I

Середина 90-х. Еду в такси из Шереметьева, где встречал двух немецких профессоров. Один высокий, с усами а 1а Ницше, фамилия начинается с «фон», непрерывно курит. Преимущественная сфера интересов — политическая мысль Античности и какая-то ее проекция на Современность. Другой, напротив, маленький, худенький, «французистый». Специалист по Восточной Европе и России. По существу, мы знакомимся, и потому идет разведка. — Что читал? Во что веруешь? — Спрашиваю (сам не знаю почему, немного волнуясь): «У нас становится популярным Карл Шмитт, а в Германии?» — «Да», — отвечает «Ницше». «Карло Шмид…». И так далее. «Нет, Карл Шмитт», — подчеркиваю я. «Ах, Карл Шмитт», — теряя интерес, зевают виссеншафтлеры.

…О Карле Шмитте я впервые услышал где-то в начале 80-х. При том, что уже лет десять профессионально изучал Германию. Это, конечно, свидетельство моего качества как германиста, но и свидетельство востребованности Карла Шмитта немецким обществом. То есть о нем не говорили, не писали. Иначе я бы — при всем своем верхоглядстве — не проскочил бы мимо этого имени.

…С годами Карл Шмитт становился для меня все более и более … Нет, не знаю слова, которым можно было бы обозначить это. Привлекательным, желанным, интересным? И это, и что-то иное. Наверное, то же чувство хотел выразить (и выразил в отличие от меня) Мандельштам: «И еще над нами волен / Лермонтов — мучитель наш…» Да, да, что-то очень схожее.

Из русских такими же «мучителями» для меня стали Леонтьев и Бродский (странное соседство? — о, нет, очень даже нет). — «Когда нам ставит волосы копной / Известье о неведомом шедевре». Именно: волосы копной, мороз по коже, замедляется дыхание…

Но кто он такой, этот Карл Шмитт? Прожил почти целый век. 1888–1985. Появившись на свет при Александре III, умер в год прихода к власти Горбачёва. Это по нашей, русской, хронологии. Но и по своей, германской и европейской, Карлу Шмитту удалось продержаться от Бисмарка до Коля.

Мировую известность этот политический мыслитель и правовед приобрел в 20-е. В качестве одного из лидеров «консервативной революции», которой классическая Германия ответила на поражение в мировой войне, революцию «неполноценных» 1918 г., версальский унизительный порядок и русский коммунизм. Уже в те времена у него была громкая репутация врага либерализма, реакционера, сторонника сильной и жесткой власти. В 30-е этот список пополнился еще более замечательными «характеристиками»: теоретик, проложивший путь гитлеризму, «коронный юрист» Третьего рейха, политидеолог тоталитарного государства, воинствующий антисемит.

1 мая 1933 г. профессор права Кёльнского университета Карл Шмитт подал заявление в партию — Национал-социалистическую рабочую партию Германии. Вскоре он получил партбилет за номером 2.098.860. «Я счастлив, что я этой силы частица…» Вместе с ним и большей частью немецкого народа были счастливы Мартин Хайдеггер, Эрнст Юнгер, Готтфрид Бенн и другие персонификаторы «сумрачного германского гения».

Ему покровительствует сам Герман Геринг. Шмитт получает профессуру в Берлине, становится членом Госсовета Пруссии и возглавляет влиятельный правовой журнал. Горячо одобряет действия Гитлера, когда тот устраивает «ночь длинных ножей»; неутомимо сражается с мировым еврейством и т. д. Хотя, конечно, жизнь в Третьем рейхе и у него не была безоблачной. Подвергался критике завистников, людей не столь утонченных и глубоких…

В 1945 г. арестован сначала русскими, был выпущен, но затем американцы отправили его на полтора года в лагерь для интернированных. Привозили даже в Нюрнберг, на допросы — в качестве свидетеля. Срока Шмитт не получил, хотя вышел на волю с «аттестатом» — моральная ответственность за преступления нацизма.

Оставшиеся десятилетия провел в своем родном Плеттенберге — городке в 80 примерно км северо-восточнее Кёльна.

Карл Шмитт — одна из центральных фигур XX столетия. Его социальный (политико-юридический) проект потерпел сокрушительное поражение. Но шмиттовская критика номиналистско-кантианско-либеральной западной цивилизации имеет непреходящее значение. Прежде всего, для самой этой цивилизации. Более того, он, безусловно, принадлежит к тем немногим, кто в наше время закладывал основы рационального, научного знания о мире следующего века.

Судьба Шмитта трагична: истовый католик в качестве идеолога безбожного и человеконенавистнического режима. Имя Шмитта навсегда опозорено его расизмом и оправданием зла. Идеи Шмитта обладают жгучей актуальностью.

Это — в двух словах. Пространнее и глубже о нем можно узнать из работ замечательного современного русского социолога Александра Фридриховича Филиппова. Этот ученый давно уже имплементирует Карла Шмитта в русскую культуру и мысль.

Почему Карл Шмитт интересен и важен нам? На поверхностном уровне ответ прост. Наша ситуация, как бы мы от этого ни открещивались, похожа на веймарскую. Причем не внешне, о чем любят говорить все, начиная с Александра Янова, а внутренне. Всегдашняя драма неустойчивой демократии в бедной стране с кризисом идентичности. Но важнее, разумеется, иной уровень, иное измерение.

Это всё то, что относится к эссенции жизни. Это тема гения и гениальности. Тема моральной и социальной ответственности. Тема насилия и зла. Тема привлекательности зла. И Карл Шмитт притягивает к себе, как притягивает зло. Как притягивает Ленин. Как совершенно инако влекут к себе Леонтьев и Розанов. С их эстетизацией зла и насилия, незаметно становящейся онтологизацией зла и насилия.

Кстати, Карл Шмитт неоднократно говорил, что мир создан как результат Божественной борьбы. Сами же человеческие конфликты для него суть отражение той борьбы, которую Бог установил для людей после грехопадения Адама в качестве онтологической. В своем замечательном «Глоссариуме», посленацистском дневнике, когда пришла пора подводить итоги теории, которую он создал, и практике, которой он служил, мыслитель запишет: «Скажи мне, кто твой враг, и я скажу тебе, кто — ты». И добавит: «Distinguo ergo sum» (различаю следовательно существую. — лат.).

Да, «разделяю, следовательно, существую». Согласно Карлу Шмитту, дружба вырастает из объединяющего субъектов чувства враждебности к чему-то (кому-то). Это знаменитое русское — «дружить против кого-то». Коллектив есть политическое тело только тогда, только в том случае, если у него есть враги. То есть «иметь врагов» = существовать, «иметь врагов» — онтологическое качество. Бытие, бытийственность вне и без врагов и борьбы с ними невозможна по определению. Причем к врагу никаких отрицательных «чувств», ничего «личного», просто враг — «другой», «чужой», «посторонний». Идентифицировать врага — важнейший шаг и единственный способ самоидентификации. Исходя из этой логики, Карл Шмитт выводит универсальную (как ему кажется) формулу: мир без войны — это мир без политики, мир без политики — это мир без враждебности, мир без враждебности — это мир без человеческого бытия.

Такая вот философия. Отсюда, кстати, известное шмиттовское mot: политика либеральной не бывает, бывает лишь либеральная критика политики. А кто такие либералы (= враги)? Евреи. Первый либеральный еврей — Спиноза. Следовательно: враг = еврей = либерал. Либеральный еврей — это ассимилированный еврей. Настоящий, реальный враг (крайне опасный!) — ассимилированный еврей; даже коммунист может «исправиться»; ассимилированный еврей — никогда. Вот почему абсолютно неприемлемы либеральная политика, критическое отношение к политическому.

И Карл Шмитт был последователен как в своих поступках, так и в оценках действий других. «Ночь длинных ножей» (когда был убит Рем и подорвано могущество СА) стала, по его словам, проявлением «высшей справедливости» (видимо, Рем сотоварищи, эти убийцы, извращенцы, садисты, были для него кем-то вроде ассимилированных евреев). В октябре 1936 г. он активно участвует в конференции «Германская юриспруденция в борьбе против еврейского духа». В своем выступлении призывает изъять книги еврейских авторов из библиотек и не цитировать ученых-евреев. Если же последнее невозможно, обязательно пояснить: эта цитата взята из работы еврея…

Ну что здесь сказать? Особенно представителю страны, преподавшей в прошлом столетии страшный урок самой себе и всему человечеству. Хотя … Хотя, если бы все было так «просто». Страна, культура, традиции. Они, они, эти сущности предопределили зло! И чего еще ждать от «них»! Все заранее взвешено и решено. Однако на ум (мне) приходит рассуждение Иосифа Бродского:

«…Россия просто пример, на что способен человек по отношению к другому человеку … В этом веке она обнаружила совершенно феноменальную степень отрицательного потенциала, заложенного в человеке … Там уничтожили огромное количество жизней, были истреблены миллионы — но чтобы истребить миллионы, нужны миллионы, которые будут истреблять … Поэтому … Россия … состоит из жертв и палачей … Я думаю, суть не в общественном, не в политическом зле, не в системе, а в том, на что способен человек. И Россия показала, что человек способен на зло невероятной интенсивности, невероятных размеров. Для человека, не знакомого с категорией первородного греха, — это шок. Для человека, знакомого с этой мыслью, — это не шок. Мне знакома эта мысль, и меня это вообще не удивляет, меня просто интересует и в каком-то смысле интересовало всегда, в смысле скорее антропологическом, чем политическом» (из интервью польскому журналу «Tygodnik Powszechny», 1988, № 6).

Зло, первородный грех скорее антропология, чем политика, «Россию» легко поменять на «Германию». В случае с Карлом Шмиттом следует добавить: гениальность. Выходит, и гений не свободен от всеобщих «коннотаций». Вот это-то и есть, пожалуй, самое страшное и опасное. Не скажу: «Самое страшное и опасное открытие XX века». Это ведь было известно и ранее. Кстати, и Пушкин в своем «Моцарте и Сальере» не столь уж благостно спокоен на этот счет.

И все-таки, несмотря на Достоевского, Леонтьева, Розанова, Ницше (это тоже «наше все» русское), других, русскому сознанию трудно примириться с этим. «Ведь основная идея русской культуры, русской литературы, русской восприимчивости — это идея утешения, оправдания экзистенциального порядка на некоем, возможно высшем, уровне» (еще одно интервью Иосифа Бродского — в польский сборник «Divertimento sztokholmskie…», Warszawa, 1988).

Как мог христианин Карл Шмитт думать и действовать так? Как же теперь будет оправдан этот «экзистенциальный порядок»?

Но оставим в стороне сентиментальные русские вопрошания (да и чего вопрошать-то; а как мы могли, а как русский гений — Ленин, скажем, — думал и действовал!). Послушаем человека высшего экспертного знания, современника и соотечественника Карла Шмитта. Томас Манн (в годы нацизма и войны): «О гении и его бесспорной причастности демоническому началу»; «Таинственная связь немецкого национального характера с демонизмом»; «Где высокомерие интеллекта сочетается с душевной косностью и несвободой, там появляется черт»; «Одинокий мыслитель и естествоиспытатель, келейный богослов и философ, который, желая насладиться всем миром и овладеть им, прозакладывал душу черту, — разве сейчас не подходящий момент взглянуть на Германию именно в этом аспекте, — сейчас, когда чёрт буквально уносит ее души?»; «Отношение немца к миру абстрактно, то есть музыкально, это отношение педантичного профессора, опаленного дыханием преисподней, неловкого и при этом исполненного гордой уверенности в том, что "глубиною" он превосходит мир»; «Издевательская игра природы — создать облик высшей одухотворенности там, где дух уже угас»; «Германия, с лихорадочно пылающими щеками, пьяная от сокрушительных своих побед, уже готовилась завладеть миром в силу того единственного договора, которому хотела остаться верной, ибо подписала его собственной кровью. Сегодня, теснимая демонами, один глаз прикрывши рукою, другим уставясь в бездну отчаяния, она свергается все ниже и ниже. Скоро ли она коснется дна пропасти?»

Чтобы не оставлять немецкие дела только немцам, приведу экспертное мнение русского спеца (хорошо разбиравшегося во всех этих немецких сложностях). На совершенно своем (литературно-национально ничьем) языке Марина Цветаева в апреле 1939 г.: «О, дева всех румянее / Среди зеленых гор — /Германия!/ Германия!/ Германия!/ Позор!/ Полкарты прикарманила,/ Астральная душа!/ Встарь — сказками туманила,/ Днесь — танками пошла./ … О мания!/ О мумия/ Величие! Сгоришь,/ Германия!/ Безумие,/ Безумие/ Творишь!»

Вот вам и весь сказ. Два пронзительных человека ушедшего столетия говорят о какой-то особой — помимо первородного греха — склонности немецкого гения, вообще Германии ко злу. Возможно ли в это поверить? Разве возможно помыслить страну (и умнейших ее людей), специально предуготовленную ко злу? Нет, конечно, нет. Однако и отрицать сказанное Томасом Манном и Мариной Цветаевой нельзя. Все свидетельства налицо.

Ну что же, не будем разрешать этой коллизии. Однако подчеркнем: именно в германской и русской культурах «совместность» гения и «злодейства» была в XX столетии наиболее заметной.

II

Стендаль, кажется, сказал: одиночество — это плата за исключительность. Сегодня, с высоты уже XXI столетия, оглядывая интеллектуальный ландшафт «века минувшего», видишь одинокую фигуру Карла Шмитта. Он — сам по себе, он всегда «на свой салтык» (это автохарактеристика Константина Леонтьева — «славянофил на свой салтык»). И вместе с тем его нельзя представить вне того мощного идейного движения, которое возникло в Германии после ее поражения в Первой мировой войне, после Версаля и Веймара. Имя этому движению — молодой или новый консерватизм.

В отличие от консерваторов-традиционалистов, несмотря на развал кайзеровской империи, оставшихся верными политическим убеждениям довоенного периода, «новые консерваторы» остро критиковали рухнувший режим, повинный, по их мнению, в военном поражении и национальном позоре. В рамках молодого консерватизма имелось несколько значительно разнящихся друг от друга вариантов консервативной утопии, но все они были отмечены единым чувством глубокого презрения к отжившему старому миру (Европе XIX столетия) и чувствами страха и ненависти к имевшему быть практически повсюду (в разных формах) «восстанию масс». Большинство теоретиков нового консерватизма выступали с жестко элитистских позиций и являлись горячими сторонниками применения насилия в политике. Некоторые из них называли себя «консервативными революционерами» и заявляли, что вслед за кровавыми бунтами охлоса должна последовать подлинная революция — революция немногих, избранных. Консервативная революция.

Да, но почему «консервативная»? Дело в том, что эти люди отвергали довоенный мир за то, что он попустительствовал либеральным реформам, самому духу либерализма и плюрализма. За то, что старый порядок «изменил» самому себе, «отрекся» от животворных традиций пруссачества, авторитарности, целостности, духовности и т. п. То есть консервативная революция должна была — в новых условиях — восстановить единственно аутентичную германскому гению и характеру систему властно-этических отношений. Восстановить германскую Норму. При этом, конечно, признавалась необходимость модернизации «немецкой идеологии», приведения ее в соответствие с потребностями настоящего и переориентации ее на будущее.

Непосредственно же под революцией подразумевались коренное переустройство Веймарского государства, усиление социальных позиций традиционных политической, экономической и военной элит. «Новые консерваторы» ставили перед собой задачу объединения всех правых, националистических сил. Во главе движения поначалу стоял «Июньский клуб», созданный в июне (отсюда и название) 1919 г., сразу же после подписания Версальского договора. В ноябре 1924 г. организационным и идейным центром «новых консерваторов» стал «Клуб немецких господ», объединивший членов «Июньского клуба» и других правых организаций. В него вошли виднейшие представители делового мира, крупнейшие помещики, ведущие консервативные и реакционные политики, ученые и идеологи.

Как уже отмечалось, новый консерватизм не разработал (да и не ставил себе такой задачи) единого политико-идеологического проекта. Однако в целом все младоконсервативные утопии можно — и это будет вполне точно — разделить на два основных направления. Социалистическое и несоциалистическое. Карл Шмитт был как раз ярчайшим представителем второго. Но для нашей темы, пожалуй, не менее важно, чем представление шмиттовских идей, сказать, хотя бы вкратце, о консервативных социалистах. Без этого, во-первых, невозможно реконструировать тот мир, в котором жил и творил герой этого очерка. А во-вторых, социализм в его национально-немецком изводе ведь победил. И Карл Шмитт (помните?!) совершенно искренно поддержал национал-социалистический порядок, стал партийцем и прочее-прочее.

Итак, без новоконсервативного социализма нам не обойтись. Того самого социализма, у которого германское лицо, характер нордический и отсутствуют порочащие связи. Того самого социализма, который по замыслу его создателей должен был быть противопоставлен социализму интернационалистскому, марксистскому, еврейскому. В том числе и — большевистскому. Отметим, что работа началась сразу после окончания войны.

Эд. Штадтлер (находившейся в 1917 г. в России) призывал соединить «военный социализм» образца 1914 г. с национализмом. Этот национальный немецкий социализм, стоящий выше всех классовых и сословных противоречий, был призван спасти мир (весь) от той анархии, в который ввергли его либерализм и марксистско-большевистский социализм.

Свой вклад в развитие социалистических идей внес и О. Шпенглер. В работе «Пруссачество и социализм» подчеркивалось: народы Западной Европы в своем историческом развитии вошли в фазу анархии; они не способны к самоорганизации и выживанию в условиях разложения старых институтов власти и основ христианского мировоззрения. Спасти европейские нации может лишь Германия с ее инстинктом порядка и социализма. Причем настоящими социалистами могут быть только немцы. Вообще, социализм и пруссачество суть оборотные стороны одной медали.

Здесь важно обратить внимание на шпенглеровское различение: немецкости и пруссачества. Лишь последнее — без сучка и задоринки, т. е. истинно-социалистическое. В первом же наряду с пруссаческой компонентой присутствует разложенческое начало. О. Шпенглер определял его как «внутреннюю Англию». Парламентаризм, либерализм, капитализм свободной конкуренции подрывали Германию, мешали ей стать оплотом социалистического порядка.

Спасение Германии и Европы, по О. Шпенглеру, было возможным только при условии возвращения к «классическо-социалистической» политике прусского абсолютизма. Кстати, в первом томе «Заката Европы» он назвал Фридриха Вильгельма I образцом социалиста в самом высоком смысле слова. Вообще, гогенцоллерновское государство с точки зрения организации производства О. Шпенглер признавал образцово-социалистическим. Каждый знал свое место, свои обязанности и права. Строгая дисциплина, жесткая иерархия, организационная ясность — вот черты прусского государства, которые должны быть унаследованы национальным социализмом.

В шпенглеровском социалистическом обществе все становятся чиновниками — капиталист и рабочий, литератор и ученый, земледелец и торговец. Социально-политическая и экономическая жизнь регламентированы так же строго, как движение по железным дорогам. Что касается строительства социалистического общества, то это долгий, десятилетиями длящийся процесс постепенного преобразования рабочего в служащего экономики, а предпринимателя — в ответственного чиновника-управленца, обладающего полнотой распоряжения собственностью. Эти два главных субъекта будущей социалистической системы должны быть тесно связаны друг с другом посредством определенного набора прав и обязанностей. Заметим, что образцом как для капиталиста, так и для рабочего объявлялся прусский чиновник. О. Шпенглер был убежден, что именно в этой социально-исторической фигуре в максимальной степени воплощен социалистический этос. В сущности, прусский социализм — это хорошо организованный капитализм, в рамках которого кризисы преодолеваются за счет полной бюрократизации системы.

Вне всякого сомнения, социализм по О. Шпенглеру был глубоко антидемократическим, агрессивным и элитистским. Он призывал выгнать из парламента «наших смехотворных литераторов», «жалких либералов», разогнать правительство, представляющее волю тупого большинства и глупость общественного мнения. Сначала твердая, никем и ничем не ограниченная власть, и лишь затем социальное строительство, призывал мыслитель. Не политический дилентантизм масс, а тонкая и продуманная тактика «немногих», рожденных для политики и призванных к ней судьбой.

Надо сказать, что О. Шпенглер был ориентирован на гогенцоллерновский абсолютизм не только в смысле формирования внутренних структур общества; национальный социализм должен был также сохранить и приумножить традиции прусского экспансионизма во внешней политике. Такая его позиция являлась следствием определенного понимания природы и назначения государства. Последнее квалифицировалось О. Шпенглером как организация внутренней жизни народа для реализации его внешних целей. Кстати, высшую, совершенную форму власти (наряду с образцовой для него Пруссией) мыслитель находил в древнеримской империи. Ему были близки и вселенский размах Рима, и цезаризм как господство сильного, избранного и предназначенного для абсолютной власти судьбой.

Также, по сути дела, социалистическими были воззрения А. Мёллера ван ден Брука. В 1923 г. увидела свет его книга «Третий рейх». В ней разрабатывалась антилиберальная, антидемократическая и антипарламентская доктрина государства. «Третий рейх», государственная форма германского социализма, планировался как антитеза — одновременно — западному либерализму и восточному большевизму. В идейно-теоретическом плане он противопоставлялся всем типам марксизма (европейскому и русскому).

Но, пожалуй, наиболее характерным, типичным представителем молодого консерватизма был Эрнст Юнг. Бывший доброволец Первой мировой войны, участник борьбы против Баварской республики, в 1927 г. в возрасте тридцати трех лет опубликовал работу «Господство неполноценных». Она стала библией всех реакционно и реваншистски настроенных немецких интеллектуалов конца 20-х годов.

В этой книге он подверг фундаментальной критике политический порядок Веймарской республики и парламентаризм как принцип. Э. Юнг видел в веймарских порядках плод либеральной, индивидуалистической мысли XIX в. Именно этот порядок, вскормленный этой мыслью, привел к власти «неполноценных», т. е. массы. «Неполноценные» — это миллионы «простых людей», пекущихся лишь о хлебе насущном, ведущих изнурительную экономическую борьбу с капиталом и понимающих счастье как набитый желудок. Но самое страшное заключалось в том, что веймарское государство, государство «неполноценных» подавляет духовную и нравственную элиту Германии.

В связи с этим Э. Юнг объявил себя врагом «неполноценных», глашатаем «консервативной революции», призванной смести с лица земли демократию, либерализм, парламентаризм и другие «продукты» философии просвещения, подготовившей почву для восстания черни. Под «консервативной революцией» мыслитель понимал восстановление всех тех «элементарных законов и ценностей», без и вне которых человек теряет связь с Богом и природой и не может установить на земле истинного порядка. Его привлекали строго иерархичная структура средневекового общества, сельская цивилизация с ее христианскими ценностями и добродетелями, господство феодальной знати и рыцарства с полным подчинением им «неполноценных».

Именно поэтому Э. Юнг призывал заменить равенство внутренними ценностями, социальные убеждения — верой в справедливость иерархического общества, механистические выборы — органическим принципом фюрерства (вождизма), бюрократическое принуждение — внутренней ответственностью подлинного самоуправления, массовое счастье — правом народной личности. Для успешного осуществления «консервативной революции» он предлагал создать «новый фронт», который должен был бы объединить бюргерство и возглавляться духовной и нравственной элитой нации. Э. Юнг ратовал за «сильный рейх», «sacrum imperium», «новый рейх». Историческую задачу «нового рейха» видел в защите христианства от нечестивого большевизма.

Мыслитель был сторонником сословно-корпоративистского государства. С его помощью он хотел преобразовать отношения между трудом и капиталом. Предложения Э. Юнга сводились к следующему: все без исключения члены общества приписываются к тому или иному сословию, т. е. профессиональной группе. Каждая такая группа создает «трудовое сообщество», в котором объединяются и предприниматели, и наемные работники. В свою очередь, «трудовое сообщество» состоит из ряда низовых организаций. Например: все работающие (руководящие служащие, инженеры, техники, рабочие) на каком-либо металлургическом предприятии образовывают «заводское сообщество» — низовую организацию общенационального «металлургического трудового сообщества». Подобным образом Э. Юнг предлагал объединить школьников, студентов, чиновников, интеллигенцию, крестьян, пенсионеров и т. д.

Наряду с «новым фронтом», «новым рейхом», сословно-кор-поративистским государством, еще одним основополагающим элементом юнговского патриархально-авторитарного социально-политического порядка должен был стать институт (и принцип) вождизма. Бесспорно, Э. Юнг — один из наиболее ревностных сторонников элитизма в немецкой политической мысли веймарской эпохи. Он был глубоко убежден в том, что принцип вождизма необходимо распространить на все сферы политической и хозяйственной жизни общества. Или, говоря словами Э. Юнга, масса («неполноценные») обязана добровольно подчиниться воле духовно-нравственной элиты. Элите же («лучшим») вручаются право и обязанность руководить и воспитывать «неполноценных».

Э. Юнг верил в возможность мирного осуществления консервативной революции и преобразования путем серьезных структурных реформ Веймарской республики в вождистский и сословно-корпоративный «новый рейх». Поэтому он требовал пересмотра Веймарской конституции по четырем направлениям: 1) изменение избирательного права; 2) создание первой палаты; 3) создание второй палаты; 4) юридическое оформление особых привилегий для бюрократии.

Основываясь на принципе естественного (т. е. «от природы») неравенства людей, Э. Юнг остро критиковал всеобщее и равное избирательное право. Изменения, по Э. Юнгу, должны были свестись к следующему: не состоящие в браке получают право голосования лишь по достижении высокой возрастной границы (женщины к выборам не допускаются вообще). В большинстве своем избирательный корпус состоит из «отцов семей». Причем количество голосов, которое имеет глава семьи, равно количеству детей. С каждым новым ребенком он получает дополнительный голос. Сами выборы есть по существу отбор «лучших»; эти «лучшие», разумеется, не несут никакой ответственности и не отчитываются перед избирателями.

Рейхстаг по плану Э. Юнга преобразовывается во вторую палату с весьма ограниченными правами. Вторая палата не оказывает никакого влияния на процесс формирования правительства и его деятельность. Правительство назначается рейхспрезидентом и во многом зависит от него. Пост рейхспрезидента — пожизненный, т. е. фактически это институт эрзац-монарха. Стабилизирующим элементом государства, опорой правительства должна быть, как считал Э. Юнг, первая палата, состоящая из представителей экономической, военной и политической элит. Три четверти членов первой палаты назначаются президентом и лишь одна четверть избирается. Основные парламентские права (например, законодательной инициативы) переходят к этой палате.

Юнговская концепция государства есть конгломерат различных конституционных моделей. Так, идея «первой» и «второй» палат восходит к конституционному опыту Великобритании. Институт «сильного» президента имеет явно американские корни. Вместе с тем принцип пожизненного поста президента напоминает о европейских монархических традициях. Особые же права и привилегии для бюрократии (прежде всего министерской) — характерная черта прусской политической системы.

Отношение Э. Юнга к Гитлеру и НСДАП было характерным для большинства «новоконсервативных» теоретиков. Его отталкивала примитивность фашистского движения, но при этом он не уставал повторять, что духовные основы национал-социализма были разработаны по преимуществу теоретиками «нового консерватизма». Э. Юнг признал национал-социализм «политическим носителем консервативной тоски», «народным немецким движением» и требовал от интеллектуалов его поддержки.

Собственно говоря, все это — и отношение к гитлеризму, и самоопределение в новой Германии, и морально-интеллектуальные предпосылки, и, выражаясь языком русской религиозной философии, «первоначальные интуиции» — близко Карлу Шмитту, все это можно сказать и о нем. Это все — его шмиттовский мир (точнее: «война и мир»), его «кровь и почва».

Ill

В последние десятилетия о Карле Шмитте немало написано (особенно после его смерти). Попробуем с использованием некоторой части этого материала в общих чертах изложить основы его политико-правового учения.

Всю свою жизнь мыслитель разрабатывал один круг тем с принципиально неизменных позиций. Эволюцию можно заметить лишь в деталях, фундамент же мировоззрения не менялся — от первой (1912) до последней книги (1970). Ключевое понятие шмиттовской концепции — «политическая теология». Эта последняя стала результатом процесса секуляризации. В монографии «Политическая теология» он отмечал: «Все важнейшие понятия современного государствоведения суть секуляризованные теологические понятия». Секуляризация, по его мнению, состоит из трех важнейших компонентов: исторического, структурного и метафизического. Исторический компонент — это происходящий в истории перенос содержания теологических понятий на понятие государствоведения. Так, к примеру, «всемогущий Бог превратился во всевластного законодателя». Структурный компонент — это структурная идентичность понятий, применяемых в теологических и юридических аргументации и познании. Метафизический заключается в «субстанциальной идентичности» метафизического и политического. По словам К. Шмитта, метафизическая картина мира, созданная в определенную эпоху, имеет ту же структуру, которой обладает присущая этой эпохе политическая организация.

Центральной темой и категорией, предельной темой в мысли К. Шмитта выступает государство. Сильное единое государство. Государство как субстанциальное единство. Это последнее, т. е. способность выражать единую волю и интересы всей нации, является главным признаком сильного суверенного государства. При этом единство нации — непременное условие государственного единства. Парламентское государство XIX в. еще оставалось единым. Бюргерство, представленное в парламенте, сохраняло свое единство и выражало интересы всего народа. Но политический плюрализм и ценностный нейтралитет Веймарской республики привели общество к расколу на враждующие части. Так было разрушено единство государства и нации.

Парламентская демократия для К. Шмитта — «статистический аппарат», «хитрая машина», с помощью которой меньшинство подавляется большинством. «Тот, кто контролирует 51 %, сможет легальным образом сделать остальные 49 % нелегальными». Поэтому выход из этого «беспредметного» и бессодержательного функционализма, движение к подлинному равенству и демократии — восстановление «субстанциального единства» государства и «национальной однородности» (Gleichartigkeit) — это создание «тотального государства». К. Шмитт подчеркивает: «Субстанциальная однородность должна быть установлена — если потребуется — посредством отделения или уничтожения гетерогенного». Исторически (полагал К. Шмитт) плюралистическое государство Веймарской республики было преодолено с захватом власти национал-социалистами в 1933 г. Путь к освобождению немецкого народа «от столетней смуты буржуазного конституционализма» был указан Гитлером.

При условии достижения «субстанциального» единства государство отливается в форму плебисцитарной демократии. К. Шмитт также называет ее идентитарной демократией, так как достигнутое в ней полное равенство (однородность) подразумевает естественное тождество правителей и управляемых. Здесь «воля народа может выразиться возгласом, acclamatio, само собой разумеющимся, неоспоримым бытием — гораздо лучше, чем с помощью статистического аппарата, устройство которого за полвека было продумано до мелочей».

Из таких представлений о государстве и его форме следует, что источник права — «экзистенциальное решение», возникающее в глубинах народной жизни и тождественное властному волеизъявлению (Dezision) суверена. С этим связан и безусловный примат конкретного политического решения над позитивными нормами. Право для К. Шмитта есть «экзистенциальный строй», трансцендентный по отношению к любым позитивным законам. По его словам, решение освобождается от всякой нормативной связанности и становится в подлинном смысле абсолютным. Легитимация решения содержится в нем самом, т. е. в тождестве правителей и управляемых, «сущностном единстве».

Из этих же посылок исходит трактовка К. Шмиттом исполнительной и судебной властей. В государстве субстанциального единства обе эти власти не подчинены закону, поскольку легитимацию для всякого государственного действия создает экзистенциальное политическое единство. Решения исполнительной и судебной властей соотносятся с «основным решением», принятым всем народом. Нормативность заменена фактичностью политических, властных отношений, существующих в каждый данный момент.

Особая тема — «К. Шмитт и Гоббс». Безусловно, английский философ был для него центральной фигурой (известно, что католик К. Шмитт постоянно молился о душе «еретика» Гоббса). Но все-таки он преувеличивал близость своих воззрений модели Гоббса. Сходство между ними — в конечном счете — ограничивается утверждением сильного государства; соотношение же личной и публичной сфер, индивида и общества у Гоббса совсем не такое, как у К. Шмитта.

«Первичная интуиция», составляющая основу всех построений К. Шмитта, — уверенность в том, что только «социальное единство» безграничного государства может обеспечить человеку самое ценное — его (физическое) существование. Отсюда и интерес к «диалектике защиты и подчинения», разработанной Гоббсом. Немецкий мыслитель интерпретировал ее таким образом: «protego, ergo obligio» есть «cogito, ergo sum» государства. Гоббс, однако, не провел принцип «всеединства» до конца в своей концепции государства, абсолютного лишь в публичной сфере, сохранил отдельную от Левиафана личную сферу, по формуле: «private, is in secret free». Кстати, сам К. Шмитт это все-таки подметил. «Замкнутое единство» дало здесь трещину, говорил он. «Началось незаметное изменяющее ход событий интеллектуальное движение, исходящее из мира еврейства, — и с неумолимой последовательностью произошел решающий поворот в судьбе Левиафана».

Именно поэтому К. Шмитт формулирует учение о тотальном государстве, выдвигая на передний план борьбы политическую теологию. Оно должно остановить окончательный распад Левиафана. И «теологическое» необходимо К. Шмитту как средство ценностной легитимации «тотального». Понятие «ценность» — основное в его политической теологии, и это отличает государство субстанциального единства от ценностно нейтральной (по оценке К. Шмитта) концепции Гоббса.

Своеобразие легитимации заключается в том, что субстанциальное тотальное единство нации — государство — есть для К. Шмитта сущностная, бытийная, абсолютная ценность (Seinswert) — в противоположность субъективным псевдоценностям плюралистического общества (Sollenswerte). Нация-государство как Wertgemeinschaft отграничивает себя от всего неценного (unwert).

Здесь-то и коренятся основы политико-правовых воззрений К. Шмитта и основы его методологии — секуляризации понятийного аппарата теологии. Нельзя сказать, что он так уж нуждался в абсолютной, квазибожественной инстанции для ценностной легитимации политического решения. Напротив, мыслитель приписывает абсолютную ценность самому этому решению: ведь в Dezision проявляется субстанциальное единство, и именно в этом, по К. Шмитту, vox populi — vox Dei. Но поскольку, с одной стороны, в современном плюралистическом обществе — по определению — нет консенсуса относительно «последних вопросов», а с другой — понятия «абсолютная истина», «абсолютная ценность» принадлежат религиозному мышлению, — то он берет их «напрокат» из теологии, чтобы использовать в своих целях.

Надо сказать, что идеи К. Шмитта занимают особое место в современной политико-правовой мысли. С одной стороны, он один из наиболее радикальных и глубоких критиков либерального конституционализма. Здесь, кстати, К. Шмитт следует по-своему великолепной немецкой традиции, олицетворяемой именами Вильгельма фон Гумбольдта, Лоренца фон Штейна, Георга Еллинека и Макса Вебера. Во всех своих работах он критикует либеральный конституционализм одновременно «справа» и «слева», «изнутри» и «извне». Это придает его критике как бы стереоскопическое измерение, делает ее предельно острой и опасной. В конечном счете К. Шмитт отвергает либеральное правовое государство, объявляет себя сторонником абсолютно всевластного государства, формулирует новый подход к политике и праву, базирующийся на макиавеллизме и нормативистском децизионизме.

С другой стороны, этот воистину «сумрачный германский гений» как мало кто в XX столетии — может быть, только его антипод, антагонист, постоянная мишень для нападок — Ганс Кельзен — понимал природу, «энтелехию» либерально-конституционально-правового государства. Все это, и первое, и второе, в полной мере выразилось в книге «Учение о конституции».

К. Шмитт рисует идеальный тип конституции правового государства. Главное в нем — императив гражданских свобод и твердые гарантии этих свобод. Причем в первую очередь речь идет о гарантированной законом свободе индивида от государства. В конституции свобода от государства закрепляется следующим образом: признаются основные права, фиксируются принципы разделения властей и участия народа в законодательном процессе. Провозглашение в конституции основных прав означает, по К. Шмитту, что общество усвоило идею свободы. Осуществление же принципа разделения властей свидетельствует о том, что идея свободы получила организационные гарантии против возможных злоупотреблений властью со стороны государства. Без усвоения обществом этой идеи и без принятия этих гарантий общество становится на путь деспотизма, абсолютизма, диктатуры.

Согласно К. Шмитту, главная цель правового государства заключается в защите свободы гражданина от власти государства. В связи с этим он утверждает: в основе либеральной конституции лежат два постулата: распределительный и организационный. Распределительный постулат подразумевает, что свобода индивида принципиально не ограничена, в то время как возможность государства вторгаться в сферу индивидуальной свободы принципиально ограничена. В соответствии с этим принципом, индивид обладает правами, имеющими над- или метаполитическую природу. Эти права включают права, касающиеся индивида как такового (свобода вероисповедания, неприкосновенность жилища и частной собственности), и права, касающиеся индивида в его взаимодействии с другими индивидами (свобода слова, свобода печати, свобода организаций).

С точки зрения правового государства любое вмешательство государства в частную сферу индивида должно рассматриваться как исключение. Вмешательство государства, полагает К. Шмитт, есть отклонение, которое необходимо обосновать юридически. Эта позиция полностью соответствует духу классической либеральной философии свободы (см., например, «Метафизику нравов» Канта).

Организационный постулат обеспечивает реализацию распределительного. Суть организационного постулата заключается в том, что власть государства принципиально ограничена — разделена на три ветви. Таким образом становится возможным контроль за государственным аппаратом.

Либеральное правовое государство есть законническое государство в том смысле, что единственной формой его вмешательства в сферу свободы индивида является вмешательство, основанное на законах. В либеральном правовом государстве все органы управления (в том числе правительство) действуют «на основе закона». Это и есть «господство права». Таким образом правят законы, а не люди. Администрация же управляет только в том смысле, что компетентным образом следует существующим позитивным нормам. Легитимность либерального правового государства обусловлена законностью всех действий его властей.

В конечном счете либеральное правовое государство, считает К. Шмитт, контролируется обществом и занимает по отношению к нему подчиненное и служебное положение. Либеральное правовое государство немецкий политолог отождествляет с системой норм — «это нормы или процедуры, и больше ничего». Идеал, к которому стремится либеральное правовое государство, заключается в полной «юридификации» государственной жизни. Особенно важной организационной характеристикой такого государства является независимая судебная система.

Следовательно, в шмиттовском понимании правового государства акцент делается на противостоянии злу, которое власть может причинить человеку. Содержание правовой государственности оказывается отрицательным: это нечто, направленное против того-то и того-то. Основная цель либерального конституционализма состоит в институциализации системы защиты индивида от злоупотреблений со стороны власти.

Функционирование правового государства как контролирующего правового механизма предполагает существование властного государства — аппарат политической власти, который и должен быть поставлен под контроль. К. Шмитт полагает, что усилия правового государства направлены на подавление политического, на попытки втиснуть все проявления жизни государства в «каталог предписаний», а целостную деятельность государства раздробить по весьма искусственно выделенным и в принципе ограниченным сферам компетенции. Таким образом, буржуазное правовое государство, как бы оно ни разрасталось, есть элемент, а не целое, есть часть целостной конституции государства. Другая часть этой конституции имеет дело с политическими решениями, касающимися формы политического существования.

Отталкиваясь от этих рассуждений, К. Шмитт переходит к теме «тотальное властное государство». Да, говорит он, все мы признаем существование великой европейской традиции конституционализма, прежде всего, связанной с именами Локка и Канта. Главная идея этих мыслителей сводится к тому, что власть государства должна быть ограничена и связана правовыми нормами. Однако либеральный конституционализм сам по себе не имеет смысла, но приобретает его лишь при условии признания другой великой европейской традиции, представленной такими мыслителями, как Макиавелли и Гоббс. Эта традиция опирается на идею утверждения властной монополии государства.

Для К. Шмитта важно, что Гоббс выступил с идеей политического состояния, которое он противопоставлял естественному состоянию. С помощью государства-Левиафана Гоббс надеялся на преодоление последствий религиозных гражданских войн, анархического наследия феодализма, локализма, средневекового плюрализма, сословно-личных прав индивида и т. д. Рациональная государственная власть должна была устранить в обществе все потенциальные источники нестабильности и взять на себя обязанность защиты индивида. Гоббс (в трактовке К. Шмитта) утверждает, что именно политическое состояние возвратит индивиду его «природную» свободу.

Главное отличие естественного состояния от политического в гоббсовской концепции заключается в следующем. Природное состояние основывается на общественном договоре, т. е. на консенсусе всех социальных сил. Политическое — на государственном договоре или, точнее, на договоре с государством, с властью. Здесь единственным гарантом социального мира становится государство; индивид и общественные группы передают ему полномочия на абсолютную власть. Так осуществляется государственный договор. Побудительной причиной отчуждения власти в пользу государства служит страх индивида и социальных групп перед естественным состоянием, которое в случае нарушения общественного договора порождает анархию, нестабильность, ситуацию «войны всех против всех». И отчуждение власти в гоббсовской конструкции, как замечает К. Шмитт, происходит не только в правовом, но и в метафизическом смысле.

Гоббсовское властное государство — это политический аспект современного государства, «позитивное решение относительно формы политического существования», институциализированная монополия аппарата на мирное разрешение конфликтов. Это, подчеркивает К. Шмитт, абсолютно антилиберальная концепция государства. Отсюда следует, что цель либерального правового государства — ограничение, обуздание властного государства посредством правовых норм, но отнюдь не уничтожение его.

По мнению К. Шмитта, теория Гоббса — классический пример децизионистской мысли. Право, законы, интерпретации законов, установления — все это для Гоббса повеления суверена. Причем суверен у него — не законный монарх или некая инстанция, но — тот, кто суверенно принимает решения. Право есть закон, закон есть приказ, т. е. право сводится к процессу принятия решений. Государственная диктатура создает правопорядок.

В своих политологических работах К. Шмитт следует школе ситуационной методологии: все политические концепции могут быть поняты только в контексте той конкретной «полемической» ситуации, в которой они возникли. Всякая политическая концепция рождается из конкретного политического антагонизма и имеет полемический характер. Слова типа «суверенитет», «свобода», «правовое государство», «демократия» обретают смысл только в контексте конкретной полемики, ведущейся в рамках конкретной политической ситуации.

В наиболее яркой форме свою критику либерального конституционализма К. Шмитт выразил в работе «Понятие политического». В ней утверждается, что содержание теории либерализма в целом можно определить как борьбу против власти государства. Либеральную теорию нельзя называть теорией правления или теорией форм правления, ей подходит одно-единственное название — теория «правового государства». И у либеральной теории правового государства есть свой полемический контекст, своя «ситуация». Это — интеллектуальная, социально-политическая, экономическая, культурная, религиозная ситуация XIX столетия — эпохи, основные черты которой сформированы позитивистской верой в законность, рационализм и идеализацией всяких нормативных систем. Позитивизм вел полемику с любыми попытками метаюридического обоснования права и закона. Позитивизм утверждал, что основание права следует искать в самом праве, т. е. его источник не внеположен ему.

При этом шмиттовское предположение, что всякая политическая концепция есть полемическая концепция, в первую очередь относится к его собственным воззрениям. Смертельный враг К. Шмитта, враг, «вдохновляющий» его творчество, как мы знаем, — либерализм. Сторонники этой доктрины, по мнению немецкого мыслителя, заблуждаются роковым образом: политическую действительность формируют не «абстрактные институты и нормативные системы», а народ и созданные им организации. Более всего К. Шмитта раздражает в либерализме то, что он называет «нейтрализующими и деполитизирующими эффектами либерализма», «отрицанием политического», «денатурализацией всех политических идей».

По глубокому убеждению К. Шмитта (см., например, его статью 1931 г. «Поворот к тотальному государству»), в XX столетии происходит постепенное превращение либерального государства в тотальное. Но процесс этот далеко не однозначный и противоречивый. По-настоящему поворот к тотальному государству осуществили лишь большевистская Россия и фашистская Италия. Остальные промышленные страны никак не могут расстаться с либерально-конституционалистскими идеями образца 1789 и 1848 гг. Те же огромные изменения, которые произошли в первой трети XX в. в экономической и социальных структурах, они пытаются «втиснуть» в конституционные рамки предыдущего столетия. Однако эти попытки, считает К. Шмитт, обречены на неудачу. Ведь в результате возникает государство, в основе которого находится все обостряющееся противоречие между нормами, ценностями и институтами XIX в. и современной эпохой. Или, иными словами, такое государство является продуктом этого противоречия.

Либеральный конституционализм, говорит К. Шмитт, есть правовое выражение дуализма государства и общества. Но в XX в. с этим дуализмом покончено. С одной стороны, социально ориентированное государство превратилось в экономическое государство, культурное государство, государство всеобщего благосостояния, государство-няньку, государство-поставщика. С другой стороны, «государство как самоорганизация общества» вторгается во все сферы социальной жизни. Нет больше различий между функциями государства и общества. Именно это — главная причина трансформации нейтрального либерального государства в тотальное.

К. Шмитт различает два типа тотальных государств — «в количественном смысле» и «в качественном смысле». Тотальное государство первого типа осуществляет экспансию во все области жизнедеятельности общества без исключения (пример подобного государства — Веймарская республика). Но эта экспансия есть результат слабости государства, результат его неумения дирижировать организованными интересами и группами. В конечном счете тотальное государство «в количественном смысле» попадает в ситуацию дезинтеграции государственной власти. Эта ситуация характеризуется возрастающей плюральностью моральных стандартов общества и одновременно децентрализацией власти государства. Происходит следующее: государство становится некоей совокупностью организованных социальных групп; эти группы делят между собой ранее единую государственную власть. Но дело здесь не только в самом факте децентрализации, плюрализации власти. Во-первых, единая и неделимая государственная власть со всех точек зрения (этической, политической, организационной) есть высший тип власти. И переход к любому другому типу власти — это сдача позиций, регресс, вырождение. Во-вторых, плюральный тип власти предполагает плюральностью моральных стандартов в обществе. Отныне в политической сфере нет примата морального долга индивида по отношению к государственной власти; отныне в моральном плане индивид ориентируется на те социальные группы, в которые он входит. А поскольку любой индивид может быть одновременно членом различных социальных групп, то он попадает в моральную зависимость сразу от нескольких центров политической власти. Но природа этих моральных связей релятивна, так как утрачен принцип иерархии. Ведь отказ от высшего типа власти — это и отказ от морального долга по отношению к ней, и отказ от идеи иерархии моральных обязанностей человека по отношению к социально-политическим институтам.

Тотальное государство «в качественном смысле» — ему отданы все симпатии К. Шмитта — использует возможности современной технологии для усиления собственной власти. Фашизм и коммунизм различными путями идут к одной цели — всевластию государства. В отличие от либерализма обе эти идеологии не только не отрицают «политическое», но ставят его во главу угла. Специфика «политического» выявляется прежде всего в дихотомии «друг — враг». Это, по К. Шмитту, политический эквивалент дихотомий «добро — зло» в морали, «прекрасное — безобразное» в эстетике, «выгодное — невыгодное» в экономике. Политику же он готов признать автономной сферой лишь в том смысле, что политические категории абсолютно самодостаточны и независимы от моральных, экономических и других категорий. К. Шмитт подчеркивает, что политический враг совсем не обязательно плох с моральной точки зрения или безобразен с эстетической, совсем не обязательно он соперник в хозяйственной сфере. Все дело в том, что он — «другой», «чужой» (мы уже касались этого).

Политические термины и категории, используемые и вводимые в научный оборот К. Шмиттом, имеют экзистенциальный, а не субстанциальный характер. Такова, разумеется, и дихотомия «друг — враг». Экзистенциальность этой дихотомии придает то, что политическая концепция, построенная на ней, открывает возможность убийства по политическим соображениям. В целом политическая мысль К. Шмитта представляет собой комбинацию экзистенциалистской «интенсивности» и милитаристской «борьбы». Все его теоретические построения — как ни у кого другого в XX столетии — пронизаны макиавеллистским духом. Политика — это поле битвы, на котором завоевывается власть, а затем используется без всяких оглядок на нормативные ограничения. Политика «очищается» от них, как от шелухи.

Однако, отбросив «покрывало нормативизма», К. Шмитт тем не менее не перестал быть нормативистом. Но это уже нормативизм особого рода: политический реализм в смысле Макиавелли, главенство реальной ситуации над нормой, «нормативизм фактического». В политической сфере К. Шмитт признает лишь два императива: войну (как между государством, так и внутри общества) и физическое убийство другого живого существа. Будучи же политическим экзистенциалистом, он постоянно продумывает экстремальные, «пограничные» политические ситуации. Более того, всякую политическую ситуацию К. Шмитт готов трактовать как «пограничную» или «ситуацию опасности». И в такой ситуации властное государство всегда превосходит правовое, которое по определению не может действовать вне правовых норм. Но в ситуации опасности это, по К. Шмитту, гибельно, поскольку единственное, что остается, — принять правильное решение и быстро выполнять его, не считаясь ни с чем (т. е. с нормами права). Именно здесь, полагает немецкий правовед, проявляется истинная природа государственной власти. Она — вне правовых норм, легальности, законности: вся она — в принятии решений. Этими решениями власть создает право, но, подчеркивает К. Шмитт, в самой ее природе правового начала нет.

После 1932 г. политико-правовая концепция К. Шмитта претерпевает серьезные изменения. И направление этой интеллектуальной эволюции далеко не случайно. В современную эпоху всякий последовательный мыслитель (а К. Шмитт был таковым), полностью отказывающийся от идеалов и ценностей либерализма (в той или иной его версии), правового государства, конституционной демократии и т. п., неизбежно должен прийти к тоталитаризму (в той или иной форме). Что касается К. Шмитта, то он, как известно, в 1933–1935 гг. был правовым идеологом гитлеровского режима. Именно в эти годы им формулируется новая теория: «Konkretes Ordnungsdenken». Понятие «Ordnung» становится центральной категорией этой теории. Она является альтернативной не только по отношению к либеральной доктрине, но и к его старой концепции децизионизма. На смену «отжившей» либеральной комбинации правового и властного государства, опиравшейся на дуализм государства и общества, пришло вождистское государство (Fiihrerstaat), основные принципы которого укладывались в две формулы, — «государство, движение, нация», и «фюрер защищает право». Разумеется, эта новая теория полностью порывает с традициями либерального конституционализма.

IV

В заключительной части этого политико-антропологического очерка представим слово его герою. Пусть говорит сам Карл Шмитт. Это выдержки из шмиттовского дневника послевоенного периода. Тяжелейших для всех немцев лет. А уж для бывшего «коронного юриста» тем более.

Все это писалось в глубоком одиночестве и изоляции. Писалось вроде бы в момент абсолютного поражения идей, им сформулированных, и дела, которому он служил не за страх, а за совесть. Но гений Карла Шмитта не только не потускнел и не притупился, напротив, именно тогда он окончательно оформился. И именно тогда им были заложены основы нового социального, политического, правового знания. Знания крайне необходимого нам сегодня, на стыке веков и эпох. В нем: размышления о вере и безверии, пространстве и времени, власти и государстве, легитимности и легальности, истории и утопии и т. д.

К. Шмитт. Глоссарий: заметки 1947–1951 годов

C. SCHMITT

Clossarium: Aufzeichnungen

der Jahre 1947–1951. В.: Dunckera. Humbolt, 1991. 364 S. 28.08.47. Государство=Суверенитет= Властное волеизъявление (Dezision)=Окончание гражданской войны внутри (через это возникающего) государства (с. 3).

Отто Бруннер (Land und Herrschaft, 1939, S. 170): В средневековой Европе суверенных властей не было, и они были невозможны. В ходе острейшей борьбы вокруг инвеституры церковь и местные власти объединились и возникла «ситуация, при которой короли и князья, оказавшись между церковью и местными властями, не смогли обеспечить себе суверенные позиции». Между духом и почвой нет места для суверенитета. Безнадежное единство, единство безнадежности, — это чисто децизионистский суверенитет. Единство только в крайнем случае и только в исключительном случае.

…Ни кайзер, ни князь, ни папа не были действительно суверенными (с. 4).

29.08.47. …Право на религиозную ошибку (заблуждение) стало основой современного конституционного права (с. 6).

02.09.47. Русские пространства широки и велики, но духовные пространства страны, лежащей между Мозелем и Заале, между Фризландом и Брейсгау, намного глубже и больше (с. 8).

03.09.47. Рыцарские и крестьянские восстания позднего Средневековья, с XIV по XVI столетие, — переходное время: новая государственная организация была уже достаточно сильна, чтобы ослабить и подавить старые порядки и их защиту (Schutz) (феодальное землевладение и феодальное право), и еще не настолько сильна, чтобы самой обеспечить мир по своему образцу и подобию (Otto Brunner, Land und Herrschaft, S. 392). Сегодня то же самое: ослабление национально-государственного порядка без четкой организации Большого Пространства (Grossraum) и даже организации, охватывающей весь мир; новая организация — уже без территориального деления и потому находящаяся в пучине вражды — загаженных пространств — и в зародыше уже расколотая на псевдофронты (с. 9).

04.09.47. Происхождение протестантизма: харизма против институции; харизма обмирщается до Gracia, так возникает абсолютный фюрер, в этом выдающуюся роль сыграл и Макс Вебер; в духовно-историческом плане все это было неизбежно (с. 9).

09.09.47. Как сохранить легальность как систему, если никто больше не хочет верить в рациональность Legislateuer ( Законодателя - франц.) ?.. (С. 13).

18.09.47. Материалистическое мировоззрение: мир как общественная уборная (с. 14).

21.09.47. Пространство=Присутствию … Я теряю время и обретаю пространство (с. 16).

23.09.47. Я слышу: амбивалентность, антиномия, апория и знаю, что это. Поскольку одновременно я слышу: тупик, тритон. Я слышу: критика и критический и знаю и слышу: кризис, кризис. Я слышу: протоплазма и вижу весь XIX век, с 1848 по 1948 г. Имеются универсум и плюриверсум, но нет дуэмбивер-сума. Binarius numerus infamis ( Число два пользуется дурной известностью (опасно) — лат) . Кто говорит: амбивалентность, антиномия, апория, уже говорит: фундаментальный раскол, т. е. гражданская война, т. е. друг и враг.

24.09.47. Реализм понятий как предпосылка юриспруденции (с. 17).

27.09.47. Государство, он (Gerhard Nebel в работе «Platon und die Polis». — Ю.П.) называет полис государством, так вот государство есть в высшей степени единичное, конкретное, обусловленное временем явление, которое следует датировать эпохой с XVI по XX столетие христианского эона и которое вышло из этих четырех веков, из Ренессанса, Гуманизма, Реформации и Контрреформации; оно есть нейтрализация конфессиональной гражданской войны, а также специфическое достижение западного (occidental) рационализма и т.д. … Государство по преимуществу продукт религиозной гражданской войны, ее преодоления посредством нейтрализации и секуляризации конфессиональных фронтов, т. е. детеологизация (с. 19).

27.09.47. Конституирование противоположности между внутренней сущностью и формальностью, отделение внутреннего от внешнего, все это по сути враждебно государству в той же мере, что и полису … Детеологизация, т. е. юридификация и метафизация, философизация, но все еще не позитивизация и технизация; царство объективного разума и т. д. Никогда Рим не был полисом … Civitas + Res publica это нечто существенно иное. Прекрасно с. 17 вмуровка души в структуру полиса; Гераклит: закон (номос) есть пространство.

Сократ: от мифа к логосу; государство: от христианской веры к объективному разуму.

…Греческий гений искал не случая, но — закона… (с. 19).

30.09.47. Элита водителей (шоферов), водителей автомашин; водитель не вождь (Fahrer nicht Fuhrer), рабочий Эрнста Юнгера, закрыть глаза и нажать на газ. Человек с улицы — сегодня шофер. Другие ходят по тротуару, покуда таковые еще имеются, в качестве уступок со стороны транспортной полиции. Человек с улицы — господин улицы; это и есть современная демократия (с. 12).

12.11.47. Гоббс — подлинный философ барокко: выставление фасада, который располагается перед фаустовским: разделение господства и власти (Людовик XIII — Ришелье; император — Валленштейн). Гоббсовское разделение внешнего и внутреннего; в этом, конечно, есть нечто от выставления фасада.

Имеет отношение к смерти. Desire of power that ceaseth only in death ( Желание власти, которое прекращается лишь со смертью — англ. ). Постоянный страх перед смертью; даже Левиафан — смертный Бог, Deus mortalis ( Смертный Бог — лат. ) … Воззрения Гоббса на власть не соответствуют ни тем, которые имели греческие софисты, ни тем, которые имел Макиавелли, ни тем, которые имел гётевский Мефистофель. Все они вместе не связывали власть ни со смертью, ни с грехами, но остались в мире реального. С этим ceaseth in death что-то расшаталось в связке бытия и власти. Гоббс не ужасается смерти, но видит ее. Он ищет защиту во власти; однако лишь защиту перед смертью с помощью других людей, власть не имеет права самовольно убивать. Это — решающее. Мы — бедные метаболики! Любой дурак может выдать себя за важную птицу, если объявит нас диаболиками.

Жизнь — это фасад перед смертью (барокко). Левиафан сам по себе есть фасад; фасад господства перед властью; тот самый полный таинственности занавес на фронтисписе Левиафана; но не один только фасад; не одно только явление; престиж, слава, честь, представительство, всевластие, но все еще по-прежнему лишь внешнее всевластие. Тогда, в эпоху барокко, превосходство внутреннего над внешним не было еще само собой разумеющимся. Вся психология и социология разоблачений была демонтажом барочного фасада и обнажением чистого ядра власти (с. 39–40).

15.11.47. Барокко Гоббса еще обладает субстанциальной публичностью (Offentlichkeit) (Спиноза не есть барокко); поэтому барокко еще обладает легитимностью, а не только легальностью; господство, а не только власть.

Император берет верх над Валленштейном, Стюарты над Кромвелем, Людовик XIII может не опасаться Ришелье. Лишь разрушение династической легитимности Луи Филиппом освобождает дорогу для голой власти. Наполеон I еще испытывает искус легитимности и постольку принадлежит барокко. Наполеон III — это одна только история, он живет плодами ушедших времен, в сопровождении оперетт. Разделение regner и gouverner ( Править и управлять — франц. )  и есть фундаментальный раскол, из которого выходят голая власть и легальность. Марксизм разрушил демократическую легитимность американской конституции. Право перестает быть властью, ибо становится гораздо более опасным: позитивистской легальностью.

Что означает право разума (Vernunftrecht) в этом процессе перехода от барочной легитимности к позитивистской легальности; все другое — это один лишь фасад, прежде всего образ Левиафана.

Получается так: Гоббс был единственным совершенно радикальным и полностью последовательным теоретиком правового государства и государства безопасности (Sicherheitsstaat); образ Левиафана есть для него барочный фасад. За ним помещается потребность в безопасности соперничающих властей и в конечном счете соперничающих индивидов. Поэтому индивид как таковой вынужден чем-то овладевать, спорить, утверждать, осуществлять властную политику. Странным образом Бегемот не может быть таким фасадом, как Левиафан. Как это объяснить? Тем, что наземное животное солиднее? Очень важный вопрос! Фасад именно фальшивый (с. 41–42).

21.11.47. В чем специфика утопии (в противоположность всевозможным видам идеальных конструкций, мечтаний и фантастических программ)? Она состоит в том, что Томас Мор, который изобрел слово утопия, находился в русле пространственной революции своего времени и сумел найти оттуда выход в непространство, в U.Topos, к чему был совершенно не способен античный грек. Стремление от топоса есть самое удивительное у Мора. Однако это лишь первая, поверхностно-негативная сторона. Суть в следующем: это стремление от пространства и места, эта потеря местоположения есть абстрагирование от (для античного человека вечной) связности места и порядка. Любой порядок есть конкретно местоположенное право. Право — это право только на правильном месте по эту сторону «линии»! От этого при Море сознательно отказываются. От места и пространства больше уже ничего не зависит. Это уже дано не Богом и не природой, но случайно, самовольно, свободно избрано людьми, воздвигнуто на заранее заготовленном уровне, так что это уже вообще не зависит от местоположения. Итак, я вижу в утопии не некую произвольную фантастику или идеальную конструкцию, но определенную систему мышления, созданную на основе снятия пространства и потери местоположения, на больше-не-связности пространством социальной жизни человека. Другими словами, это «отступление границы природы», которое делает человека господином природы. Человек создает свой собственный мир согласно своим рациональным воззрениям. Прогресс техники ведет к тому, что в этом смысле утопия становится все более холодной. В конечном счете утопия наталкивается на последнюю границу природы, природу человека как такового, и измышляет общество, составленное из планово-унифицированных людей. Существует лишь утопический социализм (всякий иной есть национал-социализм); научность социализма — это как раз и есть утопическое.

Это есть логика Brave New World («Прекрасный новый мир» (англ.) — название романа Олдоса Хаксли ), великое значение которой и связано с тем, что показывается, как человек в соответствии с планом изменяет природу человека. Обратите как-нибудь внимание на эту мысль: отношение утопии к природе человека (воспитание, выращивание, наконец, изготовление гомункулуса). У Мора еще классически-гуманистическая позиция; у Дефо (Робинзон) уже конструкция на основе изолированного индивида; у Свифта — фантастическое изменение человека как такового (великаны, лилипуты, лошади); у Олдоса Хаксли — планомерное, научное производство унифицированного человека.

Иначе говоря, это — тотальное планирование, которое также втягивает природную данность человека в свою несвязанность местоположением. Итак, утопией называется: логическая потеря местоположения в самом что ни на есть тотальном, в том числе отрицающем место человека в наличной природе, смысле, смысле снятия связи порядка и местоположения.

Полития Платона — это утопия; настолько, насколько каждая идея означает потерю местоположения как противостоящего действительности. Еще в 1938 г. Пьер Ланн разоблачил тотальное государство как наиболее последовательное государство идеала; государство логичное в платоновском смысле (но не аристотелианско-томистском), поскольку различие идеи и действительности реализуется в нем в пользу идеи. Однако Платон мыслит еще не строго научно; а также еще и не глобально; он мыслит еще утопически; но его идеализм открывает дорогу для утопии … Томас Мор приносит потерю местоположения в начале географической пространственной революции; Хаксли — дегуманизацию в начале технической пространственной революции, поскольку мы вступаем в эпоху техники. Мор приходит из Англии с тем, чтобы завоевать новый мир моря; Хаксли исходит из современного индустриально-технического императива нового мира, авантюристичность которого будет гораздо большей, гораздо более страшной, нежели старые Adventures ( приключения, авантюры — англ. )  эпохи пиратов в XVI и XVII столетий (с. 46–48).

25.11.47. Я выхожу из истории и вхожу в свою субстанцию (с. 51).

03.12.47. Сегодня каждый физик знает (что раньше было ясно только хорошим теоретикам познания), что наблюдаемый объект меняется в процессе наблюдения над ним (с. 56).

07.12.47. Воля к, право на и академия для — вот три символа превратного (verkehrt) мира, который разделился в себе и ненадежен (с. 51).

11.12.47. Противоположность бытия и должествования — это уже диктатура; отсутствие интеллектуального инстинкта у Кельзена. Ты не можешь, но ты должен. Поэтому его демократическое мировоззрение просто postiche ( фальшивый, искусственный, притворный — франц. )  (с. 59).

14.12.47. Я теряю свое время и приобретаю себе пространство (с. 60).

11.01.47. Продукты распада философии немецкого идеализма в действии … Теогония осыпи. Когда я сегодня читаю Макса Планка, или Гейзенберга, или даже К.Ф. фон Вайцзеккера, я слышу философию, но слышу я только отголосок Т.Ф. Кнаппа и Генриха Риккерта. Дом евангелического пастора. Квантовая физика есть по преимуществу метафизика; она родилась не только из духа, но гораздо больше из понятий неокантианства (с. 79).

17.03.48. Представительство (Representation) и номинализм появляются с духовно-исторической точки зрения одновременно и, по-видимому, типологически связаны друг с другом. Veritas in verbo (dicto) non in re ( Истина в слове (продиктованном), но не в деле — лат. ). Присутствие (наличие, наличность) и реализм понятий; номинализм: не присутствие, но делать присутствующим в сознании (отсутствующее, или лучше — не наличествующее). Диктатура и номинализм: dictamen ( диктуемое — лат. ); Veritas in dictamine non in re ( Истина в диктуемом, но не в деле — лат. ). Пред (Re) в представителе (Reprasentare) дает (сверхкомпенсированное) усиление, которое сопровождает чувство недействительности (с. 110).

21.03.48. Вторая мировая война со стороны Германии была не только войной на два фронта, но и комбинацией двух типов войн. Г. (Гитлер. — Ю.П.) должен был вести две различные войны (глупо было полагать это осуществимым): одну, недискриминационную, против Запада и одну, дискриминационную, против России и славянских народов (позже на полях Шмитт приписал: «В то время как делались беспомощные попытки капитулировать перед Западом». - Ю.П).

Вследствие этого пришел адекватный ответ с Востока, из России. Хозяином Нюрнбергского процесса был Советский Союз, который воспользовался моральным возмущением Америки. Настоящий вопрос состоит лишь в том, русскому или американскому Grossraum будет принадлежать Германия… (С. 117).

22.04.48. Бегство от свободы есть in concreto ( В конкретном деле —  лат. ) не что иное, как бегство в технику. Соответственно, дорога к свободе была бы дорогой от техники… (с. 134).

30.04.48. Судьба юриста и сословия юристов на континенте: со времен Французской революции 1789–1848 гг. право раскалывается на легальность и легитимность; это кончается тем, что юрист опускается до голой легальности, чистого позитивизма. За этим расколом 1848 г. начинается раскол легитимности. Поначалу, в эпоху Реставрации 1818–1830 гг., это явилось в виде исторической династической и реставрационной легитимности. Против нее выступила революционная легитимность и в конечном счете победила. Критерий здесь таков: чистая совесть со ссылкой на легальность и иллегальность; великий манифест победы — это работа Ленина о легальности и иллегальное лишь как о методах (радикализм, детская болезнь революции). Существует аутентичная философия права (на философско-исторической основе: Лукач Г. История и классовое сознание. 1923). Ныне имеется лишь одна революционная легитимность. Она оправдывает любую жестокость, любому империализму придает характер освободительного движения, любой бесчеловечности — характер высшего человеколюбия, и всему — войнам и гражданским войнам, ликвидации целых (социальных. — Ю.П.) слоев и народов гарантирует оправдание мирового духа.

Эта легитимность монополизирована сегодня левыми, на Востоке; Запад даже не заметил раскола легальности и легитимности. Англосаксы и католическая церковь еще не знают и не делают различия (с. 184).

01.08.48. Романтика — это (по братьям Шлегелям) Средневековье; и то и другое в смешении: романское и германское; и то и другое идентично Европе. Ну, если это так, из того, что имеется in concreto, самый романтичный, самый средневековый, самый европейский — английский язык (и вместе с ним английский дух).

При этом немецкое притязание со времен Фихте было нападением на эту Европу. Результатом этого стало лишь одно: была открыта дорога Востоку (с. 184).

01.08.48. Не Робеспьер, но Меттерних разбил монаршью корону. Бывает лишь саморазрушение, суицид. Реставрация — это специфический метод уничтожения и разрушения реставрируемого. Почему? Потому, что это саморазрушение. Итак, никаких реставраций! Ни церкви, ни государства, ни монархии, ни демократии, ни трона, ни алтаря, ни ушедших форм свободы, ни ушедших форм обязательства и власти. «Wir ordnens. Es zerfallt. Wir ordnens wieder und zerfallen selbst» (Дуинская элегия) (с. 185).

05.08.48. В одном Propos d'Alain нашел я цитату: пространство есть отражение нашей власти, а время — отражение бессилия. Так ли это со временем, этот вопрос я оставляю открытым. Но пространство есть власть. Поэтому слово Grossraum прижилось, а вот Grosszeit  ( Большое Время — нем.) невозможно, и говорят «grosse Zeit» ( Большое Время — нем.) . Существо бытия — это пространственное бытие, местоположение, пространство, власть; это не временная вереница; это — присутствие, т. е. пространство. Непроницаемость тел была пространством и властью. Кончается даже это. Безграничная проницаемость волн — это уже не власть, но влияние. Бог мертв — это означает: пространство мертво, телесность мертва (при всех страхах за свою жизнь неописуемое равнодушие масс относительно физической смерти и разрушения их телесного образа); вместо всего этого — подчинение силе. Пространство — это наличная власть, но и сила. Время — и не то, и не другое; сила — это местоположения власть; власть — местоположенная сила (с. 187).

10.01.48. Государственный закон до тех пор остается правом, покуда действительностью является ни от кого не зависящая единичность (sebststandige Einzelheit) индивида (с. 213).

25.02.49. Что сошлось в 1900–1914 гг.? Обожествление тела и отелеснение Бога (с. 213).

25.02.49. Государство было их наличным Богом. То есть пруссаков. Антитеологический французский опыт они всерьез приняли на теологический манер. Государство было прусским таинством причастия (с. 222).

07.03.49. Что же Ты делаешь в Плеттенбурге? Я нахожусь в стадии перехода от существования (Existenz) к сущности (Essenz). Я разосуществляю (деэкзистенциализирую) себя и свое существо. Разве это не похвально? Разве это не заслуживает Нобелевской премии высшей пробы? (с. 224).

08.03.49. Назад к Гёте? Тогда прежде всего необходимо было бы восстановить пространство Гёте и снять действительность нашего сегодняшнего человеческого пространства. Что было действительным пространством Гёте? Его экзистенциальным образом мира? Конкретный ответ дан в стихотворении: «Над моей шляпой только звезды». Это конкретное чувство пространства человека Гёте в его высшем проявлении. Что, однако, есть сегодня действительное пространство человека? Над нашими шляпами гудят самолеты, иногда свои, иногда чужие; движение во времени и пространстве: при движении в ограниченном пространстве мимо быстро пролетают близкие предметы; далекие предметы движутся медленно и в конечном счете кажутся недвижимыми, как неподвижные звезды. При движении во времени долго тянутся лишь теперешние секунды, минуты, дни; удаленные, напротив, летят быстро; год короток, длинен час.

Хочу быть помысленным, ибо сам есть мысль (с. 224).

14.03.49. Эхо эха. Никто не говорит больше подлинных слов, эхо отвечает на эхо (с. 226).

18.03.49. …Все три народа: греки, римляне и евреи, — убили своих величайших людей: Сократа, Юлия Цезаря и Иисуса Христа. Однако величие и моральное превосходство римлян проявились в том, что убийство своего гения они не облекли в судебную форму (с. 227).

25.04.49. (К. Шмитт делает выписку и комментирует Ernst Troeltsch. Die Soziallehren der christlichen Kirchen und Gruppen. Tubingen, 1912. S. 173.)

Четыре элемента внутренне соединены, составляют единую культуру (а именно единую культуру ИХ — Иисуса Христа, т. е. христианскую, у Шмитта в тексте — «СД», т. е. Cristus Deus — Бога Христа (лат.) ). Божественная власть и земная власть в естественном праве составляют единство; конечно, естественное право лишь относительно релятивно; иначе воспринимать естественное право было бы абсолютно неправильно.

Демократия есть кратократия. Homo homini homo ( Человек человеку человек — лат. )…

…Форма есть существо права … Высшее проявление формального есть субстанция права … У права нет иной субстанции (с. 234).

01.10.49. Идеалом Ленина была электрифицированная Земля … Если бы мы имели идеалы, нашим идеалом скорее была бы деэлектрифицированная Земля … Поскольку мы любим нашу Землю (с. 273).

26.11.49. …Коммунистический порядок… (с. 281).

V

Конечно, эти отрывки требуют внимательного и пространного комментария. В них — повторю — и начатки нового социального знания, и множество скрытых смыслов, контекстов, аллюзий, тайных перекличек и намеков. В них вдруг появляются понятия, которыми сам Карл Шмитт никогда не воспользуется. Но которые впоследствии станут фундаментальными для (и у) авторов, ничего общего (вроде бы) с немецким правоведом не имеющих и работ его не знающих (например, «кратократия», «коммунистический порядок»). В них также запечатлен опыт самопознания. Последнее представляется крайне важным. По моему разумению, чаямое нами новое социальное знание (подчеркну еще и еще раз: идущее и от Карла Шмитта) предполагает (обязательно!) и процедуру самопознания. При этом заметим: Карл Шмитт ни от чего не отрекается. Здесь, конечно, и гордыня, и высокомерие, и характер. Важнее другое: он не считает себя неправым. Поверженным (вместе со своей Германией) — да; однако продолжает ту же мелодию. И вновь и вновь я задаюсь вопросом о гениальности и «злодействе». И не могу сказать ничего вразумительного … Первородный грех скорее антропология, чем политика etc.

Неужели всё так безнадежно? И нет никакого выхода? Или нет выхода на этих путях? И возможно ли вообще разделить «гений» и «злодейство» (при этом, конечно, не всякий гений предполагает зло)?