.

И он вернулся в свою палатку.

По словам Маркуса, его тактика сработала, каким бы невероятным это нам ни казалось. Заключенные повели себя как дети.

Они принялись кричать, но, поскольку никто не обращал на них внимания, в конце концов устали и замолчали. По сути дела, рудокопы все равно не смогли бы выйти из шахты, не имея лестницы.

Однако на следующее утро на их лицах можно было увидеть отпечаток того изнеможения, которое люди испытывают после долгих часов страха. Уильям понял, что с неграми надо было поговорить.

– Слушайте меня все! – закричал он. – В сельве всегда слышны разные звуки. Но шум еще никогда и никому не причинял вреда. Я не желаю больше слышать криков по ночам!

Работы на прииске возобновились. Ричард отозвал брата в сторону, но до Маркуса донеслись его слова.

– Брось говорить ерунду, Уильям, – сказал Ричард тихо. – Каждый раз, после того как слышался шум внизу, что-нибудь случалось. Это на самом деле так.

– Старик и девчонка, – ответил Уильям. – Больше ничего не произошло.

– Я никогда ничего подобного не видел. Это не обычные люди. И ты это прекрасно понимаешь.

– Не распускай слюни. Они не могут появляться из-под земли. Всему этому должно быть объяснение. Я уверен, оно настолько простое, что просто не приходит нам в голову.

Ричард печально покачал головой:

– Ради бога, Уильям. Ты мог лучше всех рассмотреть ее, ты с ней спал. И очень может быть, что объяснение этому есть и что оно в действительности очень простое: под землей в Конго живут люди. Но кто знает, что еще скрыто там?

– Какого ответа ты от меня ждешь? – воскликнул Уильям, в голосе которого послышались нотки гнева. – Да, в этом есть что-то странное, это правда. Но ведь мы в Африке, Ричард, в Африке! И здесь много необычного. Африканцы – черные. Но разве эти черные люди помешали нам добраться до золота? Нет. Потом появились старик и белая девчонка. И из-за этого мы должны все бросить, Ричард? Конечно нет! – Уильям сменил тон и положил руку на плечо брата. – Это наш шанс. Мы с каждым днем становимся богаче! И я не собираюсь уходить отсюда сейчас, когда мы зарабатываем столько денег. Думаю, что и ты тоже.

Ричард опустился на землю, зажав свое ружье в коленях, и стал гладить его приклад. Через несколько мгновений он кивнул:

– Наверное, ты прав. Что еще может произойти?

– Вот так-то лучше.

И братья крепко обнялись. Никогда – ни раньше, ни потом – Маркус не видел настоящего проявления братских чувств у Краверов. Потом Уильям ласково потрепал старшего брата по щеке:

– А теперь ступай на свое место возле лотков. Или, может быть, ты хочешь, чтобы эти обезьяны видели, как мы ссоримся?

Маркус не стал долго ждать. При первой же возможности он увел Амгам в лес. Гарвей тянул ее за локоть и все время оглядывался назад, пока не убедился в том, что за ними никто не следит. Тогда он спросил:

– Ты хотела рассказать мне об этом, правда?

Девушка его не понимала.

– Амгам! – Маркус пытался нарисовать прииск в воздухе перед собой. – Кто там, внизу? Кто? Это твои друзья? Ты их знаешь? Ты хотела сказать мне, что твои друзья рано или поздно выйдут из-под земли?

Но на этот раз смысл его слов не доходил до нее. Глаза Амгам двигались так, словно следили за кружащейся перед ними мухой. Ее взгляд перемещался с рук Гарвея на его губы и обратно. Маркус жестом попросил девушку сесть на траву, сам сел рядом и заговорил очень медленно. Он указывал пальцем на землю и повторял:

– Друзья? Твои друзья? Много Пепе там внизу?

– Пепе… – поняла она наконец.

Маркус улыбнулся:

– Да, да, конечно, правильно: Пепе, Пепе, Пепе! Много Пепе – друзей Амгам!

Но девушка молчала и вовсе не разделяла радости Маркуса. Совсем наоборот. Ее лицо казалось стеной из белого камня, мраморной плитой. Она вдруг резко поднялась с земли. Какая же Амгам высокая! Стройная и величественная, она, казалось, поднималась к самым небесам, точно башня из слоновой кости.

– Шампанское! – закричала Амгам. Она поднимала и опускала руки, чтобы придать своим словам еще большую силу. – Шампанское! Шампанское! Шампанское!

Маркус рывком поднялся с земли, испугавшись, что их услышат из лагеря, и зажал ей рот рукой.

В тот день Маркус не смог продолжить свой рассказ. Наше время подошло к концу, и стражники приказали ему подняться.

– Люди говорят, что они чего-то боятся, не придавая этому слову большого значения, – говорил Маркус, пока его обыскивали, проверяя, не передал ли я ему чего-нибудь. – Дети боятся темноты, женщины – мышей, работники боятся надсмотрщика. Люди боятся, что поднимутся цены на хлеб или что начнется война. Но все это не значит бояться. Мало слушать рассказы о страхе, чтобы понять, каков он на самом деле.

Маркус уже шел по коридору в сопровождении двух стражников, но продолжал свою речь. В тот день он говорил до тех пор, пока не исчез в конце коридора, спокойно и торжественно, подобно оркестру, который играет на тонущем корабле. В последний момент он обернулся ко мне и добавил:

– Амгам кричала: «Шампанское, шампанское, шампанское!», и когда я зажал ей рот, то впервые в жизни почувствовал страх. Я имею в виду страх настоящий. Вы меня понимаете, господин Томсон? Понимаете, что я хочу сказать?

По дороге домой мне пришло в голову, что написать эту книгу будет мне не под силу. Я бродил по улицам, ведя спор с самим собой. Разве можно описать весь тот ужас и ту любовь, которые чувствовал Маркус рядом с Амгам в ожидании нашествия тектонов? Конечно, нельзя. Вряд ли кому-нибудь удастся изложить такую историю в книге. По крайней мере, я на это, видимо, не способен. Но, с другой стороны, роман уже сильно разросся, возобладал надо мной, над Нортоном, над самим Маркусом. Его надо было завершить. И уже не имело значения, достаточно у меня для этого таланта или нет, как никого не интересует, хватит ли смелости у солдата, которого посылают на задание. До пансиона я добрался уже затемно и увидел в столовой господина Мак-Маона. Для меня это было неожиданностью, потому что час был поздний, а мой сосед строжайшим образом соблюдал распорядок дня. Он сидел за столом перед полупустой бутылкой дешевого виски и сообщил мне, что его жена заболела. А он, отсюда, из этой дали, ничем не мог помочь ей в трудную минуту. Его не столько беспокоило здоровье супруги, сколько то, что бедная женщина должна была ухаживать за детьми, несмотря на болезнь. Мне пришлось пропустить стаканчик в знак сочувствия. Потом мы выпили еще, и я перебрал. Мак-Маон не мог помочь своей жене, а я – Маркусу Гарвею. Поскольку я был навеселе, то язык у меня заплетался:

– Вы еще не знаете самого страшного?

– Чего это я не знаю? – не сразу отреагировал Мак-Маон. Его взгляд тупо упирался в стеклянную кромку стакана.

– Ничего вы не знаете. Вполне вероятно, что очень скоро все человечество будет сметено с лица Земли одним племенем убийц.

– Ах, да? – равнодушно произнес Мак-Маон и покрутил головой, словно переваривал мое сообщение. Потом он почесал в затылке, взъерошив свои короткие и густые, как у дикого пса, волосы, и спросил спокойным голосом: – А их как-то можно остановить?

– Боюсь, что нет. – Я подумал немного и вынес окончательный приговор: – Нет, никак нельзя. Они нас сотрут в порошок, убьют, уничтожат. Род человеческий станет пылью на дорогах истории. От нас не останется даже развалин, чтобы напомнить о нашем существовании.

Мы по-прежнему пристально разглядывали стаканы.

– Впрочем, наверное, так нам и надо… – философски заключил я. – И все будет кончено.

Мак-Маон утвердительно кивнул. Я никак не ожидал от этого пролетария, который всегда старался соблюдать приличия, следующих слов:

– Ну и к чертовой бабушке.

Он был прав. Мы все равно, рано или поздно, будем уничтожены тектонами или временем. Все мы исчезнем – и те, кто от нас сейчас зависит, и те, кто еще не родился на свет, но когда-нибудь будут зависеть от тех, которые сегодня зависят от нас. Все.

– И к чертовой бабушке, – повторил я.

– И к чертовой бабушке, – заключил Мак-Маон. Смех разобрал меня так, как порой разбирает икота, и Мак-Маон присоединился ко мне. Все на свете когда-нибудь полетит ко всем чертям. Неожиданно оказалось, что это очень смешно.

Мы хохотали так громко, что остальные обитатели пансиона стали кричать на нас из своих комнат, требуя, чтобы мы замолчали. Но мы не могли остановиться. Двери комнат уподобились барабанам.

Мне припомнились барабаны сельвы из романов доктора Флага. Они передавали самую важную новость: все летит ко всем чертям. Мы хохотали до тех пор, пока бутылка не опустела, а потом отправились спать. Что нам оставалось делать? Тектоны вот-вот завоюют мир, а у нас тут выпивка закончилась. Так всегда и бывает.

 

12

Следующие дни расстроили нервы всех жителей поляны. По крикам рудокопов в ночи можно было судить о том, насколько отчетливо слышались подземные шумы. Иногда бедняги не успокаивались до самого рассвета. Уильям не желал ничего об этом знать и поручил Маркусу и Пепе следить за ситуацией по ночам и будить его только в случае настоящей тревоги.

Маркус ненавидел просыпаться от своих страшных снов, но в эти дни он осознал, что еще хуже пробуждаться от кошмаров других. Ему удавалось поспать только пару часов, а потом вой и крики врывались в его сознание. Эти звуки выплескивались из шахты и разливались по всей поляне. Сто глоток визжали с отчаянием свиней, которым вонзили в горло нож. Маркус в смятении открывал глаза от ужаса и обливался холодным потом. Его оцепеневшим мозгам не сразу удавалось понять, что происходит. Гарвей взял за правило задавать себе четыре вопроса, прежде чем встать с постели: «Кто я? Где я? Кто это кричит? Почему они будят меня?» Потом он отвечал самому себе: «Я Маркус Гарвей; я в Конго; кричат негры; они боятся нападения тектонов». Получив эти ответы, он делал вывод: «Успокойся, ничего не случилось».

Маркус и Пепе иногда подходили к «муравейнику». Когда гвалт раздавался громче обычного, они заглядывали в шахту, не выпуская ружей из рук, и спрашивали у рудокопов, что случилось.

– Шумы, – перевел однажды Пепе. – Как всегда.

– Почему же они так вопят?

– Там кто-то стучит.

– Стучит, стучит, стучит… – проворчал Маркус. – А тебе не кажется странным, что шум слышен только по ночам? Может, они просто хотят, чтобы мы померли от усталости!

– Днем стук тоже слышен, – уточнил Пепе, – просто шум работ заглушает его.

Маркус фыркнул, а потом раздраженно крикнул, хотя и сам не знал, на кого сердился:

– Давай сюда лестницу! Спускай ее вниз!

– Ты уверен?

– Делай что я говорю.

Лестница коснулась дна шахты, и Гарвей спустился туда. Пепе остался наверху, держа наготове ружье. Несмотря на полнолуние, Маркус видел вокруг себя только глаза, их белки светились повсюду. Белые кружочки дрожали и сбивались в кучу, как маленькое стадо, когда он приближался.

– Откуда слышен этот чертов шум? – спросил Маркус.

– Справа от тебя, в глубине, – перевел ему Пепе сверху. – Они говорят, что шум слышится из одного самого верхнего туннеля. Прямо у тебя над головой. Видишь?

Да, он видел это отверстие; похоже, оно появилось недавно. Для такого низкорослого человека, как Маркус, оно находилось слишком высоко. Гарвей перевесил ружье на спину и подтянулся на руках.

Ему показалось, что голова и плечи оказались в трахее кита. Он ненавидел себя за то, что воспринимал всерьез страхи негров и свои собственные опасения. Чуть позже Маркус прокричал:

– Ничего здесь не слышно!

Это была ложь. Сейчас он действительно ничего не слышал, но ничуть не сомневался в том, что рано или поздно звуки раздадутся. Так бывает, когда бросаешь камень в колодец, глубина которого неизвестна: плеск воды обязательно долетит до тебя, сколько бы времени ни прошло.

И Гарвей услышал звуки. Конечно же, услышал. Они доносились с огромной глубины, из самых недр земли. Маркус дотронулся рукой до стенки туннеля. Она дрожала.

Сначала ему показалось, что это был монотонный гул, но очень скоро его слух различил в нем несколько уровней. Самый высокий тон напоминал свистящий шорох рвущейся бумаги. За ним слышалось эхо ритмичных ударов, точно табун лошадей скакал по утрамбованному песку. Раздавался и еще один звук, невнятный и неопределенный.

Маркус спрыгнул на дно шахты и начал подниматься по лестнице. Он двигался слишком быстро, и это его выдало. Негры, которые до этого выжидательно молчали, глядя, как Гарвей прислушивался к подземным шумам, вдруг заголосили. Несколько рук дерзко схватили его за рубашку и попытались удержать; в этом жесте читалось скорее отчаяние утопающих, которые умоляют поднять их на шлюпку, нежели проявление агрессии. Маркус на ходу безжалостно стряхнул с себя эти руки. Когда он поднялся наверх, Пепе помог ему убрать лестницу.

– Мы должны разбудить Уильяма, – сказал Гарвей. Он пошел к палатке и стал окликать младшего Кравера, с каждым разом немного повышая голос:

– Уильям? Уильям?

Полотняная дверь приоткрылась, и Маркус вошел. Уильям был голый, лишь на шее у него блестела серебряная цепочка. Его серые глаза отливали тем же блеском, что и лучи африканской луны. Даже Маркусу пришлось признать красоту его тела, созданного для ночной жизни. Взгляд Гарвея задержался на серебристой дорожке, которая сбегала вниз по животу младшего Кравера. За ним сидела, как всегда, скрестив ноги, Амгам. Она не была связана. В душе Маркуса поднялась волна любви и ненависти, и оба эти чувства были одинаково сильны: так в одном язычке пламени сочетаются красный и синий цвета. Гарвей всегда думал, что Уильям привязывал девушку к стойке палатки, чтобы овладеть ею. Но какое, в сущности, имело значение, была она привязана или нет? Уильям мог насиловать ее, когда хотел и как хотел. Маркусу причиняла боль мысль о том, что, возможно, младшему Краверу и не надо было применять насилие. По правде говоря, Гарвей не мог знать, какие отношения царили внутри этой палатки. Ему пришло в голову, что он знал о связи Уильяма и Амгам ровно столько, сколько Уильям – о его связи с ней. Маркус опустил глаза в надежде не выдать свои чувства.

– Я ходил на прииск, – сообщил Гарвей, не поднимая взгляда. – Там и правда слышен шум.

– Ах, да?

– Да.

– И что в этом нового? – раздраженно спросил Уильям.

– Шум стал очень сильным.

Это была ложь. Правда заключалась в том, что Маркус услышал эти звуки впервые и хотел передать в своем сообщении не просто информацию, а свой испуг.

– Насколько сильным? – язвительно спросил Уильям. – Эти звуки сильнее грома? Сильнее пушечных выстрелов?

– Нет, они не такие громкие, – растерянно ответил Маркус. – Но они хорошо слышны.

– Ну и чего тебе от меня надо? Что ты мне предлагаешь делать?

Маркус покачал головой.

– Ты просил, чтобы мы тебя предупредили. Это похоже на шум фабрики, а не на звук флейты. Негры правы.

Уильям прервал его:

– Маркус, негры никогда не бывают правы. Ты можешь это уразуметь?

– Наверное, могу, Уильям, – сказал Маркус. – Негры никогда не бывают правы.

– Нет, ты все равно меня не понимаешь. Послушай, я тебе сейчас кое-что объясню: если бы негры были правы, они бы властвовали в Европе, а мы бы добывали для них уголь на каком-нибудь руднике в Уэльсе. Однако все наоборот: мы правим в Африке, а они работают на нас, подчиняясь нашим приказам, на золотых приисках в Конго. Теперь ты понял, Маркус?

– Да, конечно.

– Спокойной ночи.

В те дни всем обитателям поляны было ясно, что надвигалась какая-то ужасная опасность. Это понимали все, кроме Уильяма и Ричарда. Маркус чувствовал себя таким же пленником прииска, как и негры. А может быть, его положение было еще хуже, потому что рудокопы, по крайней мере, могли протестовать, а он не знал, что ему делать. Братья Краверы создали на прииске совершенно особую обстановку, в которой выгода заслоняла собой риск, и его мнением никто не интересовался. Маркус боялся. Он боялся прииска и боялся Краверов. Страх перед прииском был слишком неопределенным, чтобы с ним как-то бороться. Страх же, который Маркус испытывал перед Краверами, был хуже первого: боязнь такого рода толкает жертву на союз с теми, кто ей внушает ужас.

А кроме того, он думал об Амгам, и им овладевали настолько противоречивые чувства, что его воля оказывалась парализованной. Убежать вместе? Но куда? В сельву, в глубины этого зеленого и безжалостного океана? В мир тектонов, где ее примут с распростертыми объятиями? Маркусу не дано было знать, что скрывается под прииском и дальше, в недрах земли. Но в любом случае это было самое последнее место во всей вселенной, куда бы он согласился отправиться по собственному желанию.

Порой негры визжали от страха часами, без передышки. Маркус так и не научился различать их голоса. Для него они звучали безымянным хором, который бесконечно повторял: нам страшно, мы хотим выйти наружу. А может быть, эти крики означали: они наступают, они уже совсем близко.

Иногда неизвестно почему крики замолкали, и всю ночь было тихо. Но эти перерывы не приносили Маркусу облегчения. Ему приходилось дежурить по ночам и проверять, не случилось ли чего-нибудь особенного на прииске. Но ничего нового не происходило, а бесконечное повторение сигналов бедствия привело к тому, что они перестали действовать на Гарвея. В результате он совершил жестокую ошибку, столь свойственную людям: обвинил в преступлении его жертву. Когда негры поднимали вой, Маркус проклинал их, не поднимаясь с постели, а потом дергал Пепе за локоть и отправлял его посмотреть, что там случилось.

Однажды ночью крики негров слились в единый монотонный вой. Он раздавался еще с вечера и не утихал всю ночь. Маркусу никак не удавалось заснуть. Позже он с трудом восстановил последовательность событий. Когда крики стали невыносимо громкими, Гарвей приказал Пепе пойти посмотреть, в чем дело. Тот вернулся, но ничего нового не рассказал. Однако негры вскоре завопили опять. Несмотря на это, Маркус смог наконец уснуть, вероятно, как раз благодаря тому, что крики звучали на одной и той же ноте ужаса. Так люди, живущие вблизи водопада, настолько привыкают к шуму струй, что он становится частью их снов.

Ранним утром Гарвея разбудила тишина. Полная тишина, если в Конго таковая когда-нибудь бывает. С прииска не доносилось ни одного звука. Мозги Маркуса уже привыкли к реву ста глоток, которыми дирижировал страх. Привыкли настолько, что новостью для них была тишина.

Пепе лежал рядом, с открытыми глазами. Он смотрел в сторону полотняной двери палатки взглядом мумии, устремленным в бесконечность.

– Пепе?

Пепе не отвечал, и Маркус проследил за его взглядом, который упирался в полотняную дверь.

Оттуда выглядывала голова, круглая, белая и лысая. Зеленоватый фон ткани палатки прерывался примерно на половине ее высоты, уступая место этой голове с надутыми щеками и круглыми, как теннисные мячики, глазами.

Больше ничего не было видно: только голова, которая вращала зрачками с огромной скоростью, словно хотела осмотреть палатку в считанные секунды. Губы существа имели форму латинской буквы «V», но это нельзя было назвать улыбкой. Голова скорчила гримасу: высунула треугольный язык лилового цвета. А потом вдруг исчезла, словно ее кто-то проглотил.

Видение длилось так недолго, что Маркус даже не успел испугаться. Он закричал Пепе:

– Ты видел его? Ты его видел?

Пепе лежал неподвижно и ничего не отвечал. Маркус вышел из палатки и замер.

Нашествие человекообразной саранчи разоряло лагерь. Тектоны орудовали повсюду. Пять, шесть. Десять, двадцать, нет, гораздо больше. Маркус не мог их сосчитать. Наверное, их было все же около двух десятков, но они передвигались с такой быстротой, что он посчитал некоторых из них дважды. Никогда раньше Гарвей не видел такой бешеной деятельности. Тектоны, одетые в туники и перепачканные красноватой землей, перебирали все предметы вокруг ловкими, как у мартышек, пальцами. Они сообщали друг другу о своих находках ужасными хриплыми голосами: так, наверное, звучали бы голоса коров, если бы те умели говорить. Трудно было поверить в то, что эти существа той же породы, что Амгам.

Человеческая жизнь для этих существ никакого значения не имела. Создавалось впечатление, что у них, подобно дальтоникам, тоже был какой-то дефект зрения, который не позволял им видеть людей. Они обращали внимание только на предметы, и вся их деятельность заключалась в отделении вещей пригодных от непригодных: это – да, а это – нет, это – да, а это – нет.

Ричард вышел из своей палатки и замер в таком же изумлении, как Маркус. Тектоны копались в сундуках, вытряхивали содержимое мешков, открывали сумки и чемоданы. В считанные минуты они перевернули вверх дном все, что было на поляне. А вскоре произошло первое столкновение.

Один из тектонов приблизился к Ричарду, вернее, к его наручным часам, и вцепился в запястье. Действия этого существа не были проявлением насилия, его просто интересовали часы. Но Ричард, испугавшись, отступил на несколько шагов. Тектон не желал выпускать добычу и, шагая вслед за старшим Кравером, продолжал теребить ремешок часов. В конце концов Ричард оступился и упал навзничь. Пришельцы вдруг бросили все свои дела и замерли, словно марионетки, у которых натянули движущие ими нити, а потом в один голос захохотали. Воришка, собиравшийся украсть часы, даже изобразил неловкие движения Ричарда и его нелепое падение. Старший Кравер лежал на земле, целый и невредимый, и плакал. Тем временем другой тектон подошел к Маркусу, привлеченный видом фитиля, который торчал из кармана Гарвея, и потянулся за ним.

– Поосторожнее! – сказал Маркус и несильно, но твердо оттолкнул его.

На лице тектона появилась недовольная гримаса. Потом он протянул Маркусу квадратный камешек пепельного цвета. В душе Гарвея смешались отвращение и сдерживаемый страх. Сначала ему показалось, что наилучшим выходом будет принять предмет, который ему предлагали. Ведь это всего лишь камешек или, может быть, маленький фарфоровый кубик. Пока Маркус рассматривал странный предмет, тектон решил, что он хочет поторговаться, и удвоил плату. На этот раз он предложил длинный камешек, похожий на мел в школьном классе. Интересно, на что ему, Маркусу, эти странные штуки? Но времени на подобные размышления у него не оказалось. Рядом с ним неожиданно появилась Амгам. Она стукнула пришельца по рукам, и его камешки, фарфоровые кубики или что там это было, полетели на землю. Девушка схватила Гарвея за руку и потащила к лесу.

К одному из деревьев на краю поляны был привязан негр. Уильям в последнее время пристрастился к подобному виду наказания. Бедняга сидел там за какую-то небольшую провинность. Амгам обеими руками повернула голову Маркуса, чтобы тот внимательно посмотрел, чем занимались пять тектонов, которые копошились возле африканца.

Пришельцы, обнаружив привязанного негра, воспользовались его беззащитностью. Они не тратили время на переговоры с беднягой. Двое из них отрывали ему пальцы рук и ног специальными кусачками. Их товарищ кипятил, помешивая, какой-то химический раствор в небольшом котелке на костре. Четвертый тектон опускал оторванные пальцы в кипящую жидкость, а потом вынимал кости, очищенные от мяса и кожи, при помощи щипцов. Когда кости остывали, он передавал их пятому тектону, который сидел на траве и с тщательностью ювелира обрабатывал их какими-то инструментами. Казалось, пришельцы были совершенно глухи к крикам несчастной жертвы. Несмотря на льющуюся из ран кровь, они вонзали кусачки в его руки и ноги снова и снова.

Маркусом овладела паника. Движимый первым порывом, он побежал в направлении палаток и снова оказался в центре лагеря. Там к нему бросился его старый знакомый: одной рукой он крепко вцепился в рубашку на груди Гарвея, а на ладони другой протягивал ему три камешка, целых три. И тут, наконец, до Маркуса дошло, из какого материала делали свои деньги тектоны.

– Отпусти меня! – умолял Маркус. – Отпусти!

Дыхание тектона жгло его ухо, и Гарвей не знал, как от этого избавиться. Ему не удавалось ничего сделать. И вдруг неожиданно голова тектона разлетелась на тысячу кусочков, как спелый арбуз, который падает на асфальт с большой высоты. Маркус с ужасом увидел, что его рубашка совершенно промокла от крови убитого.

Уильям проснулся последним, но начал действовать первым. И, естественно, в своей обычной манере. Он шел с револьвером в руке и расстреливал всех тектонов, которые имели неосторожность оказаться неподалеку. Казалось, младший Кравер шагает по стрельбищу. Шаг, локоть сгибается, выстрел. Тектоны не сразу поняли, что происходит. Наверное, им не могло прийти в голову, что кто-то осмелится напасть на них. Один из тектонов даже подошел вплотную к Уильяму, вознес руки к небу и стал в негодовании кричать ему что-то визгливым голосом. Младший Кравер вложил дуло револьвера ему в рот, выстрелил и невозмутимо пошел дальше искать новые жертвы; брызги крови алели на его лице. Воодушевленный примером брата, Ричард взялся за свое ружье. И скоро в воздухе над поляной летало больше пуль, чем москитов.

В убийственном хладнокровии, которое проявил в тот день Уильям Кравер, было какое-то величие. Ни один мускул не двигался на его лице. Когда пули кончались, он, не обращая ни малейшего внимания ни на тектонов, ни на гвалт и хаос, царившие вокруг, спокойно открывал барабан револьвера, заряжал его и снова начинал упражняться в стрельбе по движущимся мишеням. Один шаг, другой, стоп. Рука вперед, прицел, бум! И тектон готов. Потом еще один и еще. Рубашка Уильяма покрывалась пятнами крови его жертв, и брюки тоже. Но младший Кравер неудержимо двигался вперед. Ему играло на руку то, что тектоны не защищались. Может быть, они не верили в происходящее, а может, слишком увлеклись грабежом. Многие из них даже не понимали, что умирают; пуля пронзала их грудь, и они падали на землю, продолжая сжимать в руках добычу. Лишь двое последних оказались умнее других и бросились наутек.

Бойня длилась всего несколько минут. Парочка тектонов продолжала бежать в сторону «муравейника», подхватив обеими руками полы длинных туник. Маркусу эта картина показалась невероятно смешной. Поэтому приказ Уильяма, обращенный к Ричарду, прозвучал особенно жестоко:

– Стреляй в них! Не дай им уйти!

У младшего Кравера кончились патроны. Его брат спокойно прицелился из своего ружья для охоты на слонов. Над ухом у одного из беглецов взметнулся красный фонтанчик крови, и тектон упал замертво. Но следующая пуля застряла в стволе ружья, и Ричард не смог повторить успех.

– Маркус! Держи его! – приказал Уильям, роясь в карманах и ища патроны.

Короткие ноги Маркуса не были созданы для того, чтобы догонять беглецов. Но тектон запутался в полах туники, и поэтому в этой гонке, можно считать, их шансы были равны.

Гарвей почти нагнал тектона. Когда беглец взбежал на насыпь у входа в «муравейник», их разделяло расстояние метра вполтора. Тектон даже не спрыгнул, а, скорее, провалился в шахту. Маркус свесил голову вниз:

– Хватайте его, пока он не смылся! – закричал он неграм в шахте. – Держите его!

Но никто не сдвинулся с места. Все сгрудились возле стен, стараясь держаться как можно дальше от пришельца. Маркус торопливо спустился по лестнице, скользя по ней, как по пожарному шесту.

Тектон уже влезал в одно из отверстий в стене. Гарвей подпрыгнул из последних сил и вцепился в щиколотку беглеца. Тот начал брыкаться, стараясь попасть Маркусу в лицо.

– Помогите! – закричал Гарвей, напоминавший сейчас трубочиста, застрявшего в дымоходе.

В конце концов пятка тектона ударила ему в нос. От боли в глазах Маркуса заплясали желтые кружки, он на секунду почти ослеп и разжал пальцы. Тектон скрылся в туннеле.

– Почему вы не остановили его? – закричал Маркус, обернувшись к неграм. Из носа у него шла кровь. – Они придут снова!

Уильям и Ричард подбежали к входу в «муравейник» несколько секунд спустя. Они опустились в шахту и стали стрелять в туннель, где скрылся тектон.

Но было уже поздно.

 

13

По приказу Уильяма негры вырыли большую яму и перетащили к ней тела убитых тектонов. Потом все обитатели поляны вместе сбрасывали трупы вниз и засыпали их землей. Хоронить тектонов было неприятно вдвойне, потому что их глаза еще казались живыми. Маркус говорил, что мертвые негры становятся только серыми. С подземными жителями происходило нечто подобное. Смерть очень быстро придавала их белоснежной коже оттенок восковой бледности, а чуть позже их тела начинали отливать серым перламутром. Можно было, таким образом, заключить, что перед лицом смерти все оказывались равны. Однако трупы тектонов казались почему-то отличными от трупов людей. Возможно, виной тому были полуоткрытые рты, похожие на рыбьи. Или их глаза – стекленеющий взгляд, широко раскрытые веки. Даже спустя несколько часов после смерти своего хозяина они все еще смотрели в ослепительно синее небо Конго, не желая согласиться с тем, что потеряли право видеть небеса мира людей. Когда Гарвей рассматривал напряженные черты их лиц, он начинал сомневаться в том, что эти существа действительно были мертвы, и одновременно в том, были ли они когда-нибудь живыми.

– Из земли пришли и в землю возвратились, – произнес Уильям, последний раз взмахнув лопатой.

Никто не мог знать, было ли это высказывание погребальной молитвой, ироническим комментарием или проклятием.

Пепе перевел рассказ негров: по их словам, тектоны появились из туннеля, из которого слышался шум. Они принесли с собой веревки и крюки, и с их помощью вылезли наверх по стенам.

На протяжении всего дня Пепе был еще более молчалив, чем обычно. Когда вечером Маркус встретился с ним в палатке, они оба не испытывали ни малейшего желания начать разговор.

Прежде чем закрыть глаза, Гарвей укутался одеялом, которое обычно использовал в качестве подушки. В первый раз за все время своего пребывания в тропиках ему хотелось укрыться перед сном.

– Я и не знал, что в Конго может быть холодно, – высказал он вслух свою мысль.

– Это не холод, – ответил ему Пепе. – Это страх.

Помолчав немного, он добавил:

– Мне здесь больше делать нечего. Хватит.

– Что ты имеешь в виду? – спросил Маркус.

– Я ухожу, – услышал он в ответ. – Сегодня ночью. Только дождусь, когда Уильям и Ричард уснут, а потом выйду из палатки, помогу людям из шахты выбраться наружу, и мы убежим.

Маркус приподнялся на своей постели:

– Ты что, спятил? Так нельзя.

– Почему нельзя?

Маркус не нашелся, что ответить. Он снова вытянулся на матрасе, посмотрел в потолок палатки и произнес:

– Ты знал об этом раньше, правда? Тебе с самого начала все было известно. У вас, негров, наверняка есть какая-нибудь легенда об этих жителях преисподней.

Пепе посмотрел на Маркуса; казалось, предположение Гарвея развеселило его:

– Легенда? О какой легенде ты говоришь? Не знаю я никаких легенд.

Тут его разобрал смех, и он захохотал так громко, что мог разбудить Уильяма и Ричарда, несмотря на то что между палатками было значительное расстояние. Успокоившись, он стал объяснять:

– Никакая это не легенда. Я знаю только то, что рассказывал мне дед, а он много повидал. Из его слов выходило, что белые люди всегда ведут себя одинаково, откуда бы они ни появились.

Маркус слушал его с любопытством. Он приподнялся на локте и подпер голову рукой:

– Я тебя не понимаю.

– Мой дед знал, о чем говорил. У белых всегда так. Сначала приезжают миссионеры и пугают нас адом, потом приезжают торговцы и крадут все подряд. А после этого появляются солдаты. Все эти люди скверные; и те, которые появляются позже, всегда хуже предыдущих. Сначала господин Тектон хотел обратить нас в свою веру. Сегодня пришли торговцы, а завтра наступит очередь солдат. И у меня нет охоты оставаться здесь, когда они выйдут наружу.

– А как же она?

Пепе задумался.

– Чудные люди есть везде.

– Ты видел, что сделали тектоны с руками и ногами того человека? – спросил Маркус.

– Белые всегда так себя ведут, – размышлял вслух Пепе. – Они заставляют нас носить грузы и работать на шахтах. А сами богатеют. – Он вздохнул. – По крайней мере, я насолю им, потому что уведу с собой моих братьев, которые работают на прииске.

– Вот когда в тебе проснулись братские чувства, – с иронией произнес Маркус. – Хочу напомнить, что ты вместе с нами прекраснейшим образом заковывал этих людей в цепи. Не выдумывай глупостей, Пепе! До ближайшего цивилизованного места или хотя бы до какого-нибудь поселка пятьсот миль. По дороге тебе могут встретиться только деревни, которые мы разоряли по дороге сюда, а у тебя лишь старенькое ружье и пригоршня патронов. Как только жители тебя узнают, они расправятся с тобой. Если только сельва не поглотит тебя до этого. – Маркус вздохнул. – Не делай этого, Пепе. Ты говоришь, что хочешь освободить рудокопов и уйти вместе с ними. А ты уверен, что они не убьют тебя при первой же возможности? У них для этого имеется множество причин.

– Может, и так, – сказал Пепе. – Но, по крайней мере, меня убьют свои.

Из сельвы до них долетел рев какого-то животного; его мелодия поражала своей сложностью и величием. Звуки тропического леса, огонь керосиновой лампы, палатка и общество друг друга доставляли обоим большое удовольствие. И только сейчас Маркус вдруг понял, что их соседство кончается, что его друг уходит.

– Пойдем со мной, – предложил Пепе.

– Нет, я останусь здесь, – ответил Маркус.

Они потушили лампы, но уснули не сразу. Минут через пять Пепе спросил Гарвея из темноты:

– Это из-за нее, правда?

Маркус, помолчав, ответил:

– Я сегодня устал, Пепе, очень устал. Сегодня ночью я буду спать очень крепко. Так крепко, что ничего не услышу.

Они оба не спали, но притворялись спящими. Три часа спустя Пепе поднялся, взял свое старое ружье и красную феску, потом приблизил свои губы к уху Маркуса и сказал:

– Du courage, топ petit, du courage.

И ушел.

В книге я описал другую сцену прощания героев. Какую? Ту, что рассказал мне Маркус. В его истории готовый к самопожертвованию Пепе, несмотря на уговоры Маркуса, остается в лагере, сражается с тектонами, защищая друга, пока сам Гарвей, угрожая пистолетом, не вынуждает его уйти. Но я не поверил ни одному его слову. Поведение Пепе выглядело столь героическим, что напоминало карикатуру. Поэтому однажды, когда мы просматривали вместе эту главу, я оперся локтями на стол, скрестил руки и спросил его прямо: «Маркус, зачем ты меня обманываешь?» Он смотрел по сторонам, не зная, что ответить. Я впервые видел его таким смущенным и потерянным.

Ответ был мне известен. Гарвей врал, чтобы спасти доброе имя Пепе – единственного друга, которого он встретил в этом мире. Подозреваю, что кто-то может задасться вопросом: если я знал, что Маркус говорит неправду, то зачем записал ложную версию? Ответ заключался в следующем: мне до смерти надоели негры из романов доктора Флага. Хоть один раз, сказал я себе, сделай так, чтобы в книге появился черный, который расстреливает толпы белых. Мне захотелось сделать все не так, как велел мне этот мерзавец Флаг, а совсем наоборот. И, поскольку это никоим образом не нарушало структуры повествования, я позволил себе такую вольность.

Почему я был так наивен? Именно во второй версии этих событий Пепе выглядит наилучшим образом. Ведь по ней получается, что он был самым разумным существом на той поляне.

Об одиночестве приговоренных к смертной казни перед эшафотом говорилось много раз. Не столь часто речь заходит об одиночестве палачей. Маркус не мог забыть выражения лиц Уильяма и Ричарда на следующий день, когда они узнали о массовом побеге из лагеря. Они представляли себе все что угодно: покушения на их жизнь, бунт, воровство. Ричард, отправляясь спать, всегда клал рядом с собой свое длинное ружье, словно это была его любовница. Уильям прятал под подушку пистолет. Мешочки с золотом братья закапывали под палаткой Уильяма. Однако никто не захотел лишить Краверов жизни или богатства. Никто даже не мечтал им отомстить. Эти люди хотели лишь бежать с прииска, и только. И это не укладывалось в головах братьев.

Маркусу это утро запомнилось тем, что поляна совершенно обезлюдела. Черные тела не толпились в шахте. И голоса рудокопов не нарушали хора тропического леса. Рабы без хозяина превращаются в свободных людей. Хозяева без рабов – ничто. Они остались одни.

Вчерашний костер еще дымился, и умирающий огонь удивительно точно передавал настроение в опустевшем лагере. Маркус и Ричард сидели возле костра и равнодушно наблюдали, как таял в воздухе дымок. Неподалеку Уильям обнаружил фляжку Пепе. Он взвесил ее в руке, а потом яростно швырнул о землю. Маркус и Ричард не отрываясь смотрели на угольки.

– И что же теперь? – спросил самого себя Ричард.

– Теперь они всех нас убьют, – неожиданно для себя самого ответил Маркус, затягиваясь сигаретой. Он даже не предполагал, что его голос может звучать так жестко.

– Нас убьют? – удивленно спросил Ричард. Он язвительно улыбнулся. – Кто же, по-твоему, нас может сейчас убить, если все отсюда сбежали?

Гарвей поднял глаза от углей, посмотрел на старшего Кравера, а потом повернул голову в сторону прииска. Ричард понял его взгляд.

– О господи, господи! – застонал он, закрывая лицо руками.

– Что здесь происходит? – спросил Уильям, который уже забыл о фляжке Пепе.

– Ричард плачет, – Маркус ограничился одной фразой, произнесенной необычным для него жестким голосом. Уильям это почувствовал и бросил на него взгляд, который, казалось, говорил: сначала я займусь Ричардом, а потом тобой.

– Не раскисай, ты же солдат! – попытался подбодрить он брата, похлопав его по плечу. – Куда девался дух победы?

Но Ричард был не солдатом, а развалиной. Уильям настаивал:

– Ты же офицер Британской империи!

– Но это не провинция империи, – произнес наконец Ричард. – Это Конго.

Его слова понравились Уильяму. Невозможно разговаривать с тем, кто тебя не слушает. Ричард возразил ему, а если человек возражает, его можно переубедить.

– Ричард! Чему тебя учили в военной академии? Как надо поступать в таких случаях?

– Ты не хочешь этого понять, – сказал Ричард, который при всей своей ограниченности иногда проявлял необычайную ясность мыслей. – Никто из преподавателей академии не учил нас, как противостоять нашествию тектонов.

И тут Уильям закричал. В памяти Маркуса живо запечатлелся этот крик: он помнил о нем, как если бы был свидетелем неожиданного солнечного затмения. Голос младшего Кравера изменился, в нем странным образом сочетались нотки звериного рыка и призыва вождя. Это было одновременно объявление войны и утверждение права собственника. Он не уйдет отсюда и не отдаст свой прииск. Никогда и никому. Враги могут нападать, когда им будет угодно. Крик Уильяма подействовал на Ричарда, как будто его окатили ведром холодной воды.

– Ричард, – настаивал младший Кравер, – что нам надо делать? Ты инженер. Скажи, что нам предпринять.

Старший Кравер несколько раз открыл и закрыл рот, не издавая ни единого звука, однако брат был неумолим, он требовал ответа.

– Частокол, – произнес наконец Ричард, словно читая раскрытый перед ним в воздухе учебник. – Мы должны окружить «муравейник» частоколом.

– Частоколом?

– Да. Наше укрепление будет необычным: его задача будет состоять не в том, чтобы не допустить тектонов к прииску, а, наоборот, чтобы не позволить им выйти наружу.

– Ты все слышал, Маркус, – сказал Уильям, которому понравилась идея брата. – Давай рубить деревья. Нам понадобится много бревен. Вперед.

И он увел Гарвея в лес. Ричард остался возле «муравейника», чтобы сделать необходимые замеры и оживить воспоминания об уроках военной инженерии.

Уильям и Маркус начали рубить деревья. Они выбирали для строительства частокола двух– и трехметровые стволы. Деревья должны были быть не слишком толстыми, потому что иначе они бы не смогли подтащить их к «муравейнику». Уильям и Маркус работали рядом. Младший Кравер сказал ему:

– Ты уже давно настроен против нас. И не пытайся возражать мне: я в этом уверен. Только не понимаю причины. Чем ты недоволен, Маркус? Чем? Это из-за денег? Ты считаешь, что заслуживаешь большего?

Гарвей ничего не отвечал. Уильям продолжил:

– Ты что, и вправду вообразил, что мы не думаем о тебе? Не будь дураком, за вознаграждением дело не станет. В Англии у тебя будут такие деньги, о которых такой оборванец, как ты, не может даже мечтать. Краверы всегда заботятся о своих верных слугах.

Когда стволы оказывались на земле, Уильям и Маркус очищали их от веток, чтобы частокол получился плотным. Гарвей продолжал упрямо молчать.

– Значит, деньги здесь ни при чем, – заключил Уильям.

Они связали вместе несколько бревен и положили концы веревок себе на плечи, чтобы тянуть их волоком, как пара лошадей. Но в последний момент Уильям предоставил Маркусу одному тащить груз, а сам шел рядом, словно погонщик мулов.

– А может быть, это из-за негров? Неужели под этой цыганской кожей скрывается филантроп? Нет, дело не в этом. Сейчас здесь нет ни одного негра, а ты еще более понурый, чем раньше. Почему же тогда?

Маркус складывал бревна в поленницу возле «муравейника». Амгам сидела возле палатки, скрестив ноги. Уильям замер: его серые зрачки налились свинцом.

– Это из-за нее, – наконец догадался он. – Из-за нее.

Уильям недоумевал. Его голова поворачивалась то в сторону Маркуса, то в сторону Амгам. Он никак не мог понять, что же их объединяло. Такого человека, как Уильям, нелегко было чем-нибудь поразить.

– Это из-за нее, – повторял он. – Из-за нее.

На протяжении пяти дней и ночей трое англичан строили небольшую крепость. Но, несмотря на тяжелую работу, Уильям не забывал о тех чувствах, которые он обнаружил в душе Маркуса.

В самом начале работ Ричард воткнул кол в землю возле «муравейника». К этому колу привязали четырехметровую веревку, а на другом ее конце закрепили второй кол. Старший Кравер натянул веревку, длина которой служила радиусом, и, обойдя прииск, провел по земле круг острым концом второго кола.

Уильям и Маркус расширяли линию, оставленную Ричардом, выкапывали небольшую траншею и клали в нее стволы. Потом ставили их вертикально, закрепляли у основания и связывали бревна друг с другом при помощи веревок: получалась крепкая стена. В ход шли кирки, лопаты, топоры и молотки. Страх не оставлял их, поэтому они работали с ружьями за спиной. Приклады били их по бедрам, ремни ружей наперекрест груди мешали двигаться; рты наполнялись ругательствами, а руки покрывались царапинами и волдырями. Никто из них не подозревал, что незамысловатое сооружение может потребовать таких усилий. Работа не прекращалась и ночью: их тени от трех керосиновых ламп создавали иллюзию, что крепость строят девять человек.

Уильям и Ричард были озабочены тем, как сделать крепость еще выше, крепче и надежнее. И, пока их занимали технические вопросы, у них не оставалось времени, чтобы прислушаться к простым доводам своего сердца: строить частокол не имело ни малейшего смысла, любой человек в здравом уме давно бы убежал прочь от этого места.

Наступил момент, когда Маркус не выдержал и захотел крикнуть братьям Краверам, что их труды напрасны. Неужели они не видят этого сами? Никакой частокол не остановит тектонов. Гарвей отбросил инструменты и твердым шагом направился к Ричарду, который представлял собой более слабый фланг. Он надеялся, что тот прозреет, услышав его крики. Ричард работал, сидя возле костра. С помощью мачете он зачищал стволы, которые предстояло поставить в ряд.

– Ты хочешь мне что-то сказать, Маркус? – спросил Ричард, заметив подходившего Гарвея.

Но тот, вместо того чтобы изложить свою точку зрения на бессмысленность строительства частокола, начал речь с сиюминутного замечания:

– Нет, Ричард, не делай этого, – посоветовал он. – Лучше оставляй ветки на верхушках стволов. Просто подрезай их покороче и затачивай. Тогда если тектоны попробуют влезть на стену, то исколют свои лапы.

– Ты прав! – признал Ричард. – Хорошая идея. Это ты здорово придумал, Маркус!

После этого случая Маркус больше не противился идее братьев. Похвала Ричарда, как ни странно, заставила Гарвея по-настоящему включиться в работу. Критика незначительной детали работы означала одновременно молчаливое признание плана в целом. Кроме того, Ричард, который был так напуган, что готов был принять любую помощь, откуда бы она ни исходила, с этой минуты обсуждал с Маркусом все детали и стал с ним изысканно любезен. Таким образом, Гарвей, не понимая, как это получилось, потерял всякую возможность высказать свое несогласие со строительством стены.

На протяжении всех этих дней он только один раз смог приблизиться к Амгам. Во время работ произошел несчастный случай: острие кола, который они в тот момент поднимали, поранило ему руку. Царапина была не очень глубокой, но длинной, и Маркусу пришлось пойти в лагерь, чтобы смазать рану. Амгам, увидев на его руке кровь, подошла ему помочь.

Они стояли рядом с одной из палаток. Маркус промыл рану водой из фляжки, а она протянула ему бинт. Это позволило их рукам встретиться. Но Гарвей знал, что Уильям теперь не сводит с них глаз, и Амгам тоже об этом знала. Поэтому всю свою любовь она выразила легким пожатием его руки. Она задержала шесть пальцев на его ладони несколько лишних секунд. Кто-то из вас может подумать, что такой жест – не бог весть какое проявление чувств. Но для Маркуса все сразу изменилось.

Он был не один в этом мире. Янтарные глаза Амгам смотрели на него с любовью. Своим легким пожатием, этим нечеловеческим теплом она сообщала ему, что ее мысли текут в одном направлении: найти способ освободить его.

Однако, за исключением этого эпизода, их жизнь целиком была занята строительством. Они трудились не покладая рук, и вот однажды поздним вечером, через неделю после начала работ, Амгам подошла к крепости. Стена, величественно возвышаясь, поражала той особенной красотой, которая свойственна произведениям человека, воздвигнутым среди дикой природы.

Тысячи насекомых наполняли влажный и прохладный воздух резкими звуками своих песен. В стене из бревен была сделана дверь, которая могла опускаться и подниматься, как мост замка. Если бы частокол окружал огромный циферблат, то вход в крепость оказался бы на отметке «шесть». Справа и слева от подъемного моста, на отметках «пять» и «семь», строители сделали проемы, чтобы наблюдать за «муравейником», и бойницы, в которые можно было просунуть ружья. На отметке «двенадцать» тоже устроили бойницу. Идея Ричарда состояла в том, чтобы обеспечить перекрестный огонь и убивать захватчиков, как только они покажутся у выхода из шахты.

Амгам вошла внутрь пространства, которое ограничивала стена. Никто не препятствовал ей. Братья Краверы и Маркус были настолько обессилены тяжелой работой, что у них не хватило духа помешать девушке. Они последовали за ней и стали наблюдать, как Амгам обследует стену. Неизвестно почему, мнение Амгам вдруг стало для них чрезвычайно важным.

Над бойницами внутри частокола висели керосиновые лампы. В их холодном свете на стенах двигались тонкие изломанные тени. В какой-то миг все девять теней – нет, двенадцать, считая тени Амгам, – остановились. Девушка наконец поняла, что постройка предназначалась исключительно для военных целей. Она подошла к «муравейнику» и стала рассматривать сооружение с точки зрения солдата, который поднимается из недр земли на ее поверхность. Затем села в обычную позу, подогнув под себя ноги. Маркус, Уильям и Ричард не могли отвести от нее взглядов. Наконец Амгам сделала легкий жест.

Слова оказались лишними, потому что все трое поняли ее. Дело было даже не в движении руки, а в ее опущенных плечах, выражавших разочарование зрителя. Амгам испытывала чувство им незнакомое – боль за другое существо, подобное нашему чувству стыда за другого.

На Ричарда это подействовало сильнее, чем на других.

– Уведите ее отсюда, – сказал он со слезами в голосе. – Ради всего святого, уведите ее.

Никто не обращал на него внимания, и в конце концов он сам ушел из крепости. Уильям и Маркус остались одни внутри частокола по разные стороны от «муравейника». Три лампы издавали тихий шорох высвобождавшегося газа, который накладывался на шумы сельвы. Маркус боялся, что теперь, узнав о его чувствах к Амгам, Уильям использует это как еще один вид оружия. Но в тот вечер Уильям казался другим человеком.

Маркус в изнеможении сел, прислонившись спиной к частоколу. Уильям подошел и встал прямо перед ним.

– Она появилась из-под земли… как червяк… а ты ее любишь… любишь…

В его словах не было презрения. Он говорил, скорее, как человек, который пытается решить кроссворд в газете «Таймс» и делает это вслух. Уильям взял одну из керосиновых ламп, вокруг которой кружились мириады мушек и ночных бабочек, поставил ее на землю между ними и присел. Потом поймал одну из самых больших белых бабочек, сжал ее крылья двумя пальцами и бросил насекомое в колбу лампы. Бабочка вспыхнула, как бумажный воздушный змей. Уильям не отводил от нее взгляда.

– Скажи мне, Маркус Гарвей, что тебе в ней нравится? Я хочу это знать.

Уильям разгадал его тайну, поэтому скрывать от него что-либо не имело смысла. К тому же у Маркуса не было сил начинать диалектический спор с человеком, который превосходил его во всем.

– Мне нравится трогать ее, – ответил он.

Никогда еще глаза Уильяма не были так похожи на глаза акулы. В акульих зрачках нет ни грамма любви. Но в глазах младшего Кравера в тот вечер светилось еще и осознание того, что они никогда не станут другими. Уильям ушел в свою палатку. К ней. Он будет насиловать Амгам с беспристрастностью ученого, экспериментирующего с лабораторными крысами. В этом состоял парадокс личности Уильяма Кравера, который отличал его от других людей: возможно, ему хотелось узнать любовь, но никакой иной путь, кроме насилия, был ему неизвестен.

Через несколько минут Ричард подошел к Маркусу, который все еще сидел, прижавшись спиной к частоколу. Он был напуган больше всех. А возможно, остальные просто умели лучше прятать свой страх. Они закурили. Мысли Гарвея улетали к небесам, на которых таинственно блестели сотни звезд.

– Мне не нравится смотреть на небо, – проговорил Ричард. – Когда я гляжу вверх, мне кажется, что звезды ближе к дому, чем мы.

Маркус вздохнул. Его взгляд невольно устремился к палатке Уильяма. Что там происходило? Он не хотел этого знать, не хотел ненавидеть Уильяма больше, чем ненавидел до сих пор. И пока Гарвей рассматривал зеленый брезент, ему в голову пришла мысль о том, что никогда еще существо столь для него желанное не оказывалось вместе с другим, вызывавшим такую ненависть. Словно в одну и ту же колбу поместили абсолютное добро и абсолютное зло. Маркус закрыл глаза. Нет, ему не хотелось знать, что происходило там, внутри.

– Я расскажу тебе одну семейную историю, – услышал он голос Ричарда. – Давным-давно, когда я был маленьким, кто-то подарил нам котенка. В нем не было ничего необычного, кроме белого кончика хвоста. Уильям много играл с ним, и отец тоже. Меня это удивляло, потому что обычно герцог сохранял серьезность. Моя мать уже страдала от той болезни, которая позднее свела ее в могилу, но маленький зверек развеселил даже ее. Однажды его нашли в саду мертвым. Все вокруг было забрызгано кровью. Отец предположил, что его переехало колесо телеги. Однако, присмотревшись, заметил, что тело было разделено на две половины. Колесо не могло разрезать котенка, как нож гильотины. Его прикончили ударом топора. Если точнее, двумя ударами. И сделать это мог даже ребенок. – Он вздохнул. – Помню, как однажды, когда вся семья собралась за столом, Уильям рассказал нам о своем недавнем открытии. Он пришел к заключению, что чувства отличались от мнений: человек может изменить свое мнение, когда ему заблагорассудится, но, если чувство не желает посетить его, испытать какие-либо эмоции невозможно. Поздно вечером я услышал, как отец разговаривал с матерью о брате. Он говорил, что у этого ребенка большой талант. По его мнению, Уильям был подобен необычайной книге, но милосердный Господь позабыл расставить в этом великолепном томе точки, запятые и знаки ударения. Мать спросила: «Ты хочешь сказать, что его душа полна недобрых чувств?» Отец ответил: «Нет, дорогая, все гораздо хуже: я говорю, что в его душе нет никаких чувств».

Мы могли бы предположить, что желание Ричарда откровенничать говорило о слабости его духа, и Маркусу следовало бы воспользоваться случаем и попытаться воззвать к его разуму. Но нет. Маркус не убеждал братьев бежать с поляны по той простой причине, что ему такая возможность ни разу не представилась. Ричард слишком зависел от брата, чтобы восстать против него. В кризисных ситуациях Ричард переставал действовать как самостоятельная личность. А можно ли представить себе ситуацию более критическую?

На следующий день начался период, который следовало бы назвать последним этапом человеческой жизни на этой проклятой прогалине. Уильям не видел никакого противоречия между своими целями и новыми обстоятельствами. Как только они закончили строительство укреплений, для дальнейшей добычи золота, согласно его логике, не существовало никаких препятствий. Труд на шахте организовывался следующим образом: Маркус должен был копать землю в шахте и наполнять ею большую плетеную корзину. Уильям поднимал корзину наверх при помощи веревки, выходил через дверь в частоколе и направлялся к ванне, куда сбрасывал породу. Ричарду было поручено выбирать золотые крупинки из земли. Уильям снова возвращался к «муравейнику». К этому времени Маркус уже успевал наполнить следующую корзину. Уильям поднимал ее наверх и спускал вниз пустую.

Прииск превратился в подземный зал с огромным куполом. По крайней мере, для человека, который вынужден был оставаться там один. Керосиновые лампы, развешанные на десятках свай, поддерживавших потолок, едва могли осветить все это пространство. Полдень объявлял о своем наступлении колонной света, спускавшейся в шахту вертикально, подобно лучу театрального прожектора.

Раньше подземный прииск заполняла сотня черных тел. Сейчас зал опустел, и голос Маркуса эхом отдавался под куполом. В перерывах между наполнением корзин Гарвей прихлебывал виски из фляжки, и скрежет отвинчивающейся пробки возвращался к нему тысячекратно повторенным. Когда это случалось, он невольно начинал озираться по сторонам. Туннели в стенах казались ему телескопами из иного мира. И все они были направлены прямо на него.

Должен заметить, что, если отставить в сторону все моральные оценки, в рассказах об этом периоде меня больше всего поражала фигура Уильяма Кравера. Какая невероятная сила воли, способная противостоять всем законам этого мира и бороться с ними!

Почему он так поступал? Его охватила золотая лихорадка? Но у него не осталось даже рудокопов. Ричард мог быть лишь толстым мешком пороков, Уильям же отличался незаурядным умом. Почему тогда он остался там?

Мне кажется, им двигало затаенное желание – столь же сильное, сколь и скрытое. Думаю, что бесстрашие младшего Кравера объяснялось тем, что его привлекала пропасть. Он был матадором. А сейчас впервые в жизни оказывался в роли жертвы.

Есть такая сказка. Голодная змея подползает к птичке. Та видит, что враг приближается, но не улетает. Почему?

Потому что хочет узнать конец этой сказки.

 

14

Маркуса особенно угнетало то, что события последних дней отдаляли его от Амгам. Теперь он не мог затеряться в толпе негров или встретиться с ней украдкой в лесу, как раньше. Днем Гарвей работал в шахте, а ночью ее уводил в свою палатку Уильям. С тех пор как младший Кравер узнал о чувствах Маркуса, он постоянно следил за ним, и к его ненависти примешивалось недоверие. Но это определение, скорее всего, неточно: никто не мог знать, о чем думал Уильям.

По ночам надо было нести караул у «муравейника». Очередность отражала установившуюся иерархию. Уильям полностью освобождался от этой обязанности, Ричард дежурил треть ночных часов, а в обязанности Маркуса входило наблюдение на протяжении двух оставшихся третей. Чтобы возместить ему нехватку ночного сна, братья разрешали Гарвею немного поспать после обеда. Но этого было недостаточно, и с каждым днем усталость овладевала им все больше. Поэтому, если оценивать события с перспективы сегодняшнего дня, можно сказать, что все произошло по вине Уильяма. Его всегдашняя тактика состояла в следующем: сначала он создавал все необходимые условия для того, чтобы другой человек совершил ошибку, а потом наказывал нарушителя со всей строгостью.

Как-то ночью Уильям обнаружил, что Маркус задремал.

– Ты спишь, Маркус! А что бы случилось, если текто-ны появились именно сейчас? Это неслыханно: они могут прийти каждую минуту, а ты тут спишь…

Маркус извинился, и, казалось, тем дело и кончилось. Но на следующий день вечером, когда они уже собирались прекратить работу, Уильям вытащил лестницу наверх.

– Уильям! Что ты делаешь? – закричал Маркус из шахты.

– Сочувствую, но так будет лучше для всех.

– Ты не можешь оставить меня здесь на всю ночь одного! И без оружия!

– Ах, нет? Это еще почему?

– Потому что тектоны могут прийти каждую минуту! Ты сам это говорил!

– Вот именно, – усмехнулся Уильям. – Я хочу быть уверен в том, что ты не заснешь. Вот увидишь, сегодня ты приложишь все силы, чтобы не сомкнуть глаз. Если они появятся, предупреди нас, но не кричи попусту. Я могу очень сильно рассердиться.

– Уильям!.. Уильям!.. Уильям!..

Но Уильям уже ушел. Маркусу это показалось невероятным. Он наверняка отправился к Амгам. А его оставил внизу, в шахте. Гарвей приблизился к большому отверстию, откуда появились тектоны. Каждый день, копая земляные стены, он поглядывал на него краешком глаза. Теперь Маркус мог убедиться в том, что ночью внизу было гораздо страшнее. А отсутствие лестницы пугало его еще больше. Когда подземные жители появятся, все будет зависеть от того, смогут ли братья спустить лестницу вниз вовремя. Но на этот счет не стоило обманываться: если Уильям оставил его в шахте, значит, у него нет ни малейшего желания помогать ему. Гарвей засунул голову в туннель и снова почувствовал дуновение свежего ветерка на лице. «Это не ветер, – сказал себе Маркус, – это дыхание дьявола».

Он отошел от отверстия. В одном из уголков шахты у него была припрятана фляжка с виски, из которой он отхлебывал во время кратких перерывов в работе. Гарвей присел как раз напротив туннеля с фляжкой в руках, прислонившись спиной к стене. Потом согнул ноги и обхватил колени руками. Он не мог отвести взгляд от черной дыры. Его внимание было приковано к ней. Ему оставалось только смотреть на это отверстие, пить виски и ждать.

Придут ли они этой ночью или подождут еще несколько дней? Появление первого отряда тектонов предвещали странные шумы. Но Гарвей сомневался в том, что они повторятся: скорее всего, это были звуки, сопровождавшие строительство туннеля, соединяющего подземный мир с наземным. А сейчас они его уже построили и расширили. Кроме того, тектоны знали, какая встреча ждала их наверху. Не вызывало сомнения одно: они не станут церемониться с первым человеком, которого встретят на своем пути.

Конго. Обжигающая влажность. Под землей – настоящая духовка. Маркус вдыхал свой собственный пот. Он стекал по лбу и носу до самых губ, как маленький ручеек, которому не терпится вернуться внутрь тела, из которого он вытек. Фляжка с виски опустела. Немного погодя алкоголь, усталость и отчаяние заставили его сомкнуть глаза. Ему снилось, что он падал в глубокий колодец долго-долго, но никак не мог упасть на дно. Он подумал, что не видел этого сна с самого детства. Пока сон длился, Гарвей осознавал, что грезил. Несмотря на это, он сказал себе: «Плохо то, что сегодня тебе это не снится. Это не сон, это правда». Маркус открыл глаза и увидел, что к его лицу из темноты приближается шестипалая рука, белая, как свежий снег.

Ужас в один момент сменился любовью: это была Амгам. Они обнялись. Маркус невольно задал себе вопрос: как девушка могла прийти к нему? Он дотронулся до ее руки, той самой, на которую младший Кравер каждый вечер надевал стальной наручник, а потом пристегивал его к столбу в своей палатке. Амгам поняла его взгляд. Ее ответная улыбка, казалось, говорила: «Милый мой, ты видишь перед собой женщину, способную вывернуть все кости из суставов, чтобы перейти в другой мир. Ты думаешь, что эта женщина не сможет избавиться от самых обычных наручников?»

Амгам не стала терять времени и осмотрела пещеру. Она хотела сама найти выход и взвешивала все возможности. За белым широким сводом ее лба работал сложнейший мыслительный механизм. Маркусу казалось, что он слышит, как движутся шестеренки мозга подземной жительницы.

В конце концов Амгам нежно, но твердо потянула Маркуса за руку. Он понял, что она хотела ему предложить: уйти вместе с ним по подземному туннелю в ее мир. Надо было признать ее правоту. При встрече с тектонами заступничество Амгам могло спасти ему жизнь. Но для этого надо было войти в черную дыру. Маркус любил Амгам, как никого никогда еще не любил. Но отверстие в стене внушало ему ужас с той самой ночи, когда господин Тектон едва не уволок его туда. Надо было принять решение. Под сводами шахты начался поединок между несказанной любовью и невыразимым ужасом.

Не следует верить сентиментальным романам: ужас победил.

Маркус не последовал за ней. Он согласился бы пойти на край света, в самый дальний его уголок. Но не в ее мир. Гарвей никогда не сможет войти в этот темный туннель. Никогда. Амгам разочарованно вздохнула.

Надо было искать иной выход. Но какой? Она была гораздо умнее его и уже все продумала. Единственная альтернатива состояла в том, чтобы убежать в сельву, и девушка снова протянула Маркусу руку. Но он выразил свое несогласие жестами и гримасами сумасшедшей обезьяны. Она ничего не знала о Конго, она ничего не могла знать об этом мире.

Дорогу, которая привела их к прииску, Уильям и Ричард запятнали кровавым следом. Поэтому обратный путь неизбежно окажется сопряженным с такой же болью, какую вызвало продвижение отряда: миллионы безымянных африканцев должны были желать их смерти. Рано или поздно Маркус и Амгам стали бы жертвами их справедливой мести, несмотря на то что им пришлось бы ответить за вину других. Они бы не смогли добраться живыми до Леопольдвиля. Возможно, целый отряд мог бы при помощи оружия проложить себе дорогу через джунгли, но малочисленная группа, без боеприпасов и провизии, никогда бы этого сделать не смогла. Нет никакой уверенности в том, что даже Пепе со своим ружьем, хорошо знавший местность, выбрался из сельвы живым. Как же тогда могли сделать это они, цыганского вида юноша и девушка-тектон, самая невероятная пара во всей Африке, во всем мире? В зарослях тропического леса Маркус и Амгам были бы заметнее, чем два таракана на снегу.

Ее соплеменники убили бы его, а в мире людей жертвами стали бы они оба. И Маркус решил, что им больше нечего обсуждать. Они сели рядом, прижавшись друг к другу. Амгам, понурив голову, рассматривала земляной пол шахты, пыльный и грязный. Никогда еще Маркус не видел такой грусти. Он почувствовал себя виноватым: Амгам ради него была готова на полное самоотречение. И ему почему-то это было приятно.

– Милая моя, я же еще не умер, – сказал Гарвей и погладил ее по щеке. – Мало ли что еще может случиться.

Они обнялись. Маркус пристроил свою голову на ее груди, как на подушке, и, сраженный усталостью, заснул, но проспал недолго. Он открыл глаза, когда еще не рассвело. Ее уже не было. Ночью, в какой-то момент, она, наверное, вытащила лестницу наверх, чтобы ее посещение шахты осталось незамеченным, и вернулась в палатку.

До восхода солнца оставался еще целый час. Как же использовал это время Маркус Гарвей? Быть может, он вспоминал все этапы своего краткого жизненного пути? Или наводил порядок в своей душе? Ничуть не бывало. Маркус провел это время, испытывая страшные муки ревности. Приход Амгам навел его на разные мысли, но все они были дурными. Наручники, которые использовал Уильям, не представляли для нее никакого препятствия, она это доказала со всей очевидностью. Тогда почему она допускала, чтобы Уильям насиловал ее каждую ночь? Какие чувства испытывал по отношению к ней младший Кравер? А Амгам к нему?

Нашествие тектонов могло начаться в любую минуту, а он предавался ревности. Помню, что, записывая его рассказ, я непрестанно думал: «Как невероятно нелеп может быть человек!»

Взошло солнце. Подвешенная на веревке корзина спустилась в шахту. Наверху установили лебедку, но на таком расстоянии от отверстия «муравейника», что нельзя было увидеть, кто ею управляет. Корзина закачалась на конце веревки, а потом остановилась, словно говоря: ну, чего ты ждешь, наполняй меня. Маркус подчинился. Корзина взлетела вверх, а потом вернулась к нему пустой.

– Уильям! – закричал Маркус. – Ты не можешь держать меня здесь. Тектоны могут появиться в любую минуту. Ждать их осталось недолго!

В ответ только дернулась веревка, и корзина закачалась, как нетерпеливая марионетка, но на сей раз Маркус не подчинился приказу.

Туннель. Маркус стал заполнять его камнями. Булыжник за булыжником. Однако ему удавалось создать лишь тоненькую каменную перегородку. Так приговоренный к смерти, желая отдалить наступление утра казни, пытается заткнуть окно камеры полотенцами. Маркус поднял глаза.

– Уильям! Ты хочешь, чтобы меня убили, пока я тут работаю трубочистом у дьявола? Почему, Уильям? За что? Что я тебе сделал?

– Никто не хочет тебе зла, Маркус.

Голос принадлежал Ричарду, а не Уильяму.

– Ричард! А где Уильям?

– Наполняй корзину.

Младший Кравер, несомненно, был с Амгам и хорошо продумал план жестокой мести: тектоны придут и убьют Маркуса, а он в это время будет трахать свою пленницу. У Уильяма и в самом деле была совершенно особая натура. В отличие от других отвергнутых влюбленных он ревновал не потому, что Амгам не любила его, а потому, что сам не мог испытывать к ней никаких чувств.

– Ты ведь не такой, как Уильям, – подольстился к старшему Краверу Маркус. – Спусти мне лестницу, Ричард!

– Только если случится что-то неладное. Это приказ Уильяма. А пока работай, – ответил Ричард, которого Гарвей по-прежнему не мог видеть.

– Что значит «неладное»? – спросил Маркус с отчаянием в голосе. – Подземный народ вот-вот захватит Конго и весь мир! А ты не спустишь лестницу, пока не случиться неладное? Ты совсем спятил, Ричард Кравер?

Тот не отвечал, и Гарвей не знал, как истолковать это молчание. Может быть, оно было продиктовано безразличием зрителя, падкого до щекочущих нервы зрелищ. А что, если эта тишина скрывала чувство вины? Голова Маркуса работала очень быстро. Он догадался, что Уильям никогда бы не приказал Ричарду убить его. Их отношения строились на другой основе. Скорее всего, Уильям ограничился тем, что сделал несколько нейтральных распоряжений, которые неизбежно приведут к смерти Гарвея. В противном случае, почему он запретил спасать утопающего, пока его голова не исчезнет под водой? Совершенно очевидно, что «неладным» могло быть только появление тектонов. А когда они выйдут из туннеля и окажутся внутри тыквообразной шахты, Ричард ни за что не спустит вниз лестницу.

«Думай, думай, – сказал себе Маркус. – Нет отчаянных положений, есть только отчаявшиеся люди». Ему следовало воспользоваться тем, что Уильяма не было поблизости и Ричард не испытывал его влияния так сильно, как в его присутствии. Гарвей придумывал доводы, которые могли бы оправдать его неповиновение.

– Хочу тебе напомнить, что три минус один будет два, – заметил Маркус. – Если меня убьют, вас будет только двое. Как вы сможете защищаться от тектонов? Спусти мне лестницу!

Никакого ответа.

– По крайней мере, загляни вниз. Тебе велели спустить лестницу, если случится что-то неладное. Хорошо, я согласен. Но откуда ты можешь знать, что здесь происходит, если не смотришь сюда? Ричард?… Ричард!.. Ричард!..

Все было напрасно, несмотря на то что старший Кравер сомневался. Если бы он был уверен в своей правоте, то потребовал бы от Маркуса наполнить корзину. А Ричард этого не делал.

Понимая всю бесполезность своей затеи, Маркус все же продолжал заполнять отверстие камнями. Через некоторое время первые метры туннеля были завалены булыжниками. Гарвей заткнул камешком последнюю дырочку, как мастер, заканчивающий свое произведение, потом снова сел на пол прямо под самым отверстием и прислонился спиной к стене.

Маркус подумал об Амгам и о том, что выделывал с ней Уильям. Этому человеку мало просто насиловать ее. В воображении Гарвея возникали страшные картины. Все извращения Конго помещались там, внутри самой обычной брезентовой палатки. В груди Маркуса свила гнездо холодная печаль. Он еще не умер, но уже тосковал о жизни.

Ай! Что-то стукнуло его по голове и отскочило на землю. Гарвей присмотрелся и увидел тот самый камешек, который он положил в туннель последним.

Маркус вскочил на ноги.

– Они уже идут, Ричард! – закричал он. – Посмотри сюда, ты сам увидишь. Черт тебя подери, Ричард Кравер! Загляни сюда! – настаивал он, не получая никакого ответа. – Об одном прошу – посмотри!

Стены туннеля сотрясались, и камни, уложенные Гарвеем, пришли в движение. Что-то давило на заграждение изнутри, все сильнее и сильнее.

– Ричард, посмотри!

Камни теперь уже сыпались, словно из земли струился поток. Маркусу показалось, что стена с минуты на минуту взорвется.

– Ричард!!!

Наверху показалось жирное тело старшего Кравера. Как раз вовремя, так как среди камней показалось некое подобие черного копья. Нет, на копье это орудие было непохоже, оно скорее напоминало огромный бур. Ричарда это зрелище парализовало. Он словно впал в состояние гипноза и был не в силах отвести взгляд от чудовищного инструмента, разрушавшего хрупкое заграждение из камней.

– Чего ты ждешь? Спускай скорее эту чертову лестницу! Ричард!!!

Последний окрик вывел старшего Кравера из оцепенения. Он посмотрел на Маркуса, словно видел его впервые.

Действия, продиктованные отчаянием, не всегда бывают бесполезными: каменное заграждение спасло жизнь Маркусу Гарвею, потому что, пока тектоны пробивали ее, Ричард смог на минуту задуматься. Уильям был не в состоянии предвидеть этой роковой для него лишней минуты. Старший Кравер мысленно повторил инструкции брата. В глубине шахты умолял о помощи человек, на которого надвигались страшные буры с черными остриями. Следовательно, ничто не мешало ему спустить лестницу. И Ричард спустил ее.

Маркус бросился к ступенькам. В этот момент из отверстия показалась голова первого тектона. Ее полностью скрывал шлем, в котором были только три небольшие дырочки – две для глаз и одна для рта. Пришелец пользовался шлемом как тараном, раздвигая последние камни, которые лежали у него на пути. Вслед за головой появилось туловище в белой кольчуге, припорошенной красной пылью. Его руки сжимали бур. Это был скорее инструмент для пробивания стен, чем оружие, но у Маркуса не возникло ни малейшего сомнения в том, что тектон попытается его убить, вонзив бур в спину, когда он будет подниматься по лестнице. Гарвей нагнулся, схватил горсть красной земли, бросил ее во врага, стараясь попасть в отверстия шлема, и взлетел наверх, как бесхвостая ящерица.

Когда тектоны бросились за ним вдогонку, Маркус был уже на склоне «муравейника».

– Лестница!

Ричард и Маркус едва успели ее убрать. Пока они поднимали ее, им было видно, как зал, похожий на выдолбленную тыкву, с невероятной скоростью заполняется белыми телами. Меньше чем за минуту из дыры вылезла, наверное, целая сотня тектонов.

– К частоколу! – закричал Ричард.

Они утащили лестницу с собой, выбежали из крепости через подъемную дверь и закрыли ее за собой. В это время из палатки вышел Уильям.

Он даже не успел одеться, на нем были только черные сапоги и белые брюки. Вероятно, он удивился, увидев Маркуса в живых. По словам Гарвея, они не стали ничего выяснять, потому что им было дорого время: до сражения оставались считанные минуты. Но я думаю, что иногда в словах нет никакой необходимости: молниеносно обменяться репликами можно и с помощью взглядов. Глаза Маркуса, вероятно, сказали Уильяму: «Я знаю, что ты хотел убить меня». Уильям, должно быть, ответил: «Честно признаться, мне совершенно безразлично, жив ты или мертв». Взгляд Ричарда кричал только об одном: «Я боюсь!»

– Ричард, иди к бойнице на отметке «двенадцать», – приказал Уильям. – И не стреляй, пока я не начну.

Ричард послушно обошел частокол, двигаясь к северной его стороне. Когда Маркус и Уильям остались одни, младший Кравер бросил ему ружье одной рукой – оно перелетело через разделявшее их пространство, описав в воздухе параболу. Маркус, стараясь поймать его на лету, сделал такое неловкое движение, что едва не упал. Уильям спросил:

– Ты умеешь с ним обращаться?

– Нет.

– Ты парень неглупый, научишься.

Они заняли свои места по обе стороны от двери: на отметках «семь» и «пять». Их ружья выглядывали через длинные щели горизонтальных бойниц прямоугольной формы. Таким образом, каждое из ружей перекрывало все внутреннее пространство. По другую сторону частокола, на отметке двенадцать, виднелось ружье Ричарда. Его дуло беспрерывно двигалось в бойнице в поисках мишени, однако таковой пока не было: возле «муравейника» царило непонятное спокойствие.

– Чего они ждут? – спросил себя Уильям. – Почему не вылезают?

Время, казалось, остановилось. Жара стояла нестерпимая. Маркус отложил свое ружье в сторону. От духоты голова у него шла кругом, и он прислонился лбом к бревнам частокола. Перед глазами поплыли желтые круги. Струйки пота стекали по его щекам, встречались на подбородке и сбегали оттуда на землю небольшим вертикальным ручейком. Гарвей заметил, что комары скользили по его телу вниз, потому что пот был слишком вязким для их тоненьких ножек. Стена частокола окружала «муравейник», а сельва – прогалину. Тысячи шумов и звуков, производимых животными, поднимались к небу, как пар из кастрюли. Иногда слышался скрежет, словно тормозил поезд, или скрип, похожий на жалобы старой качалки, которой приходится выдерживать слишком тяжелый груз. Но один звук присутствовал постоянно – непрерывное зудение насекомых, безумных в своем отчаянии: словно скрежет тысяч крошечных челюстей, трущихся друг о друга.

Что-то привлекло внимание Маркуса. Он взглянул на небо, словно хотел узнать, не пойдет ли дождь, и сказал Уильяму:

– Уже идут. Слушай.

Тишина упала на прогалину подобно метеориту. С того далекого дня, когда экспедиция вышла из Леопольдвиля, звуки сельвы сопровождали их постоянно – днем и ночью, ночью и днем. Они были то резкими, то пронзительными, то безумными, то нежными. Звуки раздражали, как сверло зубного врача, и усыпляли, как мерное течение реки. Их издавали птицы, обезьяны и какие-то неведомые звери. Этот гомон не прекращался никогда, и они перестали его слышать. А сейчас неожиданно наступила тишина.

– Вы видите? – донесся с другой стороны частокола визг Ричарда. – Вам видно то, что вижу я? О господи!

Три крюка вцепились в землю у отверстия «муравейника».

– Заткнись! – приказал Уильям. – И не стреляй!

Им были видны лохматые веревки, привязанные к крюкам. Они были натянуты, потому что удерживали тяжелый груз: тектоны поднимались наверх. В этом не было ни малейшего сомнения. До них доносились голоса команд, они напоминали крики кормчего, который задает ритм гребцам. Над каждым крюком возник шлем, тот самый, закрывавший все лицо, в котором были только три небольшие дырочки – две для глаз и одна для рта. Головы замерли у края «муравейника». Скорее всего, они не ожидали увидеть примитивное защитное сооружение, преграждавшее им путь. После некоторого размышления, которое заняло несколько долгих минут, они решительно выбрались на поверхность земли: встав в полный рост, тектоны замерли. За их спинами появлялись новые и новые солдаты. На всех были одинаковые шлемы и доспехи, складки длинных туник доходили им до щиколоток. Тектоны строем окружили отверстие шахты. Соблюдая строжайшую дисциплину, они вставали плечом к плечу, словно каждый из них готовился сразиться в одиночку против бревен, которые оказались перед его глазами. Ряды пополнялись, построение казалось ожившей скульптурной группой. Неожиданно раздался гортанный крик, и тектоны сделали шаг вперед, расширяя круг. Этого-то и ждал Уильям. Он закричал:

– Пли!

Промазать было невозможно. Пули из огромного ружья Ричарда пробивали страшные воронки в каменных доспехах, винтовка Уильяма палила с частотой пулемета. В узком пространстве под перекрестным огнем тектоны могли только попытаться влезть на стену прежде, чем их убьют. Тщетно. Они падали, сраженные пулями, не успев преодолеть частокол. Из «муравейника» поднимались все новые и новые солдаты, шахта словно изрыгала их. Дисциплина противника вызывала восхищение: наступавшие не обращали ни малейшего внимания на пули, которые сражали их товарищей. Внутри крепости образовались груды мертвых тел. И тогда послышался длинный вой, похожий на звук рожка. Это был сигнал к отступлению: оставшиеся в живых тектоны вернулись внутрь шахты. Они отказались от штурма. По крайней мере, на некоторое время.

– Они отходят! – объявил Уильям. – Прекратить огонь!

Но Ричард, вероятно, его не слышал. Вокруг «муравейника» валялись горы трупов. Старший Кравер продолжал стрелять в эти мертвые тела.

– Хватит, Ричард! – закричал Уильям. – Не стреляй больше, надо беречь патроны!

Но страх оглушил Ричарда, и он продолжал стрелять. Маркус через бойницу стал рассматривать трупы и удивился тому, что тела все еще продолжали двигаться. Ричард не мог уразуметь, что причиной этого движения были его пули, предназначенные для охоты на слонов. Каждый раз, когда такая пуля поражала одно из тел, сотрясалась вся гора. Головы, руки и ноги двигались, словно живые, обрызгивая кровью внутреннюю сторону частокола.

Уильям и Маркус обошли крепость и приблизились к позиции Ричарда. Младший Кравер схватил брата за плечи и встряхнул его. Ричард подпрыгнул, думая, что на него напали с тыла. С душераздирающим криком он взмахнул своим ружьем, как саблей, и, охваченный безумием, стал на них наступать.

– Ричард! – закричал Уильям. – Ты что делаешь?

Тому понадобилось еще несколько секунд, чтобы узнать их. Затем он тяжело опустился на землю и прислонился к частоколу, разинув рот. Маркусу никогда не доводилось видеть такого потного человека. Лицо его блестело, словно намазанное маслом, слипшиеся пряди свисали на лоб, рубашка цвета хаки промокла насквозь. Пота Ричарда хватило бы, чтобы наполнить небольшой бассейн на троих.

Уильям и Маркус тоже присели.

– Убивать тектонов – утомительное занятие, – произнес Уильям.

Раздался первый смешок. Уильям и Ричард оживились. Они чувствовали себя счастливыми, потому что им удалось отбить атаку тектонов. Но Маркус, сам того не желая, испортил им праздник. Он спросил:

– А что дальше?

На этом месте повествования произошел небольшой инцидент. Мне хочется рассказать о нем. Я просил Маркуса излагать о событиях последовательно и спокойно, а он лишь выражал свои эмоции. Не думаю, что в этом был какой-то злой умысел. Скорее всего, в его душе неосознанно возник протест. Мне приходилось то и дело просить его не отвлекаться и не спешить, иначе невозможно было работать. Но Гарвей не слушал меня: чувства захлестывали его, и он не мог выполнить мою просьбу. Ненависть к братьям, особенно к Уильяму, одолевала его. Он потрясал своими цепями и был готов в любой момент впасть в истерику. Но вдруг весь этот словесный поток иссяк.

Сержант Длинная Спина встал за спиной Маркуса и положил свою холодную дубинку ему на плечо так, чтобы она касалась шеи. Просто положил и все. Но Маркус смолк и задрожал, немедленно прекратив ругань.

– Гарвей, – приказал Длинная Спина, – отвечай на вопросы, которые тебе задают.

Мне не нравилось подобное вмешательство. Длинная Спина делал меня соучастником своей дубинки. С одной стороны, мне нужно было получить от Маркуса некоторые сведения, а с другой, я не мог влиять на сержанта. Я сказал:

– Маркус, ты еще ничего не говорил об оружии тектонов.

– О каком оружии? – спросил Гарвей, сглатывая слюну и поглядывая краешком глаза на Длинную Спину.

– Ты еще ни разу не упомянул о вооружении тектонов, – сказал я, просматривая свои записи. – Ты говорил лишь о шлемах и доспехах, которые защищали все их тело. Но я не могу описать, как тектоны штурмовали частокол, не рассказав об их оружии.

Дубинка Длинной Спины дотронулась до подбородка Маркуса. Заключенный переводил взгляд своих широко открытых глаз с нее на меня.

– Тектоны использовали только дубинки, – ответил он.

Совершенно неожиданно Длинная Спина улыбнулся. Точнее, поднялись уголки его рта, словно кто-то подкрутил соответствующий винтик отверткой. Но, когда речь шла о таком человеке, как Длинная Спина, подобную гримасу можно было считать почти хохотом. Я думаю, что в глубине души этот человек уважал достойного противника. Он вернулся к своему стулу и сел, положив дубинку на колени. Сверху ее покрывал слой каучука. Я спросил себя, не в Конго ли был добыт этот материал.

– Как вы не можете понять, – сказал Маркус, который теперь почувствовал себя спокойнее, – у тектонов не было ни ружей, ни пистолетов, никакого другого оружия.

Он сделал длиннющую паузу, а потом прошептал:

– Оружием были они сами.

 

15

Тектоны вернулись не сразу. Их стратегия теперь изменилась, но оказалась весьма неудачной: из «муравейника» вылезала парочка тектонов и бежала, описывая зигзаги, к двери в частоколе, чтобы взломать ее. Солдаты, посланные на такое задание, были обречены на смерть – пули сражали их раньше, чем они могли дотронуться до бревен.

Вылазки повторялись через разные промежутки времени: иногда вслед за одной парой сразу же появлялась другая, а иногда между атаками проходило около получаса. Над прогалиной уже взошла луна, а упрямые тектоны не прекращали своих попыток. Из глубины шахты послышалась мелодия. Казалось, эти низкие ноты издает множество английских рожков.

– Вы слышите? – крикнул нам Ричард со своей позиции. – Мне это напоминает гимн моего полка!

И он засмеялся своей язвительной шутке. Уильям тоже захохотал. Два тектона вылезли из «муравейника». Пока Ричард целился, его брат убил их из своего винчестера.

– Эй! – возмутился старший Кравер. – Следующие – мои!

Маркус не спал почти всю предыдущую ночь и попросил у Уильяма разрешения отдохнуть. Их положение казалось теперь менее опасным, и Краверы даже обнаружили некий спортивный интерес в уничтожении нападавших, поэтому Гарвею позволили оставить пост.

Воспользовавшись возможностью, он крадучись подошел к палатке Амгам. Девушка сидела прикованная к столбу: на сей раз Уильям надел на нее колодки носильщиков. Знал ли он об отлучках Амгам? Маркус обнял ее и повторял только:

– Девочка моя, бедная девочка…

Однако жар ее поцелуев и объятий означал что-то другое. Она радовалась тому, что Гарвей остался жив, но одновременно хотела выразить какую-то мысль. Амгам испытывала вполне разумное отчаяние, стараясь ему что-то объяснить. Маркус не обращал внимания на ее слова, пока она не схватила его обеими руками за рубашку на груди жестом официанта, который прогоняет пьяного посетителя. И тут он понял, что хотела ему сказать пленница: уходи!

– Ты ничего не знаешь, – пытался успокоить ее Гарвей. – Ты не видела, что происходит там, снаружи. Это первая в истории вертикальная война. Но Краверы в ней побеждают.

Нет, это он ничего не знал. Амгам не оставляла попыток объясниться и рисовала какие-то значки на песке своим шестым пальцем. Но Маркусу был незнаком алфавит тектонов.

Тем временем вылазки тектонов продолжались. По-прежнему звучала музыка. К звукам подземных рожков теперь примешивался бой барабанов, которые издавали своеобразные звуки: словно кто-то бил камнем по камню. Весь этот концерт, казалось, был написан для оркестра каменных инструментов. На прогалине он отдавался холодным и воинственным эхом. Иногда слышались голоса Уильяма и Ричарда, которые подбадривали друг друга. Они даже смеялись, приветствуя каждый удачный выстрел. Маркус обеими руками гладил щеки Амгам.

– Милая моя, мне только хотелось сказать тебе, что я жив. Неизвестно, чем все это кончится. Но вспомни вчерашний вечер: это кажется невероятным, но наши дела были куда хуже, чем теперь.

Маркус никак не мог отвести своих рук от лица Амгам. Никогда раньше они не горели таким огнем.

Как бы то ни было, Гарвею надо было покинуть девушку. Он не хотел даже думать о том, как разъярился бы Уильям, если бы увидел их вместе, в объятиях друг друга. Когда Маркус собрался уходить, Амгам запротестовала, потому что еще не смогла объяснить ему то, что хотела. Он был в изнеможении. Целые сутки страшного напряжения измотали его нервы, и ему необходим был отдых. Гарвей вошел в свою палатку и, едва его тело коснулось постели, уснул.

Маркуса разбудила чья-то рука, которая трясла его за плечо. Все еще пребывая в полусне, он старался не обращать на это внимания, но тут кто-то прошептал его имя прямо у него над ухом.

Гарвей узнал этот голос:

– Пепе? Пепе?

Пепе пришлось заткнуть ему рот.

– Не кричи. Краверы могут тебя услышать.

– Что ты здесь делаешь? – удивленно спросил Маркус. – Зачем ты вернулся?

– Зачем? За тобой, непонятливый ты человек! Я уже давно слежу за поляной из леса, а когда увидел, что ты вошел в палатку, и убедился в том, что Краверы в эту сторону не смотрят, пробрался сюда. Они сейчас слишком заняты обороной.

Глаза Маркуса по-прежнему были припухшими и красными, и, пока Пепе рассказывал ему свою историю, он тер их руками.

– Случилось чудо, Маркус, со мной случилось чудо!

– Чудо… – повторил за ним Гарвей, не понимая, о чем идет речь.

– Настоящее чудо! – воскликнул Пепе. – Эти люди простили меня. Разве это не чудо? Я думал, они меня убьют. Когда я помог им выбраться из шахты, мы пустились наутек и бежали день и ночь. На следующий день я сказал им, что они могут убить меня, если захотят: ружье не смогло бы защитить меня. Но они не желали мне зла. Если я и помог сначала украсть их жизни, то потом вернул им их. Мы были квиты.

– Это хорошая новость, Пепе, – сказал Маркус, который еще до конца не проснулся.

Негру показалось, что голос друга был слишком равнодушным, и он потряс его за плечи:

– Ты что, не понимаешь? На тебя это тоже распространяется! Я их спросил об этом, и они ответили, что ничего тебе не сделают. Эти люди прекрасно знают, что единственные злодеи на поляне – белые, откуда бы они ни явились. Ты можешь бежать! – И Пепе потянул за руку: – Пошли!

– Теперь ты ничего не понимаешь, – сказал Маркус, вырывая ладонь из его руки. Он окончательно проснулся. – Я никуда не пойду без нее. А с ней мне идти некуда.

Пепе ничего не ответил. Из палатки была хорошо слышна стрельба братьев Краверов. Винтовка Уильяма палила куда чаще, но ружье Ричарда издавало более мощный, громовой звук.

– Тогда оставайся в Конго! – заключил Пепе. – Это единственное место в мире, где никто не причинит вам зла. Живите себе в сельве, постройте хижину в чаще, неподалеку от какого-нибудь поселка. Когда вам понадобится соль, доброе слово или помощь, люди вам ни в чем не откажут. Ну, давай скорее!

Почему бы и нет? Постепенно Маркус почувствовал, как радость теплой волной разлилась в его груди. Всего двадцать четыре часа тому назад все казалось потерянным, а сейчас у него появился шанс спасти все. Он бросился в раскрытые объятия Пепе. Гарвей чувствовал себя редкостным удачником. Жизнь привела его в самое жуткое место на земле, и именно там он нашел Амгам и Пепе.

Маркусу не терпелось покинуть лагерь. По какой-то непонятной причине выстрелы братьев Краверов теперь участились. Гарвей попросил Пепе помочь ему собрать в рюкзак кое-какие инструменты, которые могли пригодиться им для жизни в сельве. В четыре руки они быстро собрали вещи и медикаменты, потом Маркус сказал:

– А теперь скорее в палатку Уильяма. Надо вызволить оттуда Амгам.

Маркус и Пепе ползком выбрались наружу. Они должны были преодолеть эту короткую дистанцию так, чтобы братья Краверы их не заметили. Гарвей видел перед собой только брезентовый полог, но вдруг услышал, как сзади Пепе что-то сказал на своем африканском наречии. Маркус посмотрел по сторонам и заметил, что тектоны были повсюду.

Это нельзя было назвать массовым нашествием. Казалось, они беспорядочно бегали поодиночке или парами, скорее, стараясь скрыться от пуль Краверов, чем предпринять атаку. Уильям был зол на брата больше, чем на тектонов:

– Я отлучился только на минуту, а ты их проворонил, – говорил он, стреляя направо и налево. – А что, если бы их был не десяток, а сразу сотня!

Маркус заключил из этих слов, что небольшой отряд тектонов бросился к частоколу как раз в тот момент, когда Уильям по какому-то незначительному поводу покинул свою позицию. Но раздумывать долго Гарвею не пришлось: один из тектонов набросился на него. Маркус пискнул, как мышь, и ударил нападавшего рюкзаком. Пепе повезло меньше. На негра напали сразу два высоченных и плечистых тектона. Господи, какими здоровенными были эти подземные жители! Они схватили Пепе за руки и за ноги, боясь не того, что он мог причинить им вред, а того, что он выскользнет у них из рук, как речная форель. Отчаянно отбиваясь, негр стащил с одного из них шлем, но больше ничего сделать не смог. Тектонам удалось крепко схватить его – один держал беднягу за шею, а другой за ноги, – они побежали в направлении частокола. Пепе, оказавшись в горизонтальном положении, не мог сопротивляться. Маркусу теперь незачем было прятаться, и он закричал Краверам, указывая на беглецов:

– Остановите их!

Уильям, вооруженный двумя револьверами, уничтожал последних врагов, а Ричард следил за внутренним пространством крепости, чтобы не допустить новой вылазки. Ни тот ни другой не поняли, что им сказал Маркус, а тектоны бежали очень быстро. Прежде чем Краверы сообразили, в чем дело, пришельцы уже достигли крепости, и один из них открыл дверь. Уильям тут же сразил его наповал, но второму удалось спрыгнуть вниз. И он уволок Пепе с собой.

– Не дай ему уйти! – закричал Маркус Уильяму.

Но Ричард уже закрыл дверь, и братья стали осматривать окрестности: все тектоны, которым удалось перепрыгнуть через частокол, были мертвы.

– Это же был Пепе! – возмущенно кричал Маркус, потрясая кулаками. – Пепе!

– Пепе? – Уильям удивился. – А что он здесь делал, этот грязный дезертир?

Маркус схватился за голову и упал на колени. Пепе был в шахте, в плену у тектонов!

– Я ничего не понимаю, – сказал Ричард, размышляя вслух.

Он осматривал один из трупов, трогая его дулом своего ружья. Пули из огнестрельного оружия пробивали доспехи тектонов. Старший Кравер стукнул прикладом по шлему, в котором зияла дыра, словно это был шар для крикета. Он никак не мог взять в толк, зачем враг отправил наверх этот отборный, но столь малочисленный отряд.

– Десять тектонов бессильны против двух ружей, – рассуждал он. – Им это уже давно должно быть известно. Чего же они тогда хотели?

– Может быть, захватить пленных, – предположил Уильям.

Из недр шахты до них донесся страшный вой.

– Пепе! – закричал Маркус. – Это Пепе!

Видимо, тектоны хотели, чтобы его голос был слышен наверху. Маркус закрыл уши ладонями, но руки не могли заглушить крик. Он не представлял, какими орудиями пыток располагали тектоны, если с их помощью человеческое существо исторгало такие звуки.

Неожиданно крик затих, словно кто-то заткнул Пепе рот, и послышался голос тектона. Он доносился до них как сквозь каменный рупор. Сухой тон, большие паузы между фразами. Речь замолкала и начиналась снова.

Маркус вскочил. Его руки схватились за кожаный ремень Уильяма.

– Какого черта… – заворчал тот, но Маркус уже успел снять у него с пояса железное кольцо, на котором висело несколько ключей, и теперь бежал в сторону его палатки.

Он вернулся вместе с Амгам, освободив ее от колодок.

– Переводи! – велел ей Маркус.

Амгам не нужно было просить дважды. Она прислушивалась, а потом объяснила смысл речи на своем языке, помогая себе жестами. Девушка показывала на шахту, потом на частокол из бревен, а потом снова на шахту. Противник шантажировал их самым примитивным способом, и понять его мысль не составляло труда: если хотите получить назад своего Пепе, разберите частокол.

Воцарилась тишина, которую не нарушали ни тектоны, ни Пепе, ни даже Амгам. Прежде чем братья высказали свое мнение, она подошла к Маркусу, обняла его голову и положила ее себе на грудь.

Первым фыркнул Ричард. Он пытался сдержаться, но потом рассмеялся. Уильям присоединился к нему. Его смех извергался из глубин и поднимался вверх к губам, оставляя привкус никотина, который накопился в легких. Веселье одного передавалось другому, с каждой минутой они смеялись все громче. Ручьи пота превращали рубашку Ричарда в одно сплошное темное пятно, но он так смеялся, что не успевал вытереть пот со лба. Уильям, корчась от хохота, хлопал в ладоши, словно эпилептик, который хочет убить комара. Для них это было забавно: тектоны воображали, что они разберут крепость в обмен на жизнь какого-то негра!

Маркус напоминал своей позой ребенка, который рыдает на материнской груди. Как и следовало предположить, крики Пепе снова донеслись из отверстия шахты. Но тектоны добились только одного: Краверы захохотали еще громче. Однако ни те ни другие не приняли во внимание Маркуса. Он оторвался от груди Амгам и теперь бежал к «муравейнику» с зажженной шашкой в руке.

– Не вздумай кидать динамит! – закричал Уильям. – Сваи упадут, а ставить новые некому!

Но Маркус уже взлетел на стену и спрыгнул внутрь заграждения. Конец фитиля рассыпался искрами, когда он произнес:

– Пепе, мне очень жаль! – и бросил шашку вниз в шахту.

Я помню, что, когда Маркус Гарвей рассказывал мне этот эпизод, он плакал. До этого я никогда не видел его в слезах. Он протянул вперед правую руку, посмотрел на меня покрасневшими глазами и прошептал:

– Кто бы мог подумать, правда, господин Томсон? Но судьба распорядилась наказать эту руку, виновную в смерти сотен африканцев: ей пришлось прервать жизнь моего единственного друга.

 

16

Братья Краверы встали у бойниц на южной стороне частокола недалеко друг от друга и вот уже несколько часов что-то обсуждали. Время от времени они стреляли в сторону «муравейника» по шлемам, появлявшимся из шахты, но было совершенно очевидно, что на самом деле их больше всего интересовал разговор, который они вели. Маркус не принимал в нем участия. Амгам была снова водворена в палатку Уильяма и прикована к столбу. Гарвей совсем упал духом, он присел возле костра и раздувал огонь. Надвигалась ночь. Пепе погиб, а он потерпел сокрушительное поражение. Ему оставался всего один шаг до полной победы, а все кончилось тем, что он потерял друга.

Уильям сделал несколько шагов в его сторону и жестом велел Маркусу приблизиться.

– Иди сюда, – приказал он потом сухо.

Когда все трое встретились у частокола, младший Кравер сказал:

– Мы с Ричардом оценили ситуацию. Одними выстрелами с ними не покончить, нужно сменить стратегию. У нас возникла идея: завтра утром мы кинем внутрь шахты пару динамитных шашек. Ты сегодня первым начал использовать взрывчатку, и теперь уже не имеет значения, сможем ли мы восстановить внутренние конструкции. – Говоря о своем плане, Уильям даже не упомянул о Пепе. – Взрывы уничтожат многих из них, но этого будет недостаточно. Вероятно, некоторые тектоны попытаются спрятаться в какую-нибудь щель. Надо, чтобы сразу после взрыва кто-нибудь спустился вниз и кинул еще одну шашку в туннель, через который они проникают в шахту и где, по всей видимости, прячутся. Таким образом мы могли бы быть уверенными в том, что ни одного из них не останется в живых.

Ричард, следивший за ситуацией внутри крепости, выстрелил в какую-то цель, скрытую от глаз Маркуса, и добавил:

– Если хотя бы один из них останется в живых, все пропало. Наша задача состоит в том, чтобы там, откуда они приходят, поняли, что те, кого они посылают сюда, никогда уже не возвратятся назад. Тогда, может быть, они оставят нас в покое.

Маркус загадочно улыбнулся:

– А кто будет тем добровольцем, который спустится в шахту с горящей шашкой динамита в руках?

– Мы решили бросить жребий, – сказал Ричард.

– Не надо, – прервал его Маркус. – Я пойду.

Уильям и Ричард были так удивлены, что ничего не смогли ему ответить. И тогда Гарвей высказал мысль, умнее которой еще не слышала эта поляна:

– Так или иначе, жребий все равно бы пал на меня. Ведь правда?

– Смею предположить, что во время сражений с тектонами вам не раз предоставлялась возможность избавиться от Уильяма Кравера, – сказал я Маркусу в конце нашей беседы.

Гарвей, следуя своей привычке, быстро перевел взгляд с правого конца стола на левый.

– Я вас не совсем понимаю, – произнес он.

– Вы были вооружены и могли убить его в пылу сражения.

– Но, господин Томсон, – возразил Маркус тонюсеньким голоском, – я не мог выстрелить в Уильяма.

– Не могли? Но почему? Он не спускал с вас глаз?

– Нет.

– Вы боялись, что Ричард отомстит вам?

– Нет.

– Тогда почему же?

Маркус снова перевел взгляд с одного края стола на другой и потом пояснил мне чрезвычайно любезным тоном:

– Господин Томсон, я не мог выстрелить в него, потому что я не убийца.

Я прикусил язык. Люди могут молчать по-разному. Я молчал, как человек, который чувствует свою вину.

Книга слишком поглощала меня. Симптомы этого были налицо: я чрезмерно симпатизировал Гарвею, и мое повествование строилось в его интересах. Мне пришло в голову, что для восстановления объективности надо выслушать чье-нибудь противоположное мнение.

Главным свидетелем обвинения против Маркуса Гарвея был Роджер Каземент, который был британским консулом в Конго в то время, когда произошли интересовавшие меня события. Если мне удалось поговорить с герцогом Кравером, то что могло помешать встретиться с Казементом?

В конторе дипломатической службы мне сообщили, в какой гостинице он жил. Кроме того, я узнал, что в тот самый день он должен был сесть на корабль, чтобы отправиться на новое место службы. Мне чудом удалось застать его. Когда я пришел в гостиницу и спросил, в каком номере живет господин Каземент, портье кивнул:

– По чистой случайности этот господин сейчас спускается по лестнице. Весь этот багаж принадлежит ему, и его должны отвезти в порт, – сказал он, имея в виду тридцать или сорок чемоданов и саквояжей, разбросанных на полу в холле гостиницы. Несколько носильщиков поспешно грузили вещи в автомобиль.

Каземент отнесся ко мне с большим пониманием. Этот энергичный человек сразу же вызывал в собеседнике симпатию. Он был из тех людей, о которых после первой же встречи думаешь: «Я готов на все, только бы он стал моим другом».

– Маркус Гарвей? Убийца братьев Краверов? Конечно, я его помню, – сказал он мне. – Но могу посвятить вам только пять минут. Я уезжаю в Монтевидео… конечно, с разрешения немецких подводных лодок. И корабль не будет меня ждать, а сегодня это последний, который отправляется в Уругвай.

Мы разговаривали прямо в холле гостиницы, за одним из столиков. Его брови казались такими же густыми, как и борода, и он был похож на человека, который в юности занимался десятью разными видами спорта.

– Возможно, это покажется вам странным, но я работаю на адвоката Маркуса Гарвея, – начал я, раскрывая свои карты.

– Тогда, вероятно, вы обращаетесь не по адресу. Что вы хотите от меня?

– Только чистую правду. У меня с каждым днем остается все меньше сомнений в невиновности Гарвея.

– Гарвей виновен, стократно виновен. Не сомневайтесь в этом.

При других обстоятельствах я бы постарался немного подготовить почву прежде, чем приступить к сути вопроса. Но у нас было совсем немного времени, и я сказал решительно:

– Господин Каземент, должен признаться, что основания для моего суждения не совсем рациональны. Но мне трудно поверить в то, что Маркус Гарвей убил братьев Краверов.

Каземент подался вперед и двумя пальцами дотронулся до моего колена:

– Господин Томсон, иногда сам Господь Бог выносит свой приговор. И Маркуса Гарвея он не оправдал. Ему нет оправдания, просто нет, и все. Вам, вероятно, хотелось бы оправдать его, но оправдания ему нет. Нет, нет и нет. Я достаточно четко произношу слово «нет»?

Слуга принес Казементу яблочный сок. Тот выпил его залпом и продолжил свою речь:

– Осень тысяча девятьсот двенадцатого года была душной и пасмурной, как никогда прежде. В Леопольдвиле ничего не происходило, никакие новости не оживляли нашу потную европейскую скуку. И вдруг появился Маркус Гарвей. Он вернулся из сельвы один, без Уильяма и Ричарда Краверов. Круг общения в Леопольдвиле необычайно узок, и мне не стоило большого труда узнать о его похождениях. Он проводил время в грязном, отвратительном заведении, пьянствуя в окружении черных проституток. Как только ему попадался белый человек, готовый выслушать его, Гарвей тут же признавался в том, что хладнокровно прикончил двух англичан. Он похвалялся этим так, как это делают в таверне хвастуны-ирландцы.

В то самое утро в пансионе господин Мак-Маон заступился за Марию Антуанетту, которая устроила мне одну из своих шуточек, и я тихонько повторил за ним:

– Уж эти ирландцы…

– Маркус не ирландец, – прервал меня Каземент, – а вот я – да.

Тут он улыбнулся, а я покраснел. Потом мой собеседник продолжил:

– Я ничего не мог предпринять, не мог даже требовать от бельгийских властей, чтобы они задержали его или хотя бы допросили. По правде говоря, это были только слухи, болтовня пьяницы в таверне. Но, как я уже заметил раньше, круг белых людей в Леопольдвиле очень узок. Все быстро становится известно. В конце концов мне рассказали подробности этой истории: как говорил сам Гарвей, он убил братьев из-за двух алмазов. Таким образом, мы уже имеем и преступление, и повод для его совершения.

– Тогда получается, – вставил я, – что вы сами не были прямым свидетелем событий.

Каземент улыбнулся:

– Позвольте рассказать вам все подробно. Если услышанный мною рассказ соответствовал действительности, если Маркус и в самом деле совершил это преступление, то он бы постарался выехать из страны со своей добычей. И вот тут у него возникли бы большие проблемы. Конго – как пагубная привычка: втягиваешься быстро, а потом она тебя не отпускает. Незаконный вывоз драгоценных камней и благородных металлов карается очень строго. Вы не можете даже представить себе, насколько придирчивы бельгийские власти.

– Неужели эти алмазы были такими огромными? Разве нельзя было спрятать их в какой-нибудь карман или в секретное отделение саквояжа и обмануть портовых таможенников?

– Подозреваю, что рано или поздно Маркус совершил бы подобную попытку. Но я предложил ему менее рискованный выход.

– Я вас не понимаю.

– Я подружился с ним. Точнее сказать, притворился его другом. К сожалению, мои походы в грязную таверну и сближение с Гарвеем оставили на моей репутации пятно побольше, чем карта Австралии. – Каземент рассмеялся и всем своим видом выразил смирение. – Ничего не поделаешь, кто расставляет другому ловушку, всегда подвергается риску. Короче говоря, однажды я небрежно упомянул в его присутствии о дипломатической почте и уточнил, что таможенники никогда не роются в вещах, принадлежащих дипломатическому корпусу.

– Вы хотите сказать, что Маркус признался вам в своем преступлении в тот день, когда попросил разрешения воспользоваться вашей дипломатической почтой, чтобы переправить алмазы в Англию?

– Именно так. Он долго не мог решиться, потому что не доверял мне. Но я бросил ему такую приманку, что он сам попался на крючок.

– Могу себе представить, что было дальше. Маркус приплыл в Европу на том же корабле, что и его алмазы, но в разных каютах. Потом он явился в одну из контор Министерства иностранных дел, чтобы востребовать конверт, присланный на его имя, и был незамедлительно арестован.

– Я приложил к алмазам объяснительную записку и нотариально заверенные заявления нескольких европейцев, которые слышали рассказ Маркуса. Востребовать пакет было равнозначно признанию своей вины. Гарвей пришел за ним, и его арестовали. Я слышал, что он признался во всем и ожидает суда. Больше мне ничего не известно. Появились какие-нибудь новые сведения?

– Позвольте задать вам последний вопрос.

– Я к вашим услугам, – сказал Каземент, скрещивая руки на животе.

– Вы помните, какого цвета глаза у Маркуса Гарвея?

Подобно тому, как святые являются воплощением Божьего промысла, Каземент казался олицетворением здравого смысла. Однако на несколько мгновений мне удалось поколебать его уверенность. У него был вид пса, которого только что шлепнули по носу свернутой газетой. Он заговорил, медленно роняя слова:

– Да, да, его глаза. Не думайте, что ваш вопрос меня удивил, господин Томсон. Я понимаю вас куда лучше, чем вы можете себе представить. Его глаза не были похожи на глаза убийцы. – Тут он помолчал минуту. – Однако человек – это не только его глаза. И хотя в это трудно поверить, те два алмаза были больше, чем глаза Маркуса, и блестели еще ярче.

К нему вернулась прежняя уверенность. Его пальцы снова доверительно постучали по моему колену, и он заключил:

– Поверьте мне, господин Томсон, ваши усилия заслуживают лучшего приложения.

Он еще раз погладил меня по колену, словно это была голова пушистого кота. Мне не удалось переубедить его, но и мои суждения не были опровергнуты. На этом он и отправился в свой Уругвай. С разрешения немецких подводных лодок.

* * *

Следующая пара тектонов вылезла из «муравейника» и бросилась на дверь в частоколе с той же решимостью, как все предыдущие. Но их ждал сюрприз: в ту самую минуту, когда они собирались взломать дверь, она неожиданно открылась, как подъемный мост, и за ней оказался Маркус, справа и слева от которого стояли Уильям и Ричард. Братья выстрелили в нападавших в упор. Младший Кравер разрядил винтовку в грудь первого тектона, а ружье старшего, скорее напоминавшее артиллерийское орудие, заставило вторую жертву взлететь в воздух.

– Вперед! – закричал Уильям.

Они пробежали несколько метров, отделявших дверь в частоколе от «муравейника». Маркус тащил лестницу. Братья Краверы держали ружья наперевес, словно шли в штыковую атаку. У входа в шахту Гарвей зажег фитиль. Накануне он бросил одну динамитную шашку, а теперь у него в руке была целая их связка. Как раз в этот момент из «муравейника» выглянула голова тектона без шлема. Он выбрал неудачный момент для появления: дуло винтовки Уильяма оказалось всего в нескольких сантиметрах от его лица, и младший Кравер немедленно выстрелил. Пуля вошла в верхнюю часть щеки, и от удара глаз вылетел из своей орбиты. Глазное яблоко на миг повисло в воздухе прямо перед носом Маркуса, и он, раскрыв рот, смотрел на этот желатиновый шар, подвешенный в пустоте, который также наблюдал за ним. Гарвею показалось, что время вдруг решило замедлить свой бег. Между тем Уильям и Ричард палили в отверстие шахты, не целясь. Фитиль стал уже совсем коротким, но у Маркуса опустились руки. Он сжимал в пальцах связку шашек, словно сигарету.

– Ты что, спятил? – зарычал Уильям. – Бросай динамит! Бросай, а то мы взлетим на воздух!

Но Маркус просто взмахнул рукой и разжал пальцы, будто избавлялся от мусора, который к ним прилип. Уильям и Ричард упали на землю, а Маркус продолжал стоять, вглядываясь в черную дыру «муравейника», которая казалась ему теперь бездонной. Ему показалось, что глаз тектона и динамитные шашки были разумными существами. Глаз падал в темный колодец, а динамит, движимый любовью, какую только взрывчатка может испытывать к глазу, следовал за ним. Маркусу пришла в голову мысль столь же провидческая, сколь и изощренная, и он сказал себе: «Она – око, а я – динамит».

– Ложись, идиот!

Это был Ричард. Он схватил Гарвея за щиколотку и дернул так, что тот упал на землю чуть дальше от входа в шахту. И, надо сказать, своевременно: там, внизу, динамит взорвался с глухим, неприятным звуком. Уильям, Ричард и Маркус прижались к земле, но взрыв заставил все три тела легонько подпрыгнуть в воздухе. Спустя несколько мгновений «муравейник» казался ртом великана, который кашлял, извергая дым. После того как оттуда вырвалось темное облако, они стали так черны, словно на них вывалили мешок сажи.

– Я пошел, пошел! – крикнул Маркус, который опять воспрял духом. Он стал спускаться по лестнице. – Прикройте меня!

– Там еще слишком много дыма, – сказал Ричард, лицо которого напоминало черную маску, – ты ничего не увидишь!

– Зато и они меня не увидят, – ответил Маркус.

Он спустился по лестнице со всей скоростью, на которую были способны его коротенькие ножки. В обязанности Уильяма и Ричарда входило стрелять в тектонов, которые осмелились бы приблизиться к нему. Их положение было для этого крайне неудобным: прямо им в лицо поднимался дым, изрыгаемый шахтой. Правда, делать им было особенно нечего. В закрытом пространстве ударная волна отразилась от стен и усилилась. Пол был усеян телами врагов и обломками балок. Большинство тел еще содрогалось в предсмертных судорогах, и Маркусу пришло в голову, что эта картина напоминала ему банку с червяками, которую носят с собой рыбаки. Умирающие тектоны издавали звуки, похожие на конское ржание. Отвратительная вонь, исходившая от растерзанных тел, донеслась до его носа. Это было невыносимо. Гарвей даже потратил несколько драгоценных минут на то, чтобы завязать на голове платок, закрыв рот и нос, как это делают разбойники с большой дороги.

В воздухе шахты висела плотная пелена дыма. Взрыв заставил содрогнуться стены из красноватой земли, поэтому в черном динамитном облаке виднелись багряные вкрапления. Картину дополняла совершенно неожиданная деталь – мириады желтых искр, крошечных, как летающие блохи; это была золотая пыль. Кроме того, на полу, на уровне колен и ниже горели зеленые огоньки. Маркус не понимал, откуда исходит такой странный свет, пока не заметил в скрюченных пальцах некоторых мертвых тектонов какие-то предметы, напоминавшие по форме большие груши. Это было некое подобие прозрачных мешков, вероятно, сшитых из кишок неизвестных животных. Они были наполнены светляками, испускавшими невероятно яркий свет. «Это фонарики тектонов», – сказал себе Гарвей. Множество таких фонарей разорвались во время взрыва, выпустив на волю орды зеленых жучков, которые теперь разгуливали на свободе.

Маркус двигался среди этих блестящих насекомых, испытывая редкостное отвращение. Он содрогался от каждого прикосновения к трупам тектонов и поэтому старался перепрыгивать через них, как лягушка, но все равно то и дело натыкался на руки, ноги, груди и животы. Доспехи подземных жителей хрустели под тяжестью его тела, словно были стеклянными. Гарвей продвигался, то и дело спотыкаясь, и в конце концов растянулся во весь рост на ковре из мертвых тел. Ему пришлось передвигаться ползком. И вдруг он наткнулся на Пепе – вернее, на то, что от него осталось. Это было туловище и обезображенная голова. Его труп не сохранил даже самой малой крупицы человеческого достоинства. Маркус всхлипнул и возвел глаза к небу, моля о прощении. Сверху палили из ружей Уильям и Ричард. Пули жужжали, пролетая над самым ухом Гарвея, точно шмели. Но в тот момент он не опасался за свою жизнь. Уильям нуждается в его помощи, а потому не захочет убивать его. Пока Маркус был нужен Краверам.

Наконец он достиг туннеля, по которому тектоны пробирались в шахту. В руках Гарвей нес три динамитные шашки, связанные веревкой, и довольно длинный фитиль. Чтобы зажечь его, он облокотился на стену под туннелем. Таким образом он мог заметить попытку нападения любого раненого тектона, у которого еще хватило бы духу подползти к нему. Но эта предосторожность оказалась излишней. В шахте были только трупы или умирающие тектоны, и пули братьев Краверов приближали их смерть.

Единственное, чего не предусмотрел Гарвей, была возможность нападения из того самого туннеля, где, как предполагалось, прятались выжившие тектоны. Маркус не заметил, как оттуда высунулась рука и схватила его запястье. Не давая ему бросить динамит, тектон наполовину вылез из дыры и свободным кулаком стал яростно лупить Гарвея по голове: раз, другой, третий. Потом они, сцепившись, покатились по земле. Маркус выронил взрывчатку с зажженным фитилем. Но эти три цилиндра с веревочкой, от которой сыпались искры, для тектона ничего не значили.

– Спасите! – закричал Маркус. – На помощь!

– Если мы выстрелим, то можем ранить тебя! – ответил ему Ричард сверху, из отверстия шахты. – Вы слишком близко друг от друга. Постарайся отбросить его в сторону!

И тут произошло досадное недоразумение. Мы сидели втроем в той же камере, где обычно: Маркус Гарвей и я – по одну сторону решетки, сержант Длинная Спина – по другую. Мне вспоминается, что в тот день я отказался от записей. Мои локти упирались в стол, лоб лежал на пальцах, которые закрывали глаза от света лампы, чтобы он не мешал мне сосредоточиться на рассказе. Я видел картину, которую описывал Маркус, так ясно, будто мне ее рисовали пары какого-то наркотика. Передо мной проплывали умирающие на полу шахты тектоны, корчившиеся, как раненые осьминоги. Я слышал, как кричат, напрягая из последних сил свои голосовые связки, Уильям и Ричард наверху «муравейника». Я вдыхал смрадный воздух копи, в котором носилась желтая металлическая пыль, и различал зеленые огоньки фонариков, которыми пользовались тектоны. Я ощущал мощь врага, видел прямо перед своим носом его каменные доспехи с грязными пятнами на серебристом фоне. Я чувствовал прикосновение тектона и ненависть его сжатых кулаков. И, безусловно, переживал то же отчаяние, которое испытывал Гарвей, сражаясь не на жизнь, а на смерть в глубине заколдованной шахты в Конго. Маркус говорил и говорил, и образы наступали на меня со всех сторон. Что же случилось дальше?

Так вот, на этом самом месте его рассказа вашему почтенному слуге Томми Томсону, этой размазне Томми Томсону, не пришло в голову ничего лучшего, как упасть в обморок. И на этом наша беседа кончилась.

 

17

Я приучился работать по ночам, и каждый раз засиживался за машинкой все дольше и дольше. Однажды в четверть первого ночи мне захотелось чаю, и я пошел на кухню. В коридоре пансиона царила полная тишина, только за какой-то дверью слышался кашель одного из жильцов. Кроме того, само собой разумеется, до моего слуха доносились звуки, издаваемые утробой Мак-Маона.

Чаю не кухне не оказалось, а взять хотя бы щепотку заварки из коробочки госпожи Пинкертон я не отважился. Этот ворон в юбке мог бы поставить на ноги весь Скотланд-Ярд, чтобы найти вора. У Мак-Маона чаю тоже не было, зато я обнаружил огромную бутыль картофельной водки. После недолгих колебаний я унес ее в свою комнату.

Не знаю, что за зелье употреблял Мак-Маон, но я напился в стельку, прежде чем понял, что пьянею. Этот напиток оказался настоящим крысиным ядом, а я – бедным мышонком. Но меня подобный поворот событий ничуть не огорчил. Поскольку напился я не нарочно, то решил устроить себе неожиданный праздник и вместо того, чтобы продолжить работу над рукописью, стал читать все, что написал до этой ночи. По сути дела, четыре пятых романа были уже готовы. Я сказал себе: «Забудь обо всем, Томми, и постарайся прочитать свою книгу, как простой читатель».

Так я и поступил. Мне кажется, моя оценка была справедливой, несмотря на спиртное Мак-Маона, которое бежало по моим венам. Текст был не слишком плохим, даже вовсе неплохим для юнца, которому только что исполнилось двадцать лет. Но мне хотелось знать, получился ли у меня шедевр. Вывод напрашивался отрицательный. До шедевра этой книге было далеко. Какое разочарование!

Чем дальше я читал, тем больше расстраивался. И эту книгу написал я? Меня охватило отчаяние. Куда исчезла любовь Амгам? Где был ужас, внушаемый тектонами? Эти страницы напоминали пейзаж, задернутый густым туманом, – я знал, что было за его пеленой, и мог угадать скрытые силуэты. Но для обычного читателя мое повествование не имело никакого смысла.

Я лег в кровать, чувствуя в желудке страшную тяжесть. Мне казалось, что туда попал огромный камень. Стены комнаты качались. Виной тому были алкоголь и огорчение. Я подумал, что водка Мак-Маона была наподобие тех волшебных зелий, которые уменьшают людей, и превратила меня в лилипута. Пишущая машинка виделась мне огромной, как пианино, а я был крошечным, как молекула. Что мне оставалось делать? Я выпил еще.

Вытянувшись на кровати, я смотрел в потолок и спрашивал себя: «Значит, результатом всех страданий и мучений, всех приложенных усилий стало лишь это посредственное произведение?» Один из самых сильных ударов, который настигает человека в юности, связан с уверенностью молодых людей в том, что для достижения желаемого достаточно только бороться изо всех сил. А это неверно. Если бы порядок был таким, мир бы принадлежал праведникам.

В ту ночь я оставил позади часть своей юности. По крайней мере, у меня создалось ощущение, что за одну ночь я повзрослел больше, чем за весь предыдущий год. В голове у меня возник вопрос: «Стоит ли вообще заниматься этой книгой?» Я предпочел бы уснуть, а не отвечать на него, но, несмотря на это, сделал над собой усилие и стал размышлять. Через час мне удалось привести в некоторое равновесие мои устремления и ограниченность собственных возможностей: я сказал себе, что должен закончить книгу ради Маркуса. А выйдет она плохой или хорошей, не имеет значения: в нашем случае цель оправдывала бесталанность автора. Не ахти какое утешение.

Итак, я был безоружен, мой мозг был затуманен алкоголем и сознанием поражения, и именно в этом состоянии меня застигла катастрофа. Раздался сухой, резкий взрыв, а потом послышался град ударов, словно с потолка посыпалась штукатурка. Господи, какой ужас! Я подскочил на кровати, ничего не соображая. Единственным привычным звуком был голос Мак-Маона. Он слышался за перегородкой, разделявшей наши комнаты. Мой сосед громко вопил, оправдываясь:

– Я тут ни при чем! Честное слово!

Как только я открыл дверь, серое облако пыли ослепило меня. Остальные жильцы тоже вышли из комнат и сгрудились, в пижамах и нижнем белье, посреди коридора. Все были напуганы гораздо сильнее, чем я, – по крайней мере, винные пары притупляли мои чувства и заглушали сознание. Единственным человеком, сохранявшим присутствие духа, был Мак-Маон. Пока остальные визжали и задавали дурацкие вопросы, которые оставались без ответа, он с проворством буйвола носился взад и вперед по коридору, стуча в двери, чтобы убедиться, что все вышли из своих комнат. Сцена напоминала кораблекрушение, стоило только заменить дым водой. Но все было настолько невероятным, что я не мог испытывать ужас. Сам не знаю почему, наверное, стараясь спастись от страшного гвалта, я оказался в столовой пансиона.

Она стояла ровно посередине комнаты, похожая на небольшого металлического кита, вокруг нее были разбросаны щепки и битый кирпич. На потолке виднелась огромная дыра, которую она пробила. Движимый наивной дерзостью пьяниц, я подошел к ней и погладил ее железную спину. Холодная поверхность вызывала дрожь. Мне пришло в голову, что это ощущение можно использовать при описании моих персонажей. Да, я сравню при помощи этой метафоры кожу Уильяма Кравера с кожей Амгам. И только после всех этих размышлений мне пришло в голову задать себе вопрос: «Что, черт возьми, делает бомба посреди столовой пансиона?»

Я поднял голову и увидел через дыру в потолке среди облаков некое подобие гигантской летающей сосиски. Она пыталась скрыться от двадцати или тридцати тонких и ярких лучей света, которые отчаянно метались по небу. Целью аэростата, несомненно, был завод «Ройал Стил». Одно из двух: либо артиллерист на аэростате не отличался меткостью, либо шпион, сообщивший координаты завода, когда-то проживал в пансионате Пинкертонши.

– Она живая! – вдруг закричал Мак-Маон с порога столовой.

Я отскочил в сторону, словно бомба меня укусила. Но господин Мак-Маон имел в виду маленькие струйки дыма, которые вырывались из отверстий на ее корпусе.

– Отсюда надо уходить! – зарычал он и с силой потянул меня за локоть. – Она вот-вот взорвется!

Пыль, поднявшаяся после падения бомбы, все еще висела плотной пеленой в коридоре. Услышав крик Мак-Маона, все устремились по лестнице вниз. Как уже известно читателю, я был пьян, но оказалось, даже сильнее, чем предполагал, потому что ситуация вдруг показалась мне невероятно забавной: в нашу столовую попала бомба. Настоящая бомба! Мак-Маон присмотрелся ко мне повнимательнее. Он увидел мою расплывшуюся в улыбке физиономию, принюхался и понял, в чем дело.

– О господи, – услышал я его голос.

Одной рукой он тянул меня за собой, а другой подталкивал жильцов к выходу. Все кричали, а Мак-Маон – громче всех. Вдруг он обернулся и спросил меня:

– Боже мой, а где же госпожа Пинкертон?

– Настоящая бомба! – Я хохотал, как сумасшедший. – Это же просто невероятно! В нашу столовую упала бомба! Пробила потолок, и стол – в щепки!

– Госпожа Пинкертон! Где вы? – кричал Мак-Маон на ходу и тащил меня за собой.

– Разве вы не знаете, где она? А я знаю! Где ей еще быть? – сказал я.

Мак-Маон остановился, чтобы выслушать меня, но я расхохотался:

– Наверняка договаривается с бомбой о квартирной плате!

Пинкертонша оказалась в своей комнате. Она сидела на кровати и, надо сказать, выглядела перепуганной до смерти. Хаос был слишком велик, чтобы ее крошечные мозги, привыкшие к порядку, могли переварить его. Кроме того, такая дама, как наша квартирная хозяйка, никогда не позволит себе выйти из комнаты в комбинации – ни при каких обстоятельствах. Даже во время бомбардировки. Но Мак-Маон не собирался терять времени. Он взвалил нас, как два мешка с мукой, по одному на каждое плечо и, не слушая возражений, помчался по коридору, словно скаковая лошадь. Так я оказался на спине Мак-Маона. Стоило мне посмотреть вниз, и я видел его каблуки, а когда поворачивал голову, то передо мной оказывалось лицо госпожи Пинкертон, прямо напротив моего. Она была похожа на рыбу, которую поймали на крючок. Я чуть не лопнул от смеха.

– Здравствуйте, госпожа Пинкертон! Мое почтение! – сказал я и приветственно помахал ей рукой, словно мы были двумя приятелями, которые встретились в поезде. Однако, когда Мак-Маон стал спускаться по лестнице, возникли некоторые неудобства. Мне казалось, что меня погрузили на горб верблюда. Оказавшись на улице и отойдя на почтительное расстояние от дома, наш спаситель положил нас на землю. Я так и лежал распростертый на земле, потому что был слишком пьян. Сердобольные соседи помогли мне сесть, но на самом деле ничего страшного со мной не происходило – просто меня тошнило.

Вдруг бомба взорвалась, в небо взметнулось иссиня-черное облако. С того места, где мы находились, было прекрасно видно, как наш пансион взлетел на воздух. Но этим дело не кончилось. Под тяжестью обломков четвертый этаж провалился на третий. Третий – на второй, а второй – на первый. В результате здание сложилось, как гигантская гармошка.

Госпожа Пинкертон безутешно рыдала на груди господина Мак-Маона, который участливо обнимал ее и печально качал головой. Я не успел осознать масштаб трагедии и все еще продолжал смеяться. Откуда-то издалека до меня доносился голос госпожи Пинкертон, которая жаловалась на то, что потеряла в этой жизни все. Смех по-прежнему разбирал меня. Все потерять? Что мог потерять такой бедняк, как я, кроме старого граммофона и пишущей машинки? Тут мой смех оборвался. Книга!

Оригинал вместе с четырьмя копиями на папиросной бумаге остался в доме. Эта мысль моментально согнала с меня хмель. Я прыгнул на Мак-Маона, как тигр, и вцепился в его воротник:

– Господин Мак-Маон! Мы же все потеряли!

– Все, сынок, все… Но зато мы живы, – сказал Мак-Маон.

Его рук хватало и для меня, и для госпожи Пинкертон; обнимать нас обоих не стоило ему никакого труда. Я излил ему свою боль:

– Господин Мак-Маон! Книга осталась в доме!

– Книга? Какая еще книга?

– Моя книга! – в отчаянии закричал я.

Мак-Маон продолжал утешать госпожу Пинкертон.

Свободной рукой он по-мужски похлопал меня по спине и сказал:

– Не огорчайся, дружок. Ведь это же только книга. Другую напишешь.

Господин Мак-Маон не понимал меня. Независимо от того, хорошей или плохой была моя книга, мне оставалось совсем немного, чтобы закончить ее. К этому времени она превратилась для меня в некое подобие банка, куда я вкладывал все усилия своей души. Сейчас этот банк горел, а мне оставалось только смотреть на пламя.

Жители соседних домов наблюдали за происходящим с любопытством и не спешили нам помочь. Это был один из первых воздушных налетов, и лондонцы не предпринимали особых мер предосторожности. Случайное попадание бомбы в наш район казалось им скорее театральным представлением, чем трагедией. Не следует также забывать, что дом, который горел, им не принадлежал. Как я уже говорил раньше, это был огромный домище, который выделялся своими размерами среди соседних домишек рабочих. То, что горел самый крепкий дом во всем районе, придавало сцене опереточный характер.

Пожарные работали всю ночь. Жители пансиона терпеливо сидели на тротуаре на противоположной стороне улицы. Утром люди из соседних домов принесли нам одеяла, чай и печенье. Какая-то добрая душа протянула мне стакан горячего молока. Наверное, я, завернутый в одеяло, выглядел самым несчастным из всех. Я сидел, прислонившись к стене, и все еще не мог поверить, что потерял книгу, никак не мог. Вдруг мелькнула надежда. Один из пожарных шел по направлению к нам с каким-то свертком подмышкой.

– Мы нашли это в доме. Это принадлежит кому-нибудь из вас?

Заря не спеша разливалась по небу, и разглядеть этот предмет не представлялось возможным. По размеру и по толщине свертка мне показалось, что это была кипа листов, слегка обугленных по краям. Сердце у меня вздрогнуло. Бумага не так легко горит, как думают люди, особенно если речь идет о плотно связанном пакете. Я бросился к нему и схватил сверток обеими руками. Но то была не бумага, а деревяшка. Из дырки показалась голова черепахи.

– Мария Антуанетта! – воскликнула Пинкертонша и заплакала, на этот раз от радости.

Так же, как на свете бывают заколдованные дома, бывают и заколдованные книги. Все, начиная с черепахи Марии Антуанетты и кончая немецким кайзером, словно сговорились сделать так, чтобы я никогда не закончил свое произведение. Я погрозил кулаком в небо и заорал:

– Пусть Господь поразит Германскую империю! И ее кайзера! И его аэростаты!

В этот момент появился почтальон на велосипеде. Он стал спрашивать о чем-то соседей, а когда один из них указал на меня пальцем, подъехал ко мне и сказал:

– Господин Томас Томсон? Это вы? Нам стоило большого труда найти вас.

Я не обращал на него внимания, продолжая проклинать Центральные Державы. Но почтальон требовал, чтобы я расписался.

– Теперь вы сможете делать кое-что получше, чем ругать немцев, – сказал он мне весьма любезно. – Вы сможете убивать их, сколько вашей душе будет угодно.

– О чем вы говорите? – пробормотал я. – И где я должен расписаться?

– Это повестка о призыве в армию.

На следующий день я должен был явиться на сборный пункт. Согласно одному давнему закону, который стали вновь применять с началом войны, бывшим воспитанникам казенных детских приютов вменялось в обязанность служить в армии, чтобы возместить затраченные на их воспитание государственные средства. Меня разыскивали с самого начала военных действий. И хорошо еще, что не сочли дезертиром, а не то пришлось бы отвечать перед законом. Какими бы абсурдными ни казались события тех дней, уже через трое суток после получения повестки я носил солдатскую шинель. У меня даже не было времени зайти к Нортону. Думаю, что это к лучшему. Я написал ему записку, где объяснил мое неожиданное превращение из человека гражданского в военного. О гибели книги я не упомянул. С Гарвеем мне даже не удалось попрощаться.

 

18

От удара тектона Маркус едва не потерял сознание. Если выразиться точнее, в голове у него помутилось. Он вдыхал отравленный воздух шахты, а противник продолжал лупить его, словно желая раздробить череп жертвы. Гарвей начал бредить. Сознание своей вины и воспоминания детства перемешались в его мозгу, и вот уже тектон, сидевший у него на плечах и давивший ногами на его грудь, из подземного пришельца превратился в медведя Пепе. Он вернулся из загробного мира и хотел наказать Маркуса за то, что тот выдал его властям маленького городка в Уэльсе. Медведь Пепе говорил: «Ты знаешь, как они со мной поступили, Маркус? Хочешь узнать, как работают машины на бойне для скота, когда их используют, чтобы снять шкуру с медведя?» Потом медведь Пепе превратился в Годефруа-Пепе и спросил: «Ты знаешь, как они со мной поступили, Маркус? Хочешь узнать, как обращаются палачи тектонов с их пленниками?»

– Нет! – закричал вдруг Гарвей. – Я тебя никому не выдавал, Пепе! Они сами тебя увели, потому что мама умерла! Я был совсем ребенком и не смог помешать им, когда они тебя уводили!

Сражавшийся с Маркусом тектон вдруг перестал осыпать его ударами. Даже ему показался странным и неуместным тон Гарвея, столько грусти и отчаяния звучало в нем. Подземный житель стал осматривать свою жертву с видом охотника, который никак не может понять, какую же дичь он подстрелил. Это замешательство противника предоставило Маркусу несколько драгоценных секунд.

За спиной тектона, наверху, он увидел головы Уильяма и Ричарда, которые ожидали, чем кончится схватка. Сплюнув кровь, Гарвей закричал:

– Стреляйте! Ради бога, убейте его!

Ричард решил рискнуть. Каким-то чудом пуля попала прямо в спину тектона. Его лицо не исказилось от боли, на нем скорее промелькнуло выражение удивления, и подземный житель рухнул на Маркуса, как дуб, сраженный грозой.

Гарвей снова оказался в плену, придавленный к земле трупом врага и его тяжелыми каменными доспехами. Он с трудом дышал, а уж сбросить с себя труп ему было вовсе не под силу. А в это самое время неподалеку сгорали последние сантиметры фитиля. Маркус сделал попытку избавиться от мертвого врага и уперся ему в грудь. Он почувствовал под своими пальцами сложный геометрический рельеф мускулистого торса, но не смог его сдвинуть даже на пару дюймов.

– Ты можешь с ним справиться, Маркус! Сбрось его с себя!

Это был голос Уильяма. Ричард не отваживался поддержать его даже морально. После того как он разрядил в тектона ружье, его сердце совсем ушло в пятки. Уильям подбодрил Гарвея:

– Упрись локтями в землю и толкай! Толкай же его!

И каким-то чудом Маркусу удалось освободиться. Он не столкнул тело с себя, а, скорее, выскользнул из-под него. Теперь надо было найти фитиль, этот крошечный огонек, но Гарвей почти ничего не видел: кровь заливала ему все лицо, образуя жидкую маску. Сумрак шахты виделся ему сквозь плотную красную пелену. Тектон разбил ему обе брови, когда колотил по голове, и кровь затекала в глаза, окрашивая все вокруг в алые тона.

Шахта превратилась в сплошное красное пятно. Уильям сверху крикнул ему, чтобы он немедленно потушил фитиль.

Маркусу пришлось искать динамит по шипению фитиля. Он ползал по полу шахты, ощупывая землю, пока не почувствовал, как искра обожгла ему руку. Никто и никогда еще так не радовался ожогу.

Оставалось выполнить задание до конца. Маркус вытер кровь, которая застилала ему глаза, потом выдернул остаток догоравшего фитиля и вставил новый, длиннее прежнего. Затем прислушался: так и есть – из глубины туннеля доносились отзвуки голосов. Несколько тектонов использовали эту нору в качестве убежища, как и предполагали братья Краверы. Маркус зажег новый фитиль и изо всех сил, которые еще у него оставались, бросил взрывчатку в подземный ход. Туннель сворачивал в сторону, а потом спускался вниз.

Динамит исчез где-то в глубине, а Маркус бросился наверх. Поднимаясь по лестнице, Гарвей смог прочитать на лице Уильяма желание столкнуть ее вниз, сбросить его в недра шахты. Но лестницу удерживала и вторая рука – рука Ричарда Кравера, и она это делала с неожиданной решимостью и силой.

Взрыв раздался немного позже, чем они ожидали, а когда это произошло, у них создалось впечатление, что динамит взорвался на большой глубине. Сначала послышался сухой щелчок. Потом раздалось смутное эхо. На протяжении долгих секунд ноги англичан дрожали так, словно их ботинки превратились в пчелиные ульи. Вскоре они получили первое подтверждение того, что кошмар кончился: со всех сторон из сельвы до них донеслись звуки животного царства, которое снова пробуждалось.

– Браво! – воодушевленно сказал Ричард, одобрительно похлопывая Маркуса по спине. – Молодец! Сегодня ты превзошел самого себя!

Вместо ответа Гарвей вдруг засмеялся. Краверы смотрели на него с недоумением, пока Маркус не показал им на их лица. Дым, вырывавшийся из шахты, сделал свое дело. Они казались трубочистами. А может быть, зулусами. Особенно изменился Уильям, который всегда был таким белоснежным, а сейчас стал совершенно черным, от волос до рубашки.

Смех окончательно истощил силы Маркуса. Он не спал целые сутки и сейчас свернулся комочком прямо на земле. Уильям уже забыл о нем.

– Да, жалко, что взрывы испортили перекрытия, – сказал он, заглядывая внутрь шахты. – Потолок может рухнуть на нас. Придется все восстановить.

Но Ричард ответил ему с дрожью в голосе:

– Боже мой… Ты все еще думаешь о золоте? Неужели ты на это способен, Уильям?

Маркус удивился, что такой человек, как Ричард, смог выразить мысль столь глубокую и провидческую. Но Гарвей был изнеможден, и у него не хватило сил поддержать старшего Кравера. Он нуждался в передышке. За его спиной кипел жестокий спор. Братья орали друг на друга. На сей раз Ричард не сдавался. Пережитые события словно придали ему сил, чтобы противостоять брату. Маркус мог бы воспользоваться моментом и приблизиться к палатке Амгам, но у него не было сил даже на это. Едва не падая, он доплелся до костра и лег рядом на землю, полумертвый от усталости.

Маркус закрыл глаза. Одна его щека покоилась на красном песке, том самом африканском песке, таком мелком, словно его просеяли через самое тонкое сито. Лежать на нем было приятно. Со стороны частокола до него доносились ругательства, которыми обменивались Уильям и Ричард. Маркус обнаружил, что возможность не участвовать в перебранке может доставлять человеку большое удовольствие. И в это время, когда его сознание колебалось между сном и явью, в его голове в тысячный раз возникла мысль о ней. Об Амгам.

Что она хотела сказать ему накануне, когда писала странные знаки на земле? Маркус не умел читать даже по-английски, а на языке тектонов и подавно. Амгам была очень умна и знала, что способности ее возлюбленного весьма ограничены. Почему же тогда она делала это?

Прошло несколько минут, прежде чем Маркус понял, что все это значило. Каким же он был глупцом! Амгам ничего не писала – она рисовала. Гарвей постарался припомнить: на рисунке было изображено некое подобие паутины, которая имела одну точку в центре и множество по краям. Что она хотела сказать ему?

«О господи, – подумал Маркус, – а что, если Амгам показывала на рисунке, как тектоны роют свои ходы? Что, если барабанный бой и атаки на частокол были не более чем отвлекающими маневрами, пока враг вел подкоп с другой стороны? А может быть, тектоны хотели заглушить таким образом шум, который производили, чтобы напасть на них с тыла?

Гарвей открыл глаза. Прямо перед ним, заслоняя все пространство, горел лагерный костер. И вдруг костер исчез, словно его поглотила земляная воронка. Перед глазами Маркуса возникла яма, которая с каждой минутой становилась все шире. Ему показалось, что земля в этом месте поляны была содержимым песочных часов, а теперь настал момент, когда ее стало засасывать в нижнюю часть стеклянного сосуда.

Все произошло невероятно быстро. Сразу после того как возникла яма, оттуда показались белые тени тектонов. Их движения были молниеносными, а действия – на удивление согласованными. Эти существа напоминали ящериц ростом с человека. Они бежали по очереди: один – направо, а другой – налево, соблюдая дистанцию, чтобы в них было сложнее попасть из ружья. Маркус закричал во всю силу своих легких:

– Те-е-е-ектоны! – И побежал в сторону частокола.

Уильям и Ричард увидели новую угрозу.

– Заходим внутрь! – сымпровизировал Уильям. – Попробуем закрепиться там!

Его предложение меняло все их прежние планы: три человека оказались бы внутри частокола, а его оборона была обречена на поражение. Маркус остановился. Нет, он никогда не согласится войти опять за эти стены. И вместо того, чтобы подчиниться, Гарвей бросился бежать. Он промчался вдоль частокола и устремился дальше, в сторону сельвы.

Маркус все бежал и бежал. От страха у него подгибались колени. Он бежал все дальше и дальше, но на самом краю леса споткнулся и упал. Маркус обернулся и вздрогнул от увиденной картины.

Уильям и Ричард засели внутри частокола, высунув дула ружей через бойницы, и стреляли не целясь, словно их охватило безумие. Несколько тектонов старались обойти укрепление и влезть на стену. Одному из них удалось подползти к бойнице так, что Ричард его не заметил. Нападавший лег на землю прямо под самым ружьем и схватил двумя руками его дуло. Правда, Ричарду после нескольких рывков удалось снова завладеть своим оружием. Потом Уильям и Ричард, наверное, встали спиной к спине в центре частокола, у «муравейника», и принялись стрелять в тектонов, которые отваживались влезть на стену. Слышались крики Ричарда.

Но Маркуса это уже не касалось. Он перестал быть человеком. Гарвей превратился в зайца. Его уже никто не интересовал, и ничто для него не имело значения. Тектоны! Беги, беги, Маркус Гарвей, спасай твою жизнь!

Он мчался через лес все быстрее и быстрее. Тысячи веток хлестали его по ногам и по лицу. Маркус бежал, пока не почувствовал, что сердце вот-вот выскочит у него из груди. Тогда он остановился и спрятался у подножия огромного дерева. Гарвей свернулся клубочком, обняв руками колени, между стволом и огромным древесным контрфорсом. Издалека с поляны до него доносился шум битвы: выстрелы и крики были еще слышны. Уильям и Ричард подбадривали друг друга. Приказания, которые отдавали тектоны, внушали ужас. На что были похожи их голоса? Никогда прежде Маркус не слышал ничего подобного.

Он не знал, что делать. Гарвей дрожал всем телом, словно сумасшедший, которого поставили под холодный душ. Он уткнул лицо в колени и закрыл глаза. Порой выстрелы и крики становились громче; иногда грохот прекращался, как будто битва кончилась, но потом раздавался с новой силой. Краверы, наверное, использовали динамитные шашки как ручные бомбы, потому что время от времени слышались взрывы. В какой-то момент Маркус открыл глаза. Прямо перед ним стоял человек.

Он был невероятно маленький, его черная кожа отливала краснотой. Вместо одежды на нем был только кусок древесной коры, который прикрывал его член. В руках он держал копье, но его вид не казался угрожающим. Этот человек не был ни плохим, ни хорошим. Перед Маркусом стоял человек иного типа. И этот человек не понимал, что происходит. Он строго смотрел на Гарвея, потом переводил взгляд в сторону поляны, где раздавался шум, а потом снова смотрел на Маркуса, словно требуя от него объяснений.

Гарвей понял, что для него тектоны и англичане казались совершенно одинаковыми. Для этого человека не существовало разницы между Маркусом и Краверами, между Краверами и тектонами. Единственной реальностью для него было непонятное сражение и неприятные звуки. Он снова взглянул на Маркуса с выражением крайнего презрения, словно спрашивая: что все это означает?

Гарвей ничего не ответил и ничего не предпринял. Он продолжал дрожать, скорчившись у подножия дерева. Человечек повернулся и ушел. Он двигался как кошка: не оборачиваясь назад и не производя ни малейшего шума.

Битва продолжалась. Маркусу казалось, что она не кончится никогда, но вдруг выстрелы, крики и взрывы стихли. Сначала наступила почти полная тишина, а потом синкопический ритм джунглей возобновился снова.

И что же предпринял Маркус, когда наконец отдышался? Он вернулся на поляну. Когда я спросил его о причинах столь нелогичного поведения, Гарвей не смог мне ничего объяснить.

Какая несуразица! Я прекрасно мог бы понять Маркуса, если бы он остался на поляне, чтобы участвовать в сражении; и понимал его паническое бегство. Однако для меня оставались неясными причины его добровольного возвращения в этот кромешный ад. Гарвей знал, что братья Краверы не смогут долго удерживать оборону, и видел, как тектоны перелезали через частокол, преодолевая последнее препятствие. И, несмотря ни на что, он вернулся на поляну.

Я продолжал расспрашивать его, потому что хотел понять его реакцию. Но Маркус не смог объяснить этот эпизод, как и многие другие. В таких случаях он, казалось, терял дар речи, потому что ему было не под силу описать грандиозность событий, о которых он мне рассказывал. Я никогда не упрекал его за молчание или за долгие колебания. Наоборот, пытался помочь ему. Очень часто мне приходилось пробираться на ощупь по запутанным лабиринтам сюжета. Но я понимал, насколько тяжело ему было вспоминать о событиях в Конго. К тому же он делал это в отчаянной для себя ситуации: сидя в тюрьме, где его ожидала виселица.

С другой стороны, случай Гарвея прекрасно иллюстрировал положение личности, которую победили жизненные обстоятельства. Любой человек может попасть под лавину, оказаться на войне или испытать разочарование. Однако не каждый способен описать лавину, войну или разочарование. И уж конечно, такому неучу, как Маркус, это было не под силу. К тому же я требовал от него логичного повествования о мире, в котором не существовало видимой логики.

Итак, почему же Маркус Гарвей вернулся на поляну? Проведя подробнейший допрос, я пришел к одному-единственному выводу.

Было ли Маркусу известно, что его ожидало? Я заключил, что, безусловно, он об этом знал. Подобное утверждение столь же верно, как то, что Маркус был неразрывно связан с Амгам и уже не мог покинуть ее, что бы ни произошло. Существовало только одно логичное объяснение поведения Маркуса: такая вещь, как любовь, не подчиняется логике. Любовь невозможно отмерить, применяя такие рациональные инструменты, как линейка и циркуль.

Маркус раздвинул перед собой последнюю завесу ветвей, которая отделяла его от поляны. День умирал. Солнце превратилось в оранжевый шар, который раскачивался над кронами деревьев. Уильям и Ричард, которых Гарвей не рассчитывал увидеть живыми, сидели на земле спиной к спине, понурив головы. Они были связаны, и их караулил один-единственный тектон. Их лица все еще оставались черными от дыма и пороха битвы. В этой картине было что-то неестественное. Братья Краверы всегда были воплощением дерзкой ярости, всегда наносили удары. Эти люди были рождены для побед, для покорения мира. А теперь оба казались беззащитными, покоренными неведомой силой. Они напоминали факелы под дождем.

Маркус заметил пятерых или шестерых тектонов, которые отдыхали около палаток. Еще один стоял неподалеку от его укрытия, спиной к Гарвею. У всех тектонов черепа были овальной формы, а у этого – почти конической, похожей на пулю. Он был невероятно высок, ростом более двух метров. Лучи вечернего солнца делали его тень длинной, как у жирафа. Тектон держал свой шлем под мышкой и смотрел прямо на закат, высоко подняв подбородок. Его поза отличалась аристократической элегантностью. Он казался воплощением идеального образа офицера: стройный, подтянутый. Несмотря на то что страшная битва закончилась недавно, его доспехи снова блестели чистотой. У него даже хватало времени проявить интерес к солнцу. Он не просто наблюдал за этим небесным светилом – он словно хотел проглотить его.

Тектон вдруг обернулся и обнаружил Маркуса. Его лицо напоминало лошадиную морду: крупные черты и вытянутые скулы. Черные зрачки его огромных кошачьих глаз, потеряв из виду солнце, сократились с невероятной скоростью. Но тектон не стал нападать на Гарвея. Напротив, он спокойно подошел к нему, свободной рукой взял его за локоть и подвел к тому месту, где сидели Уильям и Ричард. В его поведении не было никакой враждебности, он сопровождал Маркуса так, словно тот был слепым, а он помогал ему перейти улицу. Гарвей не оказал никакого сопротивления, удивляясь своей покладистости. Он озирался по сторонам, пытаясь найти Амгам, но это ему не удалось. Тектон велел ему сесть рядом с братьями Краверами, потом отошел на несколько шагов и снова погрузился в созерцание солнца.

– Где она? – спросил Маркус.

– А где был ты? – ответил ему вопросом Уильям.

– Если мы военнопленные, то с нами должны обращаться соответственно, – размышлял Ричард. – На это есть международные соглашения.

Услышав этот комментарий, Маркус долго не мог выкинуть его из головы. Как мог такой человек, как Ричард Кравер, требовать, чтобы к нему были применены международные военные соглашения? Ричард ничего не понимал. Или просто не желал понимать.

До самой ночи тектоны занимались тем, что отдыхали и исследовали свою добычу. Маркус понял, что лишь немногие из них выжили после взрыва и выстрелов. Он посчитал их: пять, шесть, семь. Семь, только семь.

Однако, когда стемнело, тектоны подошли к пленникам. Элегантный офицер сказал что-то англичанам, а остальные принялись бить их ногами и кулаками. Безусловно, это была месть за убитых сородичей. Пленники закрывали головы и пах в надежде, что побои когда-нибудь закончатся. Но конца им не было видно. Уильям, Ричард и Маркус находились в центре круга, образованного тектонами, и те яростно избивали их. Постепенно удары стали более размеренными и точными. Маркус заметил, что офицер повторяет одни и те же звуки. Теперь побои были не просто наказанием. Тектоны использовали их как общепонятный язык. Гарвей увидел, что офицер указывает на их тела своим тонким и длинным пальцем. Что он хотел им сказать?

Боль – это учитель, который требует немедленных результатов. Маркус снял с себя рубашку, и тектоны в качестве вознаграждения прекратили его бить.

– Снимайте с себя одежду! – подсказал братьям Гарвей.

Уильям и Ричард подчинились. Пока они снимали с себя куртку и рубашку, их оставили в покое, но стоило им задержаться, как удары посыпались вновь. Им не позволили сохранить даже нижнее белье. Раньше Маркус видел только загорелые руки и шею Ричарда, а сейчас он обнаружил, что под одеждой его кожа была розовой, как у поросенка. Тектоны засмеялись.

Вид смеющихся тектонов внушал ужас. Со всех сторон англичан окружали лица, белые, словно луна в ночи, и бледные, как у мертвецов. Их смех напоминал карканье ворон. Губы у тектонов были гораздо уже, чем у людей, а зубы покрывал желтый налет. Они показывали пальцами на бедра англичан и смеялись. В их хохоте в равных долях перемешивались зависть, ирония и ехидство. Они сопровождали свой смех восхищенным подвыванием, похожим на вой волков. Пленники старались прикрыться руками, но победители отводили их, чтобы предмет восхищения оказывался на виду. В конце концов под градом ударов англичанам ничего не осталось, как положить руки за головы.

– Почему мы должны сносить эти издевательства? – воскликнул Ричард. – Мы же англичане.

– Не делай глупостей, – предупредил его Уильям. – Раздевайся.

Самым нелепым было то, что Ричард уже был совершенно голым. На нем оставались только шерстяные гольфы, которые были закреплены на его икрах серебряными кольцами. Эта деталь туалета стоила ему жизни.

Металлические кольца стали предметом вожделения одного тектона, который присел на корточки, чтобы присвоить их себе. Ричарда это взбесило, и он ударил вора ногой прямо по носу. Остальные тектоны набросились на него. Ричард сопротивлялся. Его руки время от времени мелькали среди кучи белесых конечностей. Борьба длилась уже несколько минут, когда послышался треск, словно раскололся большой орех. Это было колено Ричарда. Он не мог больше сопротивляться, и тектоны забыли о своей жертве, которая стонала и извивалась на земле, как червяк. Ни Уильям, ни Маркус не смогли ему помочь: тектоны подошли к ним и положили перед каждым предметы, по форме напоминавшие половинку яйца. Они походили на панцири гигантских черепах, которые обитают в южных морях. Наверное, внутри были уложены вещи, прикрытые сверху специальной тканью. По бокам висели черные кожаные ремни. Маркус и Уильям рассматривали эту странную скорлупу, не зная, что с ней делать. Новые побои. Англичане прикрепили скорлупу к своим спинам, словно это были рюкзаки. Удары прекратились.

Тектоны снова заинтересовались Ричардом. Парочка подземных жителей рассматривала его поврежденное колено, как конюхи изучают ногу лошади.

– Встань на ноги, Ричард, встань на ноги! – закричал Маркус, не убирая рук с затылка.

– Не могу! – стонал тот. – У меня сломано колено.

– Ты можешь идти! Ты должен! – настаивал Маркус.

Уильям понял, в чем дело, и присоединился к Гарвею:

– Давай, Ричард! Взваливай скорлупу на спину и шагай!

Один из тектонов достал нож с широким и коротким лезвием. Ричард увидел это.

– Мне уже лучше! – закричал он. – Вы слышите? Я здоров как никогда!

Что такое Конго? Конго – это не просто место. Конго – это противоположная сторона вселенной. Понял ли это перед смертью Ричард Кравер? Тектон вонзил нож ему в затылок.

Вероятно, лезвие затронуло какой-то нерв, потому что ноги и руки Ричарда неестественно вытянулись и напряглись, словно по ним пробежал электрический ток. Его тело сотрясалось в конвульсиях, но он не умирал. Никак не мог умереть. Тектон пытался добить его неловкими ударами. Второй тектон осуждал неопытность палача. Ричард корчился в страшных судорогах, его крупное тело содрогалось, глаза закатились. Понадобилось еще два удара. И еще три.

Потом оставшиеся в живых англичане получили новые пинки. Не оставалось ни малейшего сомнения: тектоны уводили их внутрь шахты. Маркус и Уильям спустились вниз по лестнице, а тектоны – по веревкам, которые свисали с краев «муравейника». Когда все оказались в подземном зале, два тектона залезли в один из туннелей головой вперед. Другие положили скорлупу, которую нес Маркус, в тот же ход. Используя решительные жесты и гримасы, они объяснили, что от него требовалось: залезть в туннель и продвигаться вглубь, толкая перед собой скорлупу. Маркус отказывался в это верить. Он начал сопротивляться. Им никогда не удастся загнать его в эту щель, никогда. Гарвей почувствовал на своем теле руки: одни прижимали его локти к туловищу, другие нажимали на затылок, стараясь наклонить голову. Маркус сражался, как сумасшедший, на которого надели смирительную рубашку. Дубинка больно ударила его по губам. Он выплюнул осколки зубов с кровью прямо в лицо врагам. Его не заставят туда влезть! Пока он упирался, появилась она, Амгам.

Тектоны встретили ее немым ропотом. На ней все еще были белая рубашка и брюки Уильяма. Она подошла к Гарвею. Тектоны перестали избивать его и взирали на эту сцену с притворным равнодушием. Маркус понял, что соплеменники принимали ее без особого энтузиазма. Она была одной из них, и в то же время полностью от них отличалась. Он заметил также, что высокий и стройный офицер уделял девушке знаки внимания: вежливо остановил ее жестом и стал задавать вопросы, словно знал ее много лет. Его голос звучал мягко, а ответы Амгам были резкими. Маркусу никогда не могло бы прийти в голову, что мужчина-тектон может разговаривать так нежно. Рука офицера преграждала ей путь и не давала приблизиться к Гарвею. Маркус почувствовал, как сжалось его сердце: даже в этот отчаянный миг он успел понять, что офицер и Амгам были идеальной парой. Уильям опускал голову все ниже и ниже. Перед ним стояла женщина, которая была его пленницей много ночей подряд. Одного ее слова было бы достаточно, чтобы тектоны четвертовали его, предав медленной и мучительной смерти. Но она даже не взглянула на него. Все ее внимание посвящалось сейчас Маркусу.

Амгам погладила его по щеке, и Гарвей почувствовал тепло ее горячего прикосновения. Следуя пожеланию Маркуса Гарвея, я не буду воспроизводить здесь смысл тех слов, которые она ему сказала и которые он прекрасно понял. (Каким бы это ни выглядело смешным сейчас, шестьдесят лет спустя, и, несмотря на все, что произошло за эти годы, я по-прежнему с уважением отношусь к его просьбе.) Амгам поцеловала его в губы. И этот поцелуй в присутствии остальных был не просто поцелуем. Мне кажется, что этот жест был диаметрально противоположен движению руки, которая с готовностью брала динамитные шашки.

Тектоны разлучили их. Маркус возобновил свое сопротивление, потому что не знал, что сражается с настоящими мастерами укрощения строптивых рабов. В руках у них были черные гибкие дубинки. Его стали бить по почкам, доставляя страшную боль. Маркус стонал и издавал резкие крики, похожие на скрежет несмазанных дверных петель. Он никогда не войдет в туннель!

Он вошел туда. И еще как вошел!

 

19

С тех пор как я попал в действующую армию, у меня была только одна цель: держаться как можно дальше от врага.

Мое поведение подчинялось чрезвычайно простой логике: если уж немцы смогли сбросить трехсоткилограммовую бомбу прямо в столовую пансиона, страшно подумать, что они сделали бы со мной, окажись я поблизости от них. К несчастью, мои намерения не совпадали с теми планами, которые строила мне судьба.

Весьма вероятно, что сейчас кто-нибудь из читателей спросит: неужели он и вправду собирается прервать свой рассказ в тот самый момент, когда Маркусу грозит смертельная опасность, и развлекать нас историями из своей жизни?

Да, именно это я и намерен сделать. Почему? Просто потому, что мне охота поступить так.

Перечитав страницы, написанные до этого момента, я заметил, что в книге недостаточно четко просматривается одна линия. Совершенно ясно, почему так получилось: мощь конфликта между ужасом и любовью в этом повествовании затмевает ту причину, которая заставила меня взяться за перо.

Я хочу, чтобы всем стало ясно: моя новая книга – это не история Маркуса Гарвея, и даже не история любви Амгам и Маркуса. Перед вами история истории. А именно – история любви Томми Томсона к Амгам. И я рассказываю о моем пребывании в окопах потому, что это имеет прямое отношение к книге.

Меня направили в пехотные войска. Когда моя часть уже находилась на французской территории и мы ожидали отправки на фронт, в лагере появился какой-то офицер. Он приказал нам построиться перед палатками цвета хаки и попросил выйти вперед добровольцев для артиллерийских частей. Я вышел из строя. Мне представлялось, что артиллеристы ведут сражение с врагом с большого расстояния, и если мне немного повезет, то я, возможно, за всю войну не увижу ни одного немца. Святая простота!

Мне не пришло в голову, что слово «доброволец» в его речи стояло на первом месте, а слово «артиллерия» – на втором. Я стал разведчиком-наблюдателем артиллерийской батареи. В мои обязанности входило проникать в нейтральную зону и ползком пробираться до какой-нибудь позиции, а оттуда наблюдать за линией обороны противника и направлять огонь наших орудий. Иными словами, через три дня после того, как я поднял руку, я уже полз под дождем по мокрой глине под самым носом у немцев.

Не думаю, что за всю историю британской армии в ее рядах служил «томми» более бестолковый, чем рядовой Томас Томсон. Мне нужно было ползти по-пластунски с переносным телефоном и тянуть за собой кабель. Совершенно очевидно, что немецкие снайперы получили приказ ликвидировать всех разведчиков-наблюдателей артиллерии. В довершении всех бед какой-то гений от интендантства выдал мне шлем, который был в три раза больше, чем моя голова. Он болтался на ней, сползая то на левое ухо, то на правое. А иногда и того хуже – закрывал мне глаза, как длинный козырек. Но не бывает худа без добра – я мог обходиться без зонтика. На протяжении недели моей фронтовой эпопеи дождь шел не переставая. Он лил как из ведра! Как, скажите на милость, я мог сообщать артиллерии о передвижении противника, если мне с трудом удавалось разглядеть свои пальцы, когда я вытягивал руку перед собой?

Там, в нейтральной зоне, долгими часами лежа на земле, я был предоставлен самому себе, и у меня оказалось достаточно времени, чтобы подумать о своем будущем. Я решил, что стану новым доктором Флагом. Почему бы и нет? Если я раньше работал на него, то что могло помешать мне теперь занять его место? Надо будет только предложить свою идею какому-нибудь издателю, способному пойти на риск. Любой предприниматель в области издательского дела вцепится в меня обеими руками. Мы могли бы начать публиковать новую серию, которая бы составила конкуренцию повестушкам старого Флага. Я сам писал бы все книги. Без всяких негров.

Мне вспоминается, что утро шестого дня моего пребывания на фронте было безоблачным. Дождь перестал. Я лежал на вершине холма, и эта небольшая возвышенность и сухой воздух позволили мне впервые окинуть взглядом пейзаж этого края. Мне стало ясно, что океан грязи располагался как раз между английскими и немецкими позициями. В тылу немецких войск моим глазам открылась зеленая французская равнина, свежая после дождя и утыканная колокольнями. Они виднелись повсюду, поднимаясь к голубому небу тут и там и разрывая линию горизонта. Колокольни были невероятно красивы. Они возвышались, как стройные и изящные башни, не давая взгляду следовать дальше, словно глаз бросал там якорь.

Мне не могло прийти в голову, что кто-нибудь может решиться причинить зло этим шедеврам средневековой архитектуры. И вдруг одна из этих колоколен обрушилась с каменным стоном. Сначала я подумал, что виной тому был случайный выстрел нашей артиллерии. Но тут другие колокольни стали падать одна за другой. Какая жуткая картина! Я наблюдал за горизонтом в бинокль, но стоило мне остановить глаз на какой-нибудь колокольне, как она исчезала в облаке дыма и пепла. Создавалось впечатление, что их засасывала земля, и я понял, что это были контролируемые взрывы. Иными словами: немцы уничтожали любые предметы на местности, которые могли бы служить ориентирами для разведчиков-наблюдателей артиллерии противника. В моей душе возникло смутное чувство вины.

Не спрашивайте меня, как это получилось, но я каким-то образом установил связь между своим будущим в качестве нового доктора Флага и своей частью вины в этих разрушениях. Изначально я не нес никакой ответственности за то, что немцы решили взорвать эти каменные произведения искусства. Но, с другой стороны, безусловно, война уничтожала эти колокольни потому, что кто-то на них смотрел. И этим человеком был я.

Мне не пришло в голову сопротивляться, когда меня отправляли на эту войну. Я пошел на фронт, как баран на бойню. А надев баранью униформу, я принял на себя ответственность, которую несут бараны. Бараны не невинны, они просто глупы. Что сказал я однажды Маркусу Гарвею? «Я бы никогда не поехал в Конго». Вранье. Невозможно было представить себе бойню страшнее, чем та война, а ведь она шла в самом сердце Европы. В тот день, когда я согласился пойти на фронт, я превратился в Маркуса Гарвея, который протягивал руку, чтобы братья Краверы вложили в нее горящую динамитную шашку. Он кидал шашки вручную по одной, а я направлял огонь крупнокалиберных орудий. Чьи действия, по сути дела, были хуже?

Я свел воедино две свои мысли. Мне следовало понять это раньше. Если бы я согласился превратиться в будущем в нового доктора Флага, если бы отказался от литературы, чтобы посвятить свою жизнь обычному кропанию повестушек, то пополнил бы ряды людей, которые смиряются со своим положением. Каждая ненаписанная мной хорошая книга стала бы разрушенной колокольней. Я понял это и сказал себе: «К черту Флага, я не негр Флага и Флагом быть не хочу. Мне надо вернуться домой и писать свой роман, переписывая его, если понадобится, тысячу раз, до тех пор, пока не получится настоящая книга».

И наконец наступил седьмой, последний день моего пребывания на фронте. Мне никогда его не забыть. Я сидел в воронке, которую оставил крупный снаряд. Раструб ее был шире, чем круг малышей из детского сада, когда они водят хоровод. Снова пошел дождь. Я постарался как можно плотнее вжаться в углубление этого подобия лунного кратера. К вечеру началась сильная перестрелка артиллерии. Моя воронка находилась ровно на половине пути между английскими и немецкими позициями, поэтому снаряды с одной и с другой стороны описывали параболы как раз над моей головой. В этом пиротехническом спектакле, который мог посоперничать по своей мощи с природными явлениями, заключалась своя особая красота. Ночь длилась бесконечно. Я лежал под огненным сводом, и дождь с него лил еще сильнее, чем раньше. С краев моего несуразно большого шлема текли струи воды. Никогда в жизни я не промокал так сильно, как в ту ночь. Мне ничего не оставалось делать, как свернуться в клубочек, обняв руками колени; так делают дети, когда прячутся в своем тайнике.

Двигаться я не мог и поэтому стал думать о ней, об Амгам. Вначале я постарался в мельчайших деталях воссоздать в голове ее образ. Матовая белизна кожи, шесть пальцев, ногти с тонко прочерченными лунками… Мне кажется, я вижу самого себя, как сейчас: Томми Томсон, скорчившийся в глиняной каше, мокрый до нитки, руки скрещены на коленях, вода плотным занавесом течет со шлема… Потом я подумал о клиторе Амгам. Маркус никогда не упоминал о нем. Какой он был? Такой же белый, как вся ее кожа? Почему он не мог быть черным, таким же, как зрачки ее глаз? Или красным? Синим? Желтым? В книге я, конечно, ничего не писал о ее клиторе. Это бы показалось слишком непристойным. Однако сейчас, когда снаряды немецкой артиллерии встречались в воздухе прямо над моей головой со снарядами англичан, я предавался размышлениям о клиторе женщины из племени тектонов.

Дождь и град бомб прекратились рано утром. Это произошло одновременно, словно метеорология и артиллерия заключили наконец перемирие. Все мое тело застыло, руки и ноги затекли и стали как деревянные. Наступившая тишина казалась еще более тревожной, чем недавний грохот. Я забеспокоился. Наверное, мне стоило вернуться в окопы англичан, и как можно скорее. Я осторожно выглянул из своего убежища и увидел картину, достойную чистилища: фиолетовые и оранжевые волны тумана плыли в мою сторону.

Никогда еще такое короткое слово не скрывало столько ужаса: газ! Нынешнему поколению трудно понять страх, который внушало его применение на поле боя. Газ! Я надел маску, но резинки неплотно прилегали к моему затылку. Я вылез из воронки и пополз, работая локтями и коленями. Но далеко уйти мне не удалось. Обернувшись, я увидел за газовым облаком в сотне метров от себя тысячи фигур, которые приближались ко мне. Немцы! Они атакуют английские позиции. А значит, и меня.

Даже теперь иногда мне снится по ночам то утро во Франции. За пеленой газа немецкие офицеры свистками подгоняли свою пехоту. Я помню их крики, их колючий язык, полный ругательств и щелчков кнута. Солдаты, одетые в зеленые шинели, заляпанные грязью, несли наперевес винтовки с длиннющими штыками. Их шлемы были гораздо меньше наших и казались игрушечными ночными горшками. Окошки для глаз на противогазах были большими и круглыми. Противогазы и шлемы целиком закрывали их головы, и солдаты походили скорее на каких-то насекомых, чем на людей; их легко можно было принять за марсиан.

Стекла моего противогаза запотели. Меня охватил страх. Оставаться на месте означало быть убитым немцами, но и отходить к нашим позициям было не менее опасно: скорее всего, в суматохе меня бы подстрелили свои – на этом фланге стояла бригада ирландцев. К тому же несколько дней тому назад в Ирландии начался мятеж, и все сомневались в верности этой бригады. (Потом я узнал, что они удерживали свои позиции с храбростью, достойной лучшего применения.) В отчаянии я решил вернуться в свою воронку, спрятаться там и притвориться мертвым. Однако мне не пришло в голову, что газ имеет обыкновение застаиваться в низменных местах. Через несколько минут я оказался внутри огромного пузыря газа, наполовину фиолетового и наполовину оранжевого. Противогаз был плохо закреплен и болтался на моем лице так же, как шлем на затылке. Я взглянул вверх и на секунду увидел мир таким, каким видят его рыбы. Волна немцев захлестнула мою позицию. Надо мной мелькали их ноги и сапоги. Некоторые из них задерживались, пытаясь спрятаться за высоким краем воронки от огня англичан, но офицеры заставляли их двигаться вперед. Следом за ними шли еще немцы. А потом еще и еще. Никогда бы не подумал, что в мире столько немцев. Что мне оставалось делать? Если продолжать прятаться внизу, меня очень скоро убьет газ. А если попытаться вылезти из воронки, то обнаружат немцы. Поэтому я просто стал зарывать голову в землю, как это делают страусы. Глаза у меня раздулись, как два яблока; по стеклам противогаза побежали красные слезы. Я понял, что плачу кровью, и стал рыть землю руками, чтобы спрятаться в мягкую и влажную почву. Мои движения напоминали усилия пловца, который хочет опуститься на дно. Сначала я говорил себе, что поступаю так, чтобы спрятаться от немцев, но на самом деле у меня не оставалось другого выхода.

И в это время у меня начались токсические галлюцинации. Наш инструктор объяснял нам, что газ, попадая в организм, мешает поступлению кислорода в мозг, и человек начинает бредить. Я сознавал, что картины, которые возникали передо мной, были галлюцинациями, но от этого они не теряли своей реальности.

Земля стала жидкой. Вначале она казалась океаном отвратительных оранжевых и фиолетовых тонов, но потом эти два цвета слились, превратившись в мягкий темно-зеленый фон. Противогаз позволял мне осматривать этот чудесный подводный мир. Правда, не хватало воздуха. Но я подумал, что, по крайней мере, умру, созерцая такую красоту. Когда же дышать стало совсем нечем и мои легкие уже были готовы взорваться, передо мной появилась какая-то фигура. Она поднималась вверх маленькой белой искрой из черноты невероятных глубин. Это была она.

Наши тела приближались друг к другу в этом жидком, прозрачном и зеленом мире раздражающе медленно. Да, это была она. Газ, попавший в мои легкие, делал ее черты еще более яркими, чем я старался их себе представить, строя свое повествование. Мне привиделось, например, что ее голова была грушевидной формы с чрезвычайно широким лбом. Этот лоб наверняка противоречил моим эстетическим взглядам, но тогда казался прекрасным. Она улыбалась, и кожа на ее щеках слегка волнилась.

Я протянул руку вниз, к ней. А она тоже подняла руку вверх – ко мне. Этот простой жест сделал меня невероятно счастливым. Ее пальцы были уже совсем близко. Но наши руки не встретились. Мне ясно одно: если бы мы дотронулись друг до друга, я никогда не написал бы этих строк.

Представим себе сейчас нечто противоположное обвалу, какую-то природную силу, которая не увлекает нас за собой вперед, а наоборот, втягивает назад. Мне казалось, что железные плоскогубцы вцепились в мои щиколотки и потянули, удаляя от Амгам. Должен признаться, что эти плоскогубцы вернули меня к реальности.

Мне больше никогда не довелось очутиться так близко к несказанному. Я знаю, о чем говорю. Выходит, у меня совсем нет самолюбия, если я утверждаю, что один из самых главных моментов моей жизни был обусловлен галлюцинацией под влиянием отравляющего газа? Пусть будет так.

Следующее мое воспоминание связано с гораздо более прозаическими обстоятельствами, хотя и тоже аномальными: я проснулся с закрытыми глазами. И не мог их открыть. Плотная повязка закрывала мое лицо. Я глубоко вздохнул, и мои легкие наполнились запахами эфира и мяты. В голове мелькнула догадка: больница. И если запахи были такими нежными, должно быть, фронт далеко. Наверное, я провел тут много дней, не приходя в сознание. Я машинально протянул руки к лицу, но женский голос остановил меня диким криком:

– Не трогайте повязку! Не снимайте с глаз бинтов, а то ослепнете!

Я подчинился и услышал еще два голоса: это были врачи, которых очень удивил мой случай.

– Вы должны бы были умереть, – объяснил мне один из них. – Поэтому нас так интересует ваша ситуация.

Я радовался тому, что моя жизнь заинтриговала их настолько, что они захотели спасти ее. Они знали о моем ранении только то, что я получил его на участке фронта, где применяли газы. Человеку, оказавшемуся на переднем фланге, по всем прогнозам грозила более верная смерть, чем рыбе в пустыне. После долгих расспросов они пришли к заключению, что я спасся благодаря астме: из-за этого заболевания я вдыхал меньше воздуха, чем обычные люди, и это помогло мне избежать гибели.

– У вас астма? – удивился второй врач. – Но разве можно отправлять на фронт астматиков?

– Именно это я и спросил на призывном пункте, – оправдывался я. – Но меня не слушали.

– Теперь война для вас закончилась, – заключили они.

И ушли.

Что касается обстоятельств моего спасения, никто не смог сообщить мне никаких подробностей. Врачи и медсестры знали только, как я попал к ним. Пока я был без сознания, меня переправили из санитарного пункта на передовой в военный госпиталь, а оттуда в этот санаторий. Своего спасителя я так и не нашел.

Кто вытянул меня из воронки за ноги? Неизвестно. Мне всегда хотелось думать, что этот человек был немцем. И если он столь великодушно спас мне жизнь, пойдя против интересов своей родины, это было бы неопровержимым доказательством одного обстоятельства, лишь одного, но чрезвычайно важного: на этом поле битвы, где сражались тысячи солдат, был, по крайней мере, один человек.

 

20

Через несколько месяцев после того как почтальон, приехавший на велосипеде, вручил мне повестку о призыве в армию, я снова оказался на том самом месте, где получил ее: на тротуаре напротив развалин пансиона госпожи Пинкертон. Здесь все осталось по-прежнему: дом напоминал сложенную гармошку. Городские власти распорядились оцепить этот участок и установить за ним полицейский надзор, чтобы отпугнуть мародеров. Больше они ничего не предприняли.

Зачем я вернулся на развалины пансиона? Мне кажется, причиной тому была глупая ностальгия или желание получить некую точку отсчета для того, чтобы сориентироваться в новой жизни. Я присел на чемодан и некоторое время рассматривал дом, перебирая воспоминания, словно листая книгу, пока не заметил на одной из колонн разрушенного дома записку. В ней говорилось следующее:

Здраствуй, Томми. Эсли ты читает ето то значить ты живой, и мы все очени очень радуемси что ты живой и не умерл. Марияантуанета тожи радуится, честная слова. Канечно может быть ты типерь инвалит, и у тибя нет руки, или двух рук. Аможит, одной ноги или целых двух. А может ты вобще без рук-без ног, патаму как на вайне стреляют и там многа взрывоф. Нам всем и Марияантуанете все равно целый ты или тибе чего не хватает, буть уверин. Можит у тебя глаза павыскочили и ты слепой сафсем. Коли ето так папроси добрых людей прачитать тибе записку, патаму как она от миня.

Мы типерь в другом месте жывем. Я тибе писал аб этам в твой полк, но ты ни отвичаешь, а из палка отвичают, што тибя в палке больши нет, што ты записался дабравольцим вартиллерию, а сказать где ета вартиллерия мне ни хатят из-за ваенай тайны (не панимаю наша ета вартиллерия или немцев).

Эсли прочтешь ета письмо, сиди на мести. Ты сять и жди. Ты сять и жди. Никуда не хади, чорт тибя дири.

Твой добрый друк и таварищ па пансиону

МакМаон.

Я подчинился, но ждать мне не пришлось. За своей спиной я услышал хорошо знакомый голос:

– Томми!

Я воздержусь от описания нашей бурной встречи. Мак-Маон был очень сентиментален и расплакался, а когда он сказал мне, что, повесив записку, каждый день регулярно приходил посмотреть, не вернулся ли я, у меня тоже на глаза навернулись слезы. Тут мы зарыдали вместе и обнялись, и ощущение дружеского объятия и общих слез заставило нас плакать еще сильнее. Но не стоит больше распространяться об этом.

Мак-Маон во что бы то ни стало хотел нести мой чемодан, и мне пришлось уступить. По дороге к новому пансиону он рассказал мне обо всем, что случилось за время моего отсутствия.

Единственный раз в жизни предусмотрительность госпожи Пинкертон сослужила ей хорошую службу. Компания, которой она десятилетиями оплачивала страховку дома, компенсировала ей все убытки. Более того: наш дом подвергся вражеской бомбардировке одним из первых в Англии, и страховое общество воспользовалось этим случаем, чтобы, проявив патриотизм, создать себе рекламу. Президент компании тысячу раз сфотографировался вместе с госпожой Пинкертон, вручая ей чек. Сумма и вправду была значительной. На эти деньги наша бывшая квартирная хозяйка смогла купить новый пансион, потому что во время войны цены на недвижимость упали.

– Это наши хорошие новости, – сказал Мак-Маон.

– Вы хотите сказать, что есть и плохие?

Мак-Маон в один миг перешел от бурной радости к беспросветному унынию. Он двумя пальцами сжал себе переносицу, тщетно стараясь сдержать слезы. Пальцы у него были толстые, а запястья широкие. Такие руки должны были принадлежать человеку мужественному, который никогда не плачет. И от этого его рыдания казались особенно грустными.

Я догадался о причине его горя.

– Мари? Ваша жена? Но разве она так тяжело болела? Не может быть! – воскликнул я.

Мак-Маон кивнул, не глядя мне в глаза, и сказал:

– От гриппа.

Я проглотил слюну, не зная, как его утешить.

– Она умерла в одночасье, – объяснил Мак-Маон. – Это случилось сразу после того, как тебя забрали в армию. К счастью, Розе разрешила мне привезти всю детвору в пансион.

– А кто это – Розе?

В этот момент мы дошли до дома, где располагался новый пансион. Он был в том же районе и, как и прежний, казался великаном среди карликов. Но если первое здание отличалось красотой пантеона, то новый дом дышал деревенской радостью, словно в городские кварталы кто-то перенес огромную ферму. На самом деле, все было как раз наоборот, потому что когда-то этот сельский дом считался первой постройкой в этих краях. Но сейчас участки, которые раньше отводились под огороды, застроились домиками для рабочих. Единственным напоминанием о сельскохозяйственном прошлом дома был небольшой садик, который окружал дом со всех сторон. Он играл роль полосы озеленения.

Как только мы перешагнули порог, я увидел женщину примерно того же возраста, что и Мак-Маон, одетую в синее платье с голубыми и белыми цветочками. Дама, одетая так скромно, так элегантно и с таким вкусом, всегда привлекает к себе внимание, но, несмотря на это, я лишь бросил на нее беглый взгляд, потому что искал госпожу Пинкертон. Как бы я к ней ни относился, мне надо было поблагодарить ее за то, что она вновь открыла мне двери своего пансиона. Но тут Мак-Маон, который шел прямо за мной, толкнул меня в спину:

– Поздоровайся с Розе.

А женщина сказала:

– Добро пожаловать домой, Томми.

Этот голос и те воспоминания, которые он вызывал, никак не вязались с женщиной, стоявшей передо мной.

– Миссис Пинкертон! – воскликнул я.

– Миссис Мак-Маон, – поправила она меня.

Я и не помнил, что госпожу Пинкертон, которая после заключения брака стала госпожой Мак-Маон, звали Розе. Я взглянул на Мак-Маона. Тот гордо кивнул головой, подтверждая сию революционную новость, а потом подошел к ней и поцеловал в щеку. Никогда еще мне не доводилось видеть поцелуя столь целомудренного и одновременно столь страстного. Я открыл от удивления рот и никак не мог его закрыть. Мне кажется, в тот миг никому бы не удалось сдвинуть мои челюсти даже при помощи клещей.

– Поздравляю вас, миссис Мак-Маон, – выдавил я из себя наконец.

– Спасибо, Томми, – сказала она.

Они смотрели друг на друга взглядом, полным обожания. Так могли смотреть только господин Мак-Маон и госпожа Пинкертон.

Любовь преобразила госпожу Пинкертон. И это преображение было гораздо более глубоким, чем смена одежды или прически. Она стала другим человеком. Только такому человеку, как господин Мак-Маон, оказался под силу подобный подвиг. Я был так потрясен, что бессильно опустился на стул и наблюдал за ними, разинув рот. Госпожа Мак-Маон любила господина Мак-Маона. Господин Мак-Маон любил госпожу Мак-Маон. И все тут.

Я хочу подчеркнуть значимость этой минуты. Мне были видны лица супругов Мак-Маон в профиль: они стояли прямо передо мной и смотрели друг на друга, как две глупые птички, и сей факт отнюдь не был для меня второстепенным. Как раз наоборот. Я почувствовал, как мне показалось, что Томми Томсон уже давно запутался и двигался по ошибке в неправильном направлении, но эта ошибка была такой огромной, что ее размеры не давали ему понять это. Даже человек недалекий мог увидеть основное различие между Томсоном и Мак-Маоном. Моя любовь увлекала меня к самому ядру нашей планеты, а он сумел найти свою в гостиной пансиона.

В любом случае у меня было совсем немного времени на размышления, потому что в этот момент в комнату ворвалась – ватага рыжих гномиков. Это были дети Мак-Маона: семь, восемь или девять, и все совершенно одинаковые. Мальчики в коротких штанишках, а девочки в юбочках. Волосы, которые у всех отливали медью, как у отца, были коротко пострижены и щетинились ежиком; а на круглых, как апельсины, рожицах золотились тысячи веснушек. И у девчонок, и у мальчишек локти и коленки были в ссадинах и царапинах. Они тут же набросились на меня со своими палками и стали колоть в бока и в ноги. Моей спасительницей (никогда бы раньше в такое не поверил) стала госпожа Мак-Маон. Они ее слушались, как маму-курицу. Она велела им построиться в мою честь по возрасту. Каждый следующий был ровно на два пальца выше предыдущего.

– Это господин Томсон, – объявила она. – Поприветствуем его.

– Здравствуйте, господин Томсон! – сказали дети в один голос.

– С сегодняшнего дня он будет жить с нами. Давайте скажем ему: добро пожаловать!

– Добро пожаловать, господин Томсон!

Сразу после этого госпожа Мак-Маон и дети отправились в сад. Не было ничего удивительного в том, что эта женщина, которая всю жизнь мечтала быть гувернанткой, чувствовала себя такой счастливой в роли матери многодетного семейства. Господин Мак-Маон предложил мне следовать за ним.

– Томми, дружок, пойдем со мной, – сказал он мне, – я покажу тебе дом. А еще я хочу познакомить тебя с одним человеком.

Мак-Маон провел меня по всему дому. Когда мы подошли к гостиной, он задержался у двери и сказал мне тоном гида:

– А сейчас я познакомлю тебя с господином Модепа.

– Модепа?

Вместо ответа господин Мак-Маон открыл дверь. Комната оказалась очень большой: часть ее была отведена под библиотеку, а остальное помещение служило гостиной. В одном из кресел сидел чернокожий человек и читал иллюстрированный журнал. Увидев нас, он подскочил так, словно черт уколол его шилом в задницу. Это почти автоматическое движение и манера вытягиваться по-военному навели меня на определенные мысли. Мы пожали друг другу руки. Желтоватые жилки, похожие на червячков, испещряли белки его глаз. Никакая история болезни не могла бы яснее описать его диагноз. Мак-Маон сказал:

– По-английски он не понимает. – Затем он повернулся к господину Модепа и стал тыкать в меня пальцем, крича: – Томми! То-о-омми-и-и! Ты понял? Его зовут Томми!

Мак-Маон был из тех людей, которые считают, что лингвистические пробелы иностранцев можно компенсировать исключительно криком. Он орал тем сильнее, чем хуже его собеседник понимал его. Судя по его крикам, господин Модепа не знал ни единого слова по-английски. Он лишь улыбался.

– Бедняга говорит только по-французски, – извинился за него Мак-Маон.

Несмотря на это утверждение, я отвел его на несколько шагов в сторону и спросил шепотом:

– Откуда вы его взяли?

– Оттуда же, откуда тебя, – таков был его удивительный ответ. – Я уже говорил тебе, что каждый день ходил к развалинам старого пансиона, чтобы посмотреть, не появился ли ты. Однажды я обнаружил его на том самом месте, где сидел сегодня ты. Я попытался заговорить с ним, но мы не поняли друг друга. Он только повторял свое имя: Модепа, Модепа. На следующий день я опять пошел туда. Он продолжал там сидеть. И на следующий день тоже. И через два дня. Наконец, мне стало его так жалко, что я решил забрать его к нам домой.

– Вы привели его сюда? Даже не зная, кто это?

– Ну да.

Через несколько дней после моей демобилизации произошло событие, наделавшее много шума. Прошел слух, что весь немецкий флот вышел в море, готовый к бою, и корабли, которые везли на фронт полк солдат из Сенегала, вынуждены были пристать к английскому берегу. Там стрелков-африканцев разместили кое-как на складах, чтобы переждать опасность, а потом доставить на континент. Но непонятным образом до них дошло известие о том, что несколько недель назад целый полк африканцев был уничтожен неприятелем, и они массово дезертировали. Сбежавших солдат из