Рук уже не хватало подбирать мертвецов.

По утрам их находили вповалку, мужчин, женщин, малых детей, брошенных на порогах домов. Их давно не хоронили, делать это было некому, к тому же разложение трупов, ускоренное сырой и жаркой погодой, лишь множило споры болезни. Их увозили из города на лодках и сжигали на Собачьем острове. Даже для саванов не хватало ткани. И эта скорбная жатва возобновлялась изо дня в день.

На всех перекрестках жгли костры, чтобы прогнать миазмы. Весь город пропитался дымом этой тщетной битвы со зловонием. Я, надев маску с вороньим клювом, каждый день шел по следам Костлявой, заходил в дома в поисках выживших, с трещоткой в руке, чтобы предупредить о своем приходе, переступал через лежащие тела, застывшие в последней муке, такие, какими она забрала их без различия достоинства, возраста и состояния. Порой она забавлялась, играя в странные игры. Щадила младенца, а молодая мать, лежащая рядом на постели, уже не могла дать ему грудь. Посмеявшись над этой славной шуткой, отправлялась в соседний дом, чтобы выкосить целую семью во цвете лет с единственной целью оставить в живых бабушку, немощную старуху, которой суждено было отныне коротать остаток своих дней в одиночестве и безмолвии.

Она застигала людей, когда те меньше всего этого ожидали, и их последние часы были ужасны. Вряд ли кто бы додумался сказать, что она посягала на их душу, человеческую ли, животную ли, живую. Боюсь, ей было на нее плевать, когда они лишались всякой воли, попирали дружбу, предавали любовь, отрекались от света разума, бросаясь во тьму суеверий в надежде – бедняги! – оттянуть момент, когда оборвется нить жизни. В судорогах агонии у многих губы растягивались в гримасе смеха – то была печать смертных мук и оскорбление выжившим, еще один ее плевок в их неизбывное горе.

Во дворце эшевенов бургомистр и его присные пытались побороть недуг. Писари вели в амбарных книгах подсчет умерших накануне. Летучей таможне было поручено поддерживать огонь в кострах и снабжать город продовольствием. Она также обеспечивала поддержание порядка, оцепляла зараженные дома, перекрыла подступы к городу. Много шарлатанов воспользовались смутным временем, чтобы сбывать свой товар, всевозможные волшебные снадобья, чудотворные образки, гороскопы и прочее барахло, которое простые души, объятые ужасом, готовы были скупать, лишь бы избежать неизбежного. Таким был Деметриус Ван Хорн. Продав все свои ценности, он купил на вес золота жир черепахи, обмазался им с ног до головы и схоронился в подвале своего дома – там и застигла его смерть, не прошло и трех дней. Костлявая унесла его в первую волну эпидемии.

Вскоре появилось новое бедствие: настоящий потоп, серый, кишащий, мохнатый, взбирался по лестницам, точно река, повернувшая вспять, к истоку. Нашествие десятков тысяч, никогда я не видел столько и таких больших: то были крысы. Власти сулили награду за каждую убитую сотню, но они лезли и лезли отовсюду. Йорн выпустил на них войско тряпичников, мальчишки, вооружившись рогатками и камнями, устроили настоящее побоище, но грызуны все прибывали, это было все равно что пытаться остановить реку дубинкой. И в этой заранее проигранной войне мои друзья-тряпичники несли потери, ибо чума не щадила и их. Я регулярно наведывался к ним, чтобы помочь Саскии, которая заботилась о младших.

Каждый на своем месте старался, не жалея сил, денно и нощно, будь то врачи, простые горожане, таможенники или бродяги. Йорн получил от властей неограниченные полномочия, город он знал до тонкостей. В этом новом для себя положении он освоился со своей неизменной энергией, готов был вовсе не спать и только посмеивался. Он ухитрялся быть сразу повсюду, а меня величал «маленьким доктором» с ноткой гордости в голосе. Его стратегия вкупе с мерами, разработанными неутомимым Кожаным Носом, была нашей единственной надеждой одолеть моровую язву.

Силде принимала сирот и стариков, оставшихся без попечения вымерших семей. Объединив вокруг себя женщин города, она открыла второй фронт против чумы и вырывала из когтей черной смерти тех, кого она с первого раза пощадила. Но однажды Силде, встав утром с постели, упала как подкошенная, с громким криком. Она уже была «помечена». Когда я пришел к ней, она лежала неузнаваемая, осунувшаяся, с потухшими глазами, землистым лицом и прилипшими ко лбу от пота волосами. Йорн расхаживал по комнате, а примчавшийся по его вызову Кожаный Нос щупал ей пульс. Он обнаружил под льняной рубашкой бубоны, уже твердые, как дерево, и долго втирал в них мазь на основе сурьмы и ртути. Потом мы сменяли друг друга у ее изголовья. Иногда я простирал над ней руки и сквозь слезы изо всех сил молил старого Браза о помощи. Но знахарю тут делать было нечего. Да и врачу, наверно, тоже. Лихорадка усиливалась, и мучения Силде становились все невыносимее. Она корчилась в постели, сотрясаемая спазмами, то в жару, то в ледяном поту, и ее милое лицо было искажено от нестерпимой головной боли. Мы были при ней безотлучно, не в силах сказать ни слова. Но наконец бубоны прорвались. И через неделю Силде снова смогла встать на ноги. Она одна из немногих выздоровела, да и то лишь потому, что болезнь ее «пометила». У тех, кто заразился «невидимой» формой, шансов выжить не было никаких.

Сраженный этой бедой, Йорн впал в какое-то оцепенение, взгляд его стал зыбким, веки подергивались. Он похудел и стал похож на Лоика Кермера. И все же его могучая натура взяла верх. Он вернулся на поле битвы с новыми силами. Все нажитое им богатство растаяло в борьбе с эпидемией, и мужества, запас которого у него был немереный, он точно так же не жалел, поддерживая нас всякий раз, когда кого-то одолевало отчаяние. Нам это было всего нужнее. Ведь нет ничего хуже, чем покинуть этот мир опустошенным, как гнилой плод. Никому не хочется так умереть. А между тем нас эта смерть подстерегала ежечасно.

Всех, кроме меня, как полагал Абрахам Стернис, убежденный, что мне ничего не грозит: я-де защищен от заразы. Когда я спросил его, откуда он взял этот вздор, он уверенно ответил, что защищен всякий знахарь с пибилом.

– Полноте, Гвен, – вспылил он, – кто же этого не знает? Это как с черепахами и временем.

По утрам я продолжал не особо успешный поиск выживших, днем ходил в госпиталь, который устроили на складе недалеко от дома моего учителя. У его пациентов было мало шансов выкарабкаться. Бубоны зрели на исхудавших телах, натягивая кожу так, что она лопалась. Многие сходили с ума от боли. Кожаный Нос и Стернис старались как могли облегчить их муки, ставили припарки, иссекали язвы и смачивали водой пылающие лбы. Оба с ног валились от усталости. Силде ходила от койки к койке, поднося отвар, дававший жалкую отсрочку тем, кто еще мог разжать зубы.

Гаспар Ван Дерман, молодой доктор, сдававший экзамен вместе со мной, боролся в тщетных попытках оттянуть близкий конец, кусая простыню на своей постели. Он походил на бешеного зверя. У меня щемило сердце при мысли, что его тело, так мало пожившее, скоро уподобится тому, над которым он склонялся со скальпелем в руке. С тех пор я узнал его ближе; он был со мной в скорбных экспедициях, когда среди изъеденных болезнью жертв мы искали тех, кого еще можно спасти. Как мне было стыдно за свое скорое суждение о нем на том окаянном экзамене по анатомии. Чума вернула нас всех к смирению нашего исконного удела. Бычья сила Игнаса пригодилась, чтобы таскать и ставить на огонь полные воды котлы, и сила его в эти мрачные часы была ценнее ума, за недостаток которого я так часто ему пенял.

Заразился в свой черед и Кожаный Нос. Болезнь обошлась с ним наихудшим образом, подвергнув всем мыслимым и немыслимым мучениям; с особой жестокостью ополчилась она на этого сухонького человечка, посвятившего свою жизнь недужным, сплошь покрыла его тело опухолями и язвами, сдавила тисками череп, размозжила спину, воспалила язык, закупорила легкие, источила гноем и сукровицей.

Мы были бессильны воспрепятствовать этому разрушительному натиску. Под конец она сломила его волю, сделала его жалкой куклой, и он во власти бреда осыпал нас бранью; он отдал Богу душу на моих, на наших глазах, и все мы, не в силах ему помочь, содрогались от гнева и рыданий. Думаю, в тот день я пролил все слезы, какие только может вместить тело человеческое. Никому и ничему не утешить меня в невосполнимой утрате этого человека, чье изувеченное лицо было таким живым, ибо жизнью светились его глаза, эти глаза, которые тепло приняли меня, опекали, прощали, поддерживали, любили. Он, Кожаный Нос, был моим учителем. Учителем и – почему я так поздно это понял? – другом.

Мору не было конца и края. И не было во всем этом смысла. Маленький Дрис из Вшивой крепости тоже покинул нас, но его унесла не чума – он попросту подавился костью: так всесильная смерть отняла его у нас, в очередной раз посмеявшись над нами своим мрачным и язвительным смехом.

Понадобилось бы тысячи черных телег, чтобы увезти души всех этих несчастных. Порой я слышал стук их колес, бесконечным эхом отдающийся под сводом моего черепа.

Я был там.

В краю Анку.