Я не спала всю ночь.

Это были совсем не те ночные бдения, к которым я привыкла. Но соображать приходилось в том же темпе и с той же интенсивностью.

Я выставила миски Идисюда в коридор, плотно прикрыла дверь на кухню и обложилась бумажками, добытыми для меня Сергуней. И стоило мне взять их в руки, как спецкор «Петербургской Аномалии» Сергей Синенко плавно перекочевал из разряда психопатов в разряд ангелов-хранителей. Результатом моей собственной деятельности за день была проваленная встреча с Филиппом Кодриным, полупроваленный визит к Рейно и относительно успешная, хотя и незатейливая, операция по съему sexy-туриста Гонзы. Но как удалось Сергуне за такое же количество времени нарыть не в пример больше информации — оставалось для меня загадкой. В конце концов я отнесла это к издержкам профессии — и успокоилась.

Синенко подошел к моей просьбе серьезно. Даже очень серьезно. Он живо напомнил мне официанта экстра-класса, который внимательно следит за пепельницами и вовремя их меняет. Он не выпускает из рук карту вин и при случае всегда может шепнуть клиенту на ухо:

«Возьмите калифорнийское „Шардонне“ девяносто седьмого. Исключительный год. Вашей даме должно понравиться». Он отрабатывает по максимуму, в надежде на хорошие чаевые.

В моем случае Сергуня тоже отрабатывал по максимуму. Он просветил избушку на Крестовском вдоль и поперек; он собрал все, что только можно было собрать. Бумажки, которыми пользовался Сергуня в разговоре со мной, оказались лишь вводной частью. Время досье наступило чуть позже. Сергуня умудрился сделать подборку по каждому персонажу. К некоторым подборкам были прикреплены вырезки из статей, что тоже существенно облегчало знакомство с постояльцами.

Начать я решила именно с них.

Олев Киви отпал сразу. С ним теперь разбирается небесный департамент. Но список из оставшихся шести фамилий впечатлял:

1. Гюнтер Кноблох, бизнесмен из Гамбурга. Заводы безалкогольных напитков в федеральных землях Гамбург, Баден — Вюртемберг и в нескольких кантонах в Швейцарии. На российском рынке пять лет, занимается сходным бизнесом.

2. Аурэл Чорбу, виноторговец из Молдавии. Два фирменных магазина молдавских вин и коньяков. Прибыл по приглашению организаторов выставки «Виноделие и виноторговля». Выставка проходит в «Ленэкспо» (адреса питерских винных вотчин Чорбы прилагались. Так же как и программа выставки в «Ленэкспо»).

3. Калъю Куллемяэ, пресс-секретарь покойного Олева Киви. (С гнусом Калыо я уже была знакома и потому решила не тратить на него времени.)

4. Полина Чарская, актриса (тут уж Сергуня оттянулся на полную катушку: ворох интервью с зарвавшейся кинозвездой, подборка сплетен и слухов, куцая фильмография и такие же куцые отзывы критиков. И даже несколько фотографий — красотка, ничего не скажешь. Светлые глаза, темные волосы, агрессивные, высоко задранные скулы — в нашей скорбной профессии она достигла бы высот). Чарская была приглашена в сериал «Чет и Нечет» на второстепенную роль подруги главного героя. И сразу же проявила свой скотский нрав. Настолько скотский, что авторы сценария, ведомые продюсером, пытались избавиться от нее в конце каждой серии. Героиня Чарской тонула в автомобиле, получала пулю в голову и нож в живот, ее выбрасывали из окна высотки доморощенные питерские мафиози, но… Все эти усилия авторов ни к чему не привели. Высокий Московский Заказчик обожал Чарскую, и кончилось все тем, что убрать пришлось не ее, а главного героя. Полинька Чарская автоматически заняла его место и теперь одна наводила порядок в криминальной столице..

5. Тео Лермитт, тот самый искусствовед, чье присутствие показалось мне отнюдь не случайным. Туманный специалист по туманному Юго-Востоку. Но здесь Сергуня подкачал: никаких дополнительных сведений о Тео Лермитте не было.

6. Илья Слепцов, бывший каскадер, а ныне герой костюмных мелодрам. Его глупое средневековое лицо переспало со всеми обложками всех модных журналов, его обожали женщины и кинокамеры и ненавидели мужчины и радиостанции FM-диапазона.

Всего в гостинице было два этажа с номерами. Первые шесть номеров располагались на втором, в шахматном порядке, как сказал Сергуня. В первом, ближнем к лестнице, номере жил Гюнтер Кноблох. Номер два, — напротив и наискосок — был не занят. Третий, соседний с Кноблохом номер занимал Аурэл Чорбу. Далее шли пустой четвертый (напротив) и пятый с Калыо Куллемяэ. Шестой номер, в самом конце коридора, занимала Полина Чарская. Как она, при ее-то склочности, не потребовала себе отдельный мезонин, я объяснить не могла.

На третьем этаже постояльцев было еще меньше: Олев Киви, Тео Лермитт и Илья Слепцов. Слепцов занимал номер восемь; Киви и Лермитт, соответственно, одиннадцатый и двенадцатый: в самом конце коридора, друг против друга. Таким образом, Калыо Куллемяэ, как и в жизни, находился под своим патроном. А Тео Лермитг занимал номер прямо над Чарской. Кроме центральной лестницы с лифтом в стиле «модерн», был еще и пожарный выход, который я в свою бытность на Крестовском не заметила.

Я подвела черту под гостевым корпусом и тяжело вздохнула. Из всей шестерки на роль убийцы подходил только один человек — Тео Лермитт. Во-первых, он терся в одном пространстве с Филиппом Кедриным, во-вторых — Нож.

Нож я безоговорочно отнесла к произведениям искусства.

Но станет ли Страж Ценностей разбрасываться этими самыми ценностями — большой вопрос.

С остальными было проще: Чарскую и Слепцова я отвела по причине их пробочной глупости, немца Кноблоха — по причине чрезмерной профессиональной занятости в сфере безалкогольного бизнеса (такого безнадежного в российских условиях). Аурэл Чорбу с его мамалыгой и винами мною даже не рассматривался. Молдаване хороши лишь в краже виноградного жмыха, изощренные убийства — не их стихия. А последний из шестерки, Калыо Куллемяэ, вряд ли стал бы рубить сук, на котором сидит. Работа с Олевом Киви, должно быть, совсем неплохо оплачивалась.

Покончив с тузами, я перешла к более мелким картам: их у меня на руках оставалось ровно пять — официант, портье, два охранника, бармен.

Официанта, по сведениям Сергуни, звали Валентин Вотяков.

Прыщавая «шестерка» Вотяков вполне могла обернуться джокером, если только мои предположения о снотворном недалеки от истины. Но тогда под подозрение подпадает и бармен, состоящий при запасах спиртного. Бармен Андрон Чулаки (судя по крошечному досье Синенко) слыл отличным специалистом и до начала работы на Крестовском сменил несколько престижных ночных клубов.

Оба охранника были почти пародийными: Иванов и Сидоров. Я долго размышляла над тем, кто из них — тот фээсбэшный «бобрик», который так галантно проводил меня к выходу. Но так ни к чему и не пришла. Оставался еще портье Лисовских, такой же неопределенно-бесполый, как и его фамилия. Но сфера его деятельности интересовала меня меньше всего.

…От непомерных умственных усилий у меня разболелась голова и понизилось давление. Но ни кофе, ни чая у Сергуни не было. Так же как и чайника. И мне пришлось ограничиться водой из-под крана. В порту по-прежнему гудели буксиры, и я вспомнила «Королеву Реджину» и эстонца Рейно с его фотографиями. Интересно, как Киви сформулировал свою просьбу? И на каком основании Рейно отследил именно этого несчастного вегетарианца? Три фотографии стоимостью в две тысячи долларов не дали мне никакого ключа. Или почти не дали. Это «почти» заключалось в том, что я опять упиралась в Филиппа Кодрина, «Филю-затворника», как назвал его Сергуня.

На сегодня все, сказала я сама себе.

Спать. Спать.

Но идти в комнату, на полуистлевшее ложе Сергуни не хотелось. И спать не хотелось тоже. Разве что заняться беглым просмотром интервью Полины Чарской, тем более что на некоторые из них я уже натыкалась в своем любимом журнале «Дамский вечерок».

Я начала с последнего по времени. Оно непосредственно касалось сериала «Чет и Нечет». Ровно треть интервью восторженная корреспондентка и несколько более сдержанная Полина Чарская обсасывали достоинства Главной Героини. Потом, благополучно с ней покончив, перекинулись на личную жизнь самой Чарской, И, судя по всему, эта жизнь была полна трагических разочарований. Чарская прозрачно намекала на травлю среди московских коллег-злопыхателей, на публичное одиночество и на недавно завершившийся бурный роман с неким мужчиной, имя которого она упоминать не пожелала. И из-за которого почти на месяц отказалась от работы. Затем шел стандартный набор клише: любовь, работа, семья, дети, роли. Вот здесь-то Полинька и сорвалась с цепи: в ее жизни нет ничего, кроме работы, она ежедневно приносит себя на алтарь искусства, она ежечасно натыкается на стену непонимания — и прочая актерская психопатическая чушь. Я с тоской подумала о Монтесуме-Чоколатль: Монтесума в роли кинозвезды никогда не смотрелась бы так банально!

В конце выдохшаяся корреспондентка перешла на блиц: любимый автор, любимое блюдо, любимый город, любимое время года. Весь этот длинный, никому не нужный список Чарская разыграла как по нотам: «любимая кухня — мексиканская» (а какая же еще? Не русские же пельмени жрать на глазах у изумленной публики); «любимый автор — Борхес» (кто такой Борхес, я не знала, должно быть, из тех, кто слова в простоте не скажет); «любимый город — Вена» (похоже, тебя там хорошо драли, в Вене!); «любимое время года — осень»…

Я отложила интервью. Читать всю эту фигню было невыносимо.

Даже «ДЕТЕКТИВНЫЕ ЗАГАДКИ — ОТГАДАЙ САМ!» выглядели более предпочтительно. И я снова взялась за них. И застряла на глубокомысленном абзаце о том, как использовать оговорки подозреваемых.

Вена.

Что я подумала, когда прочла о том, что любимый город Чарской — Вена? Что-то непристойное… Ага, «здорово тебя там драли, в Вене»… Но почему я вдруг так ополчилась против Вены?..

Чарская не была москвичкой, это точно, я где-то читала об этом. Зубастая крошка из провинции, которая жаждет получить от жизни все… Вряд ли такая выберет в качестве идеала патриархальную Вену. Париж — я понимаю, общее место, также как и Венеция. Нью-Йорк — столица Мира, Лос-Анджелес с пиявкой-Голливудом — столица анти-Мира… Чарская из кожи вон лезет, чтобы выглядеть экзотичной, — но тогда выбирают Гонконг или Барселону. А Вена — слишком пресный город, постылая жена, много лет прикованная к инвалидному креслу…

Так почему все-таки Вена?

И эта история о недавно пережитом бурном романе.

А Олев Киви жил в Вене.

Я даже рассердилась на себя: вот для чего были вызваны к жизни все эти тупоумные построения — чтобы связать Чарскую и Киви. Но Чарская слишком порочна, чтобы убить. Ей просто не хватило бы терпения убить. Устраивать истерики — это да… Разыгрывать сцены из всех пьес сразу — это да… Но с мертвыми нельзя вести игру. Они плохи уже тем, что не отвечают на поданную им реплику. Их нельзя унизить блистательным рисунком роли и заочно обвинить в профнепригодности. А Чарская привыкла вести игру — со всеми и всегда…

Надо же, какие мысли приходят мне в голову! Нужно обязательно поделиться ими с Монтесумой — вот кто сумеет оценить их по достоинству.

Раздуваясь от чувства собственного превосходства над всякими там актрисульками, я сложила бумаги и отправилась в комнату: будить Сергуню. Но прилагать к этому усилия не пришлось — мой персональный охотничий пес не спал.

— Ну, как? — спросил у меня Сергуня подсевшим за ночь голосом. — Разобралась? Тебя все устраивает?

— Ты гений, Сергуня. Придется обратиться с ходатайством к твоему руководству. Чтобы объявили тебя репортером года.

— Уже объявили, — он привстал на локте. — Так что ты опоздала.

— Поздравляю, — я наклонилась и поцеловала его. — А можно мне еще поэксплуатировать лучшего репортера года?

— Рискни.

— Мне нужен выход на Филиппа Кодрина. Ты можешь это устроить?

Сергуня демонстративно отвернулся к стене.

— Ты можешь это устроить? — снова повторила я. Вместо ответа он почесал задницу. И промямлил:

— Если ты объяснишь, зачем тебе это нужно. Мне надоело, что меня используют вслепую.

Ну да, конечно. Морячка-гастролера Рейно тоже использовали вслепую. Но он хотя бы получил за это две штуки баксов. Воспоминание об этой утрате снова привело меня в ярость. Я резко дернула Сергуню за плечо и перевернула на спину. И совсем близко увидела его глаза — глаза маменькиного сынка, застигнутого с перепечаткой «Камасутры» в туалете.

— В этом деле всех используют вслепую. Почему ты должен быть исключением? — прошептала я и для убедительности потрясла его за плечо.

Маменькин сынок оправился, он был полон решимости доказать, что в руках у него никакая не «Камасугра», а роман Чернышевского «Что делать?».

— Почему ты должен быть исключением? — снова повторила я.

— Потому что я не играю в ваши игры.

— Ты уже в команде, паренек. Причем в основном составе. — Нельзя, чтобы он забыл, с кем он имеет дело. В конце концов, меня, а не его объявили в федеральный розыск. Могу я этим воспользоваться? Могу или нет, черт возьми?!.

* * *

Редакция «Петербургской Аномалии» занимала полуподвальное помещение на Фонтанке и, судя по отсутствию вывески, пыльным стеклам и наполовину сожранной ржавчиной железной двери, уже давно находилась на нелегальном положении.

— Что так тухло? — спросила я у Сергуни. — У вас же приличные тиражи.

— Конспирируемся…

— Оскорбленные знаменитости морды бьют?

— Я не стал бы преувеличивать… Но, в общем, конечно, случаются инциденты. Недавно выпускающему ребра сломали, еще на Марата. Так что пришлось сюда переехать.

— Обязательно рукоприкладствовать? — Втайне я мелко порадовалась сломанным ребрам газетных стервятников. — Что ж в суд не подают?

— А бесполезно, — Сергуня расплылся в мефистофельской улыбке. — Мы же желтая пресса. С нас взятки гладки. Вот и переезжаем, пока главного не подорвали. На радиоуправляемом фугасе.

— А если подорвут?

— Без работы не останемся, не беспокойся. Знаешь, какие у нас зубры? Достанут кого угодно, даже Мадлен Олбрайт на очке.

— Лихо. А кто такая Мадлен Олбрайт? Манекенщица? — Кажется, я уже где-то слышала это имя. Странно только, что «Дамский вечерок» никогда о ней не упоминал.

— Укротительница тигров, — отрезал Сергуня, закрывая тему. — Сделаем так. Подождешь меня во дворе. Я быстро.

Расставшись со мной, репортер в три кенгуриных прыжка достиг дверей обветшавшей криминальной крепости. А я пристроилась на железной лавке у глухой стены.

Сергуни не было около получаса. И все это время вокруг «Аномалии» кипела бурная жизнь. Железная дверь с периодичностью в несколько минут выплевывала революционные тройки с видеокамерой и героев-одиночек с потертыми кофрами. С той же периодичностью дверь всасывала юродивых всех мастей: от безногого калеки до двух трансвеститов, продефилировавших по двору в томном ритме аргентинского танго.

Что и говорить, газета «Петербургская Аномалия» явно оправдывала свое название.

За мыслями об этом феномене меня и застал Сергуня.

— Скучаешь? — покровительственно спросил он.

— С вами не соскучишься, — совершенно искренне ответила я.

— Держи, — он бросил мне на колени какое-то удостоверение.

На синих корочках маячил небрежный оттиск «ПЕТЕРБУРГСКАЯ АНОМАЛИЯ». Я раскрыла удостоверение и прочла: «КАРПУХОВА РИММА ХАЙДАРОВНА. КОРРЕСПОНДЕНТ». К удостоверению была присобачена фотография сорокапятилетней матроны, уже вошедшей в стадию раннего климакса.

— Ну как? — Сергуня подмигнул мне.

— Что — как?

— Поработаешь Риммой Хайдаровной?

— Боюсь, что с фотографией будут проблемы… — Даже с котом Идисюда у меня было больше сходства, чем с неизвестной мне Риммой Хайдаровной.

— Фигня, — оптимистично заявил он. — На такую лабуду никто и внимания не обратит. А если обратят — скажешь, что болела, когда фотографировалась… Ветряной оспой.

— Где ты его достал, это удостоверение?

— Из сумки вытащил, — Сергуня явно прогрессировал в сторону криминальных сообществ.

— А никого помоложе не нашлось?

— Те, кто помоложе, меня и на километр не подпускают.

— Почему?

— Откуда же я знаю? Не в их вкусе… — Сергуня нахохлился и затряс подбородком.

Я поцеловала его в краешек обиженного рта — со всей нежностью, на которую была способна: в конце концов, он это заслужил.

— Вот так всегда. О чем пишешь — то и имеешь, — прокомментировал мой невинный дружеский поцелуй Сергуня. — Последний раз с сатанистами целовался, тоже незабываемые ощущения.

Мы миновали проходной подъезд, обильно политый мочой героев и злодеев «Петербургской Аномалии», и оказались на Караванной — как раз между Домом кино и цирком. И снова я подумала о том, что лучшего места для этой газетенки и придумать невозможно.

— Как будем его вычислять? — спросила я.

— Кого?

— Филиппа.

— Пойдем сначала перекусим, а там видно будет…

…Я заказала себе блины с икрой, а Сергуня — с селедочным маслом. Жратва была отменной, но на этом прелести крошечной забегаловки в псевдорусском стиле заканчивались: здесь нельзя было курить, спиртного не наливали и никто не играл в углу на балалайке. Не было даже чучела медведя с подносом для чаевых «на восстановление храма Великомученицы Евфимии».

Зато спустя двадцать минут появился Филипп Кодрин.

Филипп во все стороны вертел своей идеальной головой: должно быть, кого-то разыскивал. Не успела я сообразить, что к чему, как Сергуня помахал ему рукой.

— Ты что, назначил ему встречу? — зашипела я, едва не подавившись остатками икры.

— Ты против?

— Да нет… Просто не думала, что вы знакомы.

— Я же занимался делом его сестры, — шепотом объяснил Сергуня. — И прекрати на него пялиться. Если будешь строить глазки — соскочит, учти.

— Я не собираюсь…

— Лучше хами. Вытирай ноги об его внешность. Он свою кукольную физиономию терпеть не может.

— Да ты психолог, Сергуня, — я посмотрела на репортера с уважением.

Ответить Сергуня не успел: Филипп подошел к нашему столику, вопросительно склонил пробор и протянул Сергуне руку.

— Привет! — Мой ангел-хранитель вяло ответил на рукопожатие. — Хреново выглядишь. Неприятности?

По лицу Кодрина галопом пронеслась едва заметная удовлетворенная ухмылка: вылитый Джек Николсон в роли маньяка из «Сияния».

— Пока все в порядке, — радостно сообщил он и уселся рядом с Сергуней — прямо напротив меня. Я со скучающим видом уставилась на солонку.

— Зятька-то твоего бывшего тю-тю, — Сергуня пододвинул Кодрину меню. — Слыхал?

— Ты из-за этого меня вызвал?

— Из-за этого тоже. Вот, познакомься, моя коллега, Римма Карпухова. Начинающий репортер. Собирает материал по этому делу.

Я по-прежнему пялилась на солонку.

— А от меня что требуется? — Филипп явно озадачился моим невниманием.

— Расскажешь ей о покойном. Милые подробности из частной жизни. Так сказать, воспоминания современников.

— Ей? — красавец брат даже не смог скрыть разочарования. — Я думал, что ты…

— Увы. Под эту эпитафию я не подписываюсь. Сколько у тебя времени?

— Ну-у… Часок найдется.

— Вот и ладушки. Вы тут общайтесь, ребятки, а я побежал. Римуля, пока! — Репортер покровительственно потрепал меня по холке. Я перехватила его руку:

— А платить кто будет? За блины? Пожрал и отвалил? Подонок. — С «подонком» был явный перебор, но именно это развеселило Кодрина до невозможности.

— Всегда она так, — вздохнул Сергуня и вытащил из кармана слипшийся комок потерявших всякий товарный вид полташек. — Держи на мороженое, мужененавистница! Встречаемся в пять возле редакции…

Сергуня выскочил из-за столика, и я мысленно послала ему вдогонку воздушный поцелуй.

Несколько минут мы сидели молча. Кодрин не узнал меня, он даже не прикладывал усилия к тому, чтобы узнать. У Фили-затворника была незавидная судьба: ни днем ни ночью его не оставляли в покое исполненные немой страсти женские взгляды. Бесконечный гон, ни секунды передышки. А что может быть более банальным и более однообразным, чем страсть?..

— Значит, Римма, — Кодрин тоже переключился на солонку. — Вы правда мужененавистница?

— Лесбиянка, — сама не зная почему, брякнула я. — Еще вопросы будут?

Вопросов не последовало, но тело Филиппа сразу обмякло и потеряло бдительность. Солонка больше не интересовала Кодрина: теперь он во все глаза смотрел на меня. Еще бы, я как женщина не представляла для него никакой угрозы.

— Закажете что-нибудь? — Я старательно избегала кодринского взгляда, так же как и он избегал моего сутки назад, в приснопамятном кафе на Петроградке.

— Может быть, подыщем более оригинальное местечко? — неуверенно спросил он. — Располагающее к беседе.

— Как знаете.

Если он потащит меня в какой-нибудь специфический клубешник — плохи мои дела!.. Но ничего экстремального Филипп не предложил. Мы забрались в его видавшую виды «Ауди», и, прежде, чем завести двигатель, он еще раз внимательно осмотрел меня с ног до головы. Я стойко держала лесбийскую марку: полупрезрительная улыбка на лице, ноль внимания на медальный Филин профиль, ноль кокетства в голосе.

— Какого года тачка? — Я решила добить его абсолютно мужскими вопросами.

Кодрину польстило такое внимание к технике.

— Восемьдесят третьего. Но пробег небольшой.

— Не сыплется?

— Пока нет. Вы даже не спрашиваете, куда мы едем, Римма.

— Мне все равно. Главное, чтобы вам было удобно.

Филиппу было удобно только у себя, в эрмитажном закутке. Зайдя в тыл служебным помещениям музея, мы юркнули в комнату, отдаленно напоминающую чулан при пагоде. К тому же комната явно жала Кодрину в плечах: там с трудом помещались стол, два шкафа, чайник и телефон.

— Чем вы занимаетесь? — спросила я.

— Декоративно-прикладное искусство Индии. Вот оно! Индия, соседка и закадычная подружка Юго-Восточной Азии! Филипп Кодрин и таинственный Тео Лермитт стремительно сближались; еще секунда — и они сольются в экстазе у ступней Будды. Но потрясать Тео Лермиттом перед носом Филиппа я не стала; Все будет зависеть от того, куда выведет нас разговор.

— Кстати, чай тоже индийский, — сказал Филипп, орудуя чайником.

— Со слоном? Одесской чаеразвесочной фабрики?

— Зачем? Мне присылают друзья из Мадраса. Элитные сорта.

«Элитные сорта» меня не вдохновили. Я сделала несколько глотков (из вежливости) и раскрыла блокнот:

— Вы были знакомы с Олевом Киви?

— В какой-то мере, — Филипп устроился против меня и опустил подбородок на руки. — Он был женат на моей сестре. На моей покой…

Печальные воспоминания Филиппа прервал телефонный звонок. Извинившись коротким взмахом ресниц (Микки Рурк в последней трети «Харлей Дэвидсон и Ковбой „Мальборо“), он прижал трубку к уху.

— Да, дорогая… Понимаю… Прости, что не перезвонил… Мне нужно было уехать… Ну, какая женщина, о чем ты говоришь?!

Филя понизил голос, а я надменно, — в полном соответствии с неблагодарной ролью «буч», выбранной мной, — улыбнулась.

— Да, буду дома вовремя, Яночка… Я помню. Обязательно перезвоню.

Яночка.

Я вспомнила красную Сергунину папку с досье Аллы Кодриной. Яночка тоже фигурировала там, но только как Яна Сошальская, супруга Филиппа Донатовича Кодрина. Хотела бы я взглянуть на римскую волчицу, на моих глазах превратившую в фарш этот замороженный кусок мужского филе!

Филипп положил трубку и снова уставился на меня.

— Простите. Это жена. Беспокоится…

— Понимаю, — сказала я, хотя не понимала ровным счетом ничего. При его росте, внешности и идеальном разлете бровей ютиться под каблуком у какой-то склочной дуры… Просто бред какой-то! К тому же она его не кормит, судя по всему: не станет же нормальный мужик, выйдя из дома, бросаться в первую попавшуюся точку общепита!..

— Очень ранимое существо, — хрюкнул Филя.

— Кто?

— Моя жена. — Похоже, он до сих пор находился под впечатлением разговора с ней. — На чем мы остановились?

— На вашей покойной сестре, — допустила бестактность я и тотчас же попыталась исправиться:

— Вы сказали, что Олев Киви был женат на вашей покойной сестре…

— Я не очень хорошо его знал… И вообще… Этот брак показался мне скоропалительным.

Теперь это неважно, Филя. И он, и она — мертвы. Брак оказался не скоропалительным, а скоропостижным…

— А ваша сестра…

— Подождите, — сразу же насторожился Филипп. — О ком вы собираетесь делать материал? Об Олеве или о моей сестре?

— Мне показалась, что в их уходе есть трагическая закономерность…

— Да? — неожиданно разволновался брат покойной.

— Убийства с промежутком чуть больше года. Мне кажется, что причины смерти Киви кроются в убийстве его жены.

Филипп поднялся, снова сел, ухватил себя за нос, потянулся к чайнику, отодвинул ящик стола, задвинул его и только потом решился поставить меня на место.

— Я не хочу это обсуждать. Мы с женой едва пережили прошлогодний кошмар… Не хотелось бы, чтобы он возобновился снова.

— Но вы же умный человек, — польстила Филиппу я. — Вы должны понимать, что дело Аллы Кодриной не раскрыто. А теперь еще и убийство ее мужа. У следствия могут возникнуть вопросы… Дополнительные вопросы.

По виску Филиппа поползла предательская капля.

— Вы имеете какое-то отношение к следствию? — выдохнул он.

— Нет, но…

— Я согласился встретиться с вами только потому, что меня попросил об этом Сергей… И мы договорились с ним: никаких вопросов о сестре.

— Хорошо, — сразу же пошла на попятный я. — Никаких. Вы общались с Олевом Киви после того, как… Вы общались с ним в последний год?

— Нет, — Филиппу наконец-то удалось взять себя в руки. — Мы не общались с ним. Он тоже не выказывал к нам никакого интереса.

Тема разговора стремительно исчерпывалась, на имя Аллы Кодриной было наложено табу: о чем спрашивать Филиппа дальше, я не знала. Но он сам пришел мне на помощь.

— Вы обратились не по адресу, — после недолгого молчания сказал он. — Я не смогу добавить в его портрет ни одной светлой краски. Несмотря на все его регалии.

— Вот как?

— Может быть, для музыкальной общественности это и невосполнимая утрата. Хотя я сомневаюсь, что он пиликал на своем инструменте лучше Ростроповича… Лично для меня его смерть — пустой звук. Я никогда его не любил. Ни-ког-да! И не считаю, что произошло убийство.

С этим утверждением я могла бы и поспорить. Я видела лужу крови на простынях, я вынула нож из груди поверженного маэстро… Не сам же он себя проткнул, в самом деле!..

— А что же тогда произошло?

— Возмездие! Неожиданный поворот.

— В каком смысле — возмездие? — спросила я.

— Кара за смерть Аллы! — Он упомянул имя сестры, тотчас нарушив правила игры, которые сам же и придумал. В любом случае — руки у меня были развязаны.

— Вы подозреваете, что он… причастен?

— Я не могу утверждать этого, — Филипп сразу же сбавил обороты. — Но вел он себя довольно странно. И странным образом оказался в Москве — именно тогда, когда в Питер приехала Алла.

— Но, насколько я знаю, она прилетела инкогнито?

— Вы хорошо осведомлены. Для начинающего репортера, — он как будто что-то вспомнил. — Я могу посмотреть ваше удостоверение?

Вот ты и приплыла, Римма Хайдаровна!..

Сергунин вариант с ветряной оспой — заведомо непроходной. Можно, в конце концов, сослаться на пластическую операцию или омолаживающий крем, но вряд ли специалист по декоративно-прикладному искусству Индии этому поверит. Так ничего и не придумав, я с видом оскорбленной невинности протянула Кодрину зашморганные корочки: подавись, сукин сын. А затем прикинула, как, не возбуждая особой ненависти и не нарываясь на скандал, покинуть эту музейную лачугу.

Филипп корочки взял, но открыть почему-то постеснялся: лишь мельком взглянул на безыскусный дизайн. А потом и на меня — такую же безыскусную. Простую, как кусок арматуры, доморощенную лесбиянку. Маленькую, но гордую. Которая не требовала от него домашнего номера телефона и даже не пыталась заглянуть ему в зиппер.

— Вы не подумайте… — забубнил он.

— Уже подумала, — отрезала я и ловко выхватила удостоверение из его нерешительных пальцев. — Мне тоже не нравится это задание. Мне не нравится копаться в нижнем белье. Я бы с большим удовольствием писала бы о гонках Париж — Дакар… Вы говорили о своих подозрениях следователю?

— Меня бы и слушать никто не стал. Олев Киви слишком известен. Но теперь, когда он мертв…

Теперь, когда он мертв, на него можно вешать всех собак, мрачно подумала я. Но Филипп явно хочет поделиться со мной какими-то умозаключениями.

— Мы никогда не были близки с сестрой. Зато она как-то сразу приняла Яночку. Это моя жена. Так что об Олеве Киви я знал даже не из вторых рук, а из третьих. Но мне кажется, что отношения между Аллой и ее мужем не были такими уж безоблачными.

— На что вы намекаете?

— Ни на что, — сразу же испугался Филипп. — Вы знаете, как они познакомились? Киви давал концерт в Питере, Алла пошла на него. Они познакомились в тот же вечер, в перерыве между отделениями. Кажется, он прислал кого-то из помощников, и тот попросил сестру подождать после концерта.

Я с глубокомысленным видом чертила в блокноте сердца, пронзенные стрелами. Пока свидетельства мертвого Киви и живого Кодрина совпадают: будущие супруги познакомились на концерте, и виолончелист почему-то сразу же запал на ничем не примечательную слушательницу.

— Они поженились через неделю. Прожили вместе три года. Думаю, в начале их семейной жизни Алла была счастлива. Еще бы, исполнитель с мировым именем, постоянные гастроли, приемы, калейдоскоп стран. Весь мир в кармане. Слава привлекательна так же, как и сыр в мышеловке. И за близость к ней нужно платить.

Чем заплатила Алла, я уже знала, но на всякий случай попыталась уточнить:

— Что же случилось потом?

Филипп снова начал буксовать:

— Я уже говорил вам, что знаю о каких-то вещах из третьих рук. Но… Мне кажется, что Олев Киви был патологически ревнив… И в какой-то момент ее жизнь превратилась в ад.

Я прекратила терзать сердца стрелами и вывела жирный вопросительный знак. Патологическая ревность как-то не вязалась с эстонским национальным характером; разве что предположить, что кровь Киви подпортил какой-нибудь экспансивный ранчеро из Мексики, переспавший с его бабушкой. Но этот вариант показался мне маловероятным.

— Она сама сказала вам об этом?

— Нет, но… Так, полунамеки, случайно оброненные фразы. Я же говорил, они были подругами с моей женой. Хотя и виделись не так часто. Возможно, в последний год у Аллы кто-то появился.

— Кто-то?

— Я имею в виду мужчину, — он с легким сожалением посмотрел на меня: «вам, с вашими наклонностями, этого не понять, девушка». — Иначе я ничем не могу объяснить ее последний визит. И… ту обстановку, в которой мы ее нашли.

Два бокала, два столовых прибора, недопитое мозельское… Первые дни лета, больше похожие на позднюю, пусть и не задавшуюся весну, которая умирает за окнами пустого дома… Мужчина. Любовник. Не иначе.

Но Киви-то здесь при чем?

— Но Киви-то здесь при чем? — глупо спросила я.

— Он был в Москве в это время. В Москве, а не где-нибудь в Зальцбурге или в Глазго. От Москвы до Питера меньше семисот километров, восемь часов езды. У него был перерыв в выступлениях, я наводил справки. У него были свободные сутки!.. Вы понимаете, что я имею в виду?

Еще бы не понять! Филипп Кодрин подталкивал меня, да что там — подталкивал, — гнал в шею к простому выводу: убийцей вполне мог оказаться и любящий муж. Он же — блистательный виолончелист по совместительству. Интеллигентный человек. И вот этот интеллигентный человек почувствовал неладное, решил проверить, приехал, застукал, шваркнул по голове неустановленным предметом и умчался. Обратно в Москву. Давать вечерний концерт.

Даже для меня, глупой дилетантки, все это выглядело шитым белыми нитками. Теперь понятно, почему безутешные родственники не стали делиться своей версией со следствием. Другое дело — журналисты из желтой прессы. Могут написать все, что угодно. И это сойдет им с рук. Не потому ли Филипп Кодрин так легко согласился на встречу с Синенко? Может быть, он сам искал повода для контактов с журналистами? Теперь, когда Олев Киви мертв и ничего не может сказать в свое оправдание. Теперь ему можно приписать все, что угодно: патологическую ревность, убийство жены, угон самолета, страсть к замороженным морепродуктам и кражу средневековых гобеленов из музея.

Филипп испытующе смотрел на меня: «Давай, хватайся, чертова кукла, это же сенсация!» Но я молчала.

Неизвестно, сколько бы еще продлилось наше молчание, если бы в дверь не постучали. Филипп, явно тяготившийся моим молчанием, со всех ног бросился открывать. Его новый посетитель оказался затравленным толстяком, постоянно вытирающим лоб гигиенической салфеткой. При виде меня он отшатнулся так, как будто точно знал, что я — сотрудник отдела по борьбе с экономической преступностью. А он — директор кладбища, которого вот-вот должны повязать за взятки и сомнительное распределение мест на погосте.

Филипп успокаивающе похлопал его по рукаву пиджака и почти силой подтащил к своему столу. Именно стол помешал мне проследить за дальнейшими манипуляциями Кодрина. Судя по всему, Филипп отодвинул ящик, и оба мужчины склонились над ним.

— Чти скажете, Филипп? — булькнул толстяк.

— Тибетский кинжал-пурбу, никаких сомнений, — Филипп понизил голос, но не настолько, чтобы я не могла разобрать слова. — А относительно датировки… Скорее всего, не позднее пятнадцатого века. Очень ценная вещь. Во всяком случае, для коллекционеров.

Толстяк фыркнул и с чувством затряс руку Филиппа. Тот едва заметно поморщился, и я тотчас же узнала непередаваемую мимику Джима Керри (периода его ранних туполобых фильмов). Ящик задвинулся, и к толстяку перекочевал небольшой бумажный сверток. Должно быть, это и была та ценная вещь, о которой говорил Филипп. Я завороженно наблюдала за их телодвижениями: у меня, на дне сумки, в квартире Сергея Синенко, тоже валялась одна вещь. И я надеялась, что ценная. Но эту ценную вещь я вряд ли когда-нибудь покажу Филиппу Кодрину.

Филипп выпроводил толстяка и снова повернулся ко мне.

— Консультирую коллекционеров, — поспешно сказал он.

— Вы эксперт по оружию?

Мой невинный вопрос ввел Кодрина в ступор.

— Ну, какое оружие… Я же говорил вам — я специалист по декоративно-прикладному искусству. Ритуальные предметы тоже подпадают под это определение.

— Ритуальные предметы для жертвоприношений? — рассеянно подколола Кодрина я: как раз в духе незабвенной Монтесумы-Чоколатль.

— Интересная вы девушка, — процедил Филипп. — Вы в каком отделе работаете, запамятовал?

— Журналистские расследования.

— Вот и расследуйте. То, что я вам рассказал.

— Почему же раньше молчали?

Он ничего не ответил и демонстративно посмотрел на часы: время истекло, так что перо тебе в зад и гнездо куропатки на голову — будь ты хоть журналистка, хоть кто. Иди и переваривай информацию. Пиши свои пасквили, дергай мертвого льва за виолончельный смычок, на то ты и желтая пресса.

— У меня много работы, Римма. Так что прошу извинить.

— Конечно. Спасибо, что согласились встретиться, — договаривала я уже на ходу: Филипп с хамоватой грацией (ну, конечно же, обезбашенный Тарантино во всех своих обезбашенных криминальных агитках!) подпихивал меня к двери.

— Всего доброго. Надеюсь, вы покажете мне материал. Перед тем, как опубликовать его.

— Мне придется проверить кое-какие факты… Может быть, встретиться не только с вами, но и с вашей женой…

При упоминании о жене Филипп приоткрыл рот, густо утыканный образцово-показательными зубами.

— Не думаю, что это хорошая идея.

Интересно, чего он боится? Что я начну к ней приставать с сексуальными глупостями?

— Почему? — невинным тоном спросила я.

— Она не скажет вам большего, чем сказал я. И потом, она очень тяжело переживала всю эту историю. Не хотелось бы начинать все сначала.

— Я понимаю…

Он выставил меня из комнаты с таким изяществом, что я и опомниться не успела. И только потом сообразила, что Главного Вопроса так ему и не задала. И снова поскреблась в двери.

Филипп открыл сразу же — видимо, даже быстрее, чем хотел сам.

— Что-нибудь еще?

— Да. — Я вытащила из сумки фотографию и протянула ее Кодрину, — Вы знаете, кто здесь заснят?

Он осторожно взял снимок, и… куррат, его руки дрогнули!

— Нет, — с трудом выговорил он. — НЕТ.

— Кроме вас, конечно, — продолжала наглеть я. — Это ведь вы, в правом верхнем углу, правда?

Филипп не мог вымолвить ни слова, казалось, что его язык распух и провалился в глотку: неплохая заготовка Для «колумбийского галстука».

— Это ведь вы.

— Я? Похоже, что я… А откуда у вас эта фотография?

— Да не расстраивайтесь вы так!

— С чего вы взяли, что я расстраиваюсь? Я не расстраиваюсь. — Он лихорадочно шарил глазами по снимку. — Это я… Действительно. Возможно, на какой-то презентации. Нас постоянно приглашают. Раз в две недели как минимум… Так что всего не упомнишь. А… вас интересует кто-нибудь конкретно?..

Если сейчас этот двухметровый лось свалится в обморок, то до стола с «элитными сортами» из Мадраса я его не дотяну!

Но повторять подвиг медсестер на поле боя мне не пришлось: Филя оклемался. Настолько, что сам перешел в наступление.

— Вы же знаете эти вечеринки, Римма. Никто друг о друге понятия не имеет, все только то и делают, что брюхо набивают на халяву. Это, к сожалению, наш национальный стиль. И наше национальное развлечение.

Не только наше, опять же к сожалению. Я могла бы рассказать Филиппу, что те немногие потухшие звезды, которых я развлекала своим обществом, а также их многочисленный лакейский корпус, бросались на дармовой стол, как ненормальные. Как будто все последние пять лет питались кореньями в лесу и только теперь получили возможность отведать скромную курицу в вине.

— К сожалению, — с жаром подтвердила вечно голодная, взращенная на пирожках с капустой, начинающая корреспондентка Римма Хайдаровна Карпухова.

— Нет, не могу вспомнить, — Филипп по-прежнему вертел в руках фотографию. — К сожалению. Вот если бы вы мне подсказали…

Хрен тебе, Филя! Если бы я знала, к какому месту приклеить этот чертов снимок, я бы не клянчила у тебя информацию. Я бы за версту тебя обошла! Конечно, ты не можешь вспомнить — но только потому, что тебе не надо вспоминать!

Ты знаешь, кто изображен на фотографии в опасной близости от тебя. И ты боишься. И — неизвестно, кого больше: меня или этого человека.

— Подсказать не получится. — Господи, только бы не напортачить с отходом! — Извините, что вылезла с этим глупым снимком. В этих редакционных досье полно балласта.

— Досье? Какое досье?!

— Досье на звезд, — я выкручивалась, как старый еврей перед кредиторами. — Олев Киви — звезда. Вы — номинальный родственник звезды. Так что — вольно или невольно — тоже попадаете в фокус.

— Слава богу, уже не родственник! — без всякого почтения к музыкальным заслугам усопшего резюмировал Кодрин.

— Я буду держать вас в курсе, Филипп.

— Сделайте одолжение. — Филипп все еще мялся у двери — как будто не хотел расставаться со мной. Как будто хотел убедиться, что злополучная фотография — всего лишь случайность, а никакой не дальний умысел проныр-журналистов.

Я и сама хотела уверить его в этом. Вот только как это сделать — не знала.

— Если хотите, я могу порыться в своих архивах, — наконец выдавил он. — Может быть, найду что-то похожее…

— Да нет, не стоит, — я поняла его с полуслова. — Не думаю, чтобы эта фотография имела какое-нибудь значение…

…Нет, я не думала так.

Сидя на парапете набережной и глядя на голодную свору катеров, я совсем так не думала. За всем кодринским лоском, за всей его противоестественной красотой скрывалась измочаленная страхом душонка. Ему было что скрывать, ему было что прятать в тайниках. И тайники эти были .разбросаны во времени и пространстве; они понатыканы в таких местах, что придется изваляться в дерьме, прежде чем до них доберешься.

Чтобы хоть как-то разобраться в своих ощущениях, я быстренько состряпала лозунг: «Две или три вещи, которые я знаю о нем».

Вещей, которые я знала о Кедрине, оказалось не две и не три, а ровно шесть.

Во-первых: Филипп согласился встретиться с журналистами только потому, чтобы спихнуть убийство сестры на Олева Киви. И чтобы иметь возможность заявить об этом, зная, что Киви уже не сможет оправдаться.

Во-вторых: он построил разговор со мной достаточно неуклюже — сначала запретил (себе и мне) упоминать имя сестры и тотчас же сам рассказал ее историю. Он упирал на вещи, которые теперь невозможно проверить. А именно — на ревность Киви и на то, что Алла была глубоко несчастлива со своим виолончелистом.

В-третьих: он занимается экспертизой холодного оружия и имеет к нему непосредственное отношение. А Киви был убит ножом.

В-четвертых: он явно кого-то узнал на фотографии. Но не стал об этом распространяться. Если ему нечего скрывать, то откуда трясущиеся руки и остекленевшие глаза?

В-пятых: он наотрез отказался привлечь к журналистскому расследованию жену. Почему? Он не доверяет ей? Или она знает или видела такое, что разрушает версию Филиппа. Или, наоборот, ее подкрепляет.

В-шестых: перстень. Как перстень оказался у Стаса, а потом и у меня? Этот перстень принадлежал Алле. Но все драгоценности (включая и перстень) были переданы Филиппу и его жене. После того, как от них отказался Киви.

Этот последний аргумент заткнул за пояс предыдущие пять.

Я свернула лозунг «Две или три вещи, которые я знаю о нем» и выбросила новый: «Шесть причин, по которым я не верю Филиппу Кодрину».

С этим лозунгом в руках я и двинулась на улицу Бармалеева, к Яне Сошальской, его ревнивой дуре-жене. Ее адрес тоже фигурировал в красной папке Сергуни. И я запомнила его — совершенно машинально. Как привыкла запоминать всякую несусветную чушь, включая тип оволосения клиентов и цвет их носков.

Весь путь до Петроградки я уговаривала себя, что все делаю правильно. С Сошальской нужно говорить в любом случае: труп они обнаружили вдвоем. И потом — малахольная Яночка и неказистая Аллочка были подругами, Филипп сам сказал мне об этом. Не исключено, что я узнаю кое-какие подробности из жизни покойной Кодриной. Он вообще успел мне многое наговорить, этот Филипп. И относительно фотографии тоже.

«Нас постоянно приглашают», — сказал он. «Нас» — означает его самого и его жену. Да и трудно поверить, что самка, устраивающая телефонную склоку из-за получасовой отлучки мужа, потерпит его челночные рейсы на какие-нибудь мероприятия. Тем более в одиночку. Она обязательно попрется за ним. К тому же несколько женских персонажей на фотографии есть — в анфас, профиль и со спины. Если, по чудесному стечению обстоятельств, одна из спин принадлежит Яне Сошальской, у меня есть шанс.

Быстрота и натиск, вот что необходимо. Какой бы совершенной ни была эта подозрительная супружеская чета — они не настолько хороши, чтобы синхронно врать по любому поводу.

* * *

Квартира Кодрина — Сошальской располагалась в старом доходном доме. Я без всякого труда нашла подъезд, поднялась на третий этаж и позвонила в высокую дверь. И только потом принялась соображать, что же я скажу Яне Сошальской. И как буду группироваться, если она спустит меня с лестницы. Главное в таких обстоятельствах — прикрыть голову руками, а колени прижать к подбородку.

Сошальская открыла на второй звонок, застыла на пороге и втянула ноздрями воздух. Ее можно было назвать красивой, но красота эта вступала в явное противоречие с красотой Филиппа Кодрина: никаких киношных штампов, никаких голливудских аналогов. Обладатели таких лиц вымерли задолго до появления кинематографа. Сразу Же после динозавров. Ни одной морщины на лице, ни одной зацепки в безмятежном бирюзовом взгляде.

— Опаздываете, — сказала Сошальская, все еще принюхиваясь ко мне;

Разве? Я почувствовала подвох и на всякий случай отступила от двери.

— Вы сменили духи, Аннушка?

Блин, что происходит?! За кого она меня принимает? Во-первых, последние полгода я пользуюсь одними и теми же — «Aqua di Gio» (не бог весть что, но мне нравится). Во-вторых, я вообще не пользовалась духами с тех пор, как бес меня попутал вынуть нож из груди Олева Киви.

— Приятный запах, — продолжала нести околесицу Сошальская.

А потом развернулась и поплыла в квартиру. Мне ничего не оставалось, как следовать за ней. Я сдуру захлопнула дверь, и мне показалось, что за моей спиной лязгнули засовы в предбанник инквизиции.

Прямая спина Сошальской заманила меня в квадратную комнату с узкими окнами. Впрочем, окон как таковых я не увидела: они были скрыты старинными бамбуковыми жалюзи с каким-то полустертым китайским пейзажем. Я нисколько не удивилась, если бы узнала, что жучара-Филя, пользуясь служебным положением, позаимствовал их из запасников Эрмитажа.

Вся остальная обстановка тоже оказалась пристегнутой к жалюзи: резные деревянные ширмы, медные курительницы, парочка самых настоящих кальянов и целый взвод Будд самых разных модификаций. К тому же в комнате явственно ощущался какой-то запах — то ли благовоний, то ли мужского парфюма. А посреди всей этой застенчивой антикварной лавчонки стоял самый обыкновенный совдеповский стол с наваленным на него бельем.

— Белье для глажки на столе, — повелительным тоном сказала мне Сошальская, усаживаясь в кресло-качалку. — На кухне список продуктов и деньги.

Я в нерешительности засунула в рот большой палец: все происходящее походило на хорошо отрепетированный розыгрыш. За кого она меня принимает, в самом деле?! Или Филя оказался вовсе не таким лохом, сумел просчитать все мои последующие шаги и предупредил свою обалдевшую от ревности жену?

— Сегодня полы мыть не нужно, — добила меня Сошальская, принимаясь за вязание.

Интересно, а когда я их мыла?! Разве что в одном из своих прежних воплощений, и то сомнительно. Монтесума-Чоколатль, свято верящая в реинкарнацию, утверждала, что в прошлой жизни (судя по моему бесхребетному нраву) я была растением под названием «плющ дикорастущий».

Сошальская вязала, даже не глядя на спицы: просто аккуратно считала про себя петли — и все. Ситуация перестала забавлять меня. И что означает это надменное лицо и отсутствующий взгляд? Я переступила с ноги на ногу, и половица под моим ботинком едва слышно скрипнула. Даже я не уловила этого звука, скорее — почувствовала.

А Филина женка сразу же повернула ко мне бесстрастное лицо.

— Почему вы не проходите, Аннушка?

Да что же это, в самом деле?! Мало того, что она надо мной откровенно издевается, так еще и слышит, как египетская кошка! С таким слухом нужно в сейсмологических центрах работать, а не в кресле-качалке петли считать.

Пока я подбирала работенку для Яны Сошальской, зазвонил телефон. Наверняка Филипп, тускло подумала я — и не ошиблась. Эти двое жить не могли друг без друга. Сошальская нащупала радиотелефон, стоящий рядом с ней, и взяла трубку; лицо ее оживилось, пришло в движение, вот только глаза остались неподвижными.

— Да, милый… Аннушка уже пришла. Пододеяльники из химчистки? Хорошо, я скажу ей… Ты будешь к семи? Почему так поздно?! Халтурка? Какая халтурка?!. Что значит — «успокойся»? Я спокойна. Абсолютно. Мне плевать на визиты…

Только теперь я поняла, что меня смущает. И в самой Сошальской, и в окружающей обстановке.

Свет.

В комнате не было света, в ней царил полумрак. Но не легкий, летний, с солнечными полосками от жалюзи на полу, — нет. Этот полумрак не зависел ни от жалюзи, ни от времени года. Он был здесь всегда. Он никогда отсюда не уходил. И как можно вязать при таком освещении? Как можно видеть петли, которые ты набираешь?!.

Лицо Сошальской по-прежнему бушевало. Уголки рта растягивались, скулы волнами накрывали впалые щеки — и вся эта суета моментально разбивалась о глаза, пасовала перед ними.

Глаза оставались неподвижными.

Глаза.

«Черт, да она слепая!» — неожиданно подумала я.

Она ничего не видит! Потому-то у нее такое гладкое лицо: краски мира не тревожат его. Краскам мира вообще нет дела до Яны Сошальской и ее спиц! Все еще не веря себе, я аккуратно сняла ботинки и на цыпочках двинулась к женщине. Сейчас она остановит меня окриком, запустит в меня клубком, вытащит револьвер из нижних юбок!..

Но ничего подобного не произошло.

Я приблизилась к критической отметке и провела ладонью у нее перед глазами. И снова — никакой реакции. Яна Сошалъская действительно ничего не видела.

Так круто я еще никогда не влипала (если не считать двух уже давно остывших трупов). Но, самое ужасное, — ловить здесь нечего. Я не стала дожидаться конца супружеской телефонной перебранки и ринулась к выходу. У входных дверей я едва не сбила белую тонкую палку (почему я не заметила ее раньше?) и ни одной лишней секунды не потратила на открывание замков. И, только выскочив на лестничную площадку, перевела дух.

Кто мог знать, что жена Кодрина окажется слепой? И толку от нее будет, как от козла молока.

В любом случае у меня отпадает сразу несколько проблем: не нужно тыкать ей под нос фотографию, каждую минуту рискуя получить по башке. Не нужно изводить ее расспросами об Алле. Яна Сошальская отодвигается на задний план, но это не снимает подозрений с ее мужа. Ясно одно: если мне когда-нибудь еще придется встретиться с ней, я уже буду к этому готова.

* * *

Сергуня опаздывал.

Я успела посидеть и полежать на лавочке возле редакции «Петербургской Аномалии», съесть яблоко, украденное на лотке, и отогнать от себя одного зарвавшегося питбуля и двух зарвавшихся молодых людей с бритыми черепами.

И подвести промежуточный итог встречи с безумным семейством Кодриных.

Извращенцы, идеально подходящие друг другу: слепая ревнивица и Аполлон Бельведерский, который ненавидит свою распроклятую совершенную фактуру. Слепая жена устраивает Филю идеально: она не может видеть красоты, которой Кодрин так стесняется.

Извращенцы и есть.

— Мы же договаривались на пять! — накинулась я на Сергуню, как только он появился. — Нехорошо заставлять девушку ждать.

— Соскучилась? — Он приложился к моей щеке. — Ну, что Филя? На какой минуте он тебя послал?

— Представь себе, не послал. А даже угостил элитным пойлом из Мадраса.

— Да ладно заливать-то! У него с женщинами непреходящий напряг. Все боится, что будут посягать на его драгоценные нефритовые гениталии. А он у нас однолюб.

— Пришлось выдать себя за даму нестандартной сексуальной ориентации. Сергуня рассмеялся:

— Круто! У тебя хватка, как я посмотрю. Когда выйдешь из тюряги, порекомендую тебя главному редактору. Как подающего надежды корреспондента.

Не очень-то галантно с его стороны напоминать о моем бедственном положении. При том сроке, который мне светит, я выйду из тюряги разве что пенсионеркой, причем без всякой надежды на материальную помощь государства.

— Ну, положим, живой я не дамся, — совершенно искренне заявила я. — А вот что касается примерного семьянина… Ты не сказал мне, что у него слепая жена.

— А ты разве спрашивала? И потом, зачем тебе его жена?

— Он женился на ней только потому, что она ни черта не видит? — уклонилась я от ответа. — Или были другие причины? Более романтические?

— Понятия не имею. Как сюжет она меня не интересует, это скорее для дамских журналов. Чтобы дуры-домохозяйки лили сопли на страницы…

— Она же свидетель. Обнаружила тело.

— Слепой свидетель — это геморрой, душа моя, — снисходительно пояснил Сергуня. — И насколько мне известно из материалов дела, покойную Аллу нашел ее брат. А его слепая благоверная сидела, как квочка, на веранде. Слушай, зачем тебе вся эта бодяга? Какое отношение эта история имеет к твоим убийствам?

Действительно, зачем мне эта бодяга? Я стала выпадать из образа идеальной убийцы, а это может плохо кончиться.

— Я же говорила тебе, — я вдохновенно взялась за свою прежнюю лживую волынку. — Я все объясню потом. Тебе нужен суперматериал для книги?! Не для какой-нибудь вшивой статейки, а для книги? Нужен или нет, черт возьми? Хочешь проснуться знаменитым?

— Ну, — скрипнул зубами Сергуня. Он ненавидел себя за эту рабскую зависимость от своей профессии. Себя — и меня заодно.

— Тогда не задавай вопросов. Заткнись и делай все, о чем я тебя прошу. Внакладе не останешься, обещаю.

— Хрен с тобой. Пусть будет так, как ты хочешь, — Сергуня сразу присмирел и даже попытался улыбнуться. Самый утонченный мазохист из всех, кого я знала.

— Вот и умница. Ты разузнал что-нибудь о Тео Лермитте?

— Есть одна информация. С Крестовского этот тип перебрался в «Асторию». Застолбил номер еще на неделю. В следующий вторник у него какая-то научно-практическая конференция. А потом, видимо, сделает нам ручкой.

— Тогда двигаем в «Асторию».

— Не получится. Там его уже нет, я наводил справки.

— Что значит — нет? — испугалась я. — А куда он делся?

— Откуда же я знаю? Может, отвалил куда-нибудь реставрационные мастерские инспектировать. Не переживай, ко вторнику обязательно вернется. Кто еще тебя интересует? Молдаванин, например?

— Вообще-то вина меня не вдохновляют, — честно призналась я.

— А коньяки?

— Коньяки тоже. Только водка. Во всех ее проявлениях.

— Смотри, он презентацию устраивает. Открывает новую галерею вин. Для успешного, так сказать, продвижения продукции на рынок. У меня и приглашения есть, — Сергуня вытащил из рюкзачишки два аляповатых куска глянца. — Послезавтра в семь.

— И когда только успеваешь? — вздохнула я.

— Корпоративная этика, — пояснил Сергуня. — Не имей сто рублей, а имей одну профессию. У меня же в любой клоаке концы! А эти две высокохудожественные миниатюры я в «Бахусе» раздобыл.

— Что это еще за «Бахус»?

— Журнал о культуре пития. Недавно образовался. У меня там корешок главным редактором. От белочки полгода лечился. Ему торпеду вшили, когда из желтого дома вышел. Так он от безысходки журнал организовал. Для алкогольных гурманов. И что ты думаешь? Тираж с колес уходит: только из типографии выполз — и уже раритет!

Я вынула из рук Сергуни приглашения и принялась их изучать.

Эти небрежно согнутые легкие картонки не имели ничего общего с хорошим вкусом: по белому полю козлами скакало несколько пар в национальных костюмах. Пары, должно быть, были призваны исполнять танец «Молдовеняска». И служить обрамлением для двух тисненных золотом слов — «КАСА МАРЭ». На внутренней стороне приглашения красовался сомнительного качества гинекологический афоризм: «Без Вакха и Цереры в Венере жара нет».

— Это еще что за прикол? — спросила я у Сергуни.

— Ну, ты даешь! Это иносказание. Следует читать как «Что за трах без бухалова?» — донельзя упростил мысль репортер. — Теренций, древнеримский комедиограф. Такие вещи знать надо!

Стыдясь своего невежества, я дочитала приглашение до конца. Полный его текст выглядел так: «АУРЭЛ ЧОРБУ ИМЕЕТ ЧЕСТЬ ПРИГЛАСИТЬ ВАС НА ОТКРЫТИЕ ВИННОЙ ГАЛЕРЕИ „КАСА МАРЭ“, КОТОРОЕ СОСТОИТСЯ 10 ИЮЛЯ В 19.00. АДРЕС ГАЛЕРЕИ: СРЕДНИЙ ПРОСПЕКТ ВАСИЛЬЕВ-СКОГО ОСТРОВА, 70, КОРП. 2».

— Так как, сползаем? — подмигнул мне Сергуня. — Заодно и молдаванина прощупаем.

— Если доживем. — Я поджала губы, как Христова невеста со стажем, и вернула ему оба приглашения.

Наши руки почти столкнулись: он протянул мне связку ключей.

— Держи. Езжай домой и жди меня. И кота покормить не забудь. А то этот задрыга с утра не жравши.

— А ты? — взволновалась я. — Мы разве не вместе едем?

— У меня старый должок перед ребятами из «Фарша». Так что рулю на съемки — эту гадюку интервьюировать. Буду шестьсот шестьдесят шестым, в кого она запустит кинокамерой.

— Кто?

— Полина Чарская, — со смаком выговорил Сергуня и наскоро прицепил к имени известной московской склочницы матерный хвост.

Полина Чарская, очень хорошо. Полина Чарская — трагический разрыв с мужчиной, Вена в роли любимой открытки из старого фотоальбома… И номер на втором этаже гостиницы на Крестовском. И никакой связи с убийством Олева Киви… Слишком порочна, чтобы убить.

— Слушай, а если я поеду с тобой?

— На площадку?

— Ну да. Или это невозможно?

— Отчего же, — Сергуня, по обыкновению, почесался в паху. — Разнообразим меню. Меня она сожрет на первое, тебя — на второе.

* * *

Мы добирались до места съемок около часа. Сергуня постоянно сверялся с адресом, менял трамвай на троллейбус и троллейбус на автобус. В конце маршрута нас ожидала недостроенная разноуровневая высотка с круглой башенкой на самой верхотуре.

— Это здесь, — торжественно объявил Сергуня. — Сегодня у них трюковая съемка. Героиня сбегает от кучи бандитов при помощи строительной лебедки.

— Блеск.

— Скажешь об этом линейному продюсеру. Он будет в восторге.

Около одного из подъездов переминались с ноги на ногу два недомерка в официальном твиде. Чуть поодаль паслось немногочисленное стадо одинаково стриженных брюнеток.

— Поклонницы, — презрительно сплюнул Сергуня в сторону брюнеток. — Дуры. Автографа сутками дожидаются. Лучше бы своих мужиков ублажали.

Мы подошли к насторожившимся недомеркам, и Сергуня достал корочки.

— Сергей Синенко. Газета «Петербургская Аномалия». Вас должны были предупредить.

Цепной пес съемочной группы «Чет и Нечет» внимательно изучил удостоверение, вернул его Сергуне, а потом уставился на меня.

— А она?

— Стажер. Той же газеты.

— Проходите. Группа на двадцать третьем этаже.

Сергуня подхватил меня под руку и потащил к затянутому зеленой сеткой входу.

— Надеюсь, лифт работает? — запоздало спросила я. Лифта не было и в помине: только подготовленная к эксплуатации лифтовая шахта, приветливо щерившаяся пустотой. Сергуня моментально нашел выход на лестницу, и мы полезли вверх.

…Полина Чарская заявила о себе между девятнадцатым и двадцатым этажами. С трудом выдравшись на заваленную щебнем площадку, мы рухнули на мешки с цементом и закурили.

— Легкие ни к черту, — заявил Сергуня, жадно затягиваясь. — Курить надо бросать…

Вот тут-то и раздался нечеловеческий вопль. Он был таким яростным и таким отчаянным, что у меня сразу же заложило уши. И весь суповой набор внутренних органов рухнул в область малого таза.

— По-моему, там что-то случилось… Пойдем!

— Ну что ты нервничаешь? — Сергуне явно хотелось добить вонючую, как солдатские портянки, «беломорину». — Докурим и двинем.

— А если кто-то выпал?

— Если кто-то выпал — его подберут те, кто внизу Спустя минуту мне все-таки удалось отодрать его от площадки и пинками погнать к двадцать третьему этажу. Вопли становились все явственнее и обрели половую принадлежность: кричала женщина. Когда мы наконец-то вышли на финишную прямую, нас окружила плотная стена отборного мата. Такого мата не слышала даже я, хотя одно время увлекалась одичавшими на разгрузке угля докерами Таллинского морского порта.

— О, так я и предполагал, — констатировал Сергуня, переступая через тянущиеся по полу кабели. — Полина глотку тренирует. Умеет же ругаться женщина!

В коридоре, по которому мы шли, начали появляться люди: осветители, ассистенты, насмерть перепуганная помощница режиссера, две бледные декораторши и абсолютно спокойный юноша с совсем еще зеленой, коротко постриженной бородкой.

— Перерыв? — спросил Сергуня, по-свойски пожимая руку юноше.

— Третий час перерыв, — вздохнул юноша. — Эта Сука простить себе не может, что перлась наверх ножками, вместе с простыми смертными. Вот и отрывается.

— Кстати, познакомься, — Сергуня снова вспомнил обо мне. — Антон Чехов. Линейный продюсер.

— Правда? — удивилась я.

— Что — правда? — юноша почесал кадык. — Что линейный продюсер? Или что — Антон Чехов?

Я не нашлась что ответить.

— Слушай, Антоша, — Сергуня увлек линейного продюсера в угол. — У меня с ней интервью…

— Забудь об этом. Эта Сука сегодня не в духе, а мы на двадцать третьем этаже. Так что гарантировать безопасность я вам не могу.

— Ну а на съемках поприсутствовать?

— Легко. Если они вообще начнутся. Мы и так два дня потеряли… У Этой Суки там, видите ли, в гостинице кого-то пришпилили, так она вообще мозгами поехала, из номера не выходила… А теперь летим по срокам так, что мама не горюй!..

Надо же, какая впечатлительность!

Я оставила обоих парней и двинулась на крик. Он доносился из распахнутых дверей какой-то квартиры: именно туда тянулись кабели. И именно оттуда выскакивали остатки съемочной группы. Но даже выражение их лиц меня не испугало. Я уже собиралась войти в эту чертову квартиру, когда меня ухватила за рукав сердобольная девушка с термосом в руках.

— Не ходите, — прошептала девушка. — Она вас по стенке размажет, Эта Сука. Лучше подождать.

— Это у вас кофе? — спросила я.

— Кофе.

— Можно?

— Конечно…

Трясущимися руками девушка налила кофе в пластмассовый стаканчик и протянула его мне. Кофе был вполне сносным, и это прибавило мне решимости. Другого случая посмотреть на Эту Суку Московскую Знаменитость у меня не будет. А если еще удастся поговорить с ней!.. Матерных выхлопов я не боялась — смешно чего-либо бояться, когда ты объявлен в федеральный розыск. Черт, я действительно не боялась, я еще никогда не чувствовала себя такой бесстрашной. Я как будто напрочь забыла, что всю жизнь меня преследовал страх — страх перед Стасом, страх перед триппером, страх перед сексуальными фантазиями клиентов…

Но теперь — теперь я была свободна! Свободна и со стаканом кофе в руках. Есть что отметить.

Я решительно отстранила девушку и вошла в квартиру. И во второй комнате, среди цементно-щебнекабельного реквизита обнаружила Полину Чарскую и приземистого парня с коротким сломанным носом: наверняка бывший боксер. Боксер и режиссер-постановщик по совместительству. Я даже не сомневалась, что предыдущие четыре постановщика были дзюдоистами, чемпионами по армрестлингу и спецами по греко-римской борьбе.

Иначе как совладать с Этой Сукой?

А Эта Сука стояла посредине комнаты и орала на режиссера, как на обмочившего постель мальчика. Впервые я видела кинозвезду так близко, и все в ней было преувеличенно: слишком резкие черты лица, слишком густые темные волосы, слишком подвижный рот, слишком яркие глаза.

Я мысленно принялась ставить точки в местах скопления матерщины, и это занятие меня невероятно увлекло.

— Гриша, …, — орала Чарская. — Я отказываюсь от съемок в Венеции ради вашего … сериала, я посылаю на … лучшее предложение, которое у меня было, и торчу в Этом … хлеву и в этом … поганом городе… Я уже видеть его не могу, этот … город и ваши ….. рожи!!!!!!!!!!! И учить ваши … тексты!!! Кто их придумал, эти … тексты?!! Какой рваный … автор?!! Их же даже … после пяти бутылок водяры … не выговоришь!.. За мной три московских театра в очередь стоят, у меня представление на заслуженную, а вы … заставляете меня таскаться по … лестницам. Да еще на … поезде раскатывать туда-сюда ради вашего … мыла!!!!! На хрен мне … поезд, я же каждый раз прошу — покупайте билет на самолет, ненавижу … поезда!!! … никаких условий для работы! Меня Тарантино пригласил с Джонни Деппом сниматься, а я сижу в этой … дыре и рыпнуться не могу. Из-за вашего … контракта, …!!!!!!!!! Так еще ваши … девки толком кофе сварить не могут. Ты же знаешь, я без кофе — никакая …!!! И уволь эту … дублершу, у нее же фигура, как у … борца сумо! У меня что — такая фигура?! Такая фигура, я тебя спрашиваю?!! А … гримерша?!! Что она себе позволяет, эта … курва!!! Ей не то что актрис гримировать, ее даже к покойникам допускать нельзя, они из гроба восстанут!!! И замени мне … партнера, от него луком прет!!! Как с ним … целоваться, скажи мне, как?!! Лучше сразу дерьмо жрать … ложками!!! Давай мне корзину дерьма, я его … жрать буду!!!!!!!!!

Кроткий Гриша поскреб затылок, развернулся и на полусогнутых двинулся к двери. Чарская набрала воздух в легкие и выдала очередь ему в спину.

— И не думай … Гришаня, что ты здесь надолго зацепился … !!! Меня твоя … халдейская рожа тоже не устраивает!!! Можешь сказать … Антону, что я с тобой работать не собираюсь!!!!!!!!!

Вдогонку уходящему режиссеру полетел аккумулятор от камеры.

Как это было классно, черт возьми!

Чарская показала себя такой восхитительной дрянью, что я не удержалась и зааплодировала. Аплодисменты подействовали на актрису отрезвляюще. Она повернулась ко мне и нагнула точеную голову.

— Ты кто такая…?! Какого … посторонние на площадке?!!

Договорить Чарская не успела: я плеснула ей в лицо остатками кофе. Как это было классно, черт возьми!

Кофе моментально разрушил ее собранное по кирпичику лицо, упростил губы и с головой выдал нос — нос самой обыкновенной шпанистой девки, подружки насосавшегося пивом байкера.

— Ну что, полегчало? — спросила я.

— Не поняла? — упавший до трагического шепота голос Чарской тоже оказался обыкновенным.

— А что тут понимать? Не люблю, когда орут. Можно сказать все то же самое, но тише.

— Ты кто такая? — снова повторила Чарская. Я обошла камеру и заглянула в ее глазок. Картинка не выглядела шедевром, но Чарская все равно была хороша.

— Значит, вы и есть Полина Чарская, — протянула я, не отрываясь от объектива. — По кличке «Эта Сука». Подбираете роли, от которых все отказываются. Даже Лия Ахеджакова.

С Лией Ахеджаковой был явный перегиб, и Чарская едва не задохнулась от ярости.

— И про Джонни Деппа лихо вставили. До печенок пронимает. Вот только Джонни Депп в любительском порно не работает…

Прости меня, Анне Раамат!.. Сейчас мне и так придется несладко.

Но самым странным было то, что никаких матов не последовало. И я продолжила дразнить гусей.

— И с Тарантино прокол. Тарантино Деппа не снимает, — об этом я когда-то вычитала в своей карманной библии — журнале «Дамский вечерок». И теперь решила воспользоваться полученной информацией. — Кто вам тексты пишет, девушка?.. Увольнять надо таких сценаристов!

И Чарская не выдержала! Наконец-то!

Она выбросила вперед свое сжавшееся в пружину тело, опрокинула на пол камеру и вцепилась мне в волосы. Прежде чем наподдать ей под дых и оттянуть ноздри самого обыкновенного шпанского носа, я мысленно вознесла хвалу своей парикмахерше. Наденька, ведомая, должно быть, святым Николаем, покровителем девиц брачного возраста, состригла мои патлы почти под корень.

Но Эта Сука быстро поняла, что с моей черепушкой ей ловить нечего, и переключилась на лицо. И даже сумела расцарапать мне щеку.

— Vastik!… Elukas!… — взвыв от боли, ругнулась я. — О, куррат!..

Чарская отпрыгнула от меня, как от энцефалитного клеща.

— Что… что ты сказала? — переводя дух, прошептала она.

Я молчала.

— Это ведь по-эстонски, да?.. Ты что — эстонка?

— Mooname, — сразу же насторожилась я. — Допустим.

И тут произошла совсем уж невероятная вещь: Полина Чарская, Эта Сука, журналистский бич, проклятье режиссеров, головная боль продюсеров, демон гримерш, пугало костюмеров, — расплакалась.

Расплакалась, как самая последняя потаскуха, которой не заплатили за работу.

— Я знала, что так будет… Что кто-нибудь обязательно появится…

Я подперла рукой поцарапанную щеку: в кого только мне не приходилось переквалифицироваться, с тех пор как биржа труда имени Стаса Дремова прекратила свое существование! Романтическая убийца для Сергуни; прагматичный курьер для фотографа Рейно; корреспондентка-женоненавистница для Филиппа Кодрина и таинственная Аннушка для его жены.

Интересно, за кого меня принимает Полина Чарская?

— Что будем делать? — спросила я. Этот вопрос был идеален, никаких проблем с интепр… тьфу, с интерпретацией. Чарская услышит то, что захочет услышать.

— Как тебя зовут? — Она растягивала слова и усердно рыла паузы между ними: в человеческий рост, не меньше. Она хотела выиграть время.

— Кайе, — соврала я.

В который раз я меняю имя? Кажется, в третий… Брат Димас поднял бы меня на смех. Но Полине Чарской было не до смеха, я это видела. И потому, выдержав паузу, тихо произнесла:

— Разве Олев не говорил обо мне?

Теперь она испугалась по-настоящему, — просто какое-то дитя улицы, стянувшее у цыганки петушок на палочке. И сразу же пойманное на месте леденцового преступления. Куррат! Я попала в яблочко, хотя и не знала, в какое именно.

— У тебя нет акцента, надо же! — Совсем не это волновало ее застывшие в немой мольбе глаза, совсем не это! — Идем.

— Куда?

Чарская ничего не ответила. Она подтащила меня к окну, за которым болталась строительная люлька.

— Прыгай, — сказала Чарская.

— Сначала ты.

Пожав плечами и забыв призвать в свидетели Тарантино с Джонни Деппом, а также три московских театра и дублершу с фигурой борца сумо, Чарская спрыгнула вниз и без всякой склоки приземлилась на аккуратно сложенные ящики. Я последовала ее примеру. Теперь мы болтались на высоте двадцать второго этажа. В любое другое время я полюбовалась бы видом города, — но только не сейчас.

Если свистящие от ветра канаты оборвутся, федеральный розыск будет сильно разочарован.

Но Чарской было наплевать на ветер. Она открыла один из ящиков и достала оттуда плоскую флягу:

— Будешь?

— Сначала ты.

Она отвинтила крышку и, даже не поморщившись, сделала крупный глоток. И снова я последовала ее примеру: во фляжке оказалась самая обыкновенная водка.

— Я не имею никакого отношения к его смерти, — тихо сказала Чарская. — Тебя ведь это интересует?

— Не только это.

— Ну да, мы жили на Крестовском… Но это просто совпадение, случайность… Мы даже ни разу не виделись… Я снова сделала глоток из фляжки.

— Хорошо, — сразу же пошла на попятный Эта Сука. — Виделись… Я как-то встретила его… Тоже случайно. Привет-привет… Вот и все…

— Все? — Я до сих пор не понимала, к чему она клонит.

— Я же вернула все драгоценности, какого черта?! Он обещал мне, что ничего не всплывет… Он обещал. Он обещал, что передаст мне эту пленку и что мы обо всем забудем. И останемся друзьями.

— Он мертв, — мягко напомнила я. — Все обязательства отменяются.

Полина закусила свою гипертрофированно-киношную губу и нагнула гипертрофированно-киношный лоб. А я… Я торжествовала. Еще бы — я взяла Эту Суку на арапа, я сделала ее — в лучших традициях рассказов из моего любимого журнала «Дамский вечерок»! Это оказалось несложно, совсем несложно, — нужно было только вовремя подать реплику и вовремя промолчать. Но вот чего я в себе никогда не подозревала — так это умения в нужное время промолчать.

Я еще раз приложилась к фляжке и с кайфом выпила — теперь уже за собственную изощренность. И только потом, глядя на поникший затылок Чарской, принялась соображать.

Что значит — «вернула драгоценности»? Что значит — «обещал, что ничего не всплывет»? Что значит — «обещал, что передаст мне эту пленку»? Что значит — «обо всем забудем и останемся друзьями»? И почему Эта Сука так испугалась, услышав мой совсем не идеальный эстонский? Она была знакома с Киви, это и коню понятно. И, возможно, не просто знакома. Отсюда и стенания в прессе по поводу так внезапно загнувшейся любви. Актрисы никогда не выдумывают любовных историй, они просто видоизменяют эти истории, оборачивают в свою пользу. И дрейфуют вместе с ними к сопливо-карамельной телепрограмме «Женский взгляд»…

— Вы хотите денег? — тихо спросила Чарская, с перепугу перейдя на трусливое «вы».

Денег у меня не было вообще, если не считать нескольких замусоленных Сергуниных полташек. Но опускаться до шантажа, тем более сидя в строительной люльке, я не хотела. И потом, я даже не знала, чем могу шантажировать Чарскую.

Пленкой или драгоценностями?

Или и тем, и другим? Если Чарская «вернула драгоценности» — значит, она брала их. У кого и зачем? А если Киви «обещал, что ничего не всплывет», значит…

— Сколько? — продолжала доставать меня Эта Сука.

— Мне не нужны деньги, — сказала я, балдея от собственного благородства.

— Хотите меня посадить? — Она вдруг улыбнулась мне просветленной улыбкой японского камикадзе и дернула за один из канатов.

Люлька затряслась как осиновый лист, и я — вместе с ней. Как я могла забыть, что меня всегда тошнит от высоты? Даже от высоты кровати…

— Вот только «Банзай!» кричать не надо, — прошелестела я, озираясь по сторонам в поисках летного гигиенического пакета. — Никто вас сажать не собирается. Loupea !

И снова мой хромой эстонский привел ее в чувство. Чарская боялась этого языка до умопомрачения. И не просто боялась — она заискивала перед ним! Уж не потому ли, что на нем, на время отложив свою виолончель, щебетал Олев Киви? Олев Киви, который знал о Полине Чарской что-то такое, о чем я могла только догадываться.

Люлька перестала ходить взад-вперед, и Чарская, (святой боже, где операторская группа, чтобы заснять эту укрощенную гидру?!) аккуратно сложила руки на коленях. Прямо тебе Мария Магдалина в смотровой гинекологического кабинета.

— Значит, Олев обещал передать вам кассету, так? — решила я зайти с другого бока.

— Да.

«Вена, — кузнечным молотом застучало у меня в голове. — Вена, Вена, Вена. Вена — любимый город». И тот счастливый месяц в самом конце прошлого года, когда Чарская избавила от своего присутствия всю желтую прессу…

— Похоже, Вена дорого вам обходится, — я не сказала ничего нового, я просто слегка перефразировала пассаж из ее собственного интервью.

А какой эффект, надо же! Чарская покраснела, потом побледнела, потом осторожно выпустила дрессированную слезу из-под века (этот эпохальный кадр можно было смело делать заставкой сериала!), допила водку и отчеканила:

— Я уже заплатила по всем счетам. Я вернула драгоценности. Все до единой. И потом, это только мое дело. Мое и Олева. Вы-то здесь при чем?

И только теперь меня осенило! Разрозненные куски сложились в мозаику с явным криминальным уклоном. Скорее всего Чарская сперла у Киви какие-то побрякушки в Вене, едва лишь утвердившись на должности любовницы. И у этой кражи были свидетели. Свидетели с камерами наперевес, и отнюдь не такие пугливые, как эта сериальная труппа лилипутов. Запугать их матерными криками или уволить со службы за плохо нанесенный грим — невозможно. Остается только смиренно просить об амнистии.

Но каков покойный виолончелист!

Олев Киви даже после смерти не переставал удивлять меня, он сверкал все новыми и новыми гранями. И, как оказалось, драгоценными…

— Боюсь, что вы не все вернули, Полина. — Я достала свой блокнот и не спеша раскрыла его: как раз на испещренной проткнутыми сердцами странице.

— Что значит — не все? — взвилась Чарская. — Вы соображаете, что говорите?!

— Вполне. — Только бы не сбиться, только бы дотащить эту упавшую мне с неба роль до промежуточного финала. — Иначе меня бы здесь не было.

— Но Олев…

— Олева больше нет. А я в данном случае представляю интересы его доверителей… — Я умудрилась не споткнуться на последнем слове, хотя имела довольно смутное представление о его значении. — Так что придется начать сначала.

Теперь нужно сосредоточиться. Нужно взять опешившую Чарскую за руку и подтолкнуть к той двери, за которой скрывается разгадка. И не впасть при этом ни в угрозы, ни в сюсюканье.

— Чего вы от меня хотите?

— Может быть, еще раз… э-э… уточним список драгоценностей? Вы помните его? — Я с глубокомысленным видом уставилась в пустой блокнот.

— Еще раз?! Господи, неужели всю жизнь меня будут преследовать из-за двух дурацких безделушек и этого чертова колье?!

А ты как думала, милочка? Я уже полностью вошла в роль и посмотрела на Чарскую с холодным презрением.

— Значит, всего лишь колье? И две безделушки?

Неожиданно в глазах Чарской отразилась истинная цена трех предметов далеко не первой необходимости. И в этой цене было столько нолей, что у меня зачесалось в носу.

— А как насчет перстня? Изумруд в виноградных листьях? — Перстень Аллы Кодриной уже выручил меня на «Королеве Реджине». Пусть послужит еще раз.

— Я не трогала перстня. Кольцо, сережки и колье. Только гарнитур, клянусь вам… — Она снова пустила в ход слезы. — Ведь все это было на кассете… Речь шла о гарнитуре, и мы обо всем договорились с Олевом! Он ведь обещал… Сволочь, сволочь, сволочь, так меня подставить!..

— Pea suu! — Я снова стеганула Чарскую безжалостным эстонским бичом, и она притихла. — Вы, я смотрю, не особо жаловали покойного.

Чарская посмотрела на меня с бессильной яростью.

— Не настолько, чтобы убивать.

— Кто знает… — Я на всякий случай покрепче ухватилась за канаты.

— Послушайте… Кайе или как вас там… Я… я очень хорошо относилась к Олеву. Я думала… возможно, у нас что-нибудь получится… Но кто мог предположить, что он будет так цепляться за свою мертвую жену?! И кто мог предположить, что я… Я не хотела красть камни, правда! Но вы же их видели… Перед ними невозможно устоять… Я просто… Я бы вернула их… А когда все всплыло, он пригрозил мне. Он так кричал, как будто я влезла в потайное отделение его сейфа…

— А вы влезли в потайное отделение его сейфа? — машинально спросила я.

— Нет, — быстро солгала она. И так же быстро прокололась:

— Оружие меня никогда не интересовало… А Олев — он просто хотел от меня избавиться. Он использовал эти чертовы драгоценности как предлог. И все из-за его жены… Это был любимый гарнитур его жены. Он подарил ей эти побрякушки на свадьбу. Она блистала в них на свадьбе… А он, видите ли, ее очень любил…

Я могла многое добавить к этому, но промолчала.

— Вы верите мне? — Чарская судорожно вздохнула. Если бы сейчас меня мог видеть спецкор газеты «Петербургская Аномалия» Сергей Синенко! Он бы сожрал свой рюкзак от зависти. Еще бы, Эта Сука, позабыв о ненормативной лексике, ищет у меня сочувствия! Так что неизвестно, кто действительно имеет право называться «Лучшим репортером года»!

— Давайте выбираться отсюда, Полина.

— А…

— Думаю, что проблем удастся избежать… Мы подтянули люльку к окну и синхронно забросили ноги на подоконник. И так же синхронно замерли. В дверном проеме стоял самый настоящий мент! Самый настоящий мент — с фуражкой в руках, с коньячными звездами на погонах, с усами на дубленой физиономии…

— Сука, — прошептала Чарская и нервно захохотала. — Сука, сука, сука! Значит, «проблем удастся избежать»? Привела «хвост», да еще спектакль разыгрываешь?!.

Но я уже не слышала того, что говорила мне актриса: счастливая воровка, непорочная охотница за непорочными драгоценностями. Гарнитурчик стянула, скажите пожалуйста! Гарнитурчик можно отправить на покой в Алмазный фонд, когда речь идет о двух убийствах. И какой нужно быть дурой, чтобы забыть о том, в чем меня обвиняют! Какой нужно быть дурой, чтобы совершенно открыто ходить по городу, в котором введена операция «Перехват»! Шастать по кафешкам, снимать мужиков, доверять журналистам… Ну, ничего. Ничего-ничего… Когда я выйду из тюряги — лет эдак через пятнадцать, — я буду умнее…

Чтобы не потерять сознание, я вцепилась в руку Чарской.

— Не надо меня держать, — прошипела она и больно ударила меня в бок. — Прыгать в окно я не собираюсь. Во всяком случае, без дублера…

В этот момент усатый ментяра кашлянул и смущенно улыбнулся:

— Я могу поговорить с вами, Полина?

— Поговорить? — Чарская приподняла брови.

— Старший оперуполномоченный ГУВД Вяткин… Я по просьбе ребят… Из управления. Вы бы не могли выступить перед личным составом? Со съемочной группой, конечно… Ребята интересуются кино. Очень хотелось бы…

— Подождите! Вы что — хотите, чтобы я… пришла к вам?

— Ну да. В гости, на чаек… Посидим по-дружески, наши парни могут много интересного порассказать. Глядишь, вам в работе пригодится… Заодно и специфику посмотрите. А то иногда такого наворотят в криминальных сериалах — хоть стой, хоть падай… Ну, так как?

Чарская перевела дух и повернулась ко мне; в ее мгновенно расширившихся зрачках я увидела свое собственное отражение. И это отражение было зеркальным. Наши страхи, помноженные друг на друга, сплелись в клубок, и теперь уже совершенно невозможно было определить — где чей.

— Я согласна, — сказала Чарская старшему оперуполномоченному. — Только договоритесь с линейным продюсером. Молодой человек с бородкой.

— Видел. Спасибо вам. — Ментяра по-военному четко повернулся на каблуках и исчез из поля зрения.

А мы с Этой Сукой все еще не могли отлепиться друг от друга. Я шарила по дну ее зрачков, ежесекундно натыкаясь на осколки украшений, которые она когда-то стащила.

Наконец Чарская отвела взгляд, аккуратно разжала мои пальцы и прошлась по комнате. И даже подняла аккумулятор, которым запустила в бедолагу режиссера: никакая не Эта Сука — скромная полиграфическая очаровашка с обложки журнала «Плейбой». К тому же крашенная под вороново крыло.

— Лихо он нас, правда?

Я улыбнулась, но Полина Чарская уже не верила улыбке. Она слишком долго копалась в моих глазах. И наверняка нашла там кое-что любопытное.

— Я знаю, почему испугалась, — тихо сказала она. — Но вы… Чего боитесь вы?..

Сергуня несказанно удивился, увидев меня живой и невредимой.

— А я думал, она тебя в окно выбросила…

— Напрасно. Очень милая девушка. Нужно только знать подходы.

— А ты их просекла?

Ответить я не успела. Все вокруг пришло в движение, — засуетились осветители, воспрял духом ассистентский корпус, и даже режиссер-постановщик выполз из-за своих боксерских канатов. Линейный продюсер Антон Чехов схватился за мобильный телефон, потом за пояс художника, потом за ворот оператора.

Если принять во внимание полный штиль, пришедший на смену торнадо с именем «Полина Чарская», съемка все-таки состоится.

— Съемка все-таки состоится, — шепнул мне Сергуня. — Как тебе удалось ее укротить, душа моя?

— Я просто ее исповедала. И отпустила все грехи.

— Сумасшедшая женщина…

— Она или я?

Сергуня почтительно ущипнул меня за задницу:

— Надеюсь, ты помнишь, кому принадлежит право на эксклюзив с тобой?..

— Звучит как «переспать», — поморщилась я. С каких это пор я стала морщиться?.. Подлетевший к нам линейный продюсер Антон Чехов с жадностью припал к моей руке.

— Преклоняюсь перед вами, — промурлыкал он между поцелуями. — Не хотите поработать на сериале?

— В качестве кого?

— В качестве кого угодно. Вы благотворно действуете на Эту Суку. Я пробью для вас единицу и имя в титрах. Соглашайтесь.

Если так будет продолжаться и дальше, то без работы я не останусь. Интересно только, что мне предложат в колонии строгого режима?..

— Я могу воспользоваться вашим мобильным? — скромно спросила я.

Антон Чехов протянул мне телефон, и я вышла на черную лестницу: здесь мне никто не помешает совершить телефонное признание. Нет никаких гарантий, что следующий человек в форме пригласит меня в ГУВД только «на чаек». Как нет никаких гарантий, что я самостоятельно смогу выйти на убийцу Олева Киви. Нужно готовить отходные пути… Только бы Монтесума оказалась на месте!..

Монтесума сняла трубку сразу же.

— Монти, это я. — В трубке что-то булькало, шипело и трещало, но Монтесума меня услышала. И не очень-то обрадовалась, судя по голосу.

— Подъезжай в клуб, — отчеканила она.

— Когда?

— Сейчас. Если можешь…

— Могу. Конечно, могу.

— У… тебя все в порядке?

— Да. А что?

— Жду.

Монтесума отключилась, а я еще долго слушала короткие гудки. Почему она сказала — «если можешь»? И откуда такая срочность? Я ведь даже не успела ничего ей рассказать. Или… Или она уже все знает? Конечно, она иногда смотрит телевизор, она слушает магнитолу в машине, ей могла позвонить Кайе (в том, что ее муженек сдержал слово и приволок с работы мой фоторобот, я не сомневалась ни секунды). И — самое ужасное — ей могло нанести визит высокое милицейское начальство: русофильская шутка в таллинском полицейском департаменте обошлась нам слишком дорого.

А если оно и сейчас сидит у Монтесумы и дует на горящую задницу — это высокое милицейское начальство? А Монтесума — всего лишь приманка, китайский фонарик, на который должен прилететь безмозглый мотылек Варвара Андреевна Сулейменова?

Я тряхнула головой: нет, Монтесума не сдаст меня. Не сдаст.

Пока я, молитвенно сложив руки, уверяла себя в верности Монтесумы-Чоколатль, на площадку выскочил Сергуня.

— Ты куда пропала, душа моя? Они начинают…

— Мне нужно съездить в одно место.

— В какое место? — насторожился репортер.

— К вечеру вернусь…

— Уже вечер.

— Я приеду, Сергуня.

Лицо Сергуни пошло складками.

— Надеюсь, ты не собираешься оформить явку с повинной? — ревниво спросил он.

— Встретимся на Канонерском. — Я уже привычно чмокнула его в щеку и побежала вниз. А потом остановись на середине пролета.

— Послушай, Сергуня… У Киви было оружие?

— В каком смысле — оружие?

— В смысле — «какое-нибудь оружие». — Этот вопрос занимал меня после пассажа Этой Суки о потайном отделении в сейфе.

— А тебе зачем?

— Надо, раз спрашиваю.

Сергуня снова вытащил из рюкзака свой верный блокнот и послюнявил пальцы.

— У него был газовый пистолет. И помповое ружье подарок Общества охотников швейцарского кантона Шафхаузен. Пистолет он всегда возил с собой, для самообороны, — Сергуня крякнул и посмотрел на меня. — Н-да… Ему нужно было выбрать что-нибудь посолиднее.

— Установку «Град», — крикнула я ему с нижнего этажа.

…Теперь надо быть осторожнее.

Визит милицейского Тараса Бульбы отрезвил меня и вернул к неутешительной реальности. Тебя не взяли сегодня, но нет никаких гарантий, что это не произойдет завтра. Если бы дело ограничивалось одним Стасом Дремовым, я бы так не волновалась. Но произошло убийство крупного музыкального деятеля, к тому же — подданного иностранного государства. Это дело не может быть спущено на тормозах, разве что в нашем благочестивом городе не убьют кого-нибудь рангом повыше. Но на это рассчитывать не приходится. Во всяком случае, в обозримом будущем…. Куррат, куда подевались высокооплачиваемые киллеры, куда подевались продажные политики, куда подевались вороватые олигархи? Где криминальные войны, в конце концов? Тогда чертово убийство чертова Олева Киви можно было бы закидать телами других преступлений. И все, и концы в воду…

Устыдившись такого кровожадного хода мыслей, я по инерции тормознулась у газетного лотка и скупила все сегодняшние издания. И «Дамский вечерок» в придачу. Газеты ничем меня не порадовали. Вал первых сообщений о смерти виолончелиста спал, но и сегодня попадались отдельные зазевавшиеся статейки. Тема убийства особенно не муссировалась, а я (о, господи, — я!!!) представлялась журналистам шизофреничкой, покончившей с Маэстро я фоне болезненного увлечения музыкой.

Ни слова о таллинском следе. Ни слова о Стасе Дремове. Это могло означать только одно: свора ищеек относится ко мне достаточно серьезно, она просто не хочет вспугнуть дичь.

Это было что-то новенькое — никто и никогда не относился ко мне серьезно. Даже раскоряченные шалые бизнесмены, которые изредка хотели на мне жениться. Ко мне нельзя серьезно относиться, и верное подтверждение тому то, что я ношусь по городу, а не залегла на дно. Тот самый случай, когда моя собственная тупость побивает осторожный сыщицкий профессионализм.

…Прежде чем появиться в окрестностях «Бронепоезда», я поменяла несколько автомобилей и исколесила город вдоль и поперек, путая следы. А потом еще час сидела в соседнем кафе и пасла безмятежную клубную вывеску. И думала о Полине Чарской.

История ее отношений с Киви была мне более или менее понятна. Эта Сука исчезла в конце прошлого года, потому что уехала к нему в Вену (что, наверное, легко проверить). Небольшой роман в ее порноматерном стиле — любой мужчина через неделю устанет от такого темперамента. А тем более — Олев Киви, а тем более — после смерти любимой жены. Ночью на Крестовском он соврал мне, что за год у него никого не было. Соврал, как врут все мужчины и женщины, когда дело движется к постели… Но даже если что-то между ними и было — Киви охладел к Чарской, я была в этом уверена. Он действительно слишком любил свою жену и во всех женщинах искал ее подобие.

А неистовая Полинька не имела ничего общего с Аллой Кодриной. И к тому же оказалась банальной воровкой, не смогла устоять перед обаянием бриллиантов. Нагло залезла в сейф и вытащила колье и все полагающиеся к нему причиндалы. Интересно, до разрыва или после? Или Чарская права — и Киви воспользовался кражей, чтобы порвать с ней?..

В любом случае между виолончелистом и актриской погорелого театра существовала грязная тайна. Они оба хранили эту тайну — каждый в своих интересах — и пребывали в равновесии. Смерть Киви нарушила равновесие и сделала Чарскую уязвимой. Теперь она отовсюду ждет подвоха и появления пленки (должно быть, запечатлевшей ее воровские подвиги).

Нет, мертвый Киви опасен для Чарской. Гораздо более опасен, чем живой.

Я вздохнула.

На Полине Чарской можно ставить крест. И на ее гостиничном номере на втором этаже — в самом конце коридора.

Она не убивала.

Ну и черт с ней, я с самого начала знала, что она не убийца. Придя к такому неутешительному выводу, я расплатилась за кофе и двинулась к клубу Монтесумы-Чоколатль. Но зайти решила не с центрального, а с черного хода. Береженого бог бережет.

* * *

Примерно то же самое думала и Монтесума-Чоколатль. Иначе она не ждала бы меня у обшитой дубом двери подсобки.

— Привет, — я попыталась улыбнуться.

Вместо ответа Монтесума двумя пальцами вытащила «Дамский вечерок», торчавший из моей сумки, и с размаху хрястнула меня журналом по морде.

— Журнальчики почитываем? — осведомилась она, пока я потирала горящую щеку.

Щеке, еще хранившей следы от ногтей Полины Чарской, не повезло во второй раз: сегодня был явно не мой день.

— Не те журнальчики, не те, — продолжила Монтесума, разрывая мою глянцевую, богато иллюстрированную библию на мелкие кусочки. — Купила бы «Вестник правоохранительных органов», идиотка!

— Оставь в покое рядовую проститутку, — я даже не пыталась защищаться.

— Вот именно — рядовую проститутку. Ря-до-ву-ю! — Она ухватила меня за ворот футболки, втащила вовнутрь и закрыла дверь на засов. — Ну и спала бы со своими рядовыми членами… А ты куда влезла?! Куда, я тебя спрашиваю?!

Солидная бизнес-леди Каринэ Суреновна Арзуманян самым унизительным образом проволокла меня по темному коридору и втолкнула в свой кабинет. В кабинете, возле стола, поглаживая рукой живот, сидела Кайе. Только этого не хватало!..

Обогнув меня, Монтесума подошла к столу, открыла ящик и вытащила оттуда мой собственный, наскоро состряпанный силами милиции портрет.

— Узнаешь? — спросила она.

— Очень хорошо. Теперь вы все знаете. И объяснять ненужно…

Кайе заплакала, но выбить из колеи Монтесуму-Чоколатль было не так-то просто. Она снова отвесила мне подзатыльник. И снова я не оказала никакого сопротивления.

— Нужно. Объяснять нужно. И ты все объяснишь. Сейчас же. — Выпустив пар, Монтесума отпала от меня и забегала по кабинету. — Ты хоть соображаешь, во что ты вляпалась?!

— С трудом.

— Idiootlikkus!!! — В порыве сильного душевного волнения Монтесума всегда переходила на эстонский. — Sonimine!!! Ты хоть понимаешь, что дело дрянь?!

— Это что-то меняет?

— Прекрати отвечать вопросом на вопрос, ты же не дочь Сиона! Куррат!!!

— Не ругайся при беременной женщине, — мягко сказала я.

— Ага, ты вспомнила о беременной женщине. — Мы перебрасывались интересным положением Кайе, как шариком от пинг-понга. — А когда ты приперлась к ней после убийства?! Сочинила дурацкую историю, а ночью вылезла через окно?..

— Откуда же я знала, что ее муж мен… работник органов?! Ты хотела, чтобы я осталась и он увидел мою физиономию? А женщина на сносях и моя подруга по совместительству подала бы ему наручники?

— Но у меня-то нет никакого мужа! — радостным голосом сообщила Монтесума. — Никакого!!! А ты и здесь постаралась… Вешала лапшу на уши полночи!.. Как это «близкая подруга влипла в историю», да?..

— Я не хотела втягивать вас…

— Ах, ты не хотела! Pahn!!!

— Успокойтесь, девочки. — В порыве сильного душевного волнения Кайе всегда переходила на русский. — Пусть Вари все нам расскажет. И мы вместе решим, что предпринять.

Я с благодарностью взглянула на Кайе и на ее рассудительный живот.

— Ничего предпринимать не нужно. Я никого не убивала.

— Ну, положим, Стаса я бы и сама убила, — не выдержала Монтесума. — Колись, горе мое!

Перед тем как приступить к изложению истории, я с облегчением прорыдалась. Никогда еще я не плакала так сладко и так искренне. И даже девчонки, мои любимые девчонки, — единственное, что у меня было в жизни, — пустили слезу со мной в унисон. Монтесума — гордую и надменную, а Кайе — жалостливую и мелкую, как песок на пярнуском пляже для нудистов.

Я рассказала им все — и об убийствах, и о Сергее Синенко, и о «Королеве Реджине», и о фотографиях Рейно, и о сумасшедших родственниках Аллы Кодриной — и даже подобралась к Полине Чарской. В этом месте моего рассказа Кайе оживилась: она была фанаткой фильма «Колыбель для убийцы», в котором Чарская сыграла жену милиционера, ждущую ребенка.

Чтобы не травмировать будущую мать, я опустила историю с кражей драгоценностей и благополучно доплыла до финала.

После чего экспансивная Монтесума отвесила мне очередную затрещину.

— Какого черта, Монти? — взвыла я. — Тоже мне, нашли девочку для битья!

— Это тебе за то, что ты скрыла все от подруг. И обратилась к какому-то грязному репортеришке… Это членоподобное сдаст тебя с потрохами при первом же удобном случае! Разве можно так нам не доверять, Варвара? Лично меня это оскорбляет. А тебя, Кайе?

— Ты взяла у нее автограф? — Кайе смотрела на меня во все глаза.

— У кого?

— У Чарской?..

— Как-то не сообразила, извини… Монтесума расхохоталась:

— Я смотрю, у вас обеих проблемы с головой. Ну, ладно. Сначала Кайе. — Монтесума достала из бара бутылку коньяка «Реми Мартен» и быстро разлила его по бокалам. — Расскажи Варваре все, что рассказала мне.

— Начинать с того, как Юри показал мне портрет?

— Эти леденящие душу подробности можешь опустить. — Монтесума со свойственной ей энергией взялась за руководство маленьким совместным предприятием «Спасение святой Варвары». — И про то, как ты чуть не родила маленького мента раньше срока, — тоже.

— Юри показал мне этот…

— Фоторобот, — с готовностью подсказала я.

— Да. Ты не очень похожа, но узнать можно. Юри сказал, что они послали запрос в Эстонию и в Австрию, где жил этот человек. И из Эстонии пришел ответ.

Я с укоризной посмотрела на Монтесуму.

— Оказывается, ваши, — Кайе щелкнула пальцами, — ваши sormejaig внесли в какой-то там компьютер. Они переслали данные, там ничего особенного не было, просто род занятий…

— И когда ты только его сменишь, этот род занятий? — вставила Монтесума.

— Считай, что уже сменила.

— Потом они установили, где ты живешь… Твой паспорт на прописке, правда, Вари?

— Этим паспортом уже можно подтереться, — Монтесума мыслила глобально. — И навсегда о нем забыть. Давай про версии, Кайе.

Кайе запрокинула голову и интенсивно зашевелила губами.

— Короче, у них две основные версии. Одну версию разрабатывает Юри, а другую какой-то парень из ФСБ по фамилии Лемешонок. Лемешонок — большая сволочь, он хочет отстранить Юри от дела…

— Кайе, эти ведомственные склоки мы тоже опустим. Думаю, Варваре глубоко плевать, кто ее посадит — твой муж или какой-то там фээсбэшный хрен. Прошу прощения за ненормативную лексику…

— О, вы не знаете Юри! — Кайе разрывалась между долгом и чувством: суровым долгом нашему маленькому братству и большим и светлым чувством к мужу. — Если было бы можно все рассказать ему — он бы понял, он бы помог.

— Ну да, — цинично перебила Монтесума. — Помог бы затянуть веревку на шее. Я вообще сомневаюсь в умственных способностях мужчин. Чем дольше живу — тем больше сомневаюсь… Давай по теме, Кайе…

В дверь постучали. Кайе испуганно заслонилась животом, а я с трудом подавила в себе желание залезть под стол Монтесумы и остаться там навсегда.

— Да, девочки, — заметила Монтесума, идя к двери. — Нервы у вас ни к черту, как я посмотрю. Это Акоп.

— Тебе хорошо… — снова захныкала Кайе. — Тебе вообще можно на все забить… Твоя мебель на даче у губернатора стоит.

В кабинет, почтительно согнувшись, вполз бармен Акоп с огромной корзиной в руках. Согнувшись еще ниже и еще почтительнее (бедняжка!!!), Акоп принялся выкладывать салфетки, столовые приборы и тарелки с едой.

— Перекусим, бабцы? — Монтесума обожала роль радушной хозяйки. — Давно мы не собирались… Жаль, что повод сомнительный… Может, кого-нибудь из моих парней пригласим?

— Это еще зачем? — удивилась я.

— А что, пусть попляшут, пока мы тут ужинаем… У них как раз новая программа. Танец живота. Очень впечатляет…

— Я против, — тотчас же вылезла Кайе. — Mina naine abielus!

— Господи, какая тоска! — Монтесума подцепила вилкой кусок копченого угря. — Тогда, если не хочешь оттянуться, давай версии…

— Юри считает, что вы были знакомы еще в Эстонии. — В отличие от Монтесумы Кайе ограничилась персиками и виноградом. — И что у вас были какие-то отношения. И что ты — сумасшедшая…

— Очень мило.

— Прости, Вари… То есть не совсем сумасшедшая… У тебя были счеты и с Киви, и со Стасом. Ты работала на Стаса, Стас подсунул тебе клиента, клиент оказался твоим старым приятелем. Возможно, он плохо с тобой обращался… Ты защищалась и убила его… У тебя поехали мозги. Ты вернулась к Стасу и сделала то же самое с ним, потому что он был твоим сутенером… И тоже плохо с тобой обращался.

— Подожди, Кайе… Это, вообще, чья версия? Твоего мужа или твоя собственная?

Кайе задумалась, машинально отщипнула виноградинку и так же машинально раздавила ее в руках. Мой вопрос застал ее врасплох.

— Мы оба так думаем, Вари… И я, и Юри… Это очень разумное объяснение. И потом, я ведь не знала тогда, что ты не убивала…

— А вторая версия?

— Лемешонок хочет выслужиться, — Кайе затрясла головой. — Он считает, что все не так просто и что ты настоящая наемная убийца.

Монтесума посмотрела на меня со скрытой завистью.

— Я? Наемная убийца?

— Ну да. И что дело сложнее и связано с драгоценностями.

— С какими драгоценностями? — Я насторожилась.

— У Киви крупная коллекция бриллиантов. В Европе ее знают. Возможно, что и убит он был из-за камней.

— Увела камни, признавайся?! — Монтесума постучала ногтем по моему бокалу.

Единственной более или менее ценной крошкой, упавшей с виолончельного смычка Олева Киви, был перстень его жены. Только им я могла похвастаться перед подругами, но делать этого не стала.

— Никаких камней я не видела. А он что, привез их с собой?

— Нет. — Лоб Кайе наморщился. — Во всяком случае, ничего задекларировано не было. Но он мог кое-что приобрести и здесь. У него в записной книжке нашли адрес одного ювелира. Подпольного.

— Что за тип? — спросила я.

Монтесума настороженно приподняла тонкую бровь:

— Никаких подвигов, Варвара! Ты уже и так увязла по коренные зубы.

— Вот именно. Терять мне нечего. Но убедить в этом Монтесуму не представлялось никакой возможности.

— Есть. Иначе бы ты не позвонила. Ты ведь позвонила, чтобы… — она выжидательно посмотрела на меня.

— Все правильно. Я позвонила, чтобы ты помогла мне выбраться из страны. — Отпираться было бесполезно. — Ты ведь поможешь мне?

— Поможет, — встряла Кайе. — Ее мебель стоит на даче у губернатора.

— И не только у него, — Монтесума горделиво улыбнулась. — Но дело не в этом. Мне нужно время, чтобы все подготовить. А пока поживешь здесь.

— Нет.

— Что значит — нет? — Монтесума терпеть не могла, когда ей возражали. — Где же ты собираешься отсиживаться? У своего репортеришки?

— Я не собираюсь отсиживаться…

— Ага. Ты собираешься проводить самостоятельное расследование, — она методично заколачивала гвозди сарказма в мое несчастное темя.

— Но ты же сама говорила: «Чтобы перестать считаться убийцей, нужно найти того, кто действительно убил».

— А при чем здесь ты? «Найти убийцу»!.. Ты даже своих трусов не могла найти по утрам, вспомни! Вечно у меня одалживала.

— И у меня тоже. — Кайе всегда принимала сторону Монтесумы. И всегда смотрела ей в рот. Точно так же, как смотрела теперь в рот своему мужу.

— Вот видишь! А то, что ты носилась по городу, прекрасно зная, что тебя ищут, — это что, от большого ума, что ли?

— Но ведь кое-что я все-таки узнала…

— Что, например?

— Во-первых, я определила круг подозреваемых. Во-вторых, мне удалось проникнуть на паром и выцепить фотографии. В-третьих, я вышла на Филиппа Кодрина…

— Ну, и о чем это говорит? — процедила Монтесума, рассматривая свои наманикюренные ногти.

— О чем?

— О том, что любой мужик в сто раз глупее любой женщины. Нет, в тысячу, — быстро поправилась Монтесума. — И в мыслительном процессе у него задействован только его гребаный хобот. Пенис. Член.

— А как быть с импотентами? — поинтересовалась Кайе.

— Импотенты думают задницей. Вопросы есть?

— Юри не такой…

— Твой Юри вообще… — начала было Монтесума, но, бросив взгляд на живот Кайе, осеклась. — Нет правил без исключений. Твой Юри — исключение.

— Ладно, пусть любой мужик глупее женщины, — подпела я Монтесуме, хотя вовсе так не думала. — Но я ведь и Чарскую раскрутила. Узнала, что она была знакома с Киви… А Чарская — тоже баба, ты ведь не будешь возражать?

— Чарская — актриса. А актрисы еще тупоумнее мужиков. К сожалению. Сделаем так. Я переправлю тебя в Швецию, Варвара. Поживешь в Треллеборге какое-то время. Потом что-нибудь сообразим.

— «Какое-то время» — это какое?

— Не знаю, — обычная уверенность покинула Монте-суму. И это ей не понравилось. Очень не понравилось. Она нахмурилась и быстро закончила:

— Пока все не уляжется. Или пока не будет найден настоящий убийца…

— Но ты же понимаешь, что настоящий убийца никогда не будет найден! Что его никто не будет искать. Ищут меня. Потому что думают, что убийца — я.

— Это правда, — подтвердила Кайе, наша беременная лазутчица в стане врага. — Никто не сомневается, что Стаса и виолончелиста угробила Вари. Ее все видели.

Монтесума залпом допила коньяк и снова забегала по кабинету.

— Слушай, Кайе, — задумчиво сказала она. — А если ты намекнешь своему благоверному, что дело не такое простое, как кажется? И что, возможно, действовал совсем другой человек? Мужчина. А лучше — два. Или три… Чем больше их посадят — тем лучше…

— Как ты себе это представляешь? — Кайе закусила губу. — Чтобы я, честная женщина, жена и будущая мать, ни с того ни с сего отводила подозрения от какой-то проститутки? От падшей женщины, которую нужно стерилизовать и которой место за колючей проволокой на сто пятом километре…

— Как?! — синхронно спросили мы с Монтесумой. Кайе захлопала белесыми ресницами и с готовностью зашмыгала носом.

— Это Юри так говорит….

— Твою мать, где ты с ним познакомилась?! На проповеди в лютеранской церкви? — В голосе Монти послышалось жгучее любопытство.

— Или на закладке памятника жертвам СПИДа? — добавила я.

— Lollpea!!! Дуры! В парке на Елагином острове. Мы катались на лодке…

— …и он купил тебе воздушный шар и сахарную вату… Тяжелый случай, — только и смогла выговорить Монтесума. — Но, во всяком случае, понятно, что переломить общественное мнение твоего мужа мы не сможем.

— Юри сказал, что если будет хороший адвокат, то Вари получит лет пятнадцать, не больше. Или даже десять…

От такой радужной перспективы я нервно закашлялась. Монтесума похлопала меня по спине.

— Не пойдет, — отрезала она. — В тюрьме, конечно, тоже можно жить. Но регулярно таскать тебе передачи в течение пятнадцати лет… На такой подвиг я не способна, извини.

— Я могу. — Кайе всегда отличалась жертвенностью. Даже в таллинские бордельные времена, когда месячные заставали нас врасплох, а клиент напирал, на нее всегда можно было положиться. — Я тебя не оставлю, Вари!

— Значит, за подружку горой? А если муженек узнает? — подмигнула Монти нашей раскаявшейся Магдалине. — Что ты поддерживаешь падшую женщину, которую нужно стерилизовать и которой место за колючей проволокой на сто пятом километре…

— Не узнает, — пролепетала Кайе. Впрочем, никакой уверенности в ее голосе не было.

— А потом подрастет твой отпрыск, — Монтесума присела рядом с Кайе и нежно положила руку ей на живот. — И тоже будет носить тете Вари… печенье курабье и вязаные носки.

— Ненавижу печенье курабье! — вставила я.

— Тем более. Вариант с тюрягой отпадает. Остается одно. Переправить тебя в Швецию. Но это не раньше чем через неделю. А пока… Где твой список подозреваемых?..

Последующие полчаса мы перемежали список подозреваемых коньяком «Реми Мартен», потом верный Акоп принес нам две бутылки десертного «Сотерна» и молоч-но-водочный коктейль для Кайе.

— Значит, так, — подвела итог наших бдений Монте-сума. — Я займусь этим долбаным буддистом Тео Лермиттом. У меня как раз готовится эксклюзивный проектик «Сукхавати — спальня в индийском стиле»…

— Сукхавати? Это что такое? — спросила Кайе.

— Необразованные дуры! Как не мыслили дальше своего лобка, так и не мыслите. «Сукхавати» — в переводе «счастливая страна», поле Будды. Ложишься в такой спаленке — и сразу впадаешь в нирвану.

— Смело! — восхитилась я.

— Еще бы! Так что подкатить к этому искусствоведу не составит труда. Вытащу из-под земли, напрошусь на консультацию и все такое. Теперь Стас. Мы как-то выпустили его из виду. Где, ты говоришь, он жил?

— На Суворовском.

— Хорошее местечко. Родственники у него есть? Монтесума прекрасно знала, что в родственниках покойного Стасевича числится только попугай Старый Тоо-мас и две финиковые пальмы, но решила подстраховаться.

— Нет. Родственников у него нет, — подыграла Монтесуме я.

— Естественно. Такого ублюдка не могла родить женщина. Куплю-ка я, пожалуй, его гнездышко.

— Ты?! — опешили мы с Кайе.

— А что? Если на хату никто не претендует, она будет выставлена на торги. У меня концы и в Комитете по имуществу, и в агентствах по недвижимости. Тем более что я уже давно хотела улучшить жилищные условия.

— Ты видишь, Кайе, какая у нас крутая подруга? — Я хихикнула и высосала из бутылки остатки «Сотерна».

— И ее мебель стоит на даче у губернатора, — поддержала меня Кайе.

— Плюю на ваш стеб. Вы что, не понимаете, что можно совместить приятное с полезным? Я буду там тусовать-ся, как потенциальная покупательница, и заодно все разнюхаю. Ты говоришь, что у тебя билеты на презентацию к черноземному молдаванину?

— На два лица. На меня и журналиста Синенко.

— Членоподобное пинком под зад. — Монтесума явно начала путать наш скромный девичник и свое мебельное производство. — Вместо него пойду я. Так будет надежнее.

— Нет, — впервые за вечер я проявила твердость. — Нет. Ты там не появишься. Пригласительные не мои, а Сергунины, он этого может не понять. Это первое. И второе, это не то магистральное направление, на которое мы должны бросать лучшие силы.

Каринэ Суреновна Арзуманян, как и любой восточный человек, была падка на мелкую лесть и потому смягчила позицию.

— Допустим… Но ведь никто еще не исключил молдаванина из числа подозреваемых. А если это и есть убийца…

— Вот-вот, — внесла свою лепту Кайе. — Молдаване — коварные люди. Коварные и кровожадные. Они и Дракулу придумали.

— Дракулу придумали румыны, — поправила я Кайе.

— Дракулу придумал Брэм Стокер, — поправила меня Монтесума.

— Это дела не меняет. А если, как ты утверждаешь, Монти, винодел и есть убийца — тогда тем более глупо светиться в этой галерее. Презентация-то для прессы! Сергуня попадает туда на законных основаниях, я — на более или менее законных, как подружка журналиста… А что там будет делать мебельная королева?

— Сдаюсь, — Монтесума подняла руки. — Занимайся им сама. Но все это, конечно, сплошное дилетантство. Мы даже не знаем, кому была выгодна его дурацкая смерть. У этого виолончелиста наверняка остались наследнички, которым отойдут все бриллианты. Может, они его и порешили… А мы должны гоняться теперь за какими-то молдавскими буддистами…

— Наследницей была жена, — тихо сказала Кайе. — Во всяком случае, так было указано в завещании.

— А ты откуда знаешь? — удивилась я.

— Юри пока еще занимается этим делом.

— Тогда ты должна знать еще и то, что его жену убили в прошлом году.

— Веселенькая семейка, — присвистнула Монтесума. — Покойников.

— Три года назад Киви попал в больницу, — Кайе решила добить нас своей осведомленностью. — В Швейцарии. Какой-то город… Шафхаузен… Да, Шафхаузен. У него были большие проблемы с почками, он едва не умер. Он тогда написал завещание на жену. Все состояние завещал ей…

Шафхаузен, Шафхаузен… Кажется, где-то я уже слышала название. Ну, конечно, «помповое ружье, подарок Общества охотников швейцарского кантона Шафхаузен». Сведения из репортерского блокнота Сергуни Синенко…

— Надо же, какой меценат, — Монтесума никогда не верила мужчинам, это было ее жизненным кредо. Единственное существо мужского пола, которому она доверяла, был памятник Барклаю де Толли у Казанского собора. — А потом жену нашли мертвой.

— Монти, нельзя же так! — не выдержала я. — Если бы ему расхотелось делиться ценностями с женой, он мог бы просто переписать завещание…

— Но теперь это неважно, — перебила меня Кайе. — Другого завещания нет. Завтра должен приехать адвокат Киви.

— Зачем? — удивилась я. — Зачем адвокат, если все его богатство за бугром?

— Я не знаю. Но могу спросить у Юри…

— Сделай одолжение.

— Подвожу итог, — Монтесума снова взяла командование на себя. — Мы с Варварой пошерстим остатки дружной гостиничной команды.

— Там была еще и обслуга. Пять человек… — напомнила я.

— Не перебивай… Мелочовка потом. А Кайе будет снабжать нас информацией. По мере поступления. Ты как, Кайе?

— Jah! — Величие жертвы было столь очевидно, что Кайе даже покраснела и на глазах прибавила несколько сантиметров в росте.

И приступила к своим обязанностям немедленно. Она вынула из сумочки сложенный листок и протянула его мне.

— Что это? — Развернуть листок я не успела: Монтесума ястребом налетела на бумажку.

— Это адрес ювелира. Подпольного, — скромно объяснила Кайе.

— Умница! Снимаю шляпу, — сказала Монтесума, которая всегда носила только платки. — Твой будущий отпрыск будет тобой гордиться. А мы завтра же навестим старичка…

— Если у тебя будет еще одна возможность, Вари, — Кайе умоляюще сложила руки на животе. — Ты достанешь мне автограф Полины Чарской?

— Обязательно, — сказала я. Что еще мне оставалось?..

* * *

Монтесума, которую я никогда раньше не видела в таком возбужденном состоянии, вызвалась развезти нас. Сначала мы забросили Кайе на ее забытый богом проспект Обуховской обороны. Причем Кайе запретила шикарному, украшенному тонированными стеклами монтесумовскому «БМВ» приближаться к ее хибаре ближе чем на два квартала. Я сидела на заднем сиденье и вполуха слушала их ленивую перебранку.

— Мне бы не хотелось, чтобы возникли ненужные разговоры, Монти…

— Тогда пригласи меня к себе, детка. Представишь меня как близкую подругу.

— Ну что ты! — не на шутку перепугалась Кайе. — Откуда у меня подруги с такими тачками? Юри не поймет…

— Прости. Совсем забыла, что ты у нас скромная дочь механика, который всю жизнь впахивал в парке аттракционов. И все твои подруги если на чем-то и катаются, то исключительно на «чертовом колесе»… — Тут Монтесума не выдержала и стукнула кулаком по рулю. — Черт возьми, Кайе, что с тобой происходит?!! Но что дурного в том, если беременную женщину подвезли домой? Даже если он увидит…

— Юри не увидит… Он на работе.

— Тем более не понимаю.

— Но могут увидеть соседи. Я бы не хотела давать повод…

— Пошла вон из машины, дура набитая! Кайе просияла, обняла за плечи Монти, чмокнула в щеку меня, открыла дверцу и осторожно спустила ноги на землю. Мы еще немного постояли, наблюдая за тем, как Кайе бредет по улице — с огромным животом, победоносным животом, Животом Начала Мира.

Монтесума открыла бардачок, вытащила оттуда устрашающего вида сигару, срезала ее кончик маленькой блестящей гильотинкой и закурила.

— Н-да, — сказала она, пуская дым через тонкие, как будто выписанные китайской тушью, ноздри. — Сама мудачка, муж — круглый идиот, район — дыра дом — дерьмо, комната — клоака, соседи — недоноски… Может быть, это и есть счастье, ты как думаешь, Варвара?..

…Промахнув город из конца в конец, мы тормознулись сразу за тоннелем, на маленькой площади. Монтесума припарковала свой «БMB» у сетки с табличкой «ЦЕНТРАЛЬНАЯ СТАНЦИЯ АЭРАЦИИ» и вышла из машины. Я последовала ее примеру. Некоторое время мы пялились на свинцовые воды залива, а потом Монтесума сказала:

— Значит, ты отказываешься ехать ко мне?

— Прости, Монти… Я не хочу тебя подставлять. А если к тебе ввалятся жлобы из ментовки? К тебе или в «Бронепоезд»?

— Уже, — Монтесума задумчиво почесала бровь. — Дивное здесь место, Варька. Могла бы умереть и не узнать.

— Что — уже? — перепугалась я.

— Уже вваливались. Не забывай, что мои пальчики хватались за те же места, что и твои…

— И что?!

— А ничего. Я уважаемая бизнес-леди, подданная Швеции…

— И твоя мебель стоит на даче у губернатора… Я помню.

— Не только у губернатора. В общем, я устроила хипеж, сказала, что последний раз видела тебя шесть лет назад в Таллинском ботаническом саду, прикрылась кое-какими именами… Так что здесь все в порядке. И у меня ты будешь в безопасности.

— Нет. — Я обхватила Монтесуму за шею и прижалась к ее железобетонному узкому плечу. — Нет.

— Как знаешь… План на завтра следующий. Приезжаешь ко мне в «Бронепоезд». С утра. Лучше к десяти. И не вздумай проспать. Приводим себя в порядок и двигаем к ювелиру. Ясно?

Я приставила руку к голове и улыбнулась.

— Есть!

— Тогда пошла к чертовой матери, дура набитая!..

…Когда я вломилась в квартиру Сергуни, мой специальный корреспондент уже спал: прямо в одежде, свернувшись калачиком и спрятав руки под мышками. Та часть лица, которую я могла разглядеть, была исполнена немой укоризны. Я тихонько согнала Идисюда, пристроившего свой хвост на Сергуниной макушке, прикрыла самого Сергуню пледом и на цыпочках вышла на кухню.

На кухне, прямо посередине стола, стояла записка, подпертая бутылкой из-под текилы: «ЖДАЛ ДО 01 ч. 33 мин. СУКА!»

Вытащив из сумки футляр с ножом и бумажку с именами подозреваемых, я вычеркнула из списка Полину Чарскую, поставила два вопросительных знака против Аурэла Чорбу, три — против Тео Лермитга и один — против Гюнтера Кноблоха. Еще в «Бронепоезде», когда снова всплыло онемеченное название швейцарского кантона «Шафхаузен», я вспомнила, что коммерческие интересы Кноблоха распространялись не только на Германию и Россию, но и на Швейцарию.

Нужно обязательно узнать, пересекались ли дорожки Олева Киви и Гюнтера Кноблоха, и если да, то… То что тогда?

Тогда количество людей, знавших виолончелиста и живших с ним в одной гостинице, снова возрастет. И будет ли это случайностью? Покончив со списком, я предалась еще одной своей ночной забаве — рассматриванию фотографий, которые получила от Рейно. И не столько фотографий, сколько фотографии: той самой, на которой был запечатлен Филипп Кодрин. Я изучила эту чертову фотографию вдоль и поперек, я точно знала количество персонажей на ней, я пронумеровала эти персонажи и смогла бы описать их с закрытыми глазами.

1. Филипп Кодрин с набриолиненным пробором (верхний левый угол снимка).

2. Декольтированная бабенка рядом с Филиппом, которую я приняла за его жену (верхний левый угол снимка).

3. Злодей-вегетарианец, он же — объект охоты (центр снимка).

4. Коротышка в «бабочке», беседующий со злодеем-вегетарианцем (правый центр снимка).

5. Хмырь с рок-хвостом, снятый со спины (левый центр снимка).

6. Срезанная часть женского плеча (правый край снимка).

7. Срезанная часть женской головы (правый нижний угол снимка).

Рано или поздно Филипп Кодрин развяжет язык, и я узнаю, почему он так испугался героя фоторепортажа. Рано или поздно…

Засунув Злодея между бумажками, я успокоилась. Но ненадолго: нож, спрятанный в футляре, по-прежнему манил меня. Я даже почувствовала странное ноющее тепло в пальцах, которые еще помнили тяжесть рукоятки. И — последствия этой тяжести.

Нет. Я не открою футляр. По крайней мере, сейчас.

Перед тем как бросить футляр обратно в сумку, я провела ревизию лежащих в ней вещичек и извлекла кусок газеты. Я даже не сразу сообразила, откуда у меня этот дурацкий, абсолютно бессмысленный кусок, и только потом вспомнила: шофер Гена.

Шофер Гена, везший меня на Крестовский и с Крестовского и наспех записавший свой телефон на клочке газеты. Этот телефон был нужен мне, как лысому расческа, и я, напрочь проигнорировав его, машинально начала (изучать ошметки платных объявлений.

«куплю шлем водолазный, советскую каску об ца 1936 г. с гребешком на макушке и звезд на лбу. тел…»

«куплю шар стеклянный с фигурк жидкостью и искусственным сн внутри. Игорь, Лариса, тел….»

«куплю меч японский, сабл кинжалы „SS“, „PZM“, эксперт, тел…»

«куплю статуэтки жинского, Жуко

Дорого.т..»

«куплю знатное т..»

На этом кусок обрывался. Читать больше было нечего, а «Дамский вечерок» разъяренная Монтесума порвала на моей несчастной стриженой голове. Я уже готова была смять бумажку, когда меня неожиданно посетила мысль о японском мече, кинжалах, эксперте и непонятной «сабл», означающей, должно быть, «саблю». Эксперт, почему бы и нет? Раз я не могу показать нож Филиппу Кодрину, то пусть его хотя бы посмотрит разбирающийся человек.

Это была совсем неплохая идея. Идея, которая сама упала мне в руки. Я перенесла ее на завтра и спрятала обрывок газеты в задний карман джинсов. А потом перевернула Сергунину записку, быстро написала на обратной стороне: «ВЕРНУЛАСЬ В 02 ч. 07 мин. ТВОЯ СУКА», — и снова водрузила ее на столе.

Все. Можно отправляться спать…

* * *

К Монтесуме я, конечно же, опоздала и приехала в «Бронепоезд» к одиннадцати.

Но никаких санкций, к моему удивлению, не последовало. Монтесума, с кем-то говорившая по телефону, кивнула на диван, на котором уже лежало дивное, роскошное, умопомрачительное платье (о, где ты, мой любимый платяной шкаф, набитый подобными вещичками под завязку; где ты, моя родная ванная с пеной, гелем, шампунем-кондиционером и ополаскивателем? Где ты, моя неповторимая квартирка на улице Верности?!. Где вы, мои Ленусик, Светик и Наденька?!. Неужели остаток жизни я буду вынуждена скитаться в джинсах и футболке, под присмотром Сергуниных кухонных тараканов?)…

Пока я лицезрела вполне благополучную тряпку, так напомнившую мне мою — вполне благополучную — прошлую жизнь, Монтесума наконец-то закончила тренировку командного бизнес-голоса, положила трубку на рычаг и повернулась ко мне:

— Переодевайся.

— А что, в этой прозодежде я тебя не устраиваю? — для вида поломалась я: уж слишком хорошо было платье, с мольбой протягивающее ко мне узкие совершенные рукава.

— В этой прозодежде ты можешь устроить только редакцию газеты «На дне». А мы едем к солидному человеку с солидной просьбой.

— Ты выяснила, кто он такой, этот ювелир?

— Кое-что есть. Питер-то город небольшой… И один из дружков Акопа сплавлял ему кое-какие цацки, как оказалось.

— Из ризницы католикоса всех армян?

— Что-то в этом роде. Слава богу, его посадили.

— Католикоса? — несказанно удивилась я.

— Дружка Акопа. Но мы вполне можем прикрыться его именем… Переодевайся, у нас не так много времени. К тому же он уже ждет. Я буду в зале…

Оставшись одна, я быстро переоделась и решила испытать платье в действии. Для этого пришлось присесть на диван и принять несколько отработанных до автоматизма поз: нога заброшена за ногу — руки поддерживают колено; ноги сплетены в косичку — руки свободно лежат на спинке дивана; нога заброшена за ногу — мизинец поглаживает губы… Я с легким недоумением поняла, что мое тело, которое никогда не подводило меня раньше, отказывается слушаться. Оно протестует, оно требует защиты своих прав и больше не намерено мириться с унижающей его достоинство профессией.

— Бунт? — спросила я саму себя и с тоской посмотрела на джинсы и футболку, в которых приперлась к Монтесуме.

«Бунт», — подтвердили мои колени, прижавшиеся друг к другу, как дети-сироты в грозу.

«Бунт», — подтвердили мои пальцы, прилепившиеся друг к другу, как архиерей к архимандриту.

«Бунт», — подтвердили мои губы, если что и готовые отныне целовать, так только икону Казанской божьей матери.

Приехали. Не хватает только четок, монашеского клобука и вериг на ноги. И марш в келью — искупать грехи.

Я поднялась с дивана, одернула платье, как какая-нибудь заведующая районным библиотечным коллектором, — и подошла к телефону. Монтесума не обидится, если я воспользуюсь ее аппаратом, чтобы позвонить эксперту по японским мечам, кинжалам «PZM», «сабл» и прочим холодно-оружейным радостям.

Трубку снял мужчина.

— Слушаю вас, — пророкотал он. С таким голосом, отдаленно напоминающим иерихонскую трубу, можно ходить по электричкам и нести в массы блатной фольклор.

— Вы покупаете японские мечи? — пискнула я.

— Да.

— И проводите экспертизу?

— Вы хотите продать меч?

— Не совсем. Я бы хотела проконсультироваться… Через минуту мы уже договорились о встрече. Я должна была подъехать в магазин «Легион», где, очевидно и работал эксперт по японским мечам, представившийся мне как Дементий. Название магазина не слишком понравилось мне, так же как и устрашающий голос Дементия. И вообще — что за блажь назначать встречи в магазинах?..

Перед тем как мы загрузились в машину, Монтесума критически осмотрела меня и вынесла приговор:

— Не монтируется.

— Что — «не монтируется»?

— Да платье с твоей кислой рожей. Не думала, что ты так изменишься за какие-нибудь несколько дней.

Посмотрела бы я на тебя, Монти, если в твоей «Сукхавати — спальня в индийском стиле», на соседних койках лежали бы два трупа… Но ничего подобного вслух я не высказала. Я была благодарна Монтесуме уже за то, что она, преуспевающая деловая женщина, добровольно пришпилила себя к статье Уголовного кодекса — как сообщница убийцы.

…Подпольный ювелир, как и полагается подпольному ювелиру, жил в недавно отстроенном фешенебельном домишке на набережной Робеспьера. Этот сверкающий стеклопакетами приют для богатеньких Буратин находился прямо напротив Крестов — только реку переплыть. Мы с Монтесумой припарковали «БМВ» на набережной и несколько минут задумчиво созерцали всю круговую панораму — от знаменитой питерской тюрьмы до искомого приюта.

— Н-да, — философски изрекла Монтесума. — На этом берегу рай земной, а на том — юдоль скорби. Сечешь причинно-следственную связь?

— От тюрьмы и от сумы не зарекайся, — сморозила я первую пришедшую в голову глупость. — Вот-вот. Я бы еще и мост построила, чтобы в объезд «воронки» не гонять.

— Кровожадная ты женщина, Монти. Только не забывай, что пока что первый кандидат в Кресты — это я.

Мое замечание несколько охладило обличительный пыл Монтесумы, и мы направились к дому, где под сенью скромной, очевидно, недавно появившейся вывески «АНТИКВАРНАЯ ЛАВКА» и обитался наш ювелир.

Стоило нам войти в магазинчик, как Монтесума тотчас же начала прицениваться к двум старинным канделябрам (я предположила, что канделябры нужны ей исключительно для того, чтобы в минуты душевного подъема швырять их в головы стриптизерам).

— Монти, — я дернула Монтесуму за рукав. — Мы здесь совсем не для этого… Разве ты забыла?

Но Монтесума никогда и ничего не забывала. Выбив чек на канделябры, она попросила проводить нас к хозяину заведения («господин Шамне предупрежден о нашем визите»). Просьба была с почтением выполнена, и спустя минуту мы оказались в небольшом, но добротном кабинете, украшенном кожаной мебелью и большими напольными часами. Макушку часов венчала скульптура какого-то толстомясого мужика, опутанного змеиными головами. Мужик хватался за головы в тщетной надежде освободиться. Я отнеслась к несчастному с сочувствием, поскольку он чем-то напомнил мне меня саму.

— Симпатичный мужичок, — шепнула я Монтесуме.

— У тебя одно на уме, — она укоризненно посмотрела на меня. — Нимфоманка. Тоже, нашла мужичка. Это же Геракл. Геракл и лернейская гидра.

— И кто кого? — спросила я.

— У гидры нет никаких шансов. — В голосе Монтесумы послышалась затаенная грусть по поводу несправедливости мира, где мужское начало всегда одерживает победу над женским.

Такой расклад меня устраивал, но порадоваться победе Геракла я не успела: в кабинет вполз гладко выбритый хлыщ лет тридцати пяти в гимназических очочках и с гимназическим же хохолком на темени.

— Господин Шамне? — светски спросила Монтесума.

— Илларион Илларионович, — подтвердил господин Шамне и с почтительным ожиданием воззрился на Монтесуму.

— Я звонила вам. Каринэ от Грачика.

Илларион Илларионович сделал приглашающий жест и мы с Монти устроились в креслах напротив его стола.

— Слушаю вас.

Монтесума достала из сумочки небольшую шкатулку, раскрыла ее и протянула хозяину «АНТИКВАРНОЙ ЛАВКИ».

— Мне бы хотелось, чтобы вы оценили этот камень.

— Вы хотите его продать? — Шамне достал из ящика стола нехитрый ювелирно-экспертный скарб.

— Нет, я просто хочу его оценить. Это подарок одного моего друга.

Сняв очочки, Илларион Илларионович воткнул в глаз лупу и принялся изучать камень. А Монтесума вернулась к домашним заготовкам.

— Подарок друга, — продолжила она с трагическим надрывом в голосе. — Покойного. Ужасная история. И совсем недавняя. Его убили несколько дней назад.

— Сочувствую, — пробубнил Шамне, включив настольную электрическую лампу.

Некоторое время мы почтительно наблюдали за Шамне, исследующим камень с той же тщательностью, с какой врач исследует больного. Закончив диагностику, Илларион Илларионович с одобрением взглянул на Монте-суму.

— Что ж, вполне приличный александрит, моя дорогая. Реверс достаточно высок, правда, минеральных включений многовато… Но в общем состояние хорошее.

— Реверс?

— Реверс — способность камня менять цвет. Я бы оценил его в две семьсот — две девятьсот за карат. Здесь два карата, так что считайте сами.

— Значит, две девятьсот за карат? — Монтесума подняла коварную армянскую бровь.

— Американских долларов, разумеется. Итого около шести тысяч. Ваш покойный друг был щедрым человеком.

— Да. Олев умел делать широкие жесты. Я и предположить не могла, что Илларион Илларионович Шамне окажется таким слабонервным. Это совсем не вязалось с традиционным образом барыги-подпольщика. Но тем не менее Шамне уронил свою лупу и тотчас же юркнул под стол в ее поисках.

— Может быть, вы слышали, — не унималась Монтесума. — Олев Киви… Известный виолончелист…

— Я не слежу за музыкальной жизнью, — полузадушенным голосом отозвался из-под стола ювелир. — У меня совершенно другие интересы.

Монтесума подпихнула меня локтем: попался, сукин сын!

Когда Илларион Илларионович наконец-то выполз на поверхность, на него было жалко смотреть: теперь уже топорщился не только хохолок на темени — все остальные пепельно-серые собратья хохолка встали дыбом.

— Что-нибудь случилось? — участливо спросила Монтесума.

— Все в порядке. Просто лупа упала.

— У Олева была шикарная коллекция камней. — Глаза Монти затуманились слезой. — Как это все печально, как печально…

Илларион Илларионович затравленно молчал.

— А ведь он говорил мне о вас, Илларион Илларионович…

— Кто?!

— Олев.

Даже я не ожидала такой прыти от Монтесумы. И мне эта прыть не понравилась. Очевидно, Монти пыталась взять ювелира на понт, она просто спутала этого линючего стареющего гимназистика со своими мальчиками из кордебалета. Она привыкла к тому, что вместо мозгов в черепной коробке мальчиков бугрится еще одна мышца.

Но ювелир-то другое дело!..

— Не понимаю, о чем вы говорите? — Шамне уже взял себя в руки.

— Киви. Олев Киви, — продолжала настаивать Монтесума.

Почесав переносицу, ювелир неожиданно улыбнулся.

— Да-да… Что-то припоминаю. Ну, конечно же… Бирманский рубин. Пять карат. Редкая вещь. Для любого ювелира счастье подержать такой камень в руках… Он просил, чтобы я оценил его. Теперь я вспомнил. Да. Вы говорите, он умер?

— Его убили.

— Надеюсь, не из-за рубина. Очень, очень редкая вещь.

Монтесума скрипнула зубами — то ли из-за бирманского рубина, находящегося вне зоны досягаемости, то ли из-за скользкого, как угорь, ювелира. Что ж, Илларион Илларионович выбрал самую верную тактику — он не отпирается, он говорит все как есть. Вот только все ли?..

Мы еще некоторое время поговорили о пустяках, хотя было ясно, что визит пора сворачивать. Но Монтесума не хотела сдаваться. Она решила подойти с другого конца и спросила у ювелира, продает ли тот камни.

Конечно, лучезарно улыбаясь, ответствовал господин Шамне, в нашем магазине есть специальный отдел, разве дамы не ознакомились? Дамы улыбнулись господину Шамне еще лучезарнее: конечно же, мы обязательно заглянем…

Чем больше я слушала обо всех этих изумрудах, синих сапфирах, черных опалах, благородных жадеитах, тем крепче сжимала свою сумку, на дне которой лежал футляр с ножом, приготовленный для эксперта по японским мечам. Я хорошо помнила снежно-белую, сверкающую поверхность камня и свои срамные мысли по поводу его распилки на более мелкие части.

— Простите, Илларион Илларионович… Вы занимаетесь огранкой? — неожиданно спросила я. И снова волосики Шамне встали дыбом.

— В каком смысле — огранкой?

— Ну, если бы вам принесли камень и попросили распилить его на несколько камней…

— Что вы! Для подобной работы с камнями нужна лицензия, нужно специальное производство… Огранка — это математическая формула, это искусство, в конце концов. Я могу оценить камень, могу…

«Могу купить и продать краденую драгоценность», — прочитала я в глазах Монтесумы.

— …могу порекомендовать, что с ним сделать… Но, как вы сами понимаете, я имею дело с ювелирными укращениями. Кольца, броши, браслеты, серьги… Камни в их чистом виде — не более чем хобби. Вот, например, ваш александрит, Каринэ, больше годится для броши, чем для кольца.

Я представила неистовую Монтесуму с брошкой на груди и улыбнулась. Так, улыбаясь и получив приглашение заходить еще, мы расстались с Шамне и вышли на улицу.

— Что скажешь? — осторожно спросила я у Монтесумы.

— Тухлятина, — Монти была недовольна мной, недовольна Шамне, недовольна александритом. — Две девятьсот за карат! Смешно слушать! Как минимум три пятьсот, я ведь его уже оценивала. Опустил меня на шестьсот долларов, гад!..

— Ты же не собираешься его продавать!

— Не в этом дело. Этот горе-ювелир — лишняя фигура во всей истории. Ты понимаешь?

— Нет.

— Тупица! Что говорила нам Кайе? Что у виолончелиста — крупная коллекция драгоценностей. Известная в Европе. Наверняка этот Киви отоваривался где-нибудь у Буччелатти в Нью-Йорке на Пятой авеню… Или у «Блэка, Старра и Фроста» . Ну зачем ему, скажи на милость, этот салун? Кататься в Питер, чтобы оценивать камни у какого-то козла, который тут же тебя и опустит? У скупщика краденого?

— А может, господин Шамне сбывал ему это самое краденое, а? Краденое всегда стоит дешевле…

— А за границу как переправлять? Заносить сомнительные безделушки в таможенную декларацию? А вдруг они в розыске? Вдруг, перед тем как попасть к Шамне, они были вырваны из чьего-то уха? Или сняты с чьего-то пальца?

Я задумалась.

— Но ведь ты тоже собираешься переправить меня в Швецию. Нелегально. Вот и он — нелегально… Используя свои каналы…

— Он же не дипломат. С дипломатической почтой это не уйдет.

— А если у него концы в каком-нибудь консульстве? — убитым голосом сказала я. — Если здесь орудует целая шайка? Под прикрытием одного-единственного виртуоза смычка?

Такая перспектива Монтесуму явно не устраивала.

— Придется подключать Акопку.

— В каком смысле — подключать?

— В прямом. Пусть возьмет пару мальчиков с загривками посолиднее. Они надавят на эту мокрицу в очках…

Я представила иссиня-бритого красавца Акопа, его добродушную улыбку серийного убийцы и подбородок педофила-растлителя.

— Ну, да, да! — сплюнула Монтесума, привыкшая понимать меня с полувзгляда. — Это, конечно, не лучший вариант… У Акопа мозгов как у утконоса на выданье. Но ничего другого я не вижу. Куда ты уставилась?

Конечно же, мне показалось. Этого просто не могло быть. Не могло быть, потому что «Королева Реджина» давным-давно покинула не только Питер, но и российские территориальные воды. И все же, все же… Мне показалось, что в широком окне фитнес-центра, расположенного рядом с «АНТИКВАРНОЙ ЛАВКОЙ», мелькнуло лицо Рейно…

Я тряхнула головой — и наваждение сразу же исчезло. Кроме призывно раскорячившегося тренажера, за стеклом ничего не было. Нервишки у меня и вправду ни к черту, Монтесума права.

— Да что с тобой? — начала терять терпение Монти.

— Нет, ничего. Показалось. Поехали отсюда.

…Мы покатили в центр.

Чтобы спустя каких-нибудь пять минут застрять в пробке. Стоя между поганенькой «Нивой» и поганенысим джипом «Судзуки», мы продолжили дискуссию о достоинствах и недостатках Иллариона Илларионовича Шамне. И о достоинствах и недостатках нашего к нему визита.

Последних было явно больше, но я старалась не акцентировать на них внимание, дабы не наносить лишней травмы Монтесуме. А потом и вовсе замолчала.

Приходится признать, что беседа с ювелиром провалилась. Или почти провалилась. Она выглядела просто опереточной: две ряженые шантажистки и один ряженый очкарик. И вообще — почему мы так доверились Кайе? С чего она взяла, что Шамне — подпольный ювелир? И салон у него легальный, и канделябры настоящие, и цены приемлемые. Только одно оказалось правдой — Шамне действительно знал Киви. Но не слишком торопился афишировать это. И было что-то еще, какой-то момент в беседе, когда оперетта едва не превратилась в оперу с добротными декорациями и богатым реквизитом. Оперы я ненавидела, но было что-то еще, — и Шамне по-настоящему испугался. Не упоминание о смерти Киви, нет. Совсем другое, гораздо более невинное, — но он испугался. Мне нужно остаться одной и все хорошенько об думать…

— Я еду на Суворовский, — неожиданно сказала Монтесума. — Все равно день пропал, так хотя бы наведу справки о квартире…

…Когда я хлопнула дверцей Монтесуминой тачки и едва не попала под колеса следующего за «БМВ» поганенького джипа «Судзуки», я вспомнила!

Я вспомнила, что так взволновало Иллариона Илларионовича Шамне: мой вопрос об огранке камней.

* * *

Магазин «Легион» ютился на задворках Василеостровского рынка. Несколько минут я с упоением созерцала два его окна, забранные решетками. Сквозь решетки — с таким же упоением — на меня смотрели неряшливое чучело медведя-панды и такое же неряшливое чучело охотника в индийской колониальной форме. Очевидно, для того, чтобы два этих типа не подохли от скуки, руководство «Легиона» развесило вокруг них немудреный ассортимент: ружья, ножи, термосы, камуфляж и два спиннинга в придачу. Но зачем панде спиннинг, равно как и винтовка «Сайгак», — мне было совершенно непонятно.

«Легион» был самым обыкновенным охотничьим магазином с большим количеством чучел поменьше панды: я признала волка обыкновенного, зайца-русака, выпь, тетерева, уточку-мандаринку и даже белоголового сипа, занесенного в Красную книгу.

«Гринписа» на вас нет», — подумала я и решительно направилась к прилавку, за которым стоял плотный молодой человек с модными блондинистыми баками в полщеки и курчавым подшерстком на висках. В отсутствие покупателей молодой человек гонял моль, выпорхнувшую, очевидно, из волка обыкновенного.

Несколько секунд я рассматривала газовые пистолеты, выставленные на витрине, а потом подняла глаза на продавца.

— Мне нужен Дементий, — понизив голос до конспиративного шепота, сказала я.

— Слушаю вас. — Ну, конечно же, я сразу узнала этот низкий трубный глас, которым (на любой охоте) можно без труда заменить английский рожок.

— Я звонила вам. По поводу консультации.

Белобрысый Дементий оглядел меня с ног до головы и, не говоря ни слова, отправился на другой конец прилавка, ко второму продавцу, и что-то шепнул ему. А потом снова вернулся ко мне.

— Подождите меня на улице, — сказал он. — Я сейчас выйду.

Ждать пришлось недолго: продавец Дементий появился через минуту и деловито ухватил меня за руку.

— Идемте.

— Куда?

— Здесь рядом.

Не успела я опомниться, как мы оказались во внутреннем дворике рынка, уставленного грузовиками, легковушками и деревянной тарой самого фантастического калибра. Неплохое место для консультации, ничего не скажешь. Остается только пожалеть о лощеном кабинете Шамне с его кожаными креслами и напольными часами.

Замызганный, заставленный рухлядью двор был идеальным местом для совершения преступлений против личности, и я слегка приуныла. Но Дементия окружающая обстановка нисколько не смущала. Он провел меня в крохотный закуток, где чахли поддоны с подгнившими помидорами, и по-хозяйски присел на один из ящиков. То же самое (после некоторых колебаний) сделала и я. Ситуация нравилась мне все меньше, задорные баки на щеках продавца откровенно раздражали, и к тому же на мое несчастное темя набросилось сразу несколько навозниц —

— Ну? — нетерпеливо спросил эксперт.

Я отмахнулась от особо назойливой мухи и в нерешительности принялась щелкать замком сумочки.

— Вы хотели мне что-то показать?

— Да. — Отступать поздно, к тому же с ножом в руках я буду чувствовать себя спокойнее. — У меня есть нож. Вернее, кинжал. Я бы хотела проконсультироваться…

Вынув из сумочки футляр, я принялась неторопливо отвинчивать крышку. Дементий следил за моими манипуляциями со все возрастающим интересом. Когда крышка футляра провернулась последний раз, я вновь почувст вовала странное волнение.

— Только я хочу предупредить вас. Не стоит браться за рукоятку.

— Почему?

Ответ на этот короткий и вполне резонный вопрос мог занять слишком много времени. И посему вдаваться в подробности я не стала.

— Не стоит, и все. Нож с убийства, на рукоятке — отпечатки пальцев, — я осклабилась во все свои тридцать имеющихся в наличии зубов (два зуба мудрости, вопреки ожиданиям, так и не вылезли).

— Вы, я смотрю, юмористка, — Дементий понимающе хохотнул и взглянул на меня с симпатией. — Люблю веселых девчонок.

Сжав крышку, я вытряхнула кинжал на ящик, стоящий между нами. Ящик доморощенный эксперт предварительно застелил своим носовым платком. Виновник смерти Олева Киви вывалился наружу с глухим стуком И стук этот совпал с нашими возгласами: сдавленным Дементия, и отчаянным — моим.

— Черт!!!

Алмаза в навершье рукояти не было! Не было — и все тут! Категорически, решительно, бесповоротно не было. Вместо камня, к которому я так привязалась, прямо над лепестками цветка тускло поблескивала какая-то малоприятная физиономия. С толстыми веками, угрожающим носом и искривленными губами. Черт, черт, черт!!! Kunat!!! Где камень?!! Куда он мог деться???

Мы потянули кинжал в разные стороны — при этом я бесстрашно ухватилась за навершье (где еще совсем недавно сверкал алмаз), а Дементий — за клинок. Губы Дементия слегка подрагивали, но это было всего лишь жалкое подобие моих собственных губ.

Нужно успокоиться, Варвара, сказала я себе. Когда я запихивала нож в футляр, алмаз был на месте и даже не думал никуда соскакивать. Крышка футляра закрывается герметично… Футляр, кроме меня, никто не открывал…

Сергуня!!!

Ну, конечно, он рылся в моих вещах, он видел нож, он сам в этом признался! Волна ярости накрыла меня с головой, стало нечем дышать, на глаза навернулись слезы, и на секунду я почувствовала себя Олевом Киви, тоже оказавшимся в рабской зависимости от ножа. Но Сергуня!!!

Сукин сын, подонок!

— Сукин сын, подонок! — выдохнула я. Эксперт по японским мечам уже ощупывал металлические лепестки и потому отнесся к моим словам рассеянно:

— Я, конечно, не подарок, согласен… Но мы не настолько хорошо знакомы, девушка, чтобы клеить ярлыки.

Он прав, ярлыки еще никого не спасли. Я постаралась взять себя в руки и посмотреть на вещи здраво. На вещи и на рукоятку кинжала: навершье выглядело абсолютно нетронутым, и неожиданно выросшая из лепестков физиономия, казалось, была там всегда. Если бы Сергуня вытащил камень, то на месте этого толстогубого божка сейчас зияла бы дырка. Но, как ни фантастически это выглядело, — кинжал с новым сюжетным вкраплением смотрелся абсолютно цельно.

— Очень любопытная вещица, — сказал Дементий, поглаживая нож с таким же сладострастием, с каким поглаживал бы бедра любимой девушки.

— Правда?

— Очень, очень любопытная… У вас есть час времени?

— А что?

— Я бы хотел познакомиться с ним поближе. Дементий резко поднялся с ящика, завернул нож в носовой платок и с мольбой посмотрел на меня.

— Вы не возражаете?

— Нет, конечно. Иначе я бы сюда не приехала.

— Отлично. Идемте.

— Куда?

Если бы он предъявил мне сейчас корочки фээсбэшного деятеля Лемешонка (кажется, именно так звали ночной кошмар Кайе и ее мужа), я бы нисколько не удивилась. Но Дементий ничего не предъявил, он всего лишь подхватил меня под руку и засеменил к выходу из дворика.

— Куда вы меня тащите? — спросила я, слабо сопротивляясь напору впечатлительного эксперта.

— Ко мне. Это недалеко, квартал отсюда.

— Зачем?

— Нужно кое-что уточнить… Кажется, я знаю, что это такое… Но не уверен… Это была бы слишком большая удача… Слишком. Вы хотите его продать?

Только этого не хватало!

— Нет. Я не хочу его продавать.

— Да-да, я понимаю… Нелогично было бы расставаться с такой вещью, — бессвязно пробубнил Дементий. — Я сказал глупость, простите…

Он действительно жил в квартале от рынка, в ближайшей к набережной подворотне. Пока мы блуждали в про-ходняках, а потом карабкались на пятый этаж обветшалого дома, я несколько успокоилась. Божок в навершье, так коварно заменивший камень, выглядел одним целым с лепестками цветка на рукояти. Он — часть ножа, в этом нет никаких сомнений. А что, если никто не трогал алмаз, если он и сейчас находится там, где находился всегда? Но теперь уже — за лицом божка? Непонятно, откуда возникла во мне эта уверенность, но она возникла. Однажды подчинившись воле камня, я вдруг почувствовала — нет, не зависимость от него, а какую-то мистическую связь с ним. Но сначала нужно убедиться, что я права и с алмазом все в порядке.

Я остановилась на лестничной площадке между третьим и четвертым этажами и ухватила стремительного Дементия за брючный ремень.

— Подождите. Дайте мне нож.

— Вы передумали? — скорбным шепотом спросил он.

— Нет. Дайте мне нож!

С величайшими предосторожностями он вытащил из-за пазухи кинжал, все еще завернутый в носовой платок, и передал его мне. Я коснулась прохладной стали, пробежалась пальцами по лепесткам, уперла их в губы божка и сразу же успокоилась: из недр божка шли теплые, едва ощутимые токи. Алмаз был там, за ширмой из полуопущенных толстых век.

Он был там! Он никуда не исчез. Всему остальному рано или поздно найдется объяснение.

— Ну что, идемте? — примирительно сказала я. — Сколько еще до вашего логова?

— Почти пришли.

Дементий отпер одну-единственную дверь на самом верхнем этаже и сделал приглашающий жест рукой:

— Проходите.

Ослепление ножом проходило, так же как и помутнение от всего этого, с самого утра не задавшегося, жаркого летнего дня. Что я делаю здесь, на темной лестнице, с темной лошадкой по имени Дементий? Да и настоящее ли это имя? Почему я поверила обрывку объявления в газете? Почему я пошла за первым встречным к нему домой?.. За первым встречным, работающим в оружейном магазине и испытывающим непреодолимое влечение к самурайским мечам. И эсэсовским кинжалам… Картины одна ужаснее другой проносились в моем мозгу, и все они были похожи на старинную открытку, висевшую у меня на кухне.

Под открыткой весьма печального содержания стояла надпись: «ВОТЬ И ПЕСНЕ КОНЕЦЪ!..»

— Проходите, — еще раз настойчиво повторил Дементий и почти втолкнул меня в прихожую. И с лязгом захлопнул дверь.

Его порочные белобрысые баки тотчас же придвинулись ко мне, его порочные светлые глаза посветлели еще больше, и я вдруг подумала, что с ролью убийц и маньяков лучше всего справляются такие вот природные блондины. В то время как плохо выбритые брюнеты гоняются за каждой юбкой.

«ВОТЬ И ПЕСНЕ КОНЕЦЪ!..»

Додумать я не успела. Белесый маньяк бросил меня в коридоре и ринулся в комнату. Спустя секунду я услышала чудовищный грохот, а потом все стихло.

Постояв в нерешительности еще несколько секунд, я осторожно двинулась по коридору, больше напоминавшему непролазные амазонские джунгли: из-за обилия всевозможного (холодного и не очень) оружия. Со стен лианами свешивались кнуты самых разных мастей, булавы и палицы; в деревянные гнезда были воткнуты несколько алебард и мушкетов, помнящих, должно быть, Варфоломеевскую ночь. Остальная оружейная шушера была помельче, но тоже впечатляла.

Все это великолепие провожало меня настороженным тусклым блеском, и я едва добрела до комнаты, каждую минуту рискуя получить удар в спину от какого-нибудь меча или пики. Но и войдя в скромную обитель продавца-эксперта, я не почувствовала облегчения.

Вытянутая, как кишка, гробовидная (упаси меня бог от такого гроба!) комната венчалась совершенно бесполезным, выходящим на глухую стену окном. В углу, возле окна, стояла раскладушка, аккуратно застеленная одеялом. Поверх одеяла в казарменной позе стояла подушка с накрахмаленной (!) наволочкой.

К раскладушке прилепился стол со стареньким компьютером, а на пол был брошен палас довольно мрачной расцветки. Все остальное пространство комнаты занимали сбитые на скорую руку стеллажи — и оружие! Кинжалы, мечи, какие-то странные предметы, предназначение которых я определить не могла, цепы и веера.

Дементий сидел посередине комнаты, на груде книг и с упоением листал одну из них: толстый и явно старинный фолиант. Одну за другой он переворачивал пожелтевшие страницы, но нигде надолго не задерживался.

— Простите, — решилась напомнить о себе я.

— А-а… Да, — Дементий поднял на меня затуманившиеся глаза. — Садитесь.

Я в недоумении обвела комнату: в ней не было намека даже на стул.

— Куда садиться?

— Да куда угодно… На пол, если хотите… На полу удобно.

Поразмыслив, я устроилась на полу, аккуратно подоткнув Монтесумино маскировочное платье, и принялась наблюдать за хозяином квартиры.

Сейчас он был не опасен — это точно.

Он слишком поглощен изучением книги; если бы было можно, он бросился бы в нее, как бросаются в реку. Он ходил по страницам, как по золотоносному ручью: в надежде найти хотя бы крупицу драгоценного металла. Его широкие ноздри вибрировали, как у фокстерьера, почуявшего лису, а губы непрестанно шевелились.

— Есть! — закричал вдруг Дементий, и я вздрогнула от этого первобытного вопля. — Есть!!! Давайте его сюда, ваш нож!

Я осторожно подтолкнула кинжал к молодому человеку. Дементий включил маленькие, но довольно мощные софиты, вооружился лупой и кисточкой — и набросился на нож.

— Не может быть… И в таком отличном состоянии… Этого просто быть не может! Идите сюда, девушка… Как вас зовут?

Наконец-то он сподобился спросить!

— Варя. Варвара.

— Идите сюда.

Я на коленях подползла к Дементию, книге и кинжалу, который лежал теперь прямо на странице, под своим нарисованным собратом. Да, черт возьми, они были близнецами, эти два кинжала — нарисованный и настоящий!..

— Эта книга называется «ARM AND RITUAL», — прерывающимся голосом сказал Дементий. — «Оружие и ритуал». Издана в Англии, в 1854 году. Автор — полковник колониальных войск сэр Генри Уолинг. Здесь собран колоссальный материал по индийскому вооружению. Вы знаете, что это за кинжал?

Еще бы не знать — кинжал-перевертыш, кинжал-искуситель, кинжал-убийца!

— Понятия не имею, — осторожно сказала я. Дементий посмотрел на меня сквозь лупу:

— Это ваджра. Основа большей части холодного оружия. Ваджра на санскрите означает «алмаз».

— Как? — Я вздрогнула.

— Алмаз. Сила и нерушимость учения Будды. Ваджра — единственный путь избавления от злых сил и соблазнов. Символ мужского начала.

Хорошо, что со мной не было Монтесумы, иначе это мужское начало вылетело бы в окно. И хозяин квартиры — следом. Да и Будда явно просчитался со злыми силами и соблазнами. Я была склонна думать, что этот кинжал — скопище пороков, которое присоединяет к себе только новые дурные наклонности.

Пока я предавалась этим невеселым мыслям, Дементий протянул мне лупу и легонько подтолкнул к кинжалу.

— Вот, смотрите. Лепестки, украшающие рукоять, — цветки лотоса. Лотос в индуизме — символ божественного и бессмертного начала в человеке… — Он сглотнул слю-иу. — — Грубо говоря — синоним совершенства… Видите, лезвие как будто вырастает из лепестков лотоса… Видите?

— Ну-у… Да. А этот тип? С губами?

Этот тип, подменивший собой благословенный кусок камня, интересовал меня больше всего.

— Это бог Ваджрапани. «Рука, держащая ваджру». Он охраняет моление Будды и призван уничтожать заблуждение и тупость.

В том, что кинжал «призван уничтожать», у меня уже была возможность убедиться. И не одна.

— Откуда у вас эта вещь? — неожиданно спросил Дементий.

Я опустила лупу и пригорюнилась. То, что он достался мне не по наследству от полковника колониальных войск сэра Генри Уолинга, — и ежу понятно.

— Это подарок… От одного близкого мне человека.

— Царский подарок… Это очень редкая вещь. Очень редкая. Ритуальная ваджра, да к тому же в почти идеальном состоянии… Ее кто-то реставрировал?

— Понятия не имею.

— Уолинг упоминает о нескольких видах ритуальных ваджр, но ваш нож выглядит просто копией описываемого кинжала. Просто копией. Или…

— Что — или?..

Я посмотрела на собравшийся в складки лоб Дементия, и мурашки поползли у меня по спине.

— Или это и есть тот самый кинжал… Тот самый. Как вас зовут, девушка?!

От страшного напряжения я даже на секунду забыла, как меня зовут.

— А-а, да… Варвара. Варя. А что там еще написано, в этой вашей книге?

— Вот, читайте!

Он чуть ли не носом ткнул меня в истончившиеся от времени страницы. Дохлый номер — английский пугал меня не меньше, чем китайская грамота. А некоторые выражения, которые мне все же удалось заучить, носили весьма специфический характер.

— С этим текстом мне не справиться, — честно призналась я.

— Здесь кое-что о ритуальном оружии вообще. Оно призвано устрашать грешников…

Я поежилась: в списке грешников я шла всего лишь под двузначным номером и располагалась между звездой эстонского любительского порно Анне Раамат и Иваном Грозным, убившим собственного сына.

— И… каким образом оно призвано устрашать грешников?

Дементий плотоядно улыбнулся и провел рукой по шее. Что ж, возможно, Олев Киви погиб не случайно. И Сергуня Синенко, беспринципный репортер, едва не стал жертвой кинжала тоже не случайно. Может быть, лепестки лотоса сами выбирают себе жертвы — в зависимости от собственного представления о грехе и искуплении?..

— Брахман… — пропел Дементий, переводя лупу с рисунка на кинжал.

— Не поняла?

— Эта ритуальная ваджра, во всяком случае в классификации Уолинга, имеет собственное имя, как вы или я…

— Меня зовут Варвара. Варя, — машинально сказала я.

— Да-да. Я помню. Так вот, она имеет собственное имя — подобно мечу короля Артура. «Брахман» — вот как ее называют.

— И сколько он может стоить? Этот «Брахман»? Дементий укоризненно посмотрел на меня, и я сразу же устыдилась своего меркантильного вопроса.

— Я не знаю, сколько он может стоить. Вам нужно проконсультироваться с серьезными специалистами. С музейными работниками, например.

Филипп Кодрин, единственный музейный работник, с которым я была знакома лично, меньше всего подходил на роль консультанта. Я надолго задумалась, и Дементий расценил мою задумчивость по-своему.

— Если вы хотите, я могу сам поговорить со специалистами. Я дам вам расписку, под гарантии…

— Какие гарантии?

— Под любые… — не на шутку взволновался он. — Под свою квартиру…

— Вы дурак?

— Мы сможем заверить это у нотариуса.

Я посмотрела на него с сожалением: у нотариуса такие вещи не заверяются, разве что в приемном покое психиатрической клиники на Пряжке.

— Думаю, это не лучшее решение. Скажите, Дементий… — Литой божок Ваджрапани, занявший место камня, не давал мне покоя. — А у этих ножей не может быть секретов?

— Каких секретов?

— Ну-у… — я замялась. — Какого-нибудь двойного дна? В них может быть что-то спрятано? Какая-нибудь штучка…

— Штучка? — он снисходительно улыбнулся мне. — — Какая, например?

— Не знаю, — сразу же поджала хвост я. — Вы же говорите, что это индийский нож. А у индусов было полно всяких камней… Они помешаны на камнях, правда?

— На камнях?

— На драгоценных камнях, — выдохнула я, завершая свою простецкую мысль.

Дементий наконец-то оторвался от кинжала и снова принялся листать книгу.

— Вы имеете в виду, что рукояти могли быть украшены драгоценностями?

— Вот! Именно это я и имею в виду.

— Такое практиковалось, но это больше относится к светскому оружию. А ваджра — во всяком случае, эта — храмовый ритуальный кинжал. Никаких излишеств, полная аскеза…

Да, никаких излишеств, кроме лужи крови на простынях…

— Но, может быть…

Дементий снова вооружился лупой и снова принялся шарить глазами по поверхности ножа.

— Нет, — вынес свой приговор он. — Поверхность абсолютно цельная, никаких гнезд для камней… Вот, посмотрите сами.

Но и без чертовой лупы я видела: бог Ваджрапани намертво вцепился в лепестки лотоса: ни единого зазора, ни малейшей трещинки, ни малейшей щели, ни заступа, ни выступа — удивительно монолитная штуковина! А может, чертов алмаз (или кусок слюды, кто его разберет?) просто пригрезился мне? Не было никакого камня?!. Так, игра воображения съехавшей с катушек девицы? В любом случае я выдоила из этого общительного и довольно интеллигентного эксперта максимум, пора и честь знать.

— Ну что ж, Дементий… Большое спасибо за консультацию. Очень познавательно, нужно признать. Сколько я вам должна?

— В каком смысле?

— По деньгам. — Черт, денег-то у меня как раз и немного, остатки Сергуниных полташек, едва ли я наскребу больше полутора сотен…

— Не знаю. — Малахольный молодой человек обвил клинок пальцами, демонстрируя явное нежелание с ним расставаться. — Не думаю… Речь не о деньгах… Это удивительная вещь… Удивительная! Для меня большая честь… Вы даже не представляете… Для любителя — счастье хотя бы просто прикоснуться…

— Понимаю, — я сделала попытку притянуть нож к себе. — Но мне пора.

— Вам нужно уходить? — испугался Дементий.

— Да. И знаете что… Я, пожалуй, воспользуюсь вашим советом. Насчет музейных работников.

— Это хорошая идея, — прерывающимся голосом сказал Дементий, хотя я видела, что идея уже не казалась ему такой уж хорошей; прямо скажем, она была отвратительной!

Главное теперь — вырвать нож из цепких интеллигентных лап и добраться до спасительной двери! Но вырвать нож по-прежнему не удавалось: мы шарили пальцами по лезвию, и никто не хотел уступать.

— Может быть, кофе? — настигло Дементия неожиданное просветление. — Кофе? У меня очень хороший кофе. Молотый.

Так. Для того чтобы сделать кофе, ему нужно будет по меньшей мере встать и выйти на кухню. За это время я успею взять нож, добежать до двери и справиться с замками. На кофе нужно соглашаться, потому что следующим шагом Дементия будет предложение выйти за него замуж. и он сделает предложение, я ничуть не сомневалась, — только для того, чтобы эта сволочная ваджра осталась в зоне его досягаемости…

— Кофе?.. Пожалуй, кофе! — Я широко улыбнулась. — Не откажусь.

Это стало первой моей ошибкой, но разве могла я предположить, что ни на какую кухню идти не надо, что весь набор для кофепития, включая чайник с водой, находится здесь же, в маленькой стеллажной нише, до которой можно легко дотянуться?

Придерживая нож одной рукой и проявляя чудеса эквилибристики, Дементий вытащил поддон с песком для кофе по-турецки (стоящий на маленькой горелке), поджег ее, засыпал молотое зерно, плеснул воды и… Не успела я опомниться, как напиток был готов.

— Прошу! — сказал Дементий.

— Спасибо…

Я решила на время оставить нож в покое, взяла чашку и принялась шарить глазами по стенам, украшенным натюрмортами из самых удивительных приспособлений. Настолько удивительных, что ритуальный нож ваджра казался на их фоне бедным родственником.

— А зачем здесь веер? — спросила я.

— Веер? — Дементий, не сразу понявший суть моего вопроса, нехотя оторвал глаза от кинжала. — А-а… Это фехтовальный веер. Шань-цзы. Видите, концы пластин заострены. В умелых руках — довольно опасная вещь. Вы можете подойти, посмотреть…

Я поднялась с пола и подошла к стене. Раскрытый веер, украшенный тонким, едва заметным рисунком бедной хижины и таких же бедных гор на заднем плане, впечатлял. Но еще больше впечатляли маленькие изящные железки, окружавшие веер со всех сторон.

— Это тоже оружие?

— Конечно, — улыбнулся Дементий. — Видите эти металлические кисточки? Почти не отличаются от настоящих. Техника их использования полностью копирует движение руки при начертании иероглифов. Воин не может не быть художником. Или поэтом. У взаимоотношений с врагом должна быть своя философия, иначе все скатывается к банальному убийству.

Очень ценная мысль. И актуальная.

— Сами придумали? — с легкой завистью сказала я.

— Почему сам? Это же вытекает из формы. Ничто так не совершенно, как оружие само по себе.

И снова я позавидовала — теперь уже дурацкой внутренней убежденности обыкновенного продавца обыкновенного оружейного магазина. — Так уж и ничто?

— Конечно. Оружие может сделать вид, что подчиня — ется вам, а на самом деле заставит вас делать то, что хочет само. Оно поступит с вами, как бог поступает со своей паствой: или будь со мной, или умри. А бог совершенен. Вы же не будете этого отрицать?

У меня были довольно напряженные отношения с богом, особенно в свете последних событий, — и потому я сочла за лучшее промолчать.

— Достигнув совершенства, оружие может спрятаться за любым обличьем. Вот, например, палочки… Они рядом с кистями.

Как раз палочки волновали меня меньше всего — самые обыкновенные палочки для еды. Я так и не научилась ими пользоваться; с несколькими моими восточны — ми клиентами дело обстояло точно так же — их телами я тоже не научилась пользоваться, как и палочками. Они были слишком непроницаемы для меня. Слишком непроницаемы и слишком терпеливы.

— Ну и? Палочки для какой-нибудь жареной лапши. — «Жареная лапша» была единственным китайским блюдом, о котором я имела представление. — Ничего выдающегося.

— Все правильно. Это куай-цзы, палочки для еды. Их можно перебирать незаметно — потрясающий эффект в боевом применении. Или бяо — шпильки для волос. Тоже, между прочим…

Шпильки мне не понадобятся — во всяком случае, в ближайшее время. Хотя, судя по всему, помешанный на колющих и режущих предметах Дементий готов развлекать меня до тех пор, пока волосы у меня не отрастут. Пора поставить его на место.

— Очень любопытно, правда. Но мне пора.

— Да, конечно… — Его лицо исказила страшная мука. — Простите меня.

Я снова предприняла попытку отобрать нож. И снова потерпела неудачу. Чертов сумасшедший даже и не думал выпускать его из рук.

— Отдайте нож, — потеряв всякое, терпение, прошептала я.

— Да, конечно, — он еще крепче ухватился за клинок.

— Это моя вещь.

— Да, конечно.

— Уберите руки!

— Да, конечно.

— Да что же это такое, в самом деле?! Мне что, милицию вызывать?

— Да, конечно.

— Вам никто не говорил, что вы сумасшедший?

— Да, конечно. Конечно…

Мы снова потянули нож в разные стороны, но Дементий был явно сильнее. И я, не удержав равновесие, хлопнулась прямо на спину. И посмотрела на него снизу вверх. И все поняла. Дурацкий обрывок газеты с частными объявлениями прямиком вывел меня на тихопомешанного. Пока — тихопомешанного. Но нет никаких гарантий, что через минуту он не станет буйным и не воспользуется какой-нибудь смертоносной прелестью типа куай-цзы, шань-цзы или бяо. Или вообще ограничится менее изысканным тесаком. Ну почему, почему все в моей жизни делается через задницу, как у какого-нибудь распоследнего гомосека?! Почему из всех возможных путей я выбираю самый дрянной и неукоснительно ему следую?!

Нет, обострять ситуацию сейчас бессмысленно, в комнате и без того полно острых предметов.

После недолгих размышлений я решила пустить ситуацию на самотек и попытаться усыпить бдительность умалишенного.

— Еще кофе, — отрывисто бросила я.

Дементий с радостью бросился выполнять мою прихоть. Похоже, он готов на все, лишь бы не дать ножу выскользнуть из его квартиры.

— Что происходит? — спросила я по-пролетарски громко отхлебнув из чашки.

— Ничего, — не моргнув глазом, соврал он.

— А по-моему, что-то происходит. Не совсем… м-м… нормальное. Вы не имеете права меня задерживать.

— Я вас не задерживаю.

Идиотизм ситуации был настолько очевиден, что я даже рассмеялась. Дементий счел это хорошим знаком и тоже попытался улыбнуться.

— Вы очень симпатичная девушка…

Сейчас он сделает мне предложение!..

— У вас такой милый смех…

Сейчас он сделает мне предложение!..

— Мы ведь так и не познакомились толком. Расскажите мне о себе…

Нет, предложения он мне не сделает, но и из квартиры просто так не выпустит.

— С какой стати я должна рассказывать вам о себе?

— Я подумал… Ну, хорошо. Не хотите рассказывать о себе — не надо. А что это за человек, который подарил вам нож?

Так и есть, все будет вертеться вокруг ножа!

— Послушайте, Дементий… — я позволила себе повысить голос, но он не дал мне закончить.

…В последующие несколько часов я не произнесла ни слова. Вначале, пока способность соображать еще не оставила меня, я проклинала покойничка Стаса Дремова, сделавшего из меня образцово-показательную шлюху. Да, именно так — образцово-показательную шлюху, для которой прихоть клиента — закон. А странный парень с бледными баками и фанатично горящими глазами оказался самым изощренным клиентом, которого я только встречала в жизни. Он осторожно, шаг за шагом, как заправский Казанова, овладевал моим девственным пугливым мозгом; он ласкал мои крошечные, не до конца сформировавшиеся извилины умопомрачительными вещами. Какими-то «Письмами мастера дзэн мастеру фехтования», — трепетными, как первый поцелуй моего первого парня Сюлева Хааса… Какой-то «ХЭЙХО КАДЭН сё, переходящей в роду книгой об искусстве меча», — не терпящей возражений, как пах моего последнего парня Лешика Богомола… В ход пошли совершенно неведомые мне имена, скорее всего японские, — Басе, Сайге, Исса, Бу-сон: странные сочетания слов, складывающиеся в трех — и пятистишия. И я как последняя дура иссоплилась над кретинической судьбой неизвестного мне пернатого, когда Дементий с подвыванием прочел:

Больной опустился гусь

На поле холодной ночью.

Сон одинокий в пути.

Я заплакала! Клянусь богом, я заплакала — так горько, как будто бы по мне прошелся взвод солдат срочной службы! А потом этот блондинистый гад добил меня окончательно:

Есть особая прелесть

В этих бурей измятых,

Сломанных хризантемах.

Почему я никогда не думала об этом? Почему я никогда и ничего не хотела знать? В изголовье моей кровати столько раз умирали эти хреновы бледно-желтые хризантемы, а мне и в голову не приходило их пожалеть! Мне и в голову не приходило, как тонок и влажен может быть мир… Мне и в голову не приходило, как тупа и ограниченна я сама… А ведь все могло быть по-другому, если бы мне встретился не Стас, а этот нежный сумасшедший!

…Kurrat, как же далеко он меня заманил, этот парень! В самые непролазные дебри моей собственной души. И ничего хорошего я там не обнаружила: жалкий подлесок, сломанные кусты жимолости, использованные презервативы, банки из-под джин-тоника, банки из-под оливок с анчоусами, мятые купюры — выгребная яма и та выглядела бы лучше!..

Я не знала, сколько времени прошло (глухое безжизненное окно не давало никакого представления о времени суток), — да это было и неважно. Лишь изредка, с трудом вырываясь из омута слов и жадно глотая воздух у поверхности, я думала: неужели все это ради проклятого ножа?!.

…Дементий срубился неожиданно, так и не дорассказав мне о кулике, потерявшем свое гнездо. Я даже не сразу поняла, что произошло: его ресницы сомкнулись, рот вытянулся в нитку, а голова сама собой прислонилась к стеллажу.

Наваждение спало, и воздух свободы защекотал мне ноздри. Я щелкнула пальцами перед лицом Дементия — никакой реакции!

Аккуратно разжав его руки, я вытащила нож, прихватила «ARM AND RITUAL» и на четвереньках поползла к выходу. И лишь у самой двери обернулась: Дементий спал. И вместе с ним, свернувшись клубком, спали все его ножи, все его мечи, все его давно умершие японцы.

…Через три минуты я была уже на набережной, перед вздыбившейся плотью моста Лейтенанта Шмидта. Вот он — питерский бич, разводка мостов, которая всегда застает врасплох! Воистину, нужно родиться в этом городе, чтобы жить в унисон с его мостами.

У первой же попавшейся парочки я узнала, который час. Было около двух, следовательно, в арсенале у сумасшедшего Дементия я провела почти десять часов. И выползла оттуда с напрочь покосившейся башней. Причину этого помутнения я объяснить не могла. В любом случае от временного пристанища на Канонерском меня отделяла вода, оставаться на набережной и искать приключений в ушибленных белой ночью кафешках мне не хотелось, и я решила отправиться к Монтесуме.

* * *

Монтесума жила на углу Одиннадцатой линии и Большого проспекта.

Несколько лет назад, сразу же по приезде в Питер, она расселила склочную четырехкомнатную коммуналку и теперь являлась счастливой обладательницей эркера, двух балконов, двух санузлов и камина.

Я честно простояла в подворотне напротив ее дома полчаса и ничего подозрительного не обнаружила. И только потом решилась войти в подъезд.

Монтесума не спала.

Я вообще была склонна думать, что Монтесума никогда не спит, ничего не ест, а только курит сигары, вкалывает как лошадь и все свободное время посвящает мужененавистничеству.

— Опять ты за свое? Сколько на этот раз? — хмуро спросила Монтесума, пропуская меня в квартиру.

— Что — сколько?

— Сколько мужиков тебя трахало? У тебя такой вид, как будто по тебе взвод солдат прошелся.

— Срочной службы? — уточнила я, вспоминая слабосильного симпатяжку Дементия.

— Пойди умойся, — Монтесума всучила мне полотенце. — Халат на вешалке, зубная паста на полке… Смотреть противно.

— У тебя есть Басе? — неожиданно спросила я.

— Какой Басе в три часа ночи? Совсем озверела? — Она закрыла за мной дверь в ванную и задвинула щеколду. — Оклемаешься — постучишь.

Есть особая прелесть

В этих измятых,

Сломанных хризантемах, —

Вместо ответа продекламировала я, приложив ухо к двери.

— Точно, озверела. Мозгами тронулась, — удовлетворенно констатировала Монтесума и отправилась в комнату.

Я пустила воду, вылила в голубую джакузи целый флакон пены и только потом отважилась заглянуть в зеркало. Видок еще тот, Монти права: распухший рот, лихорадочно блестящие глаза, запавшие щеки, заострившиеся скулы. Эстет Дементий за десять часов битвы за нож вымотал меня так, как ни одному взводу солдат не снилось. Срочной службы. После подобных утех нужно отсыпаться по меньшей мере сутки. Откисать в воде по меньшей мере половину суток. И драить себя мочалкой по меньшей мере два часа.

Но не прошло и десяти минут, как в ванную просочилась Монтесума. Она прикурила сигарету мне, прикурила сигару себе и устроилась на краю джакузи.

— Ну, что с тобой произошло? — спросила она, и ноздри ее раздулись от любопытства.

— Ты разве не знаешь? На мне два трупа, и я в бегах. А так — все в порядке, — ответила я, рассматривая кончик тлеющей сигареты. Должно быть, именно так, если верить поэту Басе в интепр… тьфу… интерпретации придурка Дементия, выглядят светлячки над рекой Сэта… Господи, о чем я только думаю?!.

— Господи, о чем ты только думаешь, Варвара! Даже не спросишь о Суворовском…

— Прости… — Я почувствовала легкий укол стыда. В то время, как я кувыркалась с Дементием в зарослях японского книжного бамбука, Монтесума вовсю занималась моими делами.

— Прощаю, но сначала скажи, что я умница.

— Это даже не тема для разговора. Ты — умница.

— И эта умница узнала кое-что любопытное. Правда, для этого ей пришлось прикинуться агентом по недвижимости…

— Кому? Тебе?!.

— И представь, я была не первым агентом, справлявшимся насчет дремовского гнезда. Тело еще не предано земле, а воронье уже кружит! Но это не главное…

«Главное» поджидало меня в зале на ковре, в окружении батареи винных бутылок, нежного креветочного мяса и перезрелой черешни — Монтесума умела обставлять свои победы.

— Выпьем за Проектно-Инвентаризационное Бюро, — провозгласила она, поднимая бокал. — И за чинуш, которых парализует один только вид стодолларовой купюры.

Мы выпили, и Монтесума растянулась на полу, рядом с довольно внушительным по размерам листом кальки с каким-то чертежом.

— Это план дома на Суворовском. Коммуникации, вентиляционные шахты и прочая муть, — отрекомендовала кальку Монти. — Мне дали его в аренду.

— За сто долларов?

— Именно. Хотя ему красная цена — пятьдесят. Но не стану же я мелочиться, когда речь идет о жизни моей подруги. Цени.

— Ценю, — промычала я, склоняясь над планом. Он был составлен довольно толково, с умопомрачительными для русского разгильдяйства подробностями: я сразу же узнала пожарный щит, в котором Стас прятад ключи от чердачной двери, саму квартиру Стаса (два самодовольных новорусских прямоугольника) и множество других прямоугольников, символизирующих соседний со Стасом квартиры.

— Хорошо живут, черти. Раскулачивать пора.

— Я достала его не затем, чтобы выслушивать твои призывы к погромам, — окоротила меня Монтесума. — Разуй глаза. Ничего не замечаешь?

Окоченевший труп Стаса на плане зафиксирован не был, и потому я благоразумно промолчала.

— Подземный гараж! — выдержав паузу, торжественно произнесла Монти. — Ты знала, что некоторые жильцы дома пользуются подземным гаражом фирмы из соседнего здания? Вот, смотри, видишь эту кишку? Она отходит от лифтовой шахты…

Сказанное Монтесумой стало для меня полнейшей неожиданностью. Я неоднократно бывала у Стаса, неоднократно приезжала вместе с ним на Суворовский (Стас не боялся опорочить сиденья своего джипа моей многострадальной задницей). Но, как правило, он парковался возле дома. И вот теперь — пожалуйста, подземный гараж!..

— Помнишь, ты говорила о лифте, которым ты не могла воспользоваться из-за того, что в нем кто-то бьи? — Монти демонстрировала пугающую способность к дедукции.

— Ну…

— А старуха-консьержка поведала следователям, что никто не приходил и никто не уходил.

— Ну…

— Из этого следует, что… — Она испытующе посмотрела на меня.

— Что?

— Что лифт благополучно проехал мимо первого этажа и остановился в подвальном. Прямо перед выходом в подземный гараж!

— И такое возможно?

— Ты до сих пор на свободе только потому, что полная идиотка, — констатировала Монтесума. — А идиотам, как известно, везет. Впрочем, ты не одна такая.

— Кто еще?

— Следственные, мать их, органы! Даже не поинтересоваться такими пустяками, как подземный гараж. Да там полк можно спрятать!

— Ты думаешь, это имеет какое-то отношение к убийству Стаса?

— Если не ты его порешила, то имеет. Я была в этом гараже. Правда, для этого пришлось зайти со стороны фирмы.

— И тебя пустили?

— Баксы, девочка моя, баксы… Баксы открывают любую дверь и развязывают любые языки. Если бы у органов был валютный резерв, раскрываемость преступлений приблизилась бы к ста процентам…

После этого философского отступления Монтесума поведала мне о визите в навороченную фирму «Ладога Trade Company», занимавшую соседнее со Стасовым курятником здание. Я сама неоднократно проходила мимо ее тонированных стекол, мимо ее кокетливой вывески, мимо карликовых елок, украшавших вход. Иногда возле турникета, ведущего в святая святых фирмы, поблескивали пистолеты охраны, — так что успешное внедрение Монтесумы в «Ладога Trade Company» оставалось для меня полной загадкой. Даже несмотря на баксы.

И тем не менее факт оставался фактом: Монтесума просочилась на подземную стоянку и узнала, что семейство коммерческого директора фирмы проживает рядом, в доме Стаса Дремова, только этажом ниже. Оно пользуется гаражом фирмы — наравне с еще двумя сотрудниками, которым «Ладога Trade Company» прикупила квартиры в том же доме.

Эта информация была получена от одного из охранников фирмы. Но еще более ценные сведения предоставил сторож подземного гаража. Правда, баксы не имели на него воздействия, зато серьезную поддержку оказала бутылка водки. После того как Монтесума раздавила с ним пузырь и слегка оголила термоядерное армянское колено, сторож вспомнил, что в интересующие мою подругу день и время дочь коммерческого директора фирмы выводила из гаража свой скромный «Лендровер». И была она не одна, а в обществе мужчины…

— Мужчины, причем иностранца, — многозначительным шепотом добавила Монтесума. — Въезжаешь?

— А при чем здесь убийство Стаса? — снова завела свою шарманку я. — Какая-то девчонка выкатывается из гаража со своим бойфрендом… Это еще ничего не значит.

— Может быть, не значит. А может, и значит. У девчонки есть ключ от подземного гаража. Так что центральный вход и консьержка отпадают автоматически. Девчонка пользуется другим входом. И выходом — тоже.

— Ты думаешь, что…

— Что в лифте спускался убийца. Если все то, что вывалили на меня ты и Кайе, — правда. Во всяком случае, по времени совпадает идеально. Не забывай, Тео Лер-митт — иностранец. Да и любого молдаванина с любым эстонцем тоже можно принять за иностранцев. Во всяком случае — с пьяных глаз…

Неожиданно я испытала жгучую ревность к детективным способностям Монтесумы: черт возьми, я, вдоль и поперек проштудировавшая книгу «ДЕТЕКТИВНЫЕ ЗАГАДКИ — РАЗГАДАЙ САМ!», и в подметки ей не гожусь. Это было так несправедливо, что я помимо своей воли попыталась уесть Монти.

— Вот именно, с пьяных глаз! Как можно доверять зенкам какого-то сторожа?

— Сторож — лицо незаинтересованное. Ему незачем скрывать информацию…

— Значит, ты хочешь сказать, что в убийстве Стаса замешана еще и какая-то женщина? Что она была соучастницей убийцы? И по удивительному стечению обстоятельств проживала в том же доме… Не слишком ли много соучастников?

Мои вопросы озадачили Монтесуму. Более того — они решительно ей не понравились.

— А не слишком ли много убийств для тебя одной? — парировала она.

— Прости… Ты права. А что за девчонка?

— Ее достать не удалось. Укатила с любящим папашей куда-то за границу. На следующий день после убийства. Вернется только на будущей неделе. В среду. Или четверг.

— Ты и это знаешь?

— Не я, а сторож. Он присматривает за «Лендрове-ром», девчонка сама ему сказала, что уезжает. И папаш-кина машина тоже запаркована. Так-то!

Я была раздавлена, Монтесума торжествовала. Но насладиться торжеством в полной мере ей не пришлось, — в прихожей раздался настойчивый звонок.

— Кого еще черти несут на ночь глядя? — проворчала Монтесума и поплелась к двери.

А я так и осталась сидеть на ковре, чувствуя, как потихоньку коченеют все мои чресла: сначала у меня отнялись ноги, потом дело дошло до запястий, потом обездвижели шейные позвонки. И наконец окаменела глотка. Ночной звонок в дверь не понравился мне. Очень не понравился. Не понравился его наглый, настойчивый тон. Такой же наглый, как рожи вольнонаемных работничков таллинского полицейского департамента. Пугаясь собственных апокалиптических предчувствий, я поползла к выходу из комнаты и высунула негнущуюся шею в прихожую.

Монтесума в задумчивости стояла около маленького монитора, высвечивающего часть лестничной площадки. На мониторе нервно дрожала макушка какого-то мужика, прикрытая удостоверением.

— Ну и? — сказала Монти через домофон. — Что, по-вашему, я должна делать? Открывать незнакомому мужчине в три часа ночи?

— Почему же незнакомому, Каринэ Суреновна? — раздался хриплый голос в динамике. — Мы с вами уже виделись… И совсем недавно. Моя фамилия Лемешонок. Евгений Данилович Лемешонок.

Лемешонок, конкурент мужа Кайе, ушлый фээсбэшник, расследующий дело Олева Киви. Вот он, мой приговор, вот она, расплата!..

— А ордер на обыск у вас есть, господин Лемешонок? — Монтесуму было не так-то просто взять на арапа.

— Я бы не хотел прибегать к крайностям, Каринэ Су-реновна. Но если вы настаиваете… Я вернусь с ордером через полчаса…

— Сделайте одолжение…

— Но хотел бы предупредить вас, что все эти полчаса ваша квартира будет находиться под наблюдением… И последствия будут самыми непредсказуемыми.

— Я — гражданка Швеции, — вовремя вспомнила Монтесума.

— Я знаю и потому прошу вас открыть. Только для дружеской беседы. Международные скандалы нам ни к чему. Их и так хватает, не правда ли?

Монтесума медленно повернула голову в мою сторону и сделала жест рукой. Он был настолько красноречив, что даже я, полупарализованная ужасающей, как гильотина, фамилией «Лемешонок», поняла его: зеркальный шкаф в комнате, отправляйся в него и не забудь прихватить свой бокал и кальку с планом дома на Суворовском. Я снова поползла в комнату, схватила бокал, свернула кальку и отодвинула дверцу шкафа-купе. И забилась в него, несколько потеснив залежи Монтесуминых шпилек, лодочек и сапог на платформе.

Спустя несколько секунд я услышала, как клацнул замок входной двери, а еще спустя мгновение раздался абсолютно, совершенно, поразительно спокойный голос Монтесумы:

— Значит, Лемешонок Евгений Данилович. Гиена из ФСБ. Чему обязана столь поздним визитом?

— Обстоятельствам, Каринэ Суреновна. Обстоятельствам. Вы не пригласите меня в комнату?

— С какой стати? — В голосе Монтесумы послышались нотки царственного недоумения. С тем же успехом можно было бы просить английскую королеву выверйуть карманы ее костюма для прогулок на яхте.

— Или у вас гости?

— Вам-то что?

— Или гостья?.. Та самая, которую мы разыскиваем и на предмет которой уже разговаривали с вами?

Я стукнулась затылком о заднюю стенку шкафа и закрыла глаза.

— Вы в каком звании? — Монтесума пропустила иезуитское замечание Лемешонка мимо ушей.

— Майор.

— По-моему, это недоразумение. Ваш потолок — ефрейтор. Прапорщик — максимум. Прошу!

Очевидно, Монтесума все-таки пригласила Лемешонка в комнату. Голоса стали отчетливее, и я даже почувствовала волны гнева, которые исходили от Монти и просачивались сквозь стенки шкафа. Осмелев, я прижалась лицом к щели между дверцами и наконец-то увидела Лемешонка: долговязая жердина с коротко стриженными волосами и лицом заплечных дел мастера. Кроме того, Лемешонок являлся владельцем порочно-красного рта и порочно-голубых глаз. Слишком широко расставленных. Я нисколько не удивлюсь, если окажется, что периферийное зрение у него развито так же, как и у рыбы-мо-лот…

Монти развалилась в кресле, выставив изящные щиколотки. Лемешонок же так и остался стоять посреди комнаты.

— Вы ужинали? — спросил фээсбэшник, алчно осматривая остатки черешни.

— Это карается законом?

— Нет, но… В столь поздний час, в таком необычном месте…

— Ничего, что я еще и вино пила?

Лемешонок вздохнул, поскреб подбородок, сделал несколько шагов по направлению к шкафу и… присел на корточки, облокотившись спиной о дверцу. Теперь нас отделял какой-нибудь сантиметр. Сквозь щель я видела казенный рисунок ткани на его казенном пиджаке: мелкие тусклые шашечки. И даже ощущала его запах: запах дешевого одеколона, дешевого мыла и дешевой зубной пасты.

— Мне нравится, как вы держитесь, — сказал Леме-шонок. — Вы вообще мне нравитесь.

— А вы мне — нет. — Монтесума не была бы Монтесумой, если бы промолчала. — Вы и ваша дрянная контора. В совдеповские времена выискивали диссидентов, признавайтесь!

— Речь не обо мне, Каринэ Суреновна. Речь о вас. Вы утверждаете, что последний раз видели Варвару Сулейменову шесть лет назад.

— Утверждаю.

— В Таллинском ботаническом саду?

— Ну да. Недалеко от грядки с miscomthus sinensis…

— Не понял..

— Мискант. В просторечии — ковыль. Ковыль на ветру — очень впечатляющее зрелище, доложу вам…

— Охотно верю. Вот только здесь у нас с вами получается нестыковочка.

— У нас с вами? — Монтесума откровенно оскорбилась. — У нас с вами ничего получиться не может. В принципе. Ядохимикат, которым вы себя обрызгали, — это что, новое противопедикулезное средство?

— Не понял…

Положительно, Монтесума и Лемешонок говорили на разных языках!

— Одеколон. — Никогда еще я не слышала в голосе Монти такого презрения. — Что за дрянью вы пользуетесь?

— «Морской бриз», — совершенно машинально ответил Лемешонок.

— Смело может быть приравнен к бактериологическому оружию.

— Не морочьте мне голову, вы… — Очевидно, Лемешонок хотел добавить что-то ведомственно-нецензурное, но вовремя сдержался. — Ваша подруга сорок минут назад зашла в ваш же подъезд…

— Какая подруга?

— Ваша беглая подруга. Варвара Сулейменова. Так что советую вам ваньку не валять, ситуацию не усугублять и позаботиться об адвокате заранее. Иначе сами заколышетесь, как ковыль на ветру.

От такой прямой и явной угрозы у меня зачесалось в носу, и я испытала сильный рвотный рефлекс. Такой сильный, что сидевший в опасной близости от меня Евгений Данилович Лемешонок рисковал чистотой своего пиджака.

— Вы мне угрожаете? — почти пропела Монтесума. — Вы, вертухай, мне угрожаете?! Гражданке Швеции?..

Что такое «вертухай», я понятия не имела. Должно быть, изысканное армянское ругательство из обширного словарного запаса Монтесумы…

— Пошли вон отсюда!..

— Вы пожалеете, Каринэ Суреновна. Вы очень сильно об этом пожалеете!

— Я завтра же обращусь в наше консульство. И к вашему руководству. И к губернатору. Управа на вас найдется, можете не сомневаться!

Запах экстремального одеколона «Морской бриз» стал глуше: Лемешонок наконец-то отлепился от шкафа.

— Я вернусь, — пытаясь сохранить остатки фээсбэшного достоинства, сказал он.

— С ордером.

— С ордером. И с понятыми.

…Когда Монтесума отодвинула дверцу шкафа, то первым, о чем я спросила ее, было значение слова «вертухай».

— Охранник в зоне, — снисходительно пояснила она. — Дремучая ты женщина, Варвара. Читать нужно больше. Вытряхивайся, у нас не так много времени.

Я вспомнила угрозы, идущие от казенной, в мелких тусклых шашечках, спины Лемешонка, и попыталась заплакать.

— Прекрати истерику, — прикрикнула на меня Монти. — Ничего страшного не произошло. Урод, вот ведь урод! Зачем я его только пустила?.. Про ордер он, конечно, заливает, но…

Я живо представила себя в арестантской робе, с льняной косынкой на голове и наколкой под грудью — «Тюрьма — это камин, в котором сгорает счастье человека».

И зарыдала еще пуще.

Под аккомпанемент моих всхлипываний Монтесума подошла к окну, осторожно отогнула край занавеси и выглянула наружу.

— Ну что? — спросила я.

— Стоит какая-то сомнительная «шестерка»… Не более.

— Я не могла привести «хвост», Монти… Я была очень осторожной… Клянусь.

— Да черт с ним. Ни за каким ордером в три часа но он не поедет — кишка тонка. А вот торчать здесь до второго пришествия — это в их стиле.

— В их стиле?

— В стиле пакостной охранки. Монтесума двинулась в коридор, распахнула двери на лестничную площадку и крикнула в пространство:

— Филер! Подонок!..

И тотчас же получила достойный ответ с нижнего этажа;

— За подонка тоже ответите…

С лязганьем захлопнув дверь и закрывшись на все замки, Монти задумалась.

— Вот что, Варвара. Сделаем так. Сейчас пойдем баиньки, а я с утра засяду за телефон. Этого гада отконвоируют отсюда со всеми почестями…

— А я? Так и буду отсиживаться в твоем шкафу?

— Что же ты предлагаешь?

Выход нашелся через несколько минут. Монтесума притащила меня на кухню, в самой середине которой, в пасти стилизованной глиняной печи, красовался надраенный до блеска огромный медный котел.

Я уже знала, что печь называется «тонир» и что ее соорудил еще один дальний родственник Монтесумы — Ашот (так же, как и Акоп, выписанный из Еревана). «Следить за утварью и кормежкой», — скромно поясняла его функции Монти.

— Предлагаешь перекантоваться в этом чудовище? — Я кивнула на котел. — Учти, в шкафу мне нравится больше.

— Нет. Иди-ка сюда!

Мы продрались сквозь полки, уставленные керамикой, металлическими кувшинами и национальной армянской чеканкой, и оказались в маленьком закутке перед гобеленом «Странствия Месропа Маштоца».

Отогнув меланхоличного Месропа, Монтесума ткнула меня носом в дубовую дверь.

— Черная лестница, — пояснила она. — Спустишься вниз, в проходняк. Выйдешь на Двенадцатой линии. Связь через Акопа, с часу до трех он играет в нарды в «Севане». Кафе на Петроградке. Он все тебе сообщит.

Мы крепко обнялись — я, отчаянная и благодарная: за помощь и поддержку. И она — отчаянная и благодарная: за игру «обведи ментов вокруг пальца».

…Спускаться пришлось на ощупь: никому и в голову не приходило освещать черную лестницу в полуэлитном доме. Между третьим и вторым этажами я едва не вывихнула себе лодыжку.

А между вторым и первым…

Между вторым и первым этажами чьи-то железные пальцы сдавили мне горло.

…Прежде чем уйти из жизни под сомнительным лозунгом «легавым отомстят родные дети», я крупно пожалела о тех трехстах долларах, которые Монти дала мне на мелкие расходы. И о своей загубленной юности. И о высших учебных заведениях, которых никогда не кончала. И об экспериментальном креме от морщин, который так и не вымазала до конца. И о штате Айдахо, в который уж точно никогда не попаду… При чем здесь штат Айдахо, я сообразить не успела. А также не успела увидеть длинный белый коридор, натертый мастикой пол чистилища и боженьку, который в свое время не выдал мне мозгов…

Пальцы слегка разжались, и я заглотнула порцию затхлого воздуха.

Понятно. Убивать меня не будут. Во всяком случае, сейчас. Но…

— Предупреждаю, — сдавленным шепотом сказала Я. — У меня СПИД, молочница и недолеченный трихомоноз…

— Тэрэ-тэрэ, — ответили на мое программное заявление пациентки анонимного венерологического кабинета.

Проклятье, и здесь эстонский!..

Голос, произнесший приветствие, показался мне знакомым. И пока я прикидывала, где бы могла его слышать, меня стащили по ступенькам, за шиворот выволокли в колодец двора и сунули в драный «Опель», уткнувшийся носом в мусорные баки.

Через тридцать секунд «Опель» уже шел на таран: он опрокинул бак, едва не задавил кошку, сломал куст сирени и вырвался на сонный простор Двенадцатой линии. А затем помчался по направлению к Смоленскому кладбищу.

Перспектива оказаться в одной могиле с какой-нибудь мещанкой Тряпкиной, скончавшейся в каком-нибудь 1893 году, меня не прельщала, и я начала судорожно открывать дверцу. Результатом моих титанических усилий стала оторванная ручка: «Опель» был той еще развалюхой.

— Сиди тихо. — Определенно, я слышала этот голос!

Стараясь не злить его обладателя, я повернула голову.

Рейно!

Черт возьми, алчный белобрысый фотограф с «Королевы Реджины», выудивший из меня две тысячи долларов! Но что он делает здесь, в Питере, — ведь его корабль уже давно покинул Питер и наверняка успел забыть о существовании чахлой Северной Пальмиры.

— Я не понимаю…

— Сиди тихо, — снова повторил Рейно.

Но сидеть тихо, когда тебя везут к обветшавшему кладбищу, не представлялось никакой возможности, и я снова начала ныть:

— Выпустите меня сейчас же! Я не понимаю, что происходит!..

Рейно резко затормозил, бросил руль и повернулся ко мне. Все та же ямочка на подбородке, все те же наглые, похожие на объектив «Никона» глаза. Как будто и не расставались, честное слово, как будто так и просидели все это время в номере 217 на «Королеве Реджине»!

Рейно приблизил ко мне подбородок и сказал:

— Олев Киви.

Ну, конечно, это все объясняло. Когда-то я тоже произнесла эти слова и поймала фотографа на крючок. Теперь уже на крючке трепыхалась я сама. Так что лучше заткнуться, а то и губу порвать недолго.

Впрочем, до вожделенных смоленских могил мы не доехали. Рейно остановил задрыгу-«опелек» на ближайшем к Смоленке углу, у захудалого ночника «Eesti». Эстонским в этом магазинчике было только название. Но именно это скорее всего и вдохновляло Рейно.

— Может, сразу к консульству? — неудачно пошутила я.

— Может, сразу в прокуратуру? — неудачно пошутил он. На вполне сносном русском. Я прикусила язык.

— Поговорим об Олеве Киви. — Рейно вытащил из-за пазухи узкий нож, оценивающе посмотрел на него, потом на меня и… И принялся ковыряться им в зубах.

— Вы же сказали, что больше не возьметесь за его дела, — вовремя вспомнила я случайно обороненную фотографом фразу.

— Это правда. Я бы и не взялся, если бы Олев был жив. Но он мертв. Вы знали об этом, когда пришли ко мне.

Чертов Рейно закончил ковыряться в зубах и приставил узкое лезвие к моему подбородку.

— Выкладывайте.

— Что именно? — удивительно, но лезвие почти не мешало мне говорить.

— Зачем вы это сделали?

— Что именно?

— Зачем вы убили Олева Киви?

Странное дело, в его голосе не было никакой страсти, никакого гнева, — всего лишь самое обыкновенное и даже несколько ленивое любопытство. В таком раскладе нож в руках Рейно превращался в самую обыкновенную зубочистку, и я даже воспрянула духом.

— Я не убивала Олева Киви, — с максимальным достоинством произнесла я, и Рейно радостно хихикнул.

— Бросьте. Я увидел вашу физиономию по телевизору через полчаса после того, как расстался с вами. Общего, конечно, мало, но…

— Но вы ведь фотограф, — подсказала я Рейно.

— Я не фотограф. Я частный детектив, — раскололся наконец эстонец.

— А методы у вас как у дешевого мокрушника…

Произнеся эту оскорбительную тираду, я задумалась. Нож рядом с подбородком заставлял мысли двигаться энергичнее: теперь они не заваливались друг на друга, а построились в шеренгу и рассчитались на первый-второй.

— Знаете что, Рейно… У меня есть триста долларов. И я хочу вас нанять. Как частного детектива. Он снова радостно хихикнул:

— За триста долларов я и с постели не встану.

— А те две тысячи? — напомнила я. — Две тысячи, которые я заплатила за фотографии… Это были мои личные деньги.

— Откуда мне знать? Может быть, это деньги того, кого я заснял… Может быть, он нанял вас убить Олева, а потом выкупить у меня улики.

Теперь уже рассмеялась я: чтение книги «ДЕТЕКТИВНЫЕ ЗАГАДКИ — ОТГАДАЙ САМ!» все-таки не прошло для меня бесследно.

— Тогда я попросила бы у вас негативы. Правда? И не позволила тыкать себе в лицо каким-то сомнительным шампуром.

Рейно нехотя отвел нож, предназначенный скорее для чистки рыбы, чем для убийства. Он согласился с моими доводами.

— Меня зовут Варвара. Варя, — я попыталась закрепить успех.

— Это еще ничего не значит, — философски .заметил Рейно. — Убийцу могут звать как угодно. Имя еще никого не спасало от противоправных действий.

— Вы никогда не работали в таллинском полицейском департаменте?

— Нет. А что?

— Ничего… Почему вы остались в Питере? Не уплыли на вашем красавчике пароходе? Из-за Олева Киви?

— Да, — ответил он с обезоруживающей искренностью эстонской племенной коровы. — Из-за Олева Киви. И еще из-за фотографий.

— Но вам же заплатили, — я снова предъявила права на две тысячи баксов.

— Вот именно. Я остался из-за Олева Киви. Я остался из-за фотографий. И я остался из-за вас.

— Правда? — Я призывно улыбнулась, но закинуть ногу на ногу не получилось: в злополучном «опельке» явно не хватало пространства.

Да и Рейно остался равнодушен к моим профессиональным телодвижениям.

— Вы обвели меня вокруг пальца. Первый раз меня обводят вокруг пальца… И кто — русская!..

— Я не хотела. Я просто жертва обстоятельств. Я попала в безвыходное положение. Меня обвиняют в убийст ве, которого я не совершала. А если я заплачу вам тысячу долларов, вы поможете мне?

— Если это не будет нарушать мой принцип.

— И что же это за принцип? — осторожно поинтересовалась я.

— Принцип простой — «когда дело касается денег — засунь все свои принципы себе в задницу». Тысяча двести, и я берусь за это.

— Хорошо.

В конце концов, я всегда смогу отработать эти деньги на шведской лесопилке Монтесумы… Успокоившись на этот счет, я вынула триста баксов, полученные от Монти, и протянула их Рейно.

— Задаток, — сказала я.

— Задаток обычно определяется половиной суммы…

Я едва не произнесла сакраментальную фразу «могу заплатить натурой», но вовремя сдержалась.

— У меня больше нет. Я в бегах, не забывайте. Остальное получите завтра вечером. Или послезавтра утром. А как вы меня нашли?

— Заплатил сам себе пятьдесят долларов, поднатужился и нашел, — ускользнул от прямого ответа Рейно.

Так-то, Варвара. Ставки как никогда низки. Пятьдесят долларов — твоя красная цена.

— Ладно. Не хотите говорить — не надо. Тогда скажите хотя бы, кто изображен на фотографии?

— А вы не знаете?

— Нет.

— Заплатили две тысячи, сами не зная за что? — Он посмотрел на меня, как на сумасшедшую.

— Выходит. Так кого вы засняли? И почему?

— Я скажу. Когда получу всю сумму. Извините.

Ничего не скажешь, мой собственный паноптикум расширялся и постоянно пополнялся экспонатами: в нем уже числились Сергуня Синенко, готовый заложить душу за самую небольшую информацию, и малопонятный Рейно, готовый заложить душу за самые небольшие деньги.

— Вы не подбросите меня к Калинкину мосту? — вежливо спросила я. Раскрывать свое местоположение до конца мне не хотелось.

— Я плохо знаю ваш город.

— Я покажу.

— Транспортные расходы — отдельно, — тотчас же ввернул этот сомнительный частный детектив. — Я предоставлю смету.

А, чтоб ты пропал!..

— Как я проверю, что вы хороший специалист?' — решила я напоследок уесть этого пальцем деланного эстонского Шерлока Холмса. — Денежки-то вы возьмете, а вдруг ничего и не получится?..

Рейно оскорбился:

— Я нашел вас? Нашел. Я работал на Олева Киви? Работал. А Олев Киви слишком серьезный человек, чтобы доверять свои дела первому встречному. Я — профессионал.

— Так, может, у вас и лицензия есть?

— А как же! — Рейно покопался в карманах пиджака и извлек оттуда сложенную вчетверо гербовую бумагу, закатанную в тонкий пластик.

Из бумаги я узнала, что Reino Uuskula действительно является частным детективом без права ношения и использования огнестрельного оружия. Лицензия была выдана департаментом полиции города Мыйзакюла (боже, храни меня от подобных географических извращений!).

— Как поживает ваша льнопрядильная фабрика? — спросила я.

Рейно удивленно поднял брови.

— Я давно не был дома, так что ничего сказать не могу. Наверное, наращивает мощности…

— Будем надеяться, — улыбнулась Рейно я. — Так вы отвезете меня к Калинкину мосту?

…У Калинкина моста я простояла до шести утра. И только в пять минут седьмого какой-то снулый водитель бетономешалки согласился подбросить меня до Канонерского. Я едва не заснула в лифте, а когда приехала на вожделенный шестнадцатый этаж, то сразу же наткнулась на листок бумаги, воткнутый в дверь: «УЕХАЛ НА РЕДАКЦИОННОЕ ЗАДАНИЕ. ВСТРЕЧАЕМСЯ В 18.30 У МЕТРО „ВАСИЛЕОСТРОВСКАЯ“. ПОКОРМИ ИДИСЮДА. ТВОЙ СЕРГЕЙ».

Задав корму вечно недовольному коту, я как подкошенная рухнула на кровать и уснула. Весь остаток утра мне снились сиамские близнецы Евгений Данилович Ле-мешонок и Reino Uuskula, отплясывающие дьявольский краковяк в сопровождении струнного оркестра. При этом Кайе, как и положено, сидела на цимбалах, Монтесума наяривала на скрипке, мне же досталась виолончель.

Виолончель Олева Киви.

И хотя ни сам Олев Киви, ни Стасевич мне не снились, я все равно проснулась с тяжелой головой. И подскочила как ужаленная: допотопный будильник Сергуни показывал половину двенадцатого! К часу мне нужно быть в кафе «Севан», так что времени остается только на чистку зубов и легкий душ в Сергуниной ванной, загаженной невесть откуда взявшимся цементом и погибшими во цвете лет сперматозоидами.

Едва я вышла из подъезда, как услышала хриплый звук автомобильного клаксона: к аллейке напротив дома был припаркован задрыга-«опелек» Рейно.

Но откуда он здесь взялся? Я могла бы поклясться, что сегодня утром, рассекая на бетономешалке подступы к Канонерскому, не видела за собой никакого «хвоста». Да, шоссе было пустынным. Но не из воздуха же он материализовался, этот липучий частный детектив!..

«Опелек» по-прежнему оглашал окрестности дурным голосом, и мне ничего не оставалось, как подойти к нему. Услужливый Рейно, как швейцар, распахнул переднюю дверцу, и я…

Я сунула ему в руку рубль, будь я проклята!

И Рейно этот рубль взял, будь он проклят!

— Ничего, что не в валюте? — спросила я, усаживаясь на продавленное сиденье «опелька».

— Я поменяю, — успокоил меня Рейно.

— Как вы меня нашли?

— Заплатил сам себе десятку, поднатужился и нашел.

— А зачем? Мы же договорились — встречаемся, когда будут деньги.

— Хотел еще раз на вас взглянуть, — сознался Рейно. — Все поверить не могу, что какая-то русская обвела меня вокруг пальца…

— Ну, раз уж вы здесь, может быть, добросите меня до Петроградки?

— Я плохо знаю ваш город.

— Я покажу…

— Хорошо. Кстати, я узнавал. Километр стоит пять рублей. Так что…

— Я помню. Транспортный тариф, — упредив Рейно, я вынула из кармана полтаху и протянула ему. — Хватит?

— Посмотрим по километражу.

Ну и гад же мне попался!

— Послушайте, Рейно. А состояние вашей колымаги не учитывается? Ручки отвалились, стекла дребезжат, все пружины уже давно у меня в заднице. Надо бы сбросить. Этак вы всех клиентов растеряете…

— Я подумаю, — изрек он через десять минут, когда мы выскочили на Обводник и лихо пронеслись мимо магазина «Недоимка». Магазин «Недоимка» торговал конфискованным имуществом, и я снова загрустила. Ну почему меня все время окружают навязчивые, как татуировки, тюремные символы?..

…«Севан» оказался крошечным заведением, под завязку набитым иссиня-черными мужиками самой кровожадной наружности. Все эти бармалеи кучковались вокруг столов, пили коньяк и резались в нарды. Под приглушенную до невозможности музыку Арама Хачатуряна. Мое появление было встречено одобрительным гулом и похотливым блеском нескольких десятков глаз. Даже увязавшийся за мной Рейно приуныл. Но раздеть меня все-таки не успели: подскочивший к нам верный Акоп проводил нас к своему столику и в полном молчании налил коньяку.

— Настоящий армянский, — отрекомендовал коньяк Акоп.

— Я за рулем, — пробубнил Рейно.

— А вы в нарды играете? — спросил Акоп у эстонца.

— Ну что вы. — Даже здесь надменный Рейно умудрился отличиться. — Нарды — игра для басмачей. А я играю в шахматы.

После этого Акоп сразу же потерял интерес к эстонцу и отвел меня к стойке для почетных гостей.

— Ну, как? — спросила я.

— Ее пасут, — ответил хорошо осведомленный Акоп. — Лучше вам сейчас не встречаться.

— Я понимаю…

— Она даст знать, когда все утрясется.

— Хорошо.

— Днем я всегда здесь. Вечером — в «Бронепоезде», но там тоже могут завестись черви. В скором времени… А что это за тип?

— Приятель… Слушай, Акоп… Я понимаю, это ужасно… Но мне нужны деньги. Ты бы не мог сказать Каринэ…

Смуглая физиономия Монтиного оруженосца расплылась в понимающей улыбке.

— Женщинам всегда нужны деньги. Я получил от Нее инструкции…

Шикарный бармен «Бронепоезда» ни разу еще не упомянул имя Монтесумы, — очевидно, в целях конспирации. Но слова «Ее» и «Она» Акоп выговаривал с придыханием, надраивая их до блеска. Монтесума множеством солнц сияла на небосводе Акопа, а валютное молоко, лившееся из ее щедрых сосцов, обеспечивало ему процветание. Пожалуй, на Акопа можно положиться так же, как и на саму Монти, подумала я — и успокоилась.

— Сколько тебе нужно сейчас? — спросил Акоп.

— Тысяча, — сгорая от стыда, пролепетала я. Акоп вынул из кармана носовой платок, развернул его и старательно отсчитал мне деньги.

— Держи.

— Я напишу расписку…

— Вай мэ! Какая расписка, дорогая? Неужели ты думаешь, что Она…

Я сочла за лучшее заткнуться, наскоро распрощалась с Акопом, передала тысячу поцелуев Монтесуме и покинула гостеприимный кабачок «Севан».

Мы с Рейно снова уселись в «опелек», я вывалила недостающие девятьсот баксов и помахала ими перед носом Рейно.

— Ну, как? Возьметесь за дело? Не говоря ни слова, Рейно достал из бардачка строгую черную папку.

— Это договор. Ознакомьтесь.

— Какой еще договор?!

— Соглашение о намерениях.

— С ума сошли? — Я даже не нашлась что сказать. А Рейно, пользуясь моей растерянностью, живенько всучил мне в руки бумажонку с печатью и щелкнул ручкой.

— И что я должна засвидетельствовать?

— Что вы, такая-то такая-то, нанимаете меня, такого-то такого-то, для выполнения определенных следственных действий. Для чего передаете мне задаток в количестве половины причитающейся мне по договору суммы.

— А сроки? — Мне ничего не оставалось, как включиться в игру. — Сроки определены? И если вы не выполните задание?

— Тогда вы вправе не заплатить мне вторую часть гонорара. А что касается сроков — они стандартные. Две недели со дня заключения договора. После этого я предоставляю вам отчет о проделанной работе. И вы решите, продолжать ли мне заниматься вашим делом. Или нет. Это, соответственно, потребует дополнительных денежных вливаний.

— И что?

— Мы заключим еще один договор.

Во всех бредовых текстах, которые произносил Рейно, была тем не менее своя логика. И я смирилась.

— Валяйте. Где подписывать?

— Сейчас я его заполню, и вы поставите свою подпись.

На заполнение договора ушло добрых десять минут, после чего я с удивлением узнала, что «Я, Сулейменова Варвара Андреевна, нанимаю частного детектива Юускула Рейно (лицензия № 3412856) для расследования дела об убийстве гражданина Эстонской Республики Киви Оле-ва». После этого в документе была проставлена цифра аванса «600 USD», она же увековечена прописью и скреплена моим автографом.

Поставив кляксу на аккуратный листок, я облегченно вздохнула: частный детектив Рейно Юускула поступал в мое полное распоряжение.

Осознав это, я сразу же приступила к допросу:

— Вернемся к фотографиям, которые я купила у вас, Рейно. Кто на них изображен?

— Тео Лермитт, искусствовед…

— Специалист по Юго-Восточной Азии, — сморщилась я. Тайна фотографий оказалась слишком пресной. Что-то подобное я и предполагала.

— Вы тоже в курсе? — Он несказанно удивился моей осведомленности.

— А зачем Олеву Киви понадобился этот искусствовед?

— Видите ли… Около года назад Олев Киви стал получать довольно странные письма угрожающего содержания.

— И Киви не обратился в полицию?..

— Полиции не всегда можно доверять. Есть очень деликатные дела…

— Для которых как раз и существуют частные детективы, — ввернула я.

— Именно.

— И что это было за дело?

— Мне бы не хотелось обсуждать с одним клиентом проблемы другого клиента.

— Но ведь Олев Киви мертв!

— Это ничего не меняет.

Я решила зайти с другого конца.

— Ваше поручение было связано с убийством жены Киви?

— Без комментариев.

— Или с его коллекцией бриллиантов?

— Без комментариев. Письма всегда отправлялись из одного и того же почтового отделения с периодичностью раз в три недели. Разгадка крылась в штемпеле, нужно было только хорошенько изучить его. А все остальное — дело техники.

— И каково было содержание писем?

— Без комментариев, — снова надулся Рейно.

— Ну, тогда скажите хотя бы, откуда они были посланы?

— С ближайшей к дому Тео Лермитта почты. Он — гражданин Швейцарии, но постоянно проживает в Лап-пенранте. Это в Финляндии.

Не так далеко от Эстонии. И совсем недалеко от Питера.

— Значит, вы его засняли за отправлением каких-то писем?

Он ничего не ответил, и я достала из сумки конверт с фотографиями. И вытащила снимок дружеской вечеринки с Филиппом Кодриным в углу.

— А это что за пати?

— Это уже Санкт-Петербург. Дни культуры Швейцарии в России. А прием по случаю открытия выставки из запасников швейцарских музеев.

— А как там оказался Тео Лермитт? Он же специалист по…

Рейно не дал мне договорить.

— Он прежде всего гражданин Швейцарии. А потом уже все остальное… Мы все должны быть гражданами своей страны.

От этой патетической мысли я сразу же почувствовала свинцовый привкус во рту. Эстонцы всегда отличались гипертрофированным патриотизмом, но сквалыга Рейно превзошел все мои ожидания.

— Может быть, вы и налоги исправно платите? — спросила я.

— Конечно. А вы — нет?

— А больше вы никого не знаете? На этом снимке? — я сразу же ушла от скользкой темы.

— Я думаю, что никто другой Киви не интересовал… Но давайте поговорим о ваших делах. Время уже пошло…

…Я вкратце описала Рейно все мои злоключения, вывалила ему на голову все мои подозрения и попросила установить местонахождение Тео Лермитта. И понаблюдать за ним. Очевидно, между Олевом и Тео существовали какие-то трения. Но мы никуда не продвинемся, если Рейно и дальше будет молчать, как партизан.

— Послушайте, Рейно! Мы никуда не продвинемся, если вы и дальше будете молчать, как партизан. Что было в письмах?

Рейно все еще колебался. И тогда я дала залп сразу из всех орудий.

— Мы подписали договор, не так ли?

— Да.

— Я теперь ваш клиент, не так ли?

— Да.

— Но меня обвиняют в убийстве. И в любой момент могут схватить. Я плачу вам деньги, чтобы этого не произошло. Тео Лермитт жил в одной гостинице с Киви. Он был там в ночь, когда произошло убийство. И съехал на следующий день. Разве вы не видите связи между этими событиями?

— Она слишком уж очевидна. Это меня и настораживает. Не думаю, что Тео Лермитт способен на убийство. Мой опыт подсказывает, что шантажисты редко становятся убийцами. Другое дело — жертвы шантажа. Как раз от них и можно ожидать всего, чего угодно… — Рейно понял, что сказал больше, чем следовало

И притих. Должно быть, новопреставившийся Олев Киви погрозил ему пальцем с небес. Или из преисподней.

— Значит, Лермитт шантажировал Киви? — продолжала заколачивать гвозди я.

И Рейно не выдержал. Он достал еще одну (такую же строгую) папку, раскрыл ее и протянул мне лист бумаги. Разнокалиберные буквы, по-детски вырезанные из газет, выстраивались в крошечный текст на английском. Но я так и не смогла прочесть его.

— Что здесь написано, Рейно?

Рейно вздохнул и с выражением зачитал:

— «ВЕРНИТЕ УКРАДЕННОЕ, ПОКА ОНО НЕ УБИЛО ВАС».