Я рассталась с Рейно за десять минут до встречи с Сергуней на «Василеостровской». В полной уверенности, что первым, кого я встречу по выходе из винной галереи «Каса Марэ», будет именно нанятый мною частный детектив.

Рейно был малосимпатичен мне, особенно после того, как заявил, что к транспортным расходам прибавятся расходы на питание (чеки он обещал приложить к отчету; и я молила бога, чтобы ел он в демократичных столовых, а не в навороченных ресторанах). Кроме этого, в его бандитском договоре была статья «непредвиденные расходы». Что это означает, он так и не объяснил мне, намереваясь, очевидно, содрать денег по максимуму.

С такой лохушки, как я.

Но, черт возьми, я уже не была лохушкой! Сидя с бутылкой пива у ларька «АУДИО-ВИДЕО», я вполне здраво рассуждала о Тео Лермитте и об Олеве Киви.

Знали ли они друг друга?

Или были незнакомы? Такой вариант не исключен — не обязательно знать человека, чтобы шантажировать его. Но как шантажист Тео Лермитт явно не преуспел. Отправлять угрозы из почтового отделения по соседству с домом и не позаботиться о прикрытии — даже я не поступила бы так опрометчиво! И что значит «ВЕРНИТЕ УКРАДЕННОЕ, ПОКА ОНО НЕ УБИЛО ВАС».

Распустивший язык Рейно поведал мне, что письма начали приходить в последний год. Каждые три недели Олев Киви получал черную метку, но сломался только два месяца назад. Тогда-то и появился Рейно. Но почему прославленный маэстро Олев Киви обратился к какому-то заштатному частному детективу из заштатного Мыйзакю-ла, где крадут только стираные подштанники с веревок, я понять не могла.

А когда аккуратно высказала свое недоумение самому Рейно, он оскорбился.

— Я работаю в Таллине, Варвара. И в крупных скандинавских городах. Это esiteks! И teiseks — его покойный батюшка и мой покойный батюшка служили вместе на железной дороге…

Теперь мне все стало понятно: совместный перевод стрелок у железнодорожной станции Мыйзакюла — убийственный аргумент. И потом, эстонцы всегда цепляются Друг за друга, как малые дети, и из всех возможных вариантов предпочитают варианты с соотечественниками.

Выяснив это, я сразу же успокоилась.

И только одно обстоятельство не давало мне свободно дышать: что именно украл и чего именно боялся Олев Киви?

Но об этом мог поведать только один человек — Тео Лермитт. И мне ничего не остается, кроме как пустить ищейку Рейно по его следу. Хотя и без ищейки дело ясное: наверняка это связано с камешками, которые с таким увлечением собирал виолончелист. Но почему камешки должны убить его? Или это иносказание — и Киви убьет человек, пришедший за камешками?..

Я едва не подавилась теплым пивом.

Нож.

Нож, который перешел мне по наследству от развороченной груди Олева Киви.

Нож как ничто другое связан и с камнями, и с убийством: камень заключен в нем самом, он сам и является убийцей… Может быть, именно Нож имел в виду Тео Лермитт, посылая свои подметные послания? Но это означает лишь одно: Нож какое-то время был собственностью Олева.

А в это мне верилось с трудом.

Зачем убивать человека из-за Ножа и после всего этого безобразия оставлять Нож в теле?…

Я так запуталась в своих жалких умозаключениях, что Сергуня Синенко, возникший на ступеньках метро, показался мне архангелом Гавриилом из затертого сюжета о Благовещении.

— Давно ждешь? — Сергуня, вопреки обыкновению, даже не чмокнул меня в щеку. Это был дурной знак, и я насторожилась.

И с удивлением обнаружила, что Сергуня опоздал на целых сорок минут. Позволять проделывать такое, да еще с человеком, о котором собираешься писать книгу, — это знаете ли…

— Ты опоздал… Как редакционное задание? Сергуня поднял на меня глаза, и я зажмурилась от нестерпимого света, который они излучали.

— Ты не представляешь, — сдавленным шепотом произнес он. — Участвовал в задержании маньяка.

— Ну да!

— Самого настоящего… Тринадцать трупов за четыре месяца. Все жертвы были в ангорских кофточках. Некрофил крутейший, но при этом читал лекции по культурологии в каком-то вузе.

Я сникла. Наш с Сергуней роман, замешенный на крови Стаса и Олева Киви, сдулся как никчемный воздушный шарик. Я больше не интересовала Сергуню и не вызывала приливов застоявшейся спермы к головке его пениса. Еще бы, что значат два жалких трупа по сравнению с тринадцатью, да еще облаченными в ангорские кофточки!

— Я разговаривал с ним, — выдохнул Сергуня и неловко прикрыл рюкзаком пах. — Его зовут Роман Попов. Умница, энциклопедист, свободно шпарит на латыни, цитировал Плавта и итальяшек. «Due cose belle ha il mondo: Amore e Morte!»

— Чего-чего?

— В мире прекрасны два явления: любовь и смерть.

— Это он так сказал?

— Ну!!! — Сергуня закатил глаза и принялся шарить глазами по площади, прилегающей к метро.

— Что еще он говорил?

Жалкий предатель, клятвопреступник и ветреник раздулся, как жаба семейства Голиаф, и торжественно произнес:

— «Killing is no murder!»

— А это что такое?

— Умерщвление не есть убийство. Крыть было нечем, но я все-таки попыталась выправить ситуацию.

— Ты даже не спрашиваешь, как там Идисюда…

— А что с ним сделается? — беспечно отмахнулся Сергуня. — На его лекции просто ломились…

— На чьи?

— Да на Романа Попова! Из других институтов прибегали. А он лекцию отчитает, ножичек наточит — и шасть в кусты, добычу высматривать. Потрясающий тип. Боже что за человек!!!

— Ты знаешь, что может случиться с Идисюда, если ты будешь пропадать сутками? — Я попыталась вернуть ополоумевшего Сергуню к действительности и с чувством продекламировала:

Вконец отощавший кот

Одну ячменную кашу ест…

А еще и любовь! —

Это Басе. Великий японский поэт.

— Вот! Именно! — Сергуня посмотрел на меня влажными от слез глазами. — Великий! О! Он великий человек. И любил их всех! Все тринадцать жертв! Он рыдал, когда о них рассказывал. «Virginity is a Luxury» — «девственность — роскошь»… А ты мне каким-то Басе мозги паришь…

Последнее утверждение маньяка Романа Попова в вольном пересказе маньяка Сергуни Синенко сразило меня наповал. Так же как и осознание того, что Сергуню я прохлопала. И не могу теперь надеяться на его помощь. Остается только удивляться, что он приехал на встречу ко мне, а не разбил палатку у сизо, где наверняка содержится сейчас его обожаемый насильник-некрофил.

— Он пообещал мне материал на книгу, — Сергуня был близок к обмороку. — Сказал, что я вполне могу стать его летописцем. И даже подарил мне свою брошюрку. Вот, посмотри…

Трясущимися руками Сергуня расстегнул рюкзак и извлек из него сомнительного качества двадцатистраничную книженцию с плохо пропечатанным заголовком:

«Вавилонская блудница: трактовки светские и религиозные».

Я почувствовала себя раздетой, но стоило мне только потянуться за этим фундаментальным трудом, как Сергуня отпрыгнул от меня, как от сколопендры.

— Только в моих руках! — заверещал он. — Это же раритет. Соображать надо!

Соблюдая все правила предосторожности, я склонилась над брошюркой и прочла на ее первой странице:

«МОЕМУ НОВОМУ ДРУГУ СЕРГЕЮ СИНЕНКО С ПОЖЕЛАНИЕМ ОТВАГИ И ВДОХНОВЕНИЯ. РОМАН ПОПОВ».

— Видишь! Назвал меня своим другом… А еще сказал, что наша с ним книга заткнет за пояс Ницше и Фрейда. Что Достоевского можно будет сдать в архив… А еще…

Сергуня вырвал у меня из рук недопитую бутылку пива и сделал несколько судорожных глотков.

— А еще он подарил мне свою фотографию!

— Что ты говоришь!

— Вот, смотри…

Из брошюрки был тотчас же извлечен кодаковский снимок, запечатлевший тщедушное существо с огромным лбом, огромными очками на переносице и едва заметными сизоватыми губами. Как с такими физическими данными можно было отправить на тот свет тринадцать ангорских кофточек, осталось для меня загадкой.

— Красавец, правда? — Вконец ополоумевший репортер любовно погладил фотографию.

— И какие порочные губы! — поддакнула я.

— Ты тоже заметила? — как ребенок, обрадовался Сергуня. — Да это просто скопище пороков. Идеальная модель для Сатаны… Так ее и назову: «Сатана: ненаписанные хроники».

— Кого?

— Да книгу!..

Он перевернул фотографию с какой-то короткой подписью на обороте, и я… Я вдруг вспомнила еще об одной фотографии, которая до сих пор валялась у меня в сумке. Снимок Аллы Кодриной — «Алла. Кронштадт. Мартовские тени». Странно, что до сих пор у меня не доходили руки до этой фотографии. Не мешало бы ею заняться… В самое ближайшее время. А пока…

— Мы идем в галерею вин? — спросила я у Сергуни. — Уже пять минут восьмого. А начало в семь…

Сергуня сразу сник и потерял всякий интерес к действительности.

— Пойдем, конечно, — вяло процедил он. — Ненавижу я все эти светские мероприятия…

— Хотя бы ради меня… — Это был не самый удачный аргумент. Вот если бы Сергуню попросил о том же самом маньяк-культуролог Роман Попов…

— Ладно. Покатили… Вот только скажи мне, есть ли здесь поблизости туалет?..

* * *

Туалета на всем пути следования к винной галерее мы так и не нашли, Сергуня несколько раз порывался соскочить с темы, но я убедила его, что в «КАСА МАРЭ» наверняка найдется отхожее место. Только таким нехитрым способом мне удалось заманить его на Средний проспект, 70, корп.2.

«КАСА МАРЭ» поразила меня своим чрезмерным этнографическим великолепием. У дверей всех приглашенных ожидала парочка в постолах и национальной одежде. При этом парень в барашковой шапке придирчиво осмотрел наши пригласительные, а девица с вышитым петухами платком на голове сунула нам в зубы по куску слоеного пирога с брынзой.

— Плэчинте, — охотно пояснила она. — Молдова приветствует вас!

— А где здесь у вас сортир? — совсем некстати вылез Сергуня.

Девица пожала плечами и указала рукой в глубь галереи. Торжественная встреча со слоеными «плэчинте» оказалась смятой.

— Ты дурак, — шепнула я Сергуне. — Нужно уважать национальные чувства.

— Да ладно тебе. — Сергуня отделился от меня и скрылся в толпе жаждущих накачаться вином, коньяками и дармовой кормежкой.

Я осталась одна.

Но скучать мне вряд ли придется — я поняла это, как только взглянула на сброд с разнокалиберными рюмками, бокалами и фужерами в руках. Из-за Сергуниных восторгов по поводу Романа Попова мы опоздали больше чем на час, А за час простые русские журналисты, допущенные к прозрачному телу молдавских вин, успели нарезаться до безобразия. Со всех сторон меня окружали красные распаренные рожи, спутанные лохмы волос и потные подмышки. А в воздухе стоял нестройный гул и пахло самыми бесстыжими духами и мыслями.

Пока я пробиралась к батарее бутылок, возле которых орудовал штопором еще один деятель в барашковой шапке, меня успели облапать, облобызать и предложить выпить на брудершафт. Самым удивительным было то, что вела я себя, как какая-нибудь послушница разрушенного монастыря Св. Урсулы, — ойкала, взвизгивала и возмущалась.

Боженька вполне мог быть мной доволен. Но окончательно встать на путь исправления мне помешала огромная дубовая бочка, которую выкатили под нестройные вопли и такие же нестройные аплодисменты и улюлюканье.

— Коньяк! — объявила Барашковая Шапка. — «Буку-рия»!

Проклятые писаки ломанулись к бочке, как к чудотворной иконе, и едва не сбили меня с ног. Но в последний момент чья-то сильная рука выдернула меня прямо из середины стада. И та же рука отвела меня в безопасное место — за стойку.

— Спасибо, — проблеяла я и подняла глаза на своего спасителя.

Молдаванин. Типичный молдаванин.

Смоляные волосы, избитые сединой; висячие усы, нос горбинкой, глубоко посаженные темные глаза и губы цвета жженой пробки. Настоящий цыганский барон, за одну ночь заделывающий по двойне.

Цыганский барон склонился ко мне и беспардонно обнюхал мою физиономию.

— Вы не пьете, — едва сдерживая разочарование, сказал он.

— Еще не успела, — начала оправдываться я. — Только пришла.

— Вы журналистка?

Я перевела взгляд на репортерское кодло и обреченно вздохнула.

— Журналистка.

Молдаванин жаждал более исчерпывающей информации. И получил ее. В конце концов, не зря же Сергуня снабдил меня ксивой томной климактерички!

— Римма Карпухова. Газета «Петербургская Аномалия». Я и мой коллега приглашены.

— Пишете о светской жизни? — Для молдаванина он совсем неплохо строил предложения.

— Ну, если различные скандалы можно считать светской жизнью…

— Вы не похожи на журналистку.

Я открыла рот от удивления. По мнению Кайе, в прошлом большой любительницы немытых южных славян, молдаване всегда отличались некоторой безапелляционностью суждений. Но не до такой же степени!.. Или этот тип, как и всякий цыганский барон, не в меру прозорлив?

— Почему не похожа? У меня и удостоверение есть. Хотите, покажу?

— Удостоверение ничего не значит, — продолжал интриговать меня молдаванин. — Вы ведете себя не как журналистка.

— А как должна вести себя журналистка?

— Настоящая журналистка должна набрасываться на выпивку, как только почувствует ее запах. А вы здесь уже десять минут и так ни к чему и не прикоснулись.

— Вы за мной наблюдали…

— Я всегда наблюдаю за всем. Я — хозяин.

Черт возьми, значит, это и есть Аурэл Чорбу! Винодел, обитатель третьего номера гостиницы на Крестовском!

На вид Чорбу было не меньше сорока, а то и сорока пяти, и никогда в жизни я не видела такого вероломного лица. Этот, пожалуй, не задумываясь вырежет всех завсегдатаев придорожной корчмы, а их лошадей сведет на базар в какую-нибудь Чадыр-Лунгу!..

— Почему вы так на меня смотрите? — Чорбу неожиданно улыбнулся, и, в полном соответствии с моими представлениями о злодеях, в глубине его пасти сверкнул золотой зуб.

— Вы — Аурэл Чорбу, — сказала я.

— Верно. Я — Аурэл Чорбу.

— Я хотела взять у вас интервью, — тут же нашлась я. — Вы не будете возражать?

— Сейчас? — удивился он. — Даже не попробовав моих вин?

— Почему… Можно пить и разговаривать.

— Нет, нельзя. — Единственный золотой зуб Чорбу продолжал гипнотизировать меня. — Вина ревнивы, как женщины. Они не прощают, когда ими занимаются между делом.

Ценная мысль.

Сейчас мне придется выбрать, чем заняться — пить с Чорбу или задавать ему вопросы. Лучше, конечно, выпить, — тогда он уверится, что я и есть самая настоящая журналистка.

— Давайте начнем с вин, Аурэл.

— С каких?

— Все равно с каких…

— Так не пойдет, Римма… Я правильно запомнил ваше имя?

— Абсолютно, — кивнула я, больше всего опасаясь, что он потребует мое удостоверение.

— Для начала решите, чего вы хотите больше — сухих, полусухих, десертных, крепких? Может быть, коньяк?

Больше всего мне хотелось сейчас жахнуть водки, но намекать на белоголовое пойло в галерее вин я посчитала неприличным.

— А красное сухое у вас есть?

Аурэл Чорбу покровительственно ухмыльнулся и подбросил в руках невесть откуда взявшуюся темную бутылку.

— Удивительное совпадение. Мне тоже нравятся красные вина… Прошу! «Рошуде Пуркарь», лучшее, что у меня есть.

С проворством заправского бармена он вытащил пробку, разлил вино в хрустальные рюмки и протянул одну из них мне.

— Ничуть не уступает французскому бордо. Видите, как играет?

Я подняла рюмку: вино, действительно, было удивительного темно-рубинового цвета с едва заметным оттенком граната.

— Ну, как? — спросил у меня Чорбу, когда я пригубила так похожий на бордо «Рошу де Пуркарь». — Определите букет?

— Фиалка, — прикрыв глаза, сказала я.

— Правильно, фиалка… И чуть-чуть сафьяна. Он придает бархатистость… У вас задатки дегустатора. А теперь еще одно…

Он быстро поменял рюмки и представил мне новое вино:

— «Негру де Пуркарь»!

«Негру де Пуркарь» оказался сводным братом «Рощу де Пуркарь», но вместо фиалки отдавал черной смородиной. Я вылакала все до капли и мило улыбнулась отцу основателю «Каса Марэ».

Потом были «Виорика» и «Пино» в рейнвейных рюмках; «Романешты» и «Мерло» в лафитных рюмках; «Трандафирул Молдовей» в мадерных рюмках, разливанное море хереса и кагора — и все тот же чертов коньяк «Букурия» на десерт.

И над всем этим великолепием ароматов и послевкусии возвышался хитрый золотозубый дьявол Аурэл Чорбу. Теперь он уже не казался мне цыганом-конокрадом, скорее наоборот — утонченным философом, покровителем лозы, духом коньячной бочки… Глаза его отливали янтарным «Штефан Водэ», лоб искрился соломенным «Флоарэ», а в уголках губ играл рубиновый «Чумай».

За каких-нибудь вшивых полтора часа я нахрюкалась до такой степени, что пришла в себя только в директорском кабинете, на директорском диване, под директорскими руками, осторожно пытающимися лишить меня футболки.

И повела себя как последняя растреклятая девственница: вырвала край футболки из смуглых молдавских пальцев, свела ноги и двинула Аурэла Чорбу коленом в плоский и абсолютно непробиваемый живот.

Он не обиделся.

Напротив, рассмеялся, запрокинув массивную голову, и покровительственно потрепал меня по щеке.

— Ай, молодец! Честная девушка, хотя и плохая журналистка…

Кем-кем, а честной девушкой мне еще быть не приходилось. И от этой немудреной похвалы все выпитые вина наперегонки бросились мне в голову.

— Это почему же?

— Настоящая журналистка никогда не упустит случая переспать с влиятельным человеком…

— А вы влиятельный человек?

— Должны знать, раз собирались брать у меня интервью. Так как, будете брать?

Двусмысленность последней фразы развеселила меня, и я тоже позволила себе улыбнуться.

— Не буду.

— Почему? — он даже не удивился.

— Передумала.

— И правильно. С вами мы будем пить вино и разговаривать о более приятных вещах.

— Это о каких же?

Аурэл Чорбу прошелся по кабинету, Вытащил из шкафа поднос с фруктами и еще одной (о, боже!) бутылкой вина.

— О вас. Обо мне. О вашем городе. О моих виноградниках…

Наблюдая за тем, как Аурэл Чорбу разрезает фигурным ножиком яблоко, и борясь с остатками мягкого винного хмеля, я принялась размышлять над тем, почему из всего журналистского вертепа молдаванин избрал для приставаний именно меня.

Никаких поводов я ему не давала, за руки не хватала и в штаны не прыгала. Или все дело в неизбывном клейме дамы полусвета?..

Нет, черт возьми!

Если бы он принял меня за потаскуху, он вел бы себя совсем иначе. Но он не хотел тупо взять меня, он хотел мне понравиться! Осторожно, шаг за шагом понравиться. Это было что-то новенькое в моих отношениях с мужчинами. Но тогда зачем он залез мне под футболку?

— Зачем вы залезли ко мне под футболку? — спросила я.

— А разве вам никогда не залезали под футболку? — удивился он.

— Но зачем это сделали вы?

— Скушайте яблочко, — Чорбу протянул мне половинку восхитительно упругого «джонатана». — Молдавское…

— Вы не ответили. — Я вонзила зубы в мякоть и укоризненно посмотрела на него.

— Я просто любовался вами. Только и всего. Хотел посмотреть, как спит ваша кожа.

Это было поэтично. Как раз в духе японского поэта Басе, о существовании которого я узнала накануне.

— Я сразу вас заметил. Еще когда вы вошли с этим своим коллегой, — продолжал вовсю откровенничать Чорбу. — И подумал: какая симпатичная девушка. Жаль, что журналистка.

— Ничего не поделаешь.

— А потом, когда вы так легко отличили фиалку от черной смородины… И обнаружили запах полевых цветов в «Извораше»… Может быть, поедем куда-нибудь?

— Куда? — Несмотря на двадцатилетнюю разницу в возрасте, я вдруг поймала себя на мысли, что мечтаю о жженой пробке его губ.

— На Крестовский. Я там всегда останавливаюсь. Маленькая гостиница, все очень респектабельно…

Очарование Аурэла Чорбу растаяло, как звуки вальса «Дунайские волны». Хороша же я буду; если вернусь на Крестовский, в ту самую мышеловку, из которой едва выскочила. А уже знакомым охранникам останется только завести мне руки за спину и сдать гиене из ФСБ Лемешонку, как довольно остроумно заметила Монтесума…

— Гостиница на Крестовском? — Я с хрустом доела яблоко и прополоскала рот коллекционной «Изабеллой». — Не та ли гостиница, в которой недавно укокошили известного виолончелиста?

— Та самая, — с готовностью подтвердил Чорбу. — А вы откуда знаете?

— Там не так много гостиниц. И потом, я ведь журналистка. А журналистам хорошо известен этот прискорбный инцидент.

— Да какая разница! Мы же не понятыми туда поедем. Вы будете моей гостьей..

Гостьей я уже была и хорошо помнила, чем это кончилось.

— В другой раз.

— Другого раза не будет. Через три дня я уезжаю к себе в Кишинев.

— А что там вообще произошло, в гостинице? — Я самым топорным образом подталкивала Аурэла Чорбу к нужной теме.

— Я не вдавался в подробности. Хотя они довольно пикантные. Его убила женщина.

— Да, я читала об этом.

— Должно быть, из-за неразделенной любви, — добавил молдаванин, слегка шевеля меланхоличными усами. — Все преступления в мире совершаются женщинами и только из-за неразделенной любви. В меня самого стреляли три раза.

— Что вы говорите! — изумилась я. — И кто?

— Женщины, на которых я не женился. Они очень переживали.

— Но в конечном счете…

— В конечном счете я пользуюсь услугами проституток. Хоть эти не требуют обручального кольца на палец. — Как и всякий большой поэт, Аурэл Чорбу был предельно циничен. — Десять лет я общаюсь только с блудницами. Но сегодня… Вы такая невинная…

Я едва не рухнула с дивана, Пошеруди рогами, бедняжка Аурэл, тоже, нашел Орлеанскую девственницу!..

— Ну так как? — подстегнул меня Чорбу. — Поедем на Крестовский?

— Я перестану быть невинной, если соглашусь поехать с вами сегодня, после двух часов знакомства, — резонно заметила я.

— А после, например, трех? Или пяти? — Он стремительно повышал ставки.

— Ненавижу гостиницы VIP-класса. Ненавижу охранников…

— Ну, положим, охранники у нас тише воды ниже травы — после того, как произошел тот самый, как вы говорите, «прискорбный инцидент», их всех заменили… Да и зайдем-то мы не через центральный ход… Никто не увидит.

— Не через центральный? Никто не увидит?! — изумление мое было неподдельным. — Разве такое возможно?

— Ну, конечно…

Я затолкала в глотку очередную порцию «Изабеллы» и глубоко задумалась. Аурэл Чорбу, сам того не подозревая, открывал передо мной невиданную перспективу: вернуться на место преступления и еще раз посмотреть на все — теперь уже другими глазами. Но…

Как на все это посмотрит он сам: малознакомая подвыпившая телка с радостью прыгает к нему в кровать… Я ущипнула себя за подбородок: ты ли это, Варвара Андреевна Сулейменова? Ты ли это, девочка по вызову? Ты ли это, сексуальная доппаечница?..

Аурэл Чорбу, видя мои колебания, приблизил улыбающиеся усы:

— Вам ничего не угрожает, Римма. Я старый, мудрый, уставший от жизни человек…

О, сколько неподдельной грусти было в его голосе! Невинная, малоопытная крошка сразу бы поверила в искренность его лживых слов. И я сделала вид, что поверила, — в полном соответствии с новым для меня образом целки-невидимки.

— Хорошо…

По телу молдаванина пробежала легкая дрожь. Он взял мою (совсем не сопротивляющуюся!) руку и приложил к лицу. И сразу же ладонь закололи жесткий подшерсток щетины и мягкий войлок усов.

— Вы дарите мне лучшие минуты в этом городе!…

Я вздохнула: а что уж говорить обо мне самой?..

…Спустя несколько минут мы уже выходили из кабинета. Аурэл отправился в торговый зал — разгребать последствия вечеринки, я же — изгонять из организма излишки коллекционных вин.

И у ватерклозета нос к носу столкнулась с Сергуней. Он вышел оттуда с легкой улыбкой на лице и с брошюркой Романа Попова под мышкой.

— А ты все гуся дергаешь. — Я укоризненно посмотрела на синенковский пах. — Не злоупотребляй мастурбацией, Сергуня… От этого ладони шерстью покрываются.

— Много ты понимаешь, — огрызнулся он. — Думаешь, если завалила каких-то несчастных двух хануриков, то все тебе позволено? Есть и покруче тебя. И ничего, не выпячиваются. И не поучают…

— Прости. — Ссора с Сергуней не входила в мои планы. — Прости.

— Да ладно… — Он тоже пошел на попятный и с надеждой спросил:

— У тебя планы на сегодня?

— В общем, планы.

— Когда вернешься?

«Лучше б — никогда», — сквозило в его отрешенном, очарованном маньяком-некрофилом взгляде. Да, черт возьми, битву за криминального репортера Сергея Си-ненко я проиграла окончательно!

— Не знаю…

— Если меня не будет, — покорми Идисюда. И песочек ему поменяй, хорошо?

Хоть от дома не отказывает — и то радость. Я перевела дух и кротким голосом домохозяйки произнесла:

— Конечно… Я вот о чем подумала, Сергуня… Может быть, мы начнем? С завтрашнего дня…

— Что — начнем? — не на шутку перепугался он.

— Книгу писать. Я созрела и готова поведать тебе некоторые подробности из жизни женщины, убившей дву… Договорить я не успела.

— Знаешь… Только не обижайся, пожалуйста, — Сергуня виновато улыбнулся. — Ты молодец… Хладнокровная. Бесстрашная. И история у тебя замечательная… Но на книгу она не потянет. Извини. Так, статейка… И на подвал не наберется. А статейки меня уже не интересуют. Профессионально вырос. Вот так.

— Понятно, — я щелкнула кончиками пальцев по брошюре, торчащей из Сергуниной подмышки. — Вавилонская блудница.

— Без обид?

— Конечно. Но…

— Но ты все равно можешь пожить у меня… Ты мне не мешаешь…

Я благодарно ткнулась в его щеку — холодную и равнодушную, как засиженный голубями памятник Сергею Мироновичу Кирову.

Отныне рассчитывать на связи Сергуни не приходится. И откуда ты только взялся, культуролог Роман Попов?..

…Когда я появилась в галерее, стройные ряды винных бутылок уже одержали победу над шайкой журналистов. Полную и окончательную. Платки с петухами, нанятые предусмотрительным Аурэлом Чорбу, приводили в порядок поле боя: выносили битые черепки, складывали в пакеты ошметки мамалыги и плэчинте, подтирали блевотину и разлившееся вино. А Барашковые Шапки складировали у выхода особенно отличившиеся в битве журналистские тела.

Я подошла к Аурэлу и философски произнесла:

— Придется делать еще один ремонт.

— После русских всегда приходится делать еще один ремонт, — так же философски ответил мне Чорбу. — А все почему?

— Почему?

— Потому что вы относитесь к жизни, как к водке: обжечь нутро и поскорее забыться. А к жизни нужно относиться, как к вину: сделать маленький глоток и почувствовать послевкусие. Послевкусие — вот что важно.

* * *

Мы добирались до Крестовского больше часа. И все из-за проклятого удивительного вина, которым был забит микроавтобус Аурэла Чорбу. Бутылки были везде — на сиденьях и под сиденьями, в плетеных корзинах и льняных полотенцах; в яблоках, в давленой черешне, в подсохших лепестках цветов.

— Вино не терпит одиночества, — поучал меня Аурэл Чорбу, перебирая лепестки в жестких пальцах. — Так же, как и мужчина. И обожает поклонение. Так же, как и женщина.

Теперь я была более осмотрительна: дегустировала еще неизвестные мне сорта наперсточными дозами и старалась сохранять ясную голову. Тем более что молдаванин обращался именно к моей голове. На все остальные части тела ему было ровным счетом наплевать.

Это потрясающее ощущение — чувствовать себя чуть более хмельной, чем на самом деле. И чуть более умной. Может быть, именно это и есть настоящая жизнь, к которой нужно относиться, как к послевкусию?..

У въезда на Крестовский Чорбу остановил свой микроавтобус, достал еще одну бутылку вина и позвал меня наружу:

— Идите сюда, Римма.

Я повиновалась.

Молдаванин подвел меня к старой липе — почти отцветшей, но еще сохраняющей тонкий приторный аромат — и снова откупорил бутылку.

— А бокалы? — удивилась я.

— Подставляйте ладони, — подмигнул мне Чорбу. — Только сожмите их крепче.

Я сложила ладони лодочкой, и он осторожно налил в них вино. А потом припал губами к этой импровизированной чаше. И быстро добрался до дна.

— А теперь? — спросила я, холодея от предчувствий.

— А теперь — вы.

Я перехватила бутылку пальцами, подсушенными неторопливым молдавским ртом, и опрокинула ее в живой Ковшик ладоней Аурэла.

— Можно?

— Пейте, — позволил мне Чорбу.

Вот что было гвоздем вечера — вино из рук мужчины! Самая натуральная сцена соблазнения, как же я раньше этого не поняла?! Но думать об этом не хотелось — во всяком случае, до тех пор, пока не закончилось вино.

— Ну, как? — спросил у меня он.

— Потрясающе.

— Определите букет? Я задумалась.

— Немного базилика — но это вино, не вы…

— А я?

— Металл… Чуть-чуть дерева… Нет, пожалуй, только металл. Но не обычный… Очень старый… — Слова выскакивали из моего горла без всякой посторонней помощи.

— Потрясающе! — Аурэл Чорбу коснулся большим, сладким от вина пальцем моего подбородка. — Как называется ваша газета?

— «Петербургская Аномалия», — с трудом вспомнила я.

— Похоже. У вас аномальный нюх. Такой нюх воспитывается десятилетиями. Или дается от бога. Вы не молдаванка?

— Нет.

— Может быть, румынка?

— Нет.

— И даже не француженка? Не итальянка из Пьемон-та? И не имеете никакого отношения к винограду?

— Никакого.

— Тогда я ничего не понимаю… Идемте. Мы вернулись к автобусу, Аурэл забросил в рот горсть черешни, повернул ключ зажигания и посмотрел на меня.

— А хотите знать, что почувствовал я?

Нет. Только не это. Если позволить молдаванину исследовать меня и дальше, то он наверняка наткнется на два трупа у береговой линии моей отчаявшейся душонки. Два трупа, которые, возможно, сам и подложил…

Нет. Вить из себя веревки я не позволю. Нет.

— Да, — потупив глаза, сказала я. — Я хочу знать, что почувствовали вы.

— Чужую кожу. Не вашу. Чужую кровь. Не вашу. И Meталл. Он тоже не ваш. И тоже необычный. И тоже очень старый…

От сладкого и какого-то невесомого испуга я щелкнула зубами и потянулась за черешней.

— Что скажете? — доморощенный молдавский поэт подмигнул мне и погладил усы.

— Даже не знаю. Это хорошо или плохо?

— Это замечательно. Вы не похожи на других женщин.

— На блудниц? — на всякий случай уточнила я. Аурэл Чорбу рассмеялся, и его фикса сверкнула в темноте, как прожектор.

— Поехали…

…Он заглушил двигатель в сотне метров от гостиницы, неподалеку от кустов жимолости, за которыми совсем недавно поджидал клиентов шофер Гена, так слу-л чайно сосватавший мне коллекционера Дементия.

— Идемте, Римма. Обещаю вам романтический взлом гостиницы. А потом мы отметим это событие коньяком «Дойна». Двадцать пять лет выдержки, исключительный ванильный букет.

— А как же камеры слежения по периметру? — спросила я.

— А вы откуда знаете о камерах слежения? Действительно, откуда я, рядовой газетный мусорщик, приставленный к псевдосветской помойке, могу знать об особенностях периметра VIP-гостиницы на Крестовском?

— Мой коллега… С которым мы пришли в вашу галерею… — быстренько выкрутилась я. — Он как раз занимается этим делом. Он мне все и рассказал.

— Он ваш любовник?

— Нет. Он любовник всех самых громких преступлений в этом городе, — выложила я всю убийственную правду-матку о Сергуне. — Ни на что другое у него не хватает времени.

— Понятно.

— А убийцу виолончелиста так и не нашли?

— Надеюсь, что не найдут, — с искренним сочувствием произнес Чорбу. — Женщину должен наказывать бог. Или дьявол. Женщина выше человеческого суда. Так же, как и вино.

Выслушав эту сомнительную с правовой точки зрения тираду винодела, я подумала о Монтесуме: Аурэл Чорбу — вот кто нашел бы общий язык с идейной мужененавистницей! Да еще смочил бы этот язык коньяком «Дойна» двадцатипятилетней выдержки.

Чорбу подтолкнул меня к кустам жимолости, а после этого влез в них и сам. Некоторое время мы простояли в опасной близости друг от друга. Я даже приготовилась к поползновениям лукавых молдавских усов, но ничего подобного не произошло.

— Теперь-то что? — спросила я.

— А вот что.

Он нагнулся и, подсвечивая себе спичками, зашарил руками по траве.

— Здесь проходит кабель, — принялся объяснять он. — Нагнитесь и сами увидите.

Я присела рядом с Чорбу и заглянула в маленькую металлическую коробку, удачно замаскированную дерном. В коробке находился какой-то цилиндр с двумя довольно внушительного вида близко стоящими штырями. На штыри были наброшены тоненькие провода.

— Электрическая цепь, — пояснил мне Чорбу. — Понимаете что-нибудь в электрических цепях?

— Ни уха ни рыла, — честно созналась я.

— Я тоже. Но это неважно. А теперь смотрите. Он вытащил из кармана довольно длинную деревянную зубочистку, плашмя завел ее над обоими концами проводов, легонько приподнял их и освободил от штырей. А потом поджег еще одну спичку, положил ее прямо под зубочисткой — и закрыл электронный тайничок.

— А теперь бежим, — блестя влажными глазами, шепнул мне сорокапятилетний мальчишка.

— Куда?..

Но Чорбу не дал мне договорить. Мы перемахнули невысокий, по-европейски застенчивый заборчик, пробежали по слабо освещенным плитам двора и уткнулись в заднюю дверь гостиницы.

— Объясняйте, — переводя дыхание, потребовала я.

— Зубочистка горит ровно тринадцать секунд. Потом провода падают на штыри, становятся на место, цепь замыкается, и камера снова начинает работать. Но тринадцать секунд у нас всегда есть.

— Просто находка для домушников. — «И для убийц со стороны», — мысленно добавила я. — Кто вам открыл эту механику?

— Электрику, — поправил Чорбу, берясь за ручку двери. — Одна старая поклонница Ильи Слепцова. Актера. Знаете такого?

— Впервые слышу, — не моргнув глазом, соврала я.

— Странно… Все женщины должны знать Илью Слепцова… Но тем не менее он тоже живет в этой гостинице.

— А вы тоже поили ее вином из рук? — с неожиданной ревностью спросила я Чорбу. — Эту поклонницу?

— Нет. Только коньяком и только из рюмок. Мы просто как-то выпивали вместе — Илья, немец Гюнтер, еще какой-то иностранец и секретарь покойного виолончелиста. Тогда-то воздыхательница Ильи и показала нам, как влюбленная женщина может обвести вокруг пальца любую технику. Обожаю влюбленных женщин… — Чорбу со значением посмотрел на меня. — А вы, случайно, не влюблены?

— Нет. — Голос мой прозвучал довольно тускло.

— Жаль. Женщина всегда должна быть влюблена….

…Мы прошли через кухню, в которой не было никого, кроме спящей груды салата в миске, и вышли в пустой бар.

Пустой — так мне показалось сначала.

Но, присмотревшись, я обнаружила гнусного, пакостного, мерзостного, плохо говорящего по-русски Калью Куллемяэ!

При виде этого совсем не забытого песочного человека из приснопамятной Эстонской Республики у меня подкосились ноги. Вот кого я напрочь выкинула из головы — пресс-секретаря покойного маэстро! Но что он делает здесь до сих пор? Наверняка тело Олева Киви уже перевезено на историческую родину.

А Чорбу уже волок меня к столику с Калью, будь он трижды неладен.

— Тэрэ-тэрэ, — заплетающимся языком поздоровался секретарь в отставке и скользнул по мне равнодушным взглядом.

Еще бы! За последние несколько дней я кардинально изменила внешность и даже перетрясла внутренности. А Калью видел меня совсем недолго, чтобы теперь узнать.

— Водка? — укоризненно покачал головой Чорбу.

— Ваш коньяк, — возразил Калью и уставился на меня. — Это кто?

— Самая замечательная девушка этого города и этой ночи, — витиевато представил меня Чорбу.

Ну, конечно же, он не узнал меня! У меня были другая стрижка и другая одежда. И другое лицо, и другие глаза, совсем по-другому смотрящие на мир.

— Когда уезжаешь? — поинтересовался молдаванин.

— Еще не знаю… Дня через четыре. Выпьете со мной?

Чорбу отрицательно покачал головой и, подхватив меня под руку, направился к выходу из бара.

— Кто это? — шепотом спросила я.

— Пресс-секретарь покойного виолончелиста, — пояснил Чорбу.

— А почему он до сих пор здесь?

— Понятия не имею. Спросите его сами, если хотите. Последние несколько дней он вообще не вылезает из бара, бедолага. Я его двумя канистрами коньяка снабдил, но здесь и коньяк не поможет… Впечатлительный парнишка.

Я обернулась на «впечатлительного парнишку». Он, сгорбившись, сидел за столом в позе мальчика, вынимаюшего занозу. Фотографическое изображение этого злосчастного мальчика висело в таллинском полицейском департаменте и было не лишено аллегорического смысла. Мальчиком выступала свободная от пороков Эстония, а занозой, от которой необходимо избавиться, — все мы, антисоциальные элементы.

И, сама не зная почему, я впервые посочувствовала Калью и его покатым женственным плечам. Кто знает, может быть, он был тайно влюблен в своего патрона и теперь искренне страдал.

Так, размышляя о прихотливости человеческих отношений, я поднялась в номер Аурэла Чорбу. И даже задержалась на пороге, чтобы ощутить торжественность момента. За годы, проведенные на Крюках Любви всех форм и расцветок, я впервые входила в гостиничный номер не как какая-нибудь «изенбровая бикса» .

А как «самая замечательная девушка этого города и этой ночи».

Но дальше этого витиеватого, подванивающего кишиневской давленой черешней титула дело не пошло. Аурэл Чорбу и не думал ко мне приставать. Настолько откровенно не думал, что досадный эпизод с футболкой в его кабинете терял всякий смысл.

Тогда зачем он пригласил меня сюда? Да еще провел в гостиницу таким странным способом? Да еще напоил двадцатипятилетней старушкой «Дойной»? А теперь смотрит на меня развеселыми коньячными глазами.

— Просто так, — неожиданно сказал Чорбу и сунул в рот чубук старенькой трубки. Я вздрогнула.

— Я позвал тебя просто так. Мне нравится на тебя смотреть.

— И все?

— И все. От вина и от женщины нельзя требовать больше того, что они могут дать.

— А откуда вы знаете, что я могу дать? — Мои профессиональные навыки были поставлены под сомнение и я немедленно взбунтовалась.

— Я вижу. Я уже говорил тебе: я всегда все вижу и всегда наблюдаю за всем. Я — хозяин…

И тут я с ужасом поняла, что снова набралась — второй раз за эту ночь. Но было уже поздно: мои руки обвили шею молдаванина, а губы ткнулись ему в усы. Усы были мокрыми от коньяка, а в их зарослях затерялись фиалка, базилик и черная смородина. И чуть-чуть граната. И чуть-чуть полыни…

— Так я и думал, — шепнул мне на ухо Чорбу, когда я наконец закончила терзать его усы. — Целоваться ты не умеешь.

От подобной клеветы я едва не задохнулась и еще крепче обхватила его за шею. И нащупала крошечную косичку, в которую были собраны его волосы. Его смоляные, избитые сединой волосы. Интересно, у японского поэта Басе была та же прическа?..

Но что бы ни думал по этому поводу давно умерший Басе, задорная косица смотрелась у сорокапятилетнего мужика явным атавизмом. Также, как и неухоженные усы. Так же, как и золотой зуб. Также, как и жилетка, прошитая конским волосом. Так же, как и пахнущие терпким потом подмышки. Уехать бы с ним, даже без обручального кольца на пальце, — и жить в кирпичном доме, рожать каждый год по двойне, доить коз, подвязывать лозу и давить какой-нибудь шардонне голыми пятками…

Шардонне.

Почему я вспомнила о шардонне?

Виноград сорта шардонне нравился Монтесуме-Чоколатль. Монтесума попала в затруднительное положение из-за меня. А я попала в затруднительное положение из-за убийцы Олева Киви. И совсем не факт, что этот убийца не сидит сейчас передо мной. Так почему я пялю на него глаза и ничего не могу с собой поделать?

Не мешало бы прислушаться к себе.

Но тело мое молчало. Да и тело Аурэла Чорбу наверняка помалкивало.

И все же, все же…

Траченный молью, горбоносый, заскорузлый молдавский крестьянин был совершенно ослепительным мужиком. Такой вполне мог заколоть виолончелиста и оставить Нож в груди: исключительно из любви к широким жестам. Исключительно…

— Да ты, я смотрю, засыпаешь, — как сквозь вату донесся до меня голос Чорбу. — Идем-ка в кроватку.

Он осторожно снял с меня ботинки и перенес на кровать. И я тотчас же закачалась на волнах выпитого за вечер вина. И дождь за окном… Или это Аурэл принимает душ, чтобы лечь рядом со мной и научить меня целоваться?.. Что ж, он не встретит никакого сопротивления с моей стороны. Зато как чудесно будет увидеть во сне его виноградники!.. А утром проснуться и…

Я подскочила как ужаленная: к моему величайшему изумлению, весь хмель куда-то пропал. Исчез. Выветрился сам собой. И все потому, что один раз я уже проснулась утром в этой гостинице. Этажом выше. И обнаружила бездыханный труп рядом с собой!..

Так стоит ли испытывать судьбу дважды?

Аурэла Чорбу в комнате не было. Что ж, тем лучше теперь я буду избавлена от тягостных объяснений.

Я подхватила ботинки, бросила прощальный взгляд на спиртное, которым был приправлен номер экзотичного молдаванина. И, осторожно прикрыв за собой дверь, оказалась в коридоре.

О том, что Аурэл Чорбу ринется за мной, я нисколько не беспокоилась.

Не ринется.

Он достаточно мудр, чтобы уважать чужой выбор.

Усевшись на мягкий, скрадывающий любой звук ковер, я зашнуровала ботинки и огляделась. Прямо позади меня оставался номер Чорбу. Если стоять к номеру спиной, то слева, в № 1, живет немец Гюнтер Кноблох. А справа — в № 4 — Калью Куллемяэ. И все они выпивали в одной компании с молдаванином и актером Ильей Слепцовым. Странная компания, ничего не скажешь. Что общего у Слепцова и Куллемяэ или у Гюнтера Кноблоха со всеми остальными? Представить бизнесмена-аккуратиста из Гамбурга, пожирающего коньяк крестьянина-забулды-ги из Молдавии, я была не в состоянии.

И потом — Тео Лермитт. Пятым в этой компании был Тео Лермитт, Чорбу так и сказал — «и еще какой-то иностранец». Но почему умница Аурэл никак не определил его? Да еще кисло улыбнулся, упоминая о нем. «Еще какой-то иностранец» — слишком расплывчатая формулировка. И слишком унизительная. Хотя всех остальных участников попойки он назвал — если не по имени, то хотя бы по профессии. А Тео Лермитга — нет. Хотя специальность гражданина Швейцарии, проживающего в финском городе Лаппенранта, должна была согреть душу поэта.

Должна была согреть — и не согрела.

О боже, мне никогда и ни в чем не разобраться!..

Я прошла до конца коридора, уставленного большими напольными вазами с цветами, и оказалась перед запасной лестницей. На то, чтобы изучить ее, мне хватило нескольких минут: внизу, на первом этаже, она упиралась в несколько комнатушек при кухне; здесь же имелся выход в бар.

А наверху, на третьем, сияла (теперь уже в гордом одиночестве) мелодраматическая звезда Илья Слепцов. Остальные соседи по этажу — Тео Лермитт и Олев Киви — уже оставили звезду.

Судя по всему, навсегда.

Подходить к двери номера Олева Киви, который мне пришлось покинуть при таких трагических обстоятельствах, я не стала. Да и ко всем остальным тоже. Потому что факт оставался фактом: войти в номер и выйти из номера Киви мог кто угодно из находившихся в гостинице.

Предаваясь этим невеселым рассуждениям, я спустилась вниз, на второй этаж, и возле первой в шеренге напольной вазы нос к носу столкнулась с Полиной Чарской.

Очевидно, Эта Сука вернулась с ночных съемок и была не в самом лучшем расположении духа. Но настроение у нее испортилось окончательно, как только она увидела меня.

На узнавание ушло несколько секунд. Ее горящие мрачным огнем глаза округлились, ноздри раздулись, а в спутанных от бессонницы волосах пробежал разряд. Я вдруг подумала о том, что стоит ей раскрыть рот, как из него тотчас же вылетит шаровая молния.

— Привет, — смиренным голосом произнесла Чарская. — По-прежнему не хотите оставить меня в покое?

Встреча с Чарской никак не входила в мои планы, и потому я ограничилась лишь неопределенной улыбкой. А потом мне пришла в голову мысль о просьбе Кайе, так жаждавшей заполучить автограф Этой Суки. После всего, что Кайе для меня сделала, глупо будет не воспользоваться случаем и не порадовать будущую роженицу…

— Я отниму у вас немного времени, — издалека начала я.

— Заходите.

— Все вопросы можно решить и в коридоре…

— Заходите.

Голос Чарской сорвался, рука впилась в мой локоть, и мы — пришпиленные друг к другу, как партнеры в бальном танце «ча-ча-ча», — ввалились в номер. Чарская повернула ключ в замке и спрятала его в задний карман джинсов. И с каким-то странным вожделением посмотрела на меня.

— Вас зовут Кайе.

Я сморщила переносицу: жонглирование именами не доведет меня до добра. Определенно. Но Чарской я представлялась именно как Кайе, и картонный меч моего совсем не идеального эстонского не на шутку напугал Эту Суку…

— Да. Прошлая встреча не совсем задалась… Автограф звезды — вот что главное! Вот что является сверхзадачей!

— Отчего же? Очень задалась… — Чарская приподняла одну бровь. — А как поживают ваши доверители, за которых вы так ратовали? Наследники Олева Киви?

— Спасибо. Хорошо…

Я все еще не понимала, куда она клонит. Но меня насторожило имя Олева: вернее, то, как произнесла его Чарская. Никакого страха, никакого отчаяния, никакой безысходности. Похоже, Олев Киви перестал пугать взбалмошную кинозвезду, и теперь она досадовала на себя:

«Как могло случиться, что я, Полинька Чарская, приняла за Сатану чучело, набитое требухой, газетными передовицами и нотными сборниками для начинающих?!»

— А видеопленка?.. Вы понимаете, о чем я говорю.

Опять история с кражей драгоценностей! Вот только Чарская ведет себя совсем иначе, чем в первый раз, когда мы зависли в строительной люльке над Питером. Или она все-таки достала пленку, или…

— У меня нет информации по этому поводу, — благоразумно открестилась от пленки я.

— Ах, нет информации!..

Чарская даже не смотрела на меня. Глаза ее судорожно обшарили номер и наконец остановились на керамической лампе в попсовом латиноамериканском стиле.

— Значит, никакой информации! Ты, … чухонская профурсетка!!! Зато у меня есть … информация. Да я с ней твоим … долбаным доверителям матки повыворачиваю!

Серьезность намерений Чарской подтвердила попсовая лампа, полетевшая мне в голову. Я увернулась, как обычно уворачивалась от слюнявых клиентских поцелуев, и лампа с оглушительным грохотом разбилась о стену.

— Я не понимаю, — пискнула я, схоронившись за ближайшим креслом. — Что происходит?

— Ах, ты … не понимаешь! Я тебе сейчас объясню, … сучье вымя!!!

После упоминания о вымени я еще добрых десять минут наслаждалась самыми изощренными матами в самых изощренных комбинациях и по осколкам пыталась определить, что же именно швыряет в меня Чарская. Кроме уже упомянутой лампы, в числе подручных средств оказались: телефон, две бутылки шампанского, застекленная репродукция картины Петрова-Водкина «Купание красного коня», инкрустированное перламутровыми вставками бра, ваза со свеженькими толстощекими розами, несколько бокалов, чашки, эксклюзивные авторские духи «Noa Noa» немца Отто Керна (ненавижу бундесовую парфюмерию)…

На этом запас бьющихся предметов был исчерпан, и Эта Сука перешла на предметы небьющиеся. Но после пары тяжелых рэперовских ботинок, кожаного саквояжа и сотового пыл Чарской несколько поугас. Да и в дверь осторожно постучали.

Должно быть, обслуживающий персонал забеспокоился, решила я — и мысленно вознесла хвалу богу гостинично-туристического бизнеса.

— У вас что-нибудь произошло, Полина Юрьевна? — раздался за дверью чей-то приглушенный вкрадчивый голос.

— Пошел на хрен отседова, … фраер крученый! Я вашу … гостиницу урою…

— Мы просто волновались, — не унимался голос.

— Все … волнуются! Одна я не волнуюсь!

— Если вам что-нибудь понадобится…

— Ничего мне не понадобится … мать! О, господи, отдохнуть не дадут творческому человеку!

На некоторое время в номере воцарилась тишина. Ободренная таким поворотом дел, я высунула голову из-за кресла. Полина Юрьевна Чарская стояла посередине номера, широко расставив ноги и скрестив руки на груди.

— Я, конечно, понимаю, что женщин и верблюдов нужно бить, — вполне миролюбиво произнесла я. — Но, может быть, просто поговорим для начала?

— Ваша чухонская гоп-компания полгода держала меня на крючке — без всяких объяснений. А теперь ты хочешь поговорить? Ну, хорошо… Поговорим.

Она грациозно обошла меня, подняла свой кожаный саквояж и достала оттуда плоский футляр довольно внушительных размеров. И бросила его мне.

— Узнаешь?

Я открыла футляр: в его бархатной подушке были утоплены колье, сережки и кольцо. Самые настоящие, ярко сверкающие бриллианты! Не тот ли это гарнитур, который Полина Чарская попыталась стянуть из сейфа Олева Киви?

Но тогда каким образом он попал к Этой Суке сейчас? И почему она обращается с таким великолепием столь непочтительно?

— Узнаешь? — еще раз со смаком повторила Полина. — Виолончельная отрыжка.

— Но как он… Как он оказался у вас?

— У меня? Нет, не у меня. У нашего художника по реквизиту. Этот подлец купил его в антикварной лавочке. Для сериала. Поздравь меня, в следующей серии я буду таскать все это на себе.

— В конце концов, ты этого хотела. Лучше бы я не произносила этих слов! Чарская снова начала озираться в поисках тяжелых предметов.

— Телевизор, — подсказала я машинально. — Разбивается со свистом, и у жертвы никаких шансов.

Мое замечание несколько отрезвило Чарскую. Она вздохнула, на несколько мгновений исчезла в спальне и вернулась оттуда с двумя (еще не разбитыми) бокалами и бутылкой бренди.

— Будешь?

Винные пары наперегонки бросились мне в голову, нашептывая: «Остановись, Варвара! На сегодня достаточно!»

— На сегодня достаточно.

— А я выпью. Обмою камешки.

Чарская небрежно бросила драгоценности в бокал, из-за чего бренди немедленно вышел из берегов, и лихо опрокинула в себя мутноватую жидкость.

— Ты, я смотрю, не рада…

— Не рада? — Чарская захохотала. — Да я просто счастлива! Особенно если учесть, что все это время я убивалась по подделке! По подделке! По подделке!!!

Мне показалось, что еще секунда — и сумасшедшая актриса забьется в падучей. Но ничего подобного не произошло. Она снова припала к бренди, который, судя по всему, довольно успешно гасил пожар ее ярости.

— Никакие это не бриллианты, — глухим, абсолютно мертвым голосом произнесла Чарская. — Самый обыкновенный горный хрусталь! О боже, горный хрусталь по сто тридцать баксов за кэгэ. Хорошо ограненный горный хрусталь и позолоченное серебро! Фальшивка!.. А я — дура! Хотела стибрить фальшивку и попалась на этом! А этот скот заснял на пленку, как я краду эту … бижутерию, указал мне на дверь да еще принялся шантажировать!

Только теперь до меня стал доходить смысл бессвязных речей Чарской: бриллианты покойной Аллы Кодриной, которые так приглянулись актрисе, что она решила похитить их, были никакими не бриллиантами! Но ведь этого просто быть не может! Обладатель известной в Европе коллекции драгоценностей Олев Киви вряд ли стал бы держать у себя в сейфе подделку. Да еще устраивать показательную порку мелкой воришке Полиньке!..

— Но с чего ты взяла, что это и есть те самые камешки? — спросила я.

Чарская оживилась. Очевидно, вопрос с лжебриллиантами занимал ее настолько сильно, что она просто жаждала обсудить его. Хоть с кем-нибудь.

— Да я изучила их вдоль и поперек! Еще тогда, в Вене! Она повернулась ко мне спиной, нагнула тонкую воробьиную шею и скомандовала:

— Футляр!

Я устроилась в кресле и взяла в руки футляр.

— Примерно семнадцать на восемь с половиной сантиметров. Верно?

— Вообще-то у меня нет линейки…

— Семнадцать на восемь с половиной, — упрямо повторила Чарская. — Темно-синяя кожа. На поверхности крышки — маленькая царапина в левом верхнем углу.

— Точно, — я коснулась царапины кончиками пальцев. — Есть.

— Открывай!

Я послушно открыла футляр и уставилась на пустые гнезда.

— Красный бархат. Опять же левый верхний угол… — она понизила голос и совсем уже шепотом попросила:

— Отогни. Там должны быть инициалы «О. R. К.»… Есть?

«Только бы не было», — взмолилась я про себя. Еще одно испытание носильными вещами и тяжелыми предметами обихода я не переживу!

Но инициалы были. Заматеревшие, наглые, распухшие от гордости инициалы.

«О. R. К.».

— Есть? — В гортанном клекоте воробышка Чарской послышалась мольба.

— Есть, — честно призналась я.

— Есть, — заорала Эта Сука. — Есть!.. Есть! Так я и знала!

Такой трассирующей очереди из малознакомых мне ругательств я еще не слышала, хотя перепробовала массу не самых положительных мужиков. Бандитская феня должна приветствовать этот дивный жаргон вставанием.

— Ну почему, почему не я его замочила?!

— Кого?

— Эту тварь. Олева Киви! А еще распинался, потрясал памятью о жене! «Подарок на свадьбу, подарок на свадьбу!» Дешевка! Бычара доеный! Дятел! Рогомет!

— Слушай, где ты таких слов понахваталась?

Чарская осеклась.

— Почитай с мое всяких малобюджетных сценариев и муйни сериальной, еще не такое запоешь, — огрызнулась она.

Я перевела дух и с симпатией взглянула на хулиганку Чарскую. Невероятно, но между нами совершенно незаметно установилось что-то вроде приятельских отношений. Даже осколки репродукции «Купание красного коня» этому не помешали.

— Ты зря горячишься. — Я попыталась урезонить Чарскую. — Футляр ни о чем не говорит. Есть же еще колье…

— Ага. С горным хрусталем.

— Ну, почему? Может быть, это просто копия, а оригинал…

— Ты не поняла? Это и есть … оригинал. Во всяком случае, это та самая вещь, которую я вытащила из его … сейфа!

Она вывалила колье из бокала мне на колени. И снова повернулась спиной.

— Проверим?

— Валяй. — Я расправила колье и, пользуясь моментом, принялась изучать его: центральная часть, украшенная целой россыпью (бриллиантов? горного хрусталя, не приведи господи!), венчалась довольно внушительным камнем грушевидной формы. Камень слезой стекал с колье и был вправлен в золото. Все это великолепие держалось на полужестком обруче.

— Двадцать семь камней, — принялась за арифметические подсчеты Полинька. — Шестнадцать в центре. По пять на обруче. И самый большой — внизу. Пасхальное яичко … мать! Замок в виде змейки… Голова служит фермуаром, а хвост — крючком. Все камни, кроме самого большого, — восьмиугольные, квадратные и овальные… Подонок!!! Так меня подставить!!!

Чарская описала колье с фотографической точностью, но это ровным счетом ничего не значило.

— Ну что, все верно? — подняв руки кверху и оборачиваясь ко мне, воскликнула она.

— Все. Но драгоценности часто подделывают. И довольно точно. Ты имела дело с оригиналом, а теперь получила на руки копию. Вот и все.

— Ты не поняла! — Чарская снова потянулась к бренди. — Я имела дело конкретно с этой вещью! Фермуар у нее запаян! Присмотрись.

Я послушно поднесла змейку к глазам, принялась изо всей дури пялиться на нее и спустя какое-то время заметила тонкий, почти филигранный след припая.

— Убедилась? В большом камне тоже есть дефект. Пятнышко. В самой сердцевине.

В наличии имелось и пятнышко, и мне ничего не оставалось, как заткнуться.

— Я все понимаю, — продолжила свои рассуждения Чарская. — Можно сделать копию с оригинала. И даже запаять застежку, если уж добиваешься стопроцентного сходства. Но это ……. гребаное пятно в камне! Подделать его невозможно!!!

Невозможно.

Тут кинодива права. Камни так же индивидуальны как и отпечатки пальцев. В этом мы с Монтесумой-Чоколатль уже имели возможность убедиться после посещения таллинского полицейского департамента.

Эта мысль так взволновала меня, что я тоже решила освежиться бренди.

— С прошлого года этот недоношенный смычок пугал меня кассетой и грозился объявить воровкой драгоценностей. А я всего-навсего ……. попалась на фальшивке!

— Действительно, странно. — Я попыталась было по-дружески чокнуться с Полинькой, но она вдруг не ко времени вспомнила свое унижение в строительной люльке.

— А ведь и ты тоже, коза драная … ! Ты ведь тоже пыталась меня шантажировать!

— Не знала… была не в курсе, — как и положено драной козе, мекнула я. — Но теперь у меня никаких претензий.

— Зато у меня к вашей Чухляндии их куча!

— Правда?

— Святая! У меня интервью послезавтра. Уж я вас так распишу, хари эстонские, мало не покажется. Жаль, что этот … слоняра хвост откинул, ему бы первому досталось!

— По-моему, это мелко…

Чарская наконец-то отвлеклась от своих проблем и снова уставилась на меня. И снова глаза ее загорелись недобрым огнем.

— Значит, мелко? А приходить ко мне на съемочную площадку, драть с меня три шкуры да еще пытаться шантажировать — это не мелко?

Периферийным зрением я прикинула расстояние до спасительного кресла. Оно было явно больше, чем расстояние до подсвечника с тремя медными грациями (и как только Чарская не воспользовалась им до сих пор — уму непостижимо!)… Если в ход пойдут грации, то мне сильно не поздоровится.

Она ограничилась тем, что плеснула бренди мне в лицо. Точно так же несколько дней назад поступила и я сама, но тогда вместо бренди фигурировал кофе.

— Квиты, — Чарская самодовольно улыбнулась. — — д теперь рассказывай, зачем тебе понадобилось меня шантажировать?

— Разве я тебя шантажировала? Ты сама все придумала. А я просто хотела узнать о драгоценностях, — слукавила я.

— Да?

— Мне наплевать, что ты там вынула из сейфа… Ты меня вообще не интересуешь.

— Да? — Чарская недоверчиво хмыкнула. — А ты сука. Но это даже хорошо. Я сама сука. Причем такая, что ты по сравнению со мной просто девочка-припевочка. Скажешь, нет?

— Не скажу.

— Вот видишь. Ну, давай накатим. За наше сучье племя…

— А как оно к тебе попало? Колье? — осторожно спросила я, вытирая остатки бренди с подбородка.

— Я же говорила тебе. Художник по реквизиту. В следующей … дебильной серии я как раз должна искать … цацки. Ну и параллельно до дури трахаться с каким-то скачком-самородком, который эти цацки пасет. И сегодня этот бивень, наш реквизитор …, приносит … футляр. Он, видите ли, его в антикварном купил, чтобы, так сказать, украсить … эту картину, это «мыло» гнилое. И придать достоверность событиям.

— И за сколько купил?

— За сто пятьдесят баксов! За сто пятьдесят! … душу в гроба мать! Лучше бы я всего этого не знала!

— А в каком антикварном?..

Чарская порылась в своем саквояже и достала изрядно помятую квитанцию, справку о продаже и товарный чек.

— Вот, взяла на память. Приеду в Москву — сортир ими украшу… Нет, — она наморщила безмятежно-киношный лоб. — Сначала размножу на ксероксе, а потом уже украшу. До потолка обклею. Чтобы всегда помнить о собственной … глупости!

Я уже не слушала, что говорит мне Чарская. Я изучала квитанцию. Гарнитур из трех предметов (колье, серьги кольцо; горный хрусталь, серебро с золотым напылением) был продан за 4200 (четыре тысячи двести) рублей антикварным салоном «Бирюза».

Я знала этот трупного вида салон. Он подвизался при городском ломбарде и специализировался на отъеме ценностей у малоимущих реликтовых старух. Но самым удивительным было то, что вышеуказанный гарнитур был принят на комиссию от гр. ШАМНЕ И. И.

«И. И.» — не иначе «Илларион Илларионович», — машинально подумала я.

И тут же комната вместе с бесшабашной красоткой Полиной Чарской поплыла у меня перед глазами.

И.И. ШАМНЕ.

Илларион Илларионович Шамне, подпольный ювелир, специалист по камешкам, очкастый хитрован, связанный с Олевом Киви, — владелец такого же, только с другим именем салона «АНТИКВАРНАЯ ЛАВКА». Но почему И.И. Шамне снес безделушки в другой магазин, а не выставил у себя?! Самолично бил ноженьки, самолично сдавал на комиссию…

В этом не было никакой логики. Никакой.

И никакого смысла. Разве что еще раз подтверждалась сомнительная связь ювелира и виолончелиста. Больших виртуозов своего дела, приходится признать!

— Что с тобой? — Чарская пощелкала пальцами перед моим носом.

— Ничего… Слушай, ты бы не могла отдать мне эту квитанцию?

— Зачем?

— Меня накололи так же, как и тебя, — я решила сыграть с Полинькой Чарской в игру «Суки, объединяйтесь в профсоюз!». — И мне нужна эта бумажка.

Чарская задумалась. Очевидно, мысль о том, что ее московский сортир осиротеет без документального подтверждения ее же … глупости, не очень вдохновляла.

— А я выясню все про кассету, — выкатила я на позиции последний аргумент. — Кассету еще никто не отменял. И на ней ты все еще лезешь в сейф.

Это подействовало.

— Ты полагаешь? — она нахмурилась.

— Я просто в этом уверена.

— Хорошо. Бери.

Когда заветный клочок бумаги был получен, я принялась размышлять о том, как бы мне отблагодарить Чарскую.

— Если хочешь, я могу помочь тебе убраться.

— Еще чего, — фыркнула она. — Что за рабская психология? Пусть этим занимаются те, кто должен заниматься. Они за это деньги получают. А я в горничные не нанималась.

— Но… — Я обвела глазами номер, больше похожий на полигон после ядерных испытаний. — Мы здесь на приличную сумму накуролесили.

— Группа заплатит, — беспечно отмахнулась Чарская. — С паршивой овцы хоть шерсти клок.

— Думаешь, заплатит?

— Куда денется!.. Везде, где я работаю, в смету статью закладывают. Называется «Непредвиденные расходы и форс-мажорные обстоятельства». Если такой статьи нет, я даже переговоров не веду.

— Лихо! — восхитилась я.

— Ну! Такие актрисы на дороге не валяются. Меня же все режиссеры ненавидят! Рыдают, проклинают, волосы рвут на заднице, а сделать ничего не могут. Потому как вот они у меня где … коньки бздиловатые! — Чарская сжала маленький склочный кулак.

— Лихо… Может, еще за топливом сбегать? — Я выразительно посмотрела на опустевшую бутылку бренди. — Здесь один молдаванин есть…

Воспоминание о недавно покинутом Аурэле Чорбу накрыло меня с головой. Но Эта Сука не дала мне пойти на дно.

— Знаю я этого молдаванина. Фуфлыжник. Гнойный чернозем. Кроме своего пойла поганого, ничего не признает. Будь его воля, он бы всех в нем утопил. А потом душонки бы инспектировал — на персональном Страшном Суде. И вообще… много на себя берет. А я таких … колхозников ненавижу.

В ее голосе сквозила самая обыкновенная зависть. В борьбе за умы и сердца безропотного человеческого стада Аурэл Чорбу и Полина Чарская были непримиримыми конкурентами. Но не это занимало меня сейчас: Полина, прожившая в гостинице довольно длительное время, могла бы пролить свет на каждого постояльца. А чужая точка зрения всегда важна, даже если это точка зрения отпетой суки.

— Весело здесь у вас. — Я начала издалека, чтобы не вспугнуть пребывавшую в самом благодушном настроении Чарскую.

— Ага. Весело. Как в доме еврейской бедноты. Одного в расход пустили… Ну почему не я это сделала?!. — Она снова отвлеклась от темы.

— Говорят, его пресс-секретарь до сих пор здесь…

— Правда?

— Я его в баре видела. Сегодня ночью. Что за тип?

— Такой же слизняк, как и его покойный хозяин… Я и встречалась-то с ним несколько раз.

— А разве… в Вене его не было?

Упоминание о Вене, романе с Олевом и неудавшейся краже неудавшихся драгоценностей было рискованным шагом, но Чарская отнеслась к этому шагу достаточно спокойно.

— Лично я его не видела, — бросила она. — Но я там вообще мало что видела. Кроме койки, разумеется. Дурой была.

— И еще актер, — я быстренько закрыла тему с Калыо Куллемяэ И подсунула Чарской очередную фигуру. — Илья Слепцов.

— Слепцов? Да нет такого актера Ильи Слепцова! Впервые слышу.

— Вообше-то меня интересует один иностранец. Тео Лермитт, искусствовед. Он останавливался здесь.

— Тео Лермитт? — Чарская задумалась. — Немец?

— Он из Швейцарии.

— Шваба я знаю, живет рядом с крестьянином. Бизнес-крыса… А искусствовед… Нет. Мне он не попадался.

Что ж, неуловимый Тео Лермитт по-прежнему остается неуловимым! Пора идти за бренди.

— Так как насчет выпивки?

— Легко. Сейчас закажем, — Чарская оглянулась в поисках телефона и сразу же обнаружила его изуродованное тельце на полу. И запоздало покаялась:

— Черт, с телефоном я, кажется, погорячилась…

— Я схожу.

— Да ладно тебе… Пусть ходят те, кому за это деньги платят. А мы сейчас грохнем что-нибудь тяжеленькое, сразу прибегут…

Из «тяжеленького» в номере оставались только три медные подсвечные грации, телевизор с видеомагнитофоном и зеркало в тяжелом багете, обрамленное Венерой и Амуром. Крошку Амура мне было особенно жалко.

— Я быстро. Ты будешь бренди?

— Нет, — Чарская закусила губу. — Бренди у них хреновый. Но если уж пойдешь, закажи мне «устрицу пустыни»

— ???

— Виски с джином.

Я кивнула. Эту сомнительного качества смесь всегда любила Кайе…

Кстати, о Кайе. Автограф кинозвезды еще никто не отменял.

— Послушай… Пока мы в относительной трезвости… Ты бы не могла дать мне автограф?

Чарская расплылась в самодовольной улыбке.

— Вот видишь! А говорила, что я тебя не интересую! Ну-ка, давай ее сюда!..

И прежде чем я успела что-либо сообразить (куррат!!), Полина вынула у меня из пальцев злополучную квитанцию из «Бирюзы» и перевернула ее на обратную сторону. А потом хищно клацнула ручкой, извлеченной из саквояжа.

— Что писать?

Я с тоской посмотрела на единственную улику против И. И. Шамне, но не вырывать же ее из непредсказуемых актерских лап, в самом деле!

— Так что? — поторопила меня Чарская.

— Значит, так, — я закатила глаза. — «Кайе с самыми лучшими пожеланиями». Ну и подпись, разумеется.

От старания Чарская даже высунула язык. А написание четырех жалких слов и предлога заняло гораздо больше времени, чем я предполагала. Наконец Чарская завершила послание и протянула квитанцию мне.

— Ну, как? Сойдет?

«Ты кайфовая баба, Кайе. Хоть одно нормальное рыло в этом богом забытом городишке. Круто мы с тобой потусовалисъ. Чухляндия — дерьмо, Рашэн — помойка. Да здравствует остров Пасхи! Суки, объединяйтесь в профсоюз! Полина Чарская».

— Оригинально, — только и смогла выговорить я. — А при чем здесь остров Пасхи?

— А там народу мало. И вони соответственно. Я тебе еще там мой мобильный приписала. Надумаешь в Москоу — звони. Заезжай. Если я, конечно, буду в хорошем настроении…

— А если в плохом?

— Спущу тебя с лестницы.

Что-что, а телефон Чарской мне не пригодится никогда. Даже если я когда-нибудь освобожусь от пут федерального розыска, еще не факт, что Чарская меня вспомнит. И еще не факт, что я вспомню ее…

— Ну, ладно. — Я поднялась и спрятала квитанцию в карман. — Пошла за «устрицей в пустыне»…

* * *

В баре по-прежнему никого не было, кроме самого бармена (очевидно, это и был бессменный Андрон Чулаки, тип из досье Сергуни Синенко).

И полуспящего Калью Куллемяэ. Калыо сидел в той же позе, в которой мы с Аурэлом его оставили.

Бармен читал книгу. С таким увлечением, что не сразу обнаружил новую посетительницу. И только когда я призывно постучала костяшками пальцев по стойке, уставился на меня.

Я заказала Андрону «устрицу в пустыне» (для Чар-ской) и стакан минеральной (для себя). И сразу же воспользовалась этим, чтобы завязать с носатым обрусевшим греком разговор.

— Что-то немного у вас народу…

— Тухлячок, это верно, — скучающий бармен с радостью пошел на контакт. — Почаще бы народ отстреливали, вообще бы одни столы остались. А вы из съемочной группы этой ненормальной?

— Ну да, — я не стала разочаровывать Андрона Чула-ки. — Привезла ее со смены. А как вы догадались?

Он потряс бутылку «Johnnie Walker Black Label» перед самым моим носом.

— Виски с джином, ее любимый напиток. Сейчас наквасится и начнет имущество ломать. Которое не доломала.

— И здесь тоже?

— А как же! Святое дело… Сами должны знать, если с ней работаете.

— А что у вас за история здесь произошла? С убийством? — Я понизила голос до обывательского шепота. — Вроде какая-то женщина…

— Не верю я в это, — отрезал бармен, протирая бокал. И сразу показался мне симпатичным. Даже рулевидный нос теперь не портил его.

— Но ведь в газетах было…

— А вы меньше читайте. Их ведь здесь всех допрашивали, постояльцев. Прямо на моих глазах… Вон за тем столиком, за которым сейчас парень спит. Между прочим, помощник покойного… Так вот, все они не лучшим образом выглядели.

— Кто?

— Да соседи его по номерам! Актриска истерику устроила, тряслась вся, даже в обморок хлопнулась. Вот что снимать надо, так вашему режиссеру и передайте!.. Этот хмырь, — бармен сделал выразительный жест в сторону Калью, — все время на своем эстонском лопотал. По-русски говорил только три слова: «Девка его убила». И все.

Раз тридцать это повторил, хотя и с первого раза все было понятно… Один деятель вообще вечером съехал. А до этого лепил горбатого, что покойника никогда в глаза не видел…

Только один человек выехал из гостиницы после смерти Олева Киви — Тео Лермитт. Я насторожилась:

— Врал, думаете?

— Врал, конечно! И не думаю, а знаю. Они ведь все здесь не по первому разу останавливаются. Гостиница маленькая. В прошлом году зимой эти двое даже выпивали вместе. Покойник и который съехал. Вот и посудите, зачем ему было врать, что они незнакомы?

— Может, не хотел неприятностей? Лишних разбирательств?… — внутри меня заныла и задергалась какая-то струна.

— Ха! — Андрон Чулаки перегнулся через стойку и приблизил ко мне проницательный нос. — Какие лишние разбирательства? Их всех допрашивали формально. Их никто ни в чем не подозревал! Подозревали-то девчонку, которая переспала с музыкантом и смылась! И все улики были против нее. А если тебя ни в чем не подозревают, если тебе нечего скрывать — то зачем же бояться? Я прав?

— Наверное. А вы детектив? — Я решила поощрить бармена в его изысканиях.

— Вообще-то я детективы люблю. Но тут и семи пядей во лбу иметь не надо, чтобы понять, что все они что-то знают. Про себя или про него. Но никто не хочет раскалываться.

— А вы сообщили об этом? Бармен ехидно рассмеялся.

— Еще чего! Буду я всяким ищейкам помогать!

— Вы сказали — «все»?

— Ну, это я преувеличил… Есть здесь еще немец. Три года останавливается. Только я его редко вижу, поскольку девок он не водит и спиртное не употребляет. Дрянь человек. Его и вызывать не стали. Он в холле скандал устроил, даже здесь было слышно. Я, мол, уважаемый гражданин уважаемой Германии и не потерплю допросов. Тоже непонятно, какого черта взбеленился.

Я с уважением посмотрела на рыцаря шейкеров и коктейлей Андрона Чулаки. Вот кого нужно было нанимать в частные детективы. Его, а не сквалыгу Рейно!

— Один молдаванин молодец, — прервал поток моих мыслей бармен. — Никаких проколов. Спокойно все объяснил. Что они-де в эту ночь выпивали здесь с некоторыми.

— Выпивали?

— Ну, не здесь. У кого-то, наверное. Сигали по холлу, как ненормальные. Групповое алиби.

— Думаете?

— Я думаю, что, если у тебя есть алиби, ты не должен волноваться. А если ты все-таки волнуешься, значит, твое алиби гроша ломаного не стоит. Просто нужно знать, как его развалить. Только и всего.

Только и всего.

Андрон протянул мне большой стакан с «устрицей пустыни».

— Держите. Для вашей ненормальной. Что-то тихо сегодня… Заснула она, что ли?

— Спасибо…

— Вы приходите сюда. Когда эта змея актерская на боковую отойдет. Поболтаем… Здесь тоска по ночам, а я компании люблю… Чтобы музыка, девочки у шеста, хари потешные… Приходите. Я вам еще что-нибудь интерес-ненькое расскажу…

Я не знала, к кому именно отнес меня Андрон Чулаки — то ли к потешным харям, то ли к девочкам у шеста, но пообещала зайти еще. Если удастся.

Стараясь не пролить «устрицу», я двинулась к выходу и обернулась напоследок: чтобы бросить еще один благодарный взгляд на Андрона. Но тот уже снова углубился в книгу.

Агата Кристи. «Убийство в Восточном экспрессе». Эта книга была покруче, чем мои «Детективные загадки…». Но теперь, во всяком случае, понятно, откуда скучающий бармен черпает вдохновение.

— Я не хотел… Не хотел… — Тихий, едва внятный эстонский Калью Куллемяэ заставил меня вздрогнуть.

Пока я заседала у стойки Андрона, Калыо успел прийти в себя.

Он покинул столик и на нетвердых ногах поплелся за мной. Я даже прижалась к стене, чтобы пропустить его. Терять «устрицу пустыни» из-за какого-то пьяного придурка мне не хотелось. Но у Калью, судя по всему, были совсем другие планы.

— Moldaavlane . — Он ткнул в меня пальцем и хихикнул.

Я хотела было ответить ему на чистокровном эстонском с вкраплениями ненормативного русского, но вовремя сдержалась. Пусть пьянчужка думает, что защищен хотя бы своим нетерпимым, маленьким и гордым язычишкой.

Калью хотел сказать еще что-то, но махнул рукой и побрел к выходу. Я двинулась следом.

Но наша лестница слишком затянулась. Он останавливался на каждой ступеньке, бормотал себе под нос более чем скромные эстонские ругательства и обреченно посмеивался.

Но, дойдя до второго этажа, он не свернул к себе, как этого можно было ожидать, а поплелся на третий. Я поставила стакан с «устрицей» на площадке, против мясистой пальмы, и отправилась следом за Калью.

Все последующее напомнило мне мелодраматические сопли, которыми время от времени исходил мой любимый журнал «Дамский вечерок». Калью остановился против номера своего покойного патрона и, не прекращая шмыгать носом, достал из кармана ключ. Но на то, чтобы открыть дверь, ему понадобилось несколько минут. Я даже порывалась выйти из своего временного укрытия (напольной вазы с лилиями, остро и сладко пахнущими лежалой мертвечиной), чтобы помочь бедолаге.

Наконец Калью справился с замком и завалился в номер. Выждав контрольные три минуты, я двинулась за ним. И снова нырнула под своды недавнего преступления.

В номере было темно; даже свет от окна не проникал. Очевидно, что его плотно зашторили: запах убийства и память о нем не должны никого тревожить.

Глаза никак не хотели привыкать к темноте, она плавала вокруг меня, как туман, забиралась в ноздри и покалывала затылок. Я вдруг вспомнила о слепой жене красавчика Филиппа: вот кто ориентировался бы здесь, как рыба в воде, вот для кого не было бы никаких тайн в бархатистом черном. Уж она бы сразу определила месторасположение Калью.

А я…

Потерянная, я стояла посреди темноты, боясь сделать хотя бы шаг: еще неизвестно, что последует за этим шагом и кто меня будет за ним ожидать. Черт, черт, черт, что за детские страхи! Здесь нет и не может быть никого, кроме налакавшегося вусмерть эстонца.

Нет и не может быть.

Не опоздавший же на поезд убийца здесь прячется, в самом деле!

А если Калью и есть убийца? Ведь убийц всегда тянет на место преступления, об этом я сама читала в журнале «Дамский вечерок», в интервью с одной популярной писательницей, имя которой никак не могла запомнить…

А если Калью и есть убийца?

Если он узнал меня еще тогда, в баре? Если он просто ждал меня, как ждет змея зазевавшегося тушканчика? Если он специально заманил меня сюда и…

Плохо соображая, что делаю, я нашарила рукой стену и стала искать выключатель. Поиски заняли вечность, но в конце этой вечности меня ждал свет, заливший номер. Тот самый номер, в котором произошло убийство Олева Киви.

Убийство, которое я проспала.

…Номер казался не просто убранным — вылизанным. Подготовленным для долгой стерильной смерти, как какой-нибудь склеп сразу после похорон. Родственники покойного дают себе и друг другу слово навещать его, зная, что не придут никогда. Интересно, как долго номер будет стоять пустым?.. Совсем потеряв осторожность, я прошлась по нему и даже посидела в кресле — том самом кресле, в котором выслушивала россказни Олева Киви о его покойной жене. Возможно, в нем сидел и сам убийца, перед тем как направить нож в грудь Олева. Он видел все то, что вижу сейчас я: зашторенные окна, видеодвойку, стеклянный журнальный столик, ковер на полу, абстрактную картину на стене, керамическую лампу в латиноамериканском стиле — точно такую же, какую разбила Чарская…

И он видел меня.

Меня.

И я осталась жива только потому, что не проснулась. А если бы проснулась?.. А если он и сейчас в городе? Если он и сейчас в гостинице — и решит, что я просто притворялась. Что не спала?..

Мурашки поползли у меня по телу, а потом я услышала тонкий застенчивый храп. И двинулась на него.

Так и есть.

На кровати, где еще совсем недавно почивали мы с Олевом Киви, раскинув руки, спал Калыо. Эта картинка была такой невинной, что я даже рассмеялась. И все стало на свои места. Вдрызг напившийся Калью Куллемяэ просто перепутал этажи. Как я могла забыть — ведь на плане Сергуни Синенко его номер находился прямо под номером Олева Киви! Он просто перепутал номера. А поскольку их планировка вряд ли отличается особыми архитектурными новациями, то совершенно нормально, что он завалился на кровать.

Я осторожно прикрыла дверь спальни и вышла из номера.

Никакой загадки. Ну почему эстонцы не преподносят никаких загадок?..

Спустившись на второй этаж, я нагнулась было за оставленным стаканом «устрицы пустыни» — и с удивлением обнаружила, что он пуст. Нет, стакан стоял на том же самом месте, на котором я оставила его, вот только ни джина, ни виски в нем уже не было.

Интересно, кто мог так пошутить?

Сама Чарская вряд ли вышла бы из номера («пусть это делают те, которым деньги платят»), Калью на моих глазах оккупировал номер Киви, бармен Андрон Чулаки привязан к своей стойке и к «Убийству в Восточном экспрессе». Немец Гюнтер Кноблох, если верить тому же Андрону, не пьет ничего крепче воды… Глава алкогольной империи Аурэл Чорбу вряд ли будет менять свои вина и свой коньяк на какое-то сомнительное пойло… Разве что Илья Слепцов с кордебалетом. Или охранники. Наверняка охранники поднимаются на этажи…

Да и черт с ней, с этой «устрицей в пустыне», вот только перед Чарской неудобно.

Вспомнив об актрисе, я вздохнула и направилась к ее номеру. Дверь была приоткрыта, а Чарская…

Полина Чарская тоже спала.

Свернувшись клубком на кресле, среди изувеченных вещей, осколков стекла и пластиковых воспоминаний о телефонном корпусе. Она спала так, как спят маленькие дети: подложив ладонь под щеку и надув губы.

Очень мило.

Наверное, это и есть лучшая ее роль…

Я осторожно прикрыла дверь в номер, развернулась на пятках и… уткнулась в жесткую грудь Аурэла Чорбу.

— Вот ты где! — Он как ни в чем не бывало улыбнулся мне. — Почему ты сбежала?

— Я не сбежала… Просто вышла в коридор и встретила свою старую знакомую.

— Эту маленькую дрянь? — Судя по всему, Чарская и Чорбу ненавидели друг друга взаимно.

— Эту Суку, — поправила Аурэла я. — Все называют ее Эта Сука.

— Значит, встретила старую знакомую…

— Пришлось немного поболтать.

— Я слышал, — Аурэл ощетинил усы. — Вы очень громко разговаривали. И, по-моему, даже прибегали к помощи… э-э… некоторых предметов.

Я развела руками: что же тут поделаешь, вулканический темперамент.

— А ведь я заглядывал к ней, — помолчав, добавил он. — Тебя там не было.

— Я спускалась в бар. Хотела заказать что-нибудь выпить…

Чорбу укоризненно посмотрел на меня.

— Для Полины. Не для себя… После ваших фантастических коньяков я вряд ли скоро отойду…

— Может быть, еще по чуть-чуть пропустим?

Я умоляюще поднесла руки к груди.

— Думаю, на сегодня достаточно…

— Как знаешь. Так где ты была? В голосе Чорбу вдруг послышались стальные нотки. И эти нотки заставили меня насторожиться.

— В баре. Я говорила вам.

— Я только что из бара. Ты ушла оттуда чуть раньше…

— Я не думала, что вы будете волноваться.

— Разве? Ведь это я тебя пригласил… Признавайся!

— В чем?

Молдаванин молчал, а я так и не смогла найти подсказки в его глазах. Как ни пыталась.

— Ты ведь была наверху. Возле номера покойного, — он наконец-то сжалился надо мной. — Правда?

Я опустила голову и уперлась взглядом в мягкие кошачьи постолы: в такой обуви легко следовать тенью за кем угодно.

— Правда, — вздохнула я. — Я ведь журналистка… Очень хотелось посмотреть…

— На что?

— На место преступления. — Слава богу, хоть в этом мои позиции выглядят незыблемо: профессиональный долг плюс простое человеческое любопытство.

— Обнаружила что-нибудь интересное?

— Ничего, — я нисколько не лукавила. — Самое интересное, что есть в этой гостинице, — это вы.

— Тогда пойдем? — Он ухватил меня за руку, — Только дай мне слово, что больше не сбежишь…

Но возвращаться в номер Аурэла мне не хотелось. Именно потому, что он был таким чертовски привлекательным мужиком. Привлекательным и опасным. И я могла бы не устоять…

— А если мы посидим в баре?

— Отродясь там не бывал…. Но если ты настаиваешь…

— Настаиваю.

— Тогда пошли.

.. Андрон Чудаки по-прежнему читал об ужасах железнодорожных путешествий в большой компании. Но теперь он был уже не так одинок: за ближним к стойке столом восседала полусонная двойня. Двойня пялилась в беззвучно работающий телевизор и синхронно потягивала томатный сок. Обоих персонажей я видела всего лишь мельком, но и они были запротоколированы в досье у Сергуни Синенко.

Вотяков и Лисовских.

Официант, привезший ужин нам с Олевом (потенциальный отравитель), и портье (потенциальный сообщник отравителя).

На наше появление в дверях бара они никак не отреагировали, и я успокоилась окончательно: как бы то ни было, с моей внешностью произошли кардинальные изменения, и судить обо мне могут теперь только правоохранительные органы. И только по отпечаткам пальцев.

Я мысленно поблагодарила вновь преставившегося Стасевича: ведь это именно ему принадлежала идея максимально приблизить меня к Алле Кодриной. Да, черт возьми, убийца-потаскушка, выползшая из номера с трупом, гораздо больше походила на Аллу Кодрину, чем на меня нынешнюю — с экстремальной стрижкой и неожиданно открывшейся, почти нимфоманской страстью размышлять. В любом месте и по любому поводу.

Я не преследовала никаких целей, когда усадила себя и Аурэла за столик, который совсем недавно занимал Калью Куллемяэ. Здесь до сих пор стояли его стакан и недопитая бутылка коньяка. И валялись скорлупки от фисташек. Должно быть, увлеченный Агатой Кристи бармен напрочь забыл о своих обязанностях и даже не удосужился убрать за посетителем.

Аурэл чинно расположился напротив меня, положил на стол смуглые, увязшие в венах руки и склонил голову.

— Сколько тебе лет? — спросил он.

— Двадцать шесть.

— Давно занимаешься журналистикой?

— Не очень. Это что, допрос?

— Почти. Журналистика тебе не идет. И эта стрижка тоже.

— Да? — Я сделала вид, что обиделась. — А мне говорили, что у меня очень хорошая форма головы…

— Голова хорошая, а стрижка не очень. Хочешь поехать со мной в Кишинев?

— В качестве кого?

— В качестве моей сотрудницы. Я же говорил, у тебя отменный нюх. Поднатаскаю тебя, будешь дегустатором. Сама сможешь составлять винные букеты. Ты как?

— Не знаю…

— Соглашайся, девочка. Виноградники — лучшее место на земле… «Не смотрите на меня, что я смугла, ибо солнце опалило меня: сыновья матери моей разгневались на меня, поставили стеречь виноградники…» — нараспев прочитал он. — Песнь Песней…

Песнь Песней. Кажется, это из Библии… Или я ошибаюсь?.. Если бы я была Монтесумой, то нашлась бы что ответить. И даже поддержать поэтические излияния Аурэ-ла Чорбу. Но Монтесумой я не была и потому спросила:

— А дальше что?

— Что?

— После того, как меня поставили стеречь виноградники?

Аурэл загнал улыбку в усы.

— Поймала. Изволь: «Моего собственного виноградника я не стерегла»…

Намек был более чем прозрачный. И я укоризненно сказала молдаванину:

— Вот видите!

— Ну, ты не Суламифь, а я не Соломон. Так что остается только виноград. Без всякой задней мысли.

— Можно я подумаю?

— Через три дня я уезжаю. Начинай думать прямо сейчас.

И я принялась думать: на глазах у моего неожиданного друга и покровителя Аурэла Чорбу. И чем больше я думала, тем более захватывающей казалась мне его идея. Захватывающей и безнадежной. Во-первых, журналисткой Риммой Карпуховой я не была. Во-вторых, у меня не было никаких документов. В-третьих, на выездах из города меня ждали сотрудники линейных отделений милиции с моим родным фотороботом в руках. И, наконец, в-четвертых: я до сих пор не знала, кто же такой на самом деле Аурэл Чорбу — хитрый молдаванин, цыганский барон и один из нескольких кандидатов на роль убийцы. Если это так, если окровавленная грудь Олева Киви его рук дело, то плохи мои дела. Он не мог не видеть меня в постели с маэстро. И тогда понятно, почему он выделил меня из толпы в «Каса Марэ». И привез сюда. И теперь играет, как кошка с мышкой…

— Почему вы так на меня смотрите? — дрожащим голосом спросила я.

— Жду ответа.

— Я не могу так сразу.

— В двадцать шесть лет нужно решать сразу… Я в двадцать шесть лет бросил аспирантуру и уехал в село. И до сих пор там живу. И до сих пор счастлив. И хочу сделать счастливой тебя.

— А может, я уже счастлива. Откуда вы знаете?

— Не думаю, чтобы ты была особенно счастлива, — он приподнял мой подбородок.

Я дернулась, вырываясь из-под опеки его пальцев, и задела локтем пустой стакан Калью. Он сорвался вниз, но, вопреки моим ожиданиям, даже не подумал разбиться. Я полезла за ним и задержалась под столом. На несколько лишних секунд.

И все из-за маленького разноцветного клочка бумаги, валявшегося под столом рядом со стаканом и фисташковыми скорлупками. Машинально, сама не понимая зачем, я ухватилась за бумажку и сунула ее себе в карман. Если так будет продолжаться и дальше, то в скором времени карманы моих штанов разбухнут и превратятся в филиал городской свалки…

Прихватив стакан, я вылезла из-под стола и снова уставилась на Аурэла.

— А я уже успел соскучиться, — промурлыкал он. — Что-то ты долго… Нашла что-нибудь интересное?

— Ничего интересного… — проницательность Чорбу стала не на шутку волновать меня. — На чем мы остановились?

— На том, что ты не особенно счастлива.

— Слушайте, Аурэл, — только что поднятая бумажка жгла мне карман. — Я не совсем понимаю… Почему вас это так сильно заботит?

— Потому что ты мне нравишься. Потому что я хочу заполучить этот нос, — он снова потянулся к моему лицу.

Теперь я была начеку и вовремя уклонилась. И еще этот чертов клочок бумаги… Интересно, когда я смогу достать его и спокойно рассмотреть?..

* * *

Ночь в гостинице, казавшаяся мне бесконечной, все-таки кончилась.

Аурэл проводил меня до Каменноостровского проспекта, передал с рук на руки первому попавшемуся частнику на подержанном «Фольксвагене» и всучил на прощание бутылку коньяка «Белый аист».

В экспортном варианте.

Я пообещала Чорбу, что позвоню вечером в «Каса Марэ», и даже умудрилась поцеловать его в подпаленные трубкой усы.

И забыла о нем тотчас же, как только за мной захлопнулась дверца машины.

Эту ночь можно считать удавшейся. Те разрозненные сведения, которые мне удалось добыть, ожидали своего часа. Так же как и квитанция из антикварного салона «Бирюза». И лишь одно не терпело отлагательств — бумажка, которую я нашла под столом Калыо Куллемяэ.

Я сунула руку в карман джинсов, вытащила ее и расправила. И даже присвистнула от удивления.

Бумажка не была бумажкой в общепринятом смысле этого слова. Я держала в руках банкноту в двадцать австрийских шиллингов. Должно быть, ее долго таскали в кармане: банкнота почти до дыр протерлась на сгибах и имела весьма плачевный вид. Прямо посередине экзотической денежки шла странная надпись: «5101968».

И все. И больше никаких намеков. Ни на что.

Но я знала только одно: эту банкноту выронил Калью. Он был единственным, кто сидел за столом. Кто вообще находился в баре. Он грыз фисташки и пил коньяк. И вряд ли вся эта помойка сохранялась с утра. Статус VIP-гостиницы исключал всякую возможность невытертых столов. Да и невытертый стол Калью тоже оказался случайностью: если бы книгочей Андрон Чулаки не увлекся так «Убийством в Восточном экспрессе», я никогда бы не обнаружила эти двадцать шиллингов.

Интересно, что на них можно купить? Классную помаду или чашку кофе? И что означает этот достаточно произвольный набор цифр?

Больше всего это походило на телефон. Вот только чей это телефон? Должно быть, Калью знал — чей, и не стал утруждать себя дополнительными записями.

А если эта банкнота принадлежала не Калью, а самому Олеву? Не стоит забывать, что бумажка была австрийской, а Киви постоянно проживал в Вене…

В любом случае имеет смысл позвонить по этому телефону. Завтра же утром.

Закрыв тему с банкнотой и номером телефона на ней, я переключилась на Андрона Чулаки и его не лишенные рационального зерна выкладки. Почти все прореагировали на известие о смерти Олева Киви неадекватно, почти всем было что скрывать, — именно к этому сводился пафос обличительной речи бармена.

Следствию даже в голову не пришло заподозрить кого-либо из постояльцев — убийца (то есть — я) был налицо. Но все они страшно переполошились. И принялись хлопаться в обморок. И врать. С Чарской все более или менее понятно: она истерила из-за таинственной видеокассеты и возможного обвинения в краже драгоценностей. Но почему Тео Лермитт скрыл знакомство с Олевом? Ведь у него-то — в отличие от Чарской — было железное алиби. Он и еще несколько энтузиастов квасили коньяку Аурэла, а потом бегали накалывать камеры слежения.

Именно в ночь убийства и именно в следующем составе:

1-СамАурэл.

2. Калью.

3. Слепцов с соской — знатоком электрических цепей.

4. Немец Гюнтер Кноблох, который, по утверждению Чулаки, спиртного в рот не берет (?).

5. Неуловимый Тео.

Когда я подсчитала общее количество людей, участвующих в групповом алиби, то даже скрипнула зубами от досады: их было пятеро! Пятеро из семи! Не охваченными этим чертовым алиби оставались лишь Чарская и сам покойный Киви.

Но Чарская не могла убить виолончелиста — мертвый, он был для нее опаснее, чем живой… Кажется, я уже приходила к этой скорбной мысли…

Но кто тогда остается?

Официант? Портье? Бармен, который пытается замазать всех черной краской только для того, чтобы отвести 5 подозрения от своей собственной персоны?..

Или я сама?

Я сама — вот идеальная мишень. Я сама под руководством Ножа. Я уже знала, как воздействует Нож на мою психику… А вдруг я страдаю лунатизмом? Я убила Киви, чтобы тотчас же благополучно забыть об этом…

Но тогда…

Будь я проклята, если знаю, что делать тогда!.. А единственное, за что я могу ручаться, — так это за то, что не я убила Стаса Дремова.

— Приехали, девушка, — напомнил о себе водитель. — Канонерский…

* * *

Ну, конечно же, «опелек» Рейно уже стоял на исходной позиции. Интересно, сколько на этот раз он заплатил себе самому, чтобы, как собака, ждать меня здесь?

Я отпустила машину и направилась прямиком к «опельку».

— Поздновато возвращаетесь, — мягко пожурил меня Рейно.

— Разве? А по-моему, в самый раз.

Рейно не стал вступать в дискуссии, а протянул мне лист, испещренный цифрами.

— Что это? — спросила я. — Черт… Фаршированный шницель из мяса косули… Капуста по-богемски… карлс-бадский рулет… Кнедлики в салфетке… Что за фигню вы мне подсовываете? Что это за, мать их„ кнедлики в салфетке?!

— Это счет из ресторана…

— Совсем оборзели! — Только теперь до меня стал доходить страшный смысл бумажной цифири. — Он что, в баксах?

— Естественно… Объект наблюдения обедает в хороших ресторанах.

— А вы? Какого черта вы… там делаете?! — Я поймала себя на мысли, что готова повторить матерные подвиги Полины Чарской, но вовремя сдержалась. — Здесь же трехзначная цифра! Не могли ограничиться кофе?!

— Только кофе в дорогом ресторане? — Рейно прищурил глаза, в которых все еще нагло болтался фаршированный шницель из мяса косули. — Это дурной тон…

— А не дурной тон опускать меня таким образом?! Я сама никогда… А теперь должна еще и оплачивать ваше набитое брюхо?!

— Мы заключили с вами договор, Варя, — все также мягко напомнил мне Рейно. — Там есть этот пункт…

— Нет там никакого пункта… Транспортные расходы — это я признаю. Но кнедлики в салфетке — это, простите, — из своего кармана!.. Гад! — не удержавшись, добавила я. — Madu!!!

— Форс-мажорные обстоятельства, — попытался оправдаться подонок Рейно. — Если бы он предпочел блинную или рюмочную… Или какую-нибудь sookia … Я бы с удовольствием его туда сопроводил.

— Кого?

— Тео. Тео Лермитта.

— Так вы нашли его?!

— Ну, конечно, — Рейно позволил себе улыбнуться. — Вот фотографии.

Он протянул мне пакет с фотографиями и выпирающим бочонком негативов.

— Последние несколько дней он находился в Ломоносове. Консультировал реставраторов Китайского дворца. Теперь вернулся в Петербург, на научно-практическую конференцию. Конференция будет проходить в Доме ученых. С завтрашнего дня. У Тео Лермитта большой доклад: «Мифы в декоративно-прикладном искусстве народов Юго-Восточной Азии». Я раздобыл копию доклада…

Мне в руки полетела черная папка, которая почти примирила меня с безобразным ресторанным счетом.

— Хорошо, Рейно. Отличная работа.

— Что вы собираетесь делать?

— Я? Для начала почитаю доклад. А потом видно будет.

— Моя помощь нужна?

— Еще не знаю. Думаю, что вы еще понадобитесь. Ладно, я пошла.

Я уже готова была выбраться из «опелька», когда Рейно перехватил меня за рукав.

— Мне хотелось бы, чтобы вы все мне рассказали. Варя. Все — значит все. Я работаю на вас и хотел бы знать, как обстоят дела на самом деле…

— Дела на самом деле обстоят хреново, — честно призналась я. — Но за слезоточивую жилетку я вам не доплачивала. Так что не будем о грустном.

— Мне кажется, вы меня недооцениваете, — барабаня пальцами по рулю и глядя прямо перед собой, сказал Рейно. — И ситуацию тоже.

— Я подумаю над вашими словами…

— Мне продолжать наблюдение за объектом?

— Если вас не затруднит.

— Если вас не затруднит выплачивать мне деньги вовремя, — ввернул Рейно. И все испортил.

— Меня не затруднит, — сжав зубы, сказала я.

— Тогда договоримся о связи. Это очень… ebaratsionaalne… нерационально — все время ловить вас в этой кишке.

Я улыбнулась. «Ebaratsionaalne» — любимое эстонское словечко Монтесумы с ударением на его первую часть. «Ebaratsionaalne» — увесистая дубинка для особо наглых клиентов из прошлой жизни. Достойный ответ на истерики Стаса Дремова, теряющего лакомый процент. Как она там, отважная Монтесума-Чоколатль?.. Сегодня же нужно будет заехать в «Севан»…

— Что будем делать со связью? — повторил Рейно.

— Я в бегах. Вы знаете. Телефона у меня нет…

— А здесь? В том доме, где вы живете?

— Это исключено.

Рейно остервенело почесал затылок.

— А этот ваш черный приятель из кафе? Вы ведь там бываете?

— Да.

— В определенное время?

— Да. — Скрывать очевидное было бессмысленно.

— Очень хорошо. Вы будете там сегодня?

— Надеюсь.

— Если случится что-нибудь неординарное, я подъеду.

Я выскочила из машины и направилась в сторону Сергуниного подъезда.

…Квартира «тяпа-осеменителя» встретила меня яростным стуком пишущей машинки. Я аккуратно прикрыла Дверь и на цыпочках двинулась в комнату. И остановилась на пороге, перед канатом, перегораживающим комнату. На канате болталась картонка: «НЕ МЕШАТЬ!»

А в самом импровизированном магическом кругу в одних веселенькой расцветки семейных трусах восседал Сергуня. Его позвоночный столб сотрясала дрожь, а голова дергалась в такт каждому удару по клавише. Восхитительная картина, ничего не скажешь. Жаль только, что не я явилась причиной такого острого приступа вдохновения. Подтянув к себе телефон, стоящий на полу, я отправилась на кухню.

510 — 19 — 68.

Мне даже не нужно было вынимать банкноту из кармана.

Чувствуя пустоту в желудке, я набрала заветные семь цифр.

— Средняя школа № 113, — ответил мне чей-то хорошо поставленный математический (или физический, или химический, или начальных классов) голос.

Твою мать, что это еще за школа № 113?!

Я бросила трубку и, подумав секунду, все-таки вынула двадцать потертых шиллингов. Нет, ошибки быть не могло: «5101968».

Что ж, попробуем. Еще раз. И я снова набрала номер, тщательно контролируя каждую из цифр.

— Средняя школа № 113, — ответил мне тот же голос. Я в нерешительности замолчала. И мое молчание было истолковано самым удивительным образом.

— Если ты, подонок, скажешь, что школа заминирована, я тебя из-под земли достану!!! И голым в Африку пущу. И твои родители-алкаши всю жизнь будут бабки отхаркивать… Обнаглели совсем, ученички! Третий раз за неделю!!!

— Со школой все в порядке, — пискнула я и снова бросила трубку.

Черт возьми, непруха за непрухой!

И с чего я вообще взяла, что это питерский телефон? С таким же успехом он может быть московским. Или гонконгским. Или венским. И тогда у меня нет никаких щансов. Единственный способ узнать, что это за телефон, — потрясти Калью.

И еще не факт, что он расколется. Фактом является другое: людям, связанным с этим номером на банкноте, в средней школе № 113 делать нечего.

Чтобы окончательно не впасть в пессимизм, я вытащила свой баул и решила произвести его ревизию. В конце концов, не так уж мало фактов я собрала. Не так уж мало фактов и не так уж мало улик.

Через несколько минут все они были разложены на столе:

1. Нож-ваджра.

2. Фотография Аллы Кодриной.

3. Квитанция из антикварного салона «Бирюза» с упоминанием об И.И. Шамне.

4. Фотографии Тео Лермитта (старые, 3 шт.).

5. Фотографии Тео Лермитга (новые, 5 шт.).

6. Австрийская банкнота с номером 510 — 19 — 68.

7. Перстень Аллы Кодриной.

8. Приглашение в винную галерею «Каса Марэ» (им теперь можно вытереть задницу).

9. Якобы анонимное письмо Тео Лермитта Олеву Киви, переданное мне Рейно.

10. Книга «ARM AND RITUAL», украденная у продавца Дементия.

Все.

Кажется, все.

Чтобы не терять времени, я начала с фотографии Аллы Кодриной: «Алла. Кронштадт. Мартовские тени». Эту фотографию я видела бессчетное количество раз, так же как и непритязательную физиономию Аллы, так же как и непритязательную розу в ее руках. Но теперь меня интересовала не она сама и не цветок.

Фон.

Фон может многое рассказать мне. Если я, конечно, сумею его выслушать.

Я уже знала, что в загаженном тараканами ящике Сергуниного кухонного стола валяется лупа. Такая же загаженная, с мутным, уставшим от времени глазом. Должно быть, эта лупа была спутницей Сергуниного детства с марками, значками и этикетками от спичечных коробков.

Лупа оказалась на месте, и я еще добрых пятнадцать минут вымывала ее под краном — от омерзительного кухонного налета, скопившегося на стекле за долгие годы бездеятельности. Приведя в порядок немудреную подпорку начинающего филателиста, я поднесла лупу к фотографии и принялась изучать ее.

Но ничего хорошего из этого не вышло: детали не только не приблизились, но и странным образом расплылись (эх, Варвара, Варвара! Меньше нужно дешевых фильмов смотреть!).

Алла Кедрина была сфотографирована с достаточно близкого расстояния, так что в снимок влезла только часть какого-то книжного шкафа. Да окно позади покойницы. В его темном провале виднелись четыре светящиеся буквы: одна под другой. Буквы были не в фокусе, но вполне читабельны: «П О Г Р». Очевидно, это была часть какой-то вывески на доме. Но что могли означать эти буквы: «погром»? «погремушка»? «пограничник»?.. «по гроб жизни не забуду эту хреновую историю»?..

Но, даже не дойдя до конца воображаемого списка, я воспрянула духом. Во-первых, теперь я знала, что родина этих четырех букв — Кронштадт. А Кронштадт — слишком небольшой городок, чтобы не найти в нем одну-единственную вывеску. А потом прикинуть — хотя бы приблизительно — дом напротив. В этом доме напротив обязательно должны знать Аллу Кодрину. Хоть кто-то, но должен.

Я откинулась на стуле: решено. Сегодня же, после встречи с Акопом в «Севане», я отправлюсь в Кронштадт. И найду эту чертову вывеску. И найду дом, в котором, в окружении мартовских теней, была сфотографирована Алла…

Отлично.

Мне будет чем заняться, потому что вторым номером в программе числится квитанция из антикварного салона «Бирюза» с господином Шамне под руку. Его тоже не мешает припереть к стене, гимназиста очкастого!..

…Именно с такими мыслями я приехала в «Севан» в половине второго дня.

Акоп, ничуть не удивившийся моему появлению, молча встал из-за стола, собрал нарды и ухватил меня за руку.

— Едем, — бросил он сквозь плотно сжатые губы.

— Куда?

— На встречу. Здесь недалеко есть сауна…

— Предлагаешь потереть мне спинку?

— Я бы с удовольствием, — хмыкнул Акоп, выразительно глядя на меня. — Но думаю, что спинку тереть не придется…

— Холку будут намыливать?

— Увидишь…

* * *

…Сауна тоже была армянской и тоже оглашалась неистовым «Танцем с саблями». В скромном закутке перед дубовой дверью я была передана с рук на руки толстому курчавому банщику. Банщик не сказал мне ни слова, а ограничился лишь вручением пакета с резиновыми шлепанцами и махровым полотенцем. А затем приоткрыл дверь и втолкнул меня в клубы пара.

Я ощупью пробралась в комнатушку, заставленную диваном, двумя кожаными креслами и низким столиком, на котором стояла бутылка коньяка и блюдо с виноградом.

Шардонне.

Ну, конечно же, шардонне, любимый сорт Монтесумы-Чоколатль.

— Монти! — крикнула я. — Монти, ты где?!

В ответ раздался тихий плеск воды: очевидно, Монтесума нежилась в бассейне. Я быстренько разделась, натянула на ноги шлепанцы и двинулась на плеск. И сразу же увидела по-змеиному изящную голову Монтесумы, покачивающуюся на поверхности.

Монти помахала мне рукой: прыгай!

Разбежавшись, я прыгнула в бассейн и оказалась рядом с отчаянно-прекрасной и прекрасно-отчаянной Монти. Монтесума ухватилась за мой коротко стриженный череп и макнула его в воду.

— Жива и на свободе? — поприветствовала меня она. — Здорово!

— Относительно жива… Спасибо за деньги… Я отработаю… Как только кончится весь этот кошмар…

— Не валяй дурака. Ты ничего мне не должна. Ничего…

Разговаривать с Монтесумой на темы финансов было бесполезно. Во всяком случае — сейчас. И я переключилась на Лемешонка:

— А как ты? Как твой фээсбэшный «хвост»?

— Отрубила, — коротко бросила она.

— Интересно, каким образом?

— Пожаловалась кое-кому на не в меру ретивых работников органов. Его вызвали на ковер, вот я и улизнула… Подонок! Дрянь! Гиена! Членоподобное чертово! Вешать надо таких подлецов за бейцалы!

Даже для мужененавистницы Монтесумы это было чересчур круто. Но она и не думала останавливаться: после поношения несчастного Лемешонка на ненормативном русском она перешла на ненормативный эстонский, потом на ненормативный армянский и закончила тираду словом «наглая спецзадница» на ненормативном шведском.

— Ты меня только за этим вызвала? — Я терпеливо дождалась конца извержения вулкана по имени Каринэ Суреновна Арзуманян.

— Не только… Пошли погреемся. Все тебе расскажу. Мы вылезли из бассейна и направились в сауну. Монтесума растянулась на полотенце и повернула голову в мою сторону.

— Тебе привет от Кайе, — сказала она.

— Ей тоже привет. Передай, что я достала автограф Чарской…

— О господи! — Монти закатила глаза.

— Вручу его при первой же возможности…

— Она тоже для тебя кое-что достала… Вернее, для нас для всех. В Питер заявился венский адвокат Киви. Его поверенный в делах.

Я тотчас же вспомнила, что Кайе уже упоминала о венском адвокате. И о том, что у Олева Киви было оформлено единственное завещание — на покойную жену Аллу Кодрину.

— Ну, и?

— Вот здесь-то и начинается самое интересное, — Монтесума вытерла пот под носом. — Олев Киви благополучно загнулся. Его жена загнулась еще раньше. Но завещание-то он не переписал! Ни на кого! Целый год неизвестно чем занимался, а когда гигнулся, знаешь, кто оказался единственными наследниками?

— Кто?

— Брат покойной Аллы Филипп Донатович Кодрин. Ну, и его жена… Каково, а? Вот адвокат и приехал на предварительные переговоры. Сумма наследства…

Монтесума замялась.

— Ну? — поощрила я ее. — И какова сумма наследства?

— Даже не хочу об этом говорить… Квартира в Вене, загородный дом в Эстонии, пара автомобилей… Счет в банке… И коллекция драгоценностей.

— Скажи хотя бы, сколько нолей?

— Больше шести. — Монтесуму скрючило, как от боли в пояснице.

Я даже присвистнула. Больше шести — это уже миллион долларов как минимум.

— Намного больше? — осторожно спросила я.

— На две цифры. А может, и на три…

Ай да Филя, ай да сукин сын — вместе со своей слепошарой женушкой Яночкой Сошальской! А прикидывался-то, а прикидывался — голубь мира в тесной эрмитажной клеточке! Лишенец, да и только! У меня как будто пелена с глаз спала: теперь, по крайней мере, ясно, почему он при встрече с журналисткой Риммой Хайдаровной Карпуховой так стремился переложить ответственность за убийство сестры на плечи Олёва Киви. Почему он во что бы то ни стало пытался опорочить его. Банальные долларовые нули в банковских счетах и завещании…

— Вот сукин сын! — в сердцах бросила я.

— Но это не самое главное, — пропела Монтесума и повернулась ко мне блестящей от пота смуглой спиной.

— Не самое главное?

— Нет. Главное заключается в том, что Филипп Донатович Кодрин отказался от венского наследства.

Я даже не сразу поняла, о чем говорит мне Монтесума.

— Подожди… То есть как это — отказался?

— А вот так. Самым банальным образом. Сказал адвокату: валите-ка вы в свою Вену с вашими погаными долларами. А я, гордый русский человек, буду жить на свой оклад, пить по вечерам фруктовый кефир и любить свою женку на продавленном диване…

— Ты что-то путаешь, Монти… Как можно отказаться от нескольких миллионов долларов?

— От нескольких десятков миллионов, — поправила меня Монтесума.

— Тем более… Нет, ты не путаешь… Ты просто меня разыгрываешь!

— Сведения абсолютно достоверные. Кайе из своего мента веревки вьет, ты же знаешь.

— Но он хоть как-то мотивировал этот свой отказ? Филипп Кодрин?

— По слухам, заявил, что суеверный человек. Что двое обладателей наследства, включая его сестру, благополучно преставились и что он не желает быть следующим…

— Но это же бред какой-то! Я сама видела, как он подрабатывал на экспертизе оружия… — Какая-то смутная мысль мелькнула в моей голове, но я тотчас же ее потеряла в целом скопище других мыслей. — Имея слепую жену и незавидную должность искусствоведа, отказаться от целого состояния… Он ненормальный, Монти.

— Или слишком нормальный, — неожиданно сказала Монтесума. — Когда в дело вступают миллионы долларов, любое суеверие поджимает хвост… Значит, дело не в этом. А в чем?

— А в чем? — эхом повторила я.

— Я думаю, что он что-то знает. И это «что-то» дороже денег.

— Не смеши меня! Что может быть дороже денег?

— Ты же сама мне рассказывала, что тело сестры обнаружили сам Кодрин и его жена. Мало ли…

— Хочешь сказать, что они убили Аллу в надежде заполучить денежки? Тогда зачем им отказываться от состояния сейчас? И откуда они могли знать о завещании Киви? И откуда они могли знать, что завещание не аннулировано? Киви мог уничтожить его в любой момент, он просто обязан был это сделать. Если, конечно, у него было все в порядке с мозгами. Так что ты несешь чушь, уж прости меня…

Монтесума и сама поняла, что сморозила полную глупость. Она лягнула меня круглой розовой пяткой, вскочила с раскаленных досок и отправилась в бассейн. Я поплелась следом.

Присев на прохладный голубой кафель, я несколько минут наблюдала за ее независимым и смертельно обиженным затылком, а потом тихонько заскулила:

— Прости меня… Я не хотела сказать ничего дурного… Монти ушла под воду и спустя несколько секунд, от-фыркиваясь и отплевываясь, вынырнула рядом со мной.

— Ты права. Обвинять Кодрина и его жену в убийстве Аллы — полная чушь. Но ведь должна же быть причина, по которой они отказываются от денег? И достаточно убедительная…

Мы обе посмотрели на выложенное плиткой дно бассейна, Как будто бы именно там скрывалась эта неуловимая и достаточно убедительная причина.

— А что, если… — синхронно сказали мы друг другу и синхронно расхохотались.

— Давай ты… — предложила я Монтесуме.

— Нет, сначала ты, — великодушие Монти не знало границ. — Давай свою версию…

— А что, если Кодрины — не единственные наследники? То есть первые в списке, но есть еще кто-то… Если они откажутся, то деньгами воспользуется этот кто-то… И этот кто-то уже объявился в поле зрения Филиппа и теперь угрожает ему расправой… Мол, если ты не откажешься, устроим тебе «японское танго»… Или «колумбийский галстук»… Или что-нибудь еще в этом роде… Ты как думаешь?

Еще не закончив предложения, я поймала себя на мысли, что и эти предположения выглядят не очень разумно. То же самое отразилось на лице Монтесумы.

— Хлипковато, — прокомментировала мои выкладки она. — Какого черта угрожать Кодрину и привлекать всеобщее внимание к этому делу?.. И потом, от подобных выпадов всегда можно защититься… Но никакого другого объяснения, честно говоря, в голову не лезет…

— Если ты не измазался в дерьме, — глядя в пространство, произнесла я.

— Не поняла?

— От подобных выпадов всегда можно защититься, если ты не измазался в дерьме… А если ты права, и Кодрины в чем-то замешаны? Тогда их легко шантажировать.

Черт возьми, мир вокруг меня так и кишит шантажистами! Сначала Тео, который шантажировал письмами труженика виолончели. Потом сам труженик, который шантажировал видеокассетой Чаре кую. Теперь неясные подозрения относительно Филиппа. Но в чем их можно обвинить? В красоте — мужа и в слепоте — жену? Если кто и был заинтересован в смерти Кодриной, то это точно не родственники. С ее смертью при живом-то муже они не приобретали ничего. Только лишнюю головную боль… Но Филипп явно что-то недоговаривает.

И перстень Аллы!

Как я могла забыть о нем?

Олев Киви, приехавший на опознание жены, отказался от ее драгоценностей (тоже еще вопрос — почему?), и они были переданы ближайшим родственникам. А спустя год перстень, который был на покойной, всплывает у

Стаса Дремова.

Вопрос — кто передал ему перстень? Ответ — Филипп Кодрин. Больше некому. Я поежилась: выходит, что в моих руках не один свидетель преступления (нож), а два свидетеля двух преступлений (нож и кольцо)… И почему Филипп так переполошился, увидев фотографию Тео Лермитга? Наверняка это одна шайка-лейка. Наворотили делов и теперь пожинают плоды. Я поздравила себя с такой стройной схемой и…

И тут же пригорюнилась.

Из нее выпадало одно звено — одно, но самое важное: почему Филипп Кодрин отказался от наслед…ства? — Свой вопрос я закончила уже в бассейне: вероломная Монти за ноги стянула меня в воду. Проплавав еще добрых полчаса, мы выбрались наружу, распили по дежурной стопке коньяка и наметили планы на ближайшее время. Монтесума пообещала мне, что через юриста своей фирмы уточнит процедуру принятия наследства и отказа от него. А также кто может претендовать на состояние в отсутствие прямых и косвенных наследников. Кроме того, завтра-послезавтра должна была вернуться культсоска, владеющая «Лендровером» и ехавшая в одном лифте с убийцей Стаса.

Раскрутку дочурки коммерческого директора «Ладога Trade Company» и очную ставку в подземном гараже Монти брала на себя.

— А как ты узнаешь, что она уже вернулась? — наивно спросила я.

— Ты меня удивляешь, Варвара! Птичья водичка! Птичья водичка незаменима в построении агентурной сети! Так что глупую дочь глупого коммерческого директора нам выложат на блюдце!..

«Птичьей водичкой» Монтесума иногда именовала водку.

— И кто так перед тобой прогнулся?

— Сторож, я же говорила тебе… Ну а у тебя какие новости?

За остатками коньяка я рассказала Монти о сегодняшней ночи и о том, что умудрилась найти полинявший азиатский «хвост» Тео Лермитта. Вот только о Рейно я благоразумно промолчала. Но Монтесума сама заговорила о нем.

— А что за чмо с тобой вчера приезжало? — спросила она — Акоп мне рассказал… Это и есть твое криминальное журло из… Черт, как называется эта дацзыбао?

— «Петербургская Аномалия»…

— Именно. Так кто он?

— Ты же сама сказала — криминальное журло, — я не стала напрягать Монтесуму появлением еще одного действующего лица в драме моей жизни.

— Будь осторожна, Варвара!

— Не волнуйся… Я предельно осторожна.

— Где, ты говорить, он читает доклад? В Доме ученых?

— А… Ну да. В Доме ученых. Завтра в 15.00. «Мифы в декоративно-прикладном искусстве Юго-Восточной Азии».

— Всегда интересовалась Юго-Восточной Азией… Сама, можно сказать, азиатка, — Монтесума пощелкала языком. — Сойду я за Сорипада?

— За кого? — Я выпучила глаза.

— А-а… Тупица ты, тупица… Есть там один такой божок… На Юго-Востоке. Выполз, между прочим, из яйца бабочки…

— Какая же ты умная, Монти!..

— Думаю, общий язык с этим искусствоведом мы найдем.

— И про спальни в индийском стиле не забудь.

— Уж как-нибудь не забуду, душа моя, — Монтесума покровительственно потрепала меня по голове. — Ладно. Встречаемся завтра в Доме ученых…

…Монтесума ушла первой, обдав меня напоследок запахом духов и чисто вымытой кожи. Я же, прихватив с собой остатки коньяка и несколько гроздей винограда, снова плюхнулась в бассейн. И снова принялась терзать картонного тигра по имени Филипп Кедрин.

Вопросов у меня к нему накопилось предостаточно. И ответов — тоже. Несомненно, он был не последним человеком в связке Дремов — Лермитт. Несомненно, он снабдил Стасевича кольцом, фотографией и некоторыми интимными подробностями из жизни своей сестры Аллы. Иначе мне никогда бы не удалось подцепить виолончелиста. Несомненно, он боялся, что фотография, которую я ему показала, изобличит его знакомство с Лермиттом. Несомненно, он знал о смерти Аллы больше, чем знает официальное следствие. Несомненно, он в курсе того, как продвигается дело и с убийством Олева Киви.

И потом — нож.

Олева Киви убили не просто ножом для резки хлеба, а ножом ритуальным, а Кодрин был экспертом по таким ножам! Не исключено, что он видел нож. Не исключено, что он сам передал нож убийце. И совершенно не исключено, что, по замыслу убийцы, нож должен был остаться в теле жертвы.

А он взял и не остался.

Доев виноград и едва не пойдя ко дну из-за излишков коньяка, я выпала из сауны с наскоро вытертыми волосами. И у самого выхода на улицу подбросила монетку в пять рублей: если выпадет орел, то в Кронштадт я поеду на старом «опельке» Рейно, а если выпадет решк…

Выпал орел.

Выпал орел, в чем я нисколько не сомневалась. Как и в том, что Рейно все это время наверняка искал щель, чтобы подсмотреть за банящимися представительницами прекрасного пола.

Так оно и оказалось: прямо напротив бани маячил надоевший до боли в яичниках «опелек-задрота». Я даже перестала удивляться такому пристальному вниманию ко мне со стороны прохиндея Рейно. И потому безропотно села на переднее сиденье.

— Kerge Leitsak! — поприветствовал меня эстонец, оскалив неприлично белые зубы.

— Что же не присоединились? — буркнула я. — Или предпочитаете в щель подглядывать?

— Не понял?

— Да ладно… Будем считать, что я неудачно пошутила. У вас какие-нибудь новости? Произошло что-то экстраординарное?

— Пока нет.

— Слушайте, Рейно! Я плачу вам за то, чтобы вы следили за другими людьми! А вы следите за мной. Разве входит в условия договора?

Рейно поскреб подбородок и вытащил из бардачка закатанный в пластик договор. И принялся перечитываи, его, от усердия шевеля губами.

— Ну, нашли что-нибудь любопытное?

— Я должен был обнаружить местоположение гражданина Швейцарии Тео Лермитта. Я его обнаружил. Так что основной пункт договора выполнен. Кроме того, я имею право на два выходных. Это предусматривается Конституцией вашей страны и подзаконными актами… Зачитать?

— Увольте меня от этого законодательного барахла!..

— Я говорю это к тому, что сегодня у меня выходной.

— Жаль… А я хотела попросить вас об одном одолжении.

— Об одолжении?

— Мне нужно съездить в Кронштадт. Вы не могли бы отвезти меня?

— Я плохо знаю ваш город. И пригороды тоже, — завел свою старую волынку он.

— Я покажу.

— Ну, хорошо. Только предварительно нам будет нужно обсудить одно условие.

— Какое еще условие? — Я насторожилась. Если сейчас он достанет откуда-то из рулевой колонки Гражданский кодекс и сборник по административному праву Российской Федерации (Эстонии, Финляндии, Лихтенштейна, островов Тринидад и Тобаго), я нисколько не удивлюсь.

— Поскольку у меня сегодня выходной, а вы собираетесь воспользоваться моими услугами, не уведомив об этом заранее, то вступает в силу пункт о форс-мажорных обстоятельствах… За сегодня вы заплатите мне в двойном размере.

Я даже задохнулась от нелепости ситуации. Монтесу-ма, где ты? Наверняка ты нашла бы слова, чтобы охарактеризовать этого эстонского пингвина по достоинству. И не только слова…

— Значит, в двойном размере?

— Это указано в договоре. Вы просто плохо читали.

— Ну да… А уведомлять заранее я, очевидно, должна в письменной форме?

— Почему же… Совсем необязательно в письменной…

— Гори ты синим пламенем! — в сердцах бросила я и выскочила из «опелька».

Гори ты синим пламенем, гад ползучий! «Дешевка, бычара доеный, дятел, рогомет», как сказала бы великая кинематографическая матерщинница Полина Чарская.

Но чем дальше я уходила от «опелька», тем меньше решимости во мне оставалось. Брать левую машину и трубить на ней в Кронштадт было бы еще полбеды. А вот что я буду делать на месте? Обходить город квартал за кварталом, искать дурацкое вертикальное словосочетание «П О Г Р»? И что я буду делать, если все-таки найду его? Здесь-то мне как раз и могли понадобиться услуги частного детектива Рейно. И еще как понадобиться!..

Не пройдя и ста метров, я обернулась. «Опелек» стоял на том же месте, замерший в ожидании. Я махнула Рейно рукой, и он тотчас же подъехал ко мне.

— Черт с вами, дундук вы прибалтийский, — скрипнула зубами я. — Я согласна заплатить вдвойне. Только одно условие…

— Все условия уже вписаны в договор, — мягко напомнил мне Рейно. — Другие условия потребуют приложений к договору.

— Да заткнитесь вы на минуту! У меня одно условие: не мучьте меня больше всеми этими бумажками. Ведите свою туполобую бухгалтерию втихаря. Потом представите мне все сразу. Я подпишу.

— Ну, хорошо, — смилостивился Рейно. — Так куда мы должны ехать?

— В Кронштадт. Это не очень далеко. Минут за пятьдесят доберемся.

…Путь в Кронштадт занял гораздо больше времени, чем я предполагала.

Для начала Рейно застрял в пасти дамбы: он как ненормальный бегал по ее заржавевшим внутренностям и кричал приличествующее случаю «а-а-а!!!», «о-о-о!!!» и «hurraa-a!!!», чем привел меня в полное замешательство.

Потом наступил черед двух развалившихся мостов и трех полуразвалившихся строений из красного кирпича, которые я классифицировала как обломки императорского борделя. Рейно сдержанно покритиковал извечную российскую безалаберность и намекнул, что если бы эта местность отошла Эстонской Республике, то трудолюбивый и не лишенный фантазии эстонский народ создал бы здесь аналог Французской Ривьеры. Или этнографический музей под открытым небом.

— А может, просто свезти сюда всех «не граждан» и устроить резервацию? — спросила я. — Дамба и так на последнем издыхании, глядишь, и смоет всех внутренних врагов Эстонской Республики, как кутят?..

Рейно оскорбился и до самого поста ГАИ на въезде не произнес ни слова.

И только когда «опелек» благополучно миновал его, мой педантичный частный детектив поинтересовался, что же именно мы собираемся искать в Кронштадте. Вместо ответа я вытащила фотографию Аллы Кодриной и протянула ее Рейно. Ему хватило одного взгляда на снимок, чтобы тотчас же начать волноваться.

— Вы с ума сошли. Варя! Я знаю эту женщину. Это жена Олева Киви. И она уже по меньшей мере год как мертва!

— Год и месяц, если уж быть совсем точным. Но меня интересует не она, а то, что находится за ней. Видите эти четыре буквы? Нужно найти место, к которому они прилепились.

— Зачем?

— Еще не знаю. Просто нужно, и все.

— По-моему, это очень неприятная история… И cтoит ли шевелить старое убийство, если вы еще не избавились от новых?..

Этот вопрос я задавала сама себе несколько раз. Но моя новорожденная интуиция нашептывала: между смертями Олева и Аллы Кодриной есть мистическая связь. Такая же мистическая, какая существовала между ними при жизни. И корни убийства Олева нужно искать в гибели его жены…

— Корни убийства Олева нужно искать в гибели его жены. — Я сказала это тоном, не терпящим возражений.

Мое весьма сомнительное высказывание произвело такое впечатление на Рейно, что он едва не врезался в колонну идущих на помывку морячков. Некоторое время морячки потрясали дубовыми вениками и проклинали «опелек-задроту». Спасаясь от их праведного гнева, Рейно направил «опелек» за угол, пронесся до конца квартала, и мы оказались перед огромным, подавляющим своим величием Морским собором.

Рейно остановился и перевел дух. А потом спросил:

— У вас есть карта города?

— Карта города? А зачем нам карта.города?

— Если бы у нас была карта, — не терпевший бардака в мозгах Рейно тяжело вздохнул, — мы бы не тратили время на беспорядочные поиски. Мы бы отследили интересующее вас место по схеме. Обычно на картах указываются все точки общепита.

— А с чего вы взяли, что это точка общепита? С таким же успехом это может быть и какой-нибудь магазин. Рейно уткнулся в фотографию.

— Достаточно неудобное сочетание букв… — произнес он. — «ПОГР»… Мне приходит в голову только «по грибы».

— А мне — «погрязла в дерьме по уши»…

— Кого вы имеете в виду? — насторожился Рейно.

— Не волнуйтесь, Рейно. Себя. Только себя.

Кажется, это успокоило Рейно. Он включил двигатель и повернулся ко мне:

— Сначала мы объедем город по периметру. Вы возьмете бумагу и карандаш и будете чертить схему. А заодно отмечать улицы, которые мы будем осматривать. Он небольшой, этот город?

— Хочется верить…

На прочесывание цитадели Балтийского флота у нас ушел час. И именно в конце этого часа на одной из тихих улочек, забитой краснокирпичными домами, мы нашли то, что искали: подпирающие друг друга неоновые буквы «ПОГРЕБОК». При этом Р и две О безнадежно не горели, но сомнений быть не могло: это и есть надпись, часть которой увековечена на фотографии.

«ПОГРЕБОК» оказался кафешкой для мореманов весьма сомнительного качества. Мы заказали по чашке кофе с ликером (за мой счет, разумеется) и устроились у окна. Прямо перед нами маячил трехэтажный жилой дом с покосившейся подъездной дверью. Это был единственный жилой дом на той стороне улицы: справа его подпирало низкорослое здание какой-то конторы, а слева тянулась кирпичная стена.

— Что скажете, Рейно? — спросила я, цедя ячменный эрзац, приправленный явно не ликером, в лучшем случае — спиртом с сахаром.

— Думаю, это и есть то, что мы искали. Нужно просто зайти в подъезд и проверить. Хотя и так вам могу сказать. Так смотреться буквы могут только со второго этажа.

— Ладно.

Допив моремановскую бурду, мы вышли из «Погребка» и направились в сторону трехэтажного домишки. Уж возле самого подъезда Рейно остановился и задрал вверз голову.

— Квартирные окна чуть выше подъездных. Это тоже нужно учитывать…

— Учтем.

Спустя тридцать секунд мы уже стояли на лестничной площадке второго этажа. Отсюда хорошо просматривались буквы «П…Г…Е». О и Р не горели, а Е всплыла только потому, что подъездные окна действительно оказались чуть ниже квартирных. На стандартной площадке располагались четыре стандартные двери: три из них были деревянными, и лишь одна обита дерматином, — самая ближняя к лестнице. Номер восемь.

И Рейно выбрал ее. По совсем нехитрым расчетам, получалось, что именно здесь когда-то, в период мартовских теней, и была снята Алла Кодрина.

— Ну что, — спросил он у меня, неизвестно почему понизив голос. — Придумали, что скажете хозяевам?

— Пока еще нет, но надеюсь на озарение. С вами ведь прошло без сучка без задоринки… На «Королеве Реджине». А ведь я тоже не знала, что со мной будет, когда зашла к вам в номер.

Рейно надулся и принялся гонять желваки.

— Надеюсь, что люди, которые здесь живут, будут менее почтительны.

— Менее почтительны?

— Спустят вас с лестницы, и дело с концом. Я достала из кармана перстень Аллы Кодриной и повертела им перед носом Рейно.

— У меня есть вещичка, которая может открыть любую дверь…

— Тогда валяйте…

Подойдя к двери, я набрала в легкие воздуха и на мгновение задумалась: все последующее будет зависеть от того, кто откроет мне дверь. Есть несколько вполне безопасных вариантов — сослаться на перстень, сослаться на покойного Олева, сослаться на здравствующего Филиппа, сослаться на газету «Петербургская Аномалия».

Последний вариант вообще универсален.

Эта мысль настолько успокоила меня, что без всяких колебаний я нажала на кнопку звонка. А потом еще раз и еще.

Никакого ответа не последовало.

Это было так несправедливо, что я даже затрясла головой. И снова принялась насиловать дверной звонок. И снова пространство за дерматином ответило мне издевательской тишиной.

— Ну как? — поинтересовался Рейно с лестницы.

— Вы же видите… Никак. Никого нет дома. Он поднялся ко мне и посмотрел на часы.

— Двадцать два сорок четыре. В принципе, в это время кто-то обязательно должен быть дома.

— Вы судите по эстонским образцово-показательным мужьям?..

— Что будем делать? — — Рейно постарался пропустить мое замечание мимо ушей:

— Давайте вернемся в «ПГЕБК», — предложила я — именно так выглядела отсюда наполовину не горящая вывеска — «П… Г… Е Б… К». — Подождем некоторое время… Зажжется же там свет, в конце концов…

Но Рейно явно не хотелось возвращаться в это затрапезное заведение.

— Не знаю, не знаю… Зажжется ли он вообще, вот вопрос.

— Вы хотите сказать…

— Сейчас лето, возможно, жильцы уехали в отпуск… Все нормальные люди уезжают летом в отпуск.

Такая простая и естественная мысль даже не приходила мне в голову. А когда Рейно высказал ее, я впала чуть ли не в неистовство. Приехать сюда из Питера, чтобы просто выпить трухлявого ячменя на спирту в каком-то гадючнике и поцеловать замок чужой двери, — в этом была чудовищная несправедливость! Я уставилась на Рейно и требовательно сказала:

— Придумайте что-нибудь, Рейно! Я же вам деньги плачу!..

— Что же я могу придумать?

— Эх, вы! Ладно, идемте… Имеет смысл позвонить соседям. Наверняка им что-нибудь известно об обитателях.

— И что вы им скажете?

— Задам простейшие вопросы, господи! Что, где, когда приедут…

— А если они все-таки в городе?

— Тем лучше. Значит, мы останемся и будем ждать их до победного конца.

Я снова увлекла Рейно к подъезду. И чем ближе мы подходили к нему, тем большую прыть проявлял мой спутник: он отделился от меня, взбежал по лестнице и принялся обшаривать дерматин. Я уже намеревалась сунуться в соседнюю с восьмой квартирой дверь, когда… услышала, как легонько скрипит ключ в замке…

Нет, куррат, это был не ключ. Во всяком случае, не родной ключ.

Рейно, склонившийся над дверным замком, чем-то орудовал в нем. От изумления у меня отвисла челюсть.

— Что вы де…

Договорить я не успела: дверь подалась, и Рейно ввалился в дверную щель, немилосердно таща меня за собой. И захлопнул дверь изнутри.

Несколько минут мы стояли в вымершей квартире, привыкая к темноте.

— С ума сошли?! — полуобморочным шепотом сказала я. — Вы что сделали?! Это же… Это же взлом! Самый обыкновенный, вульгарный взлом. Как вам вообще это пришло в голову?!

— У вас есть другие варианты? — таким же шепотом огрызнулся он. — Возвращаться в ту кофейню я не хочу… Jube vaaterpilt!

— А это — не жуткое? Да нас в любой момент могут… Учитывая, что я в розыске… О боже!!! — Я интуитивно направила кулак в сторону приглушенного голоса Рейно. — Взломщик! Скотина!

Сукин сын Рейно легко увернулся.

— Да успокойтесь вы…. Вы же сами хотели сюда попасть…

— А если хозяева вернутся?

Рейно опять принялся возиться с замком, подсвечивая себе непонятно откуда взявшимся фонариком.

— Я поставил дверь на предохранитель, — радостно сообщил он. — Так что, если они вернутся, у нас будет время сообразить, что делать.

— А вы еще тот тип, — сказала я, и неизвестно, чего в моем голосе было больше — осуждения или сдержанного восторга. — Чем это вы?

— Есть несколько специальных приспособлений, — снисходительно пояснил Рейно. — Но вы должны понимать… Это — дополнительная услуга, и она должна оплачиваться отдельно. По прейскуранту…

— О господи!..

— В договоре есть пункт о дополнительных услугах вы просто невнимательно читали.

— Хорошо, обещаю вам, что, когда все это кончится я обязательно со всем ознакомлюсь… Обещаю. А теперь Что мы будем делать теперь?

Но его уже не было рядом со мной: А спустя несколько мгновений где-то впереди возник мутный четырехугольник света — должно быть, Рейно открыл дверь в комнату.

— Идите сюда, — позвал он.

Я двинулась на свет и на голос.

Рейно отирался у окна, внимательно разглядывая буквы за стеклом. Сомнений быть не могло: это то самое окно, возле которого стояла с розой в руках Алла Кодрина. Убедившись в этом окончательно, Рейно задернул шторы. И включил напольный светильник, который, очевидно, присмотрел еще раньше. Теперь, в прихотливом свете ночника, чужая комната чужой квартиры предстала перед нами во всей красе.

Вне всякого сомнения, это было жилище мужчины. Причем мужчины одинокого. И не отличающегося суровостью нравов. Огромный разобранный диван с черным бельем (ветхозаветный сексуальный писк), зеркальный потолок; музыкальный центр и телевизор с видиком, стоящие прямо на полу, внушительное количество дорогих бутылок в подбрюшье журнального столика… И огромный плакат американской актрисы Деми Мур (полная обнаженка на последнем месяце беременности).

— Н-да, — сказала я с несвойственной мне и потому пугающей брезгливостью в голосе. — Гнездо разврата…

— Ну, не будьте так нетерпимы, Варя, — призвал меня к снисхождению Рейно. — Я понимаю, целомудрие украшает женщину… Но это самая обыкновенная мужская квартира… У меня у самого…

Я выразительно посмотрела на Рейно, и он тотчас же заткнулся.

— Что будем делать?

— Поищем следы пребывания покойной. Раз уж именно поэтому мы здесь. — Все-таки в практичности и трезвом подходе к делу Рейно не откажешь.

— И каким образом мы будем искать эти следы? И что это за следы?

— Все, что угодно. — Рейно принялся обшаривать комнату голодными глазами розыскной собаки. — Фотографии, записки, пленки, письма… Если, конечно, повезет. Начинайте со стола, а я займусь книжным шкафом. И всем остальным…

Я критически осмотрела книжный массив, тянущийся от стены к стене, и письменный стол, который казался инородным телом в этом несколько фривольном помещении.

— Да здесь работы не на один час…

— А что делать? — отозвался Рейно. — Впрягайтесь. Прежде чем подойти к столу, я ухватила бутылку экзотического виски «Lagavulin» и прилагающийся к нему довольно чистый стакан. Но стоило мне только отвинтить пробку, как Рейно коршуном налетел на меня.

— Не вздумайте прикасаться к выпивке, — запричитал он, вытирая захватанные мной стеклянные поверхности носовым платком.

— Отпечатки. Понятно. Век живи — век учись.

— Не только отпечатки. — Рейно достал из бездонных жилетных карманов пару тонких перчаток и протянул их мне. — Вы не должны злоупотреблять ситуацией и мелко обворовывать хозяев…

— В каком плане — обворовывать?

— Это чужая выпивка. Вы за нее не платили. Нельзя брать чужое…

Я открыла рот и несколько мгновений в безмолвном изумлении взирала на Рейно. Полусумасшедший частный Детектив, стоя во взломанной квартире, выговаривает мне! И по какому поводу!.. «Нельзя брать чужое», надо же!..

— Давно вышли? — елейным голосом спросила я:

— Откуда?

— Из психиатрической клиники. То, что вы говорите, это параноидальный бред. Сумеречное помрачение сознания…

«И врожденная субдебильность», — хотела добавить я но вовремя промолчала. Все эти мудреные термины я помнила еще со времен моей первой школьной влюбленности в Сюлева Хааса. Сюлев уже тогда мечтал о карьере врача-психиатра и в перерывах между юношеским сексом читал мне книжку «Популярная психиатрия».

— Да? — эстонец засопел. — Вы, русские, ужасные люди. Обыкновенную человеческую порядочность расцениваете как бред. И к тому же норовите стянуть то, что плохо лежит. Если так будет продолжаться и дальше, вы никогда не вступите в Европейское сообщество!

Спокойно, Варвара. Главное сейчас — не дать увязнуть во всех этих, прости господи, морально-этических проблемах. Ни себе, ни ему.

Я демонстративно повернулась спиной к мученику идей и кристаллу справедливости и бросила:

— Занимайтесь тем, за чем пришли. У нас не так много времени.

После этого я отправилась к письменному столу и осмотрела фронт работ, который мне предстоял. Стол был самым обыкновенным, двухтумбовым, с тремя выдвижными ящиками на каждой стороне. На поверхность стола были нашлепаны куски использованной жвачки — самых разных форм и размеров. Мысль о том, что мне придется копаться в чужих вещах, нисколько меня Не смущала. В своей прошлой — такой далекой, такой безоблачной и такой не праведной жизни я иногда позволяла себе запустить руку в карман клиента.

В чисто ознакомительных целях.

После нескольких подобных экскурсий мною был создан портрет среднестатистического мужского кармана. В нем обычно находились:

— рентгеновские снимки зубов;

— спичечные коробки с женскими номерами телефонов;

— пачки сигарет с женскими номерами телефонов;

— купюры с женскими номерами телефонов;

— портмоне с календариками пляжных sexy girls;

— пивные крышки;

— ключи от квартиры приятеля;

— презервативы.

В столе, который я так рьяно принялась осматривать, тоже были презервативы. И даже рентгеновский снимок верхнего правого резца. Но на этом сходство с мужским карманом заканчивалось. Ящики оказались заполнены журналами «Мастер Ружье», инструкциями к бытовой технике, зубочистками, палочками для ушей, мелкими иностранными монетами, использованными стержнями для авторучек, несколькими пакетами с фотографиями.

И — патронами.

Фотографии заинтересовали меня больше всего, хотя я достаточно долго не могла определить по ним хозяина квартиры. В основном это были снимки с вечеринок, уикендов (зимних и летних), семейных торжеств. Ничего выдающегося, такими фотографиями забито большинство альбомов в большинстве домов.

Дело сдвинулось с мертвой точки, когда в нижнем ящике стола я нашла коробку с документами. В коробке валялся паспорт на имя Нестерова Игоря Аркадьевича, а также охотничий билет за номером 1354 и служебное удостоверение частной охранной структуры «ЛОКИС» за номером 19. Отложив в сторону охотничий билет и удостоверение, я сосредоточилась на паспорте.

Из паспорта следовало, что Игорь Аркадьевич Пестерев, русский, родился 14 апреля 1965 года в городе Алапаевске Свердловской области. И. А. Пестерев был прописан в г. Кронштадт, ул. Кронштадтская, 73, кв. 8.

Тот самый адрес, та самая дерматиновая дверь, которую вскрыл Рейно. Та самая квартира, в которой мы обстряпываем сейчас свои темные делишки.

Некоторое время я изучала физиономию владельца квартиры и паспорта. Ничего выдающегося в этой физиономии не было: короткая стрижка, короткий нос, короткая шея. Расставшись с информационной черно-белой фотографией Игоря Аркадьевича, я переместилась на страничку «семейное положение».

Она оказалась абсолютно, вопиюще, девственно чистой.

И. А. Пестерев был закоренелым холостяком.

Я отложила паспорт и накинулась на оставшиеся документы. Здесь меня поджидало сразу несколько интересных новостей. Во-первых, член общества охотников Пестерев И. А. владел одноствольным нарезным карабином «Антарес» итальянской фирмы «Фамарс». И, кроме того, на его имя были зарегистрированы два охотничьих ножа.

Один из этих ножей я нашла в углу ящика, под коробкой с документами. Это был внушительного вида тесак.

Но и это было не все.

В том же углу оказался последний — самый увесистый — пакет с фотографиями. Вот здесь-то я и увидела всех участников драмы — во всей красе. Количество людей на снимках варьировалось от трех до четырех. И всегда это были одни и те же персонажи: Алла Кодрина, Филипп Кодрин, слепенькая Яночка и сам И.А. Пестерев! Несомненно, всех четверых связывали самые теплые, самые дружеские отношения. А между Аллой и И. А. они были откровенно любовными!

Смеющаяся Алла сидела на коленях у Пестерева, лежала в объятьях Пестерева, стояла в опасной и совершенно недвусмысленной близости от Пестерева. Брат и невестка этому безобразию не препятствовали, напротив, были полностью удовлетворены происходящим. На некоторых из снимков Игорь Аркадьевич крепко прижимал к себе то Яночку, то Филиппа. Или они гроздьями висели на его литых, вздувшихся от тяжелой работы в охранном агентстве руках.

И никакого намека на законного мужа Кодриной Олева Киви.

Впрочем, это еще ровным счетом ничего не значило. Ни на одной из фотографий не было проставлено даты. Так что не исключено, что вся эта идиллия происходила задолго до появления виолончелиста.

Сложив трофеи в кучу, я позвала Рейно. Но никакого ответа не последовало.

И то, что я увидела, повернувшись, поразило меня в самое сердце.

Рейно, наплевав на свои обязанности частного детектива, сидел на полу в обнимку с ружьем! Он гладил его ствол, залезал похотливыми пальцами под спусковой крючок, неистово ласкал приклад. И был так увлечен этим занятием, что даже не заметил, как я подошла к нему и присела на корточки рядом.

— Это чужое ружье, — ласково сказала я. — Вы за него не платили. Нельзя брать чужое…

Рейно вздрогнул.

— Я просто…

— Нарезной карабин «Антарес», фирма «Фамарс», не так ли? — Я не дала ему разразиться потоком оправданий.

— Точно, — Рейно посмотрел на меня с уважением. — Марио Аббиатико и Ремо Салвинелли. Очень дорогая игрушка. И очень качественная. Произведение искусства. А вы откуда об этом знаете?

— И не только это. Владелец ружья Игорь Александрович Пестерев является членом охотничьего клуба. У него есть не только ружье. Еще и вот это.

Я протянула эстонцу нож, но он даже не взял его в руки.

— Кованый Дамаск, — бросил Рейно. — Рукоять из карельской березы. Но это серийное производство. А «Антарес» — штучный товар…

— По-моему, мы пришли сюда не за этим.

— Да-да, конечно… — Он был все еще не в силах расстаться с ружьем.

— Я нашла паспорт хозяина. И кое-какие документы. И кое-какие фотографии. Довольно любопытные.

— Я тоже нашел фотографии. И тоже довольно любопытные… — рассеянно бросил Рейно. — Они на полу.

Действительно, рядом с Рейно стояла внушительного вида шкатулка, сработанная под Палех. На ее крышке маячил древний, как Библия, сюжет: раненый комдив Чапаев переплывает реку Урал. Вдоволь налюбовавшись лакокрасочным Чапаевым, я открыла шкатулку.

И чуть не рухнула рядом с ней.

Это тоже была Алла Кодрина. И тоже кронштадтская квартира, в которой мы сейчас находились. Но в каком виде она пребывала! Я смело бы отнесла фотографические изображения Аллы к разряду жесточайшей порнографии. Даже Анне Раамат, звезда эстонского любительского порно, выглядела на фоне покойной Кодриной жалкой дилетанткой.

Вот тебе и любительница Баха в виолончельной интепр… тьфу, интерпретации! Вот тебе и безликая лохушка с райцентровским «пажом» и розой в руках.

Что бы сказал неистовый муж Кайе, Юри Кирьяков?!

Что бы сказала Кайе?

И, главное, что бы сказал сам Олев Киви?!

— Где вы это нашли? — спросила я у Рейно. Он махнул рукой позади себя. И я увидела полностью освобожденную книжную полку. И маленькую, почти незаметную дверцу в стене: своеобразный порносейф.

Почему Рейно безошибочно выбрал именно эту полку среди десятков других полок? А он выбрал именно ее, никакие другие даже не были тронуты!

— Как вам удалось так быстро… — пролепетала я.

— Я бы и сам сделал сейф за книгами, которыми никогда не пользуюсь. За книгами, которые никого не могут привлечь. Видите, у него вся литература касается оружия. Дорогие альбомы. А здесь, пожалуйста, какие-то справочники по химии… Да еще учебники по хирургии брюшной полости… Просчитывается моментально.

Бросив на Рейно полный немой благодарности взгляд, я углубилась в содержание шкатулки. Кроме порноснимков, в нем был завернутый в целлофан пакет. Я уже сняла целлофан и приготовилась развязывать бечевку, когда Рейно схватил меня за руку.

— Слышите? — шепотом спросил он.

— Ничего не слышу…

— Машина подъехала…

— Ну и что?..

Но Рейно уже не слушал меня: любовь с нарезным одноствольным карабином «Антарес» закончилась мгновенно. Он водрузил ружье туда, где, очевидно, нашел его: в угол между стенкой и книжными полками. А потом отнял у меня пакет и сунул туда небольшую книжку. Сам бумажный сверток перекочевал во внутренний жилетный карман Рейно. Туда же полетели несколько порнофотографий Аллы Кодриной.

— Это еще зачем?

— Надо, — отбрил меня Рейно.

— Вы любитель?..

— Не порите чепухи. Что еще вы обнаружили?

— Фотографии… Но не такие… м-м… экстремальные. Алла и владелец квартиры в кругу семьи.

— Прихватите парочку! И сложите все как было. Шкатулку поставьте на место. Закройте книгами. Времени у нас в обрез.

Отдав распоряжения, Рейно метнулся в прихожую. Я принялась судорожно сбрасывать в ящик фотографии четверки (без пяти снимков, которые я отобрала для наших с Рейно нужд), нож и документы. Когда я задвинула ящик, в прихожей раздался скрежет: кто-то яростно пытался открыть замок.

Ха, «кто-то»!!! Это был припозднившийся хозяин, вот кто!..

Непослушными руками я сунула шкатулку с полумертвым Василием Ивановичем в пасть сейфа и закрыла его. Дверца тотчас же с готовностью слилась с обоями, стилизованными под кирпич, — как Рейно обнаружил сейф, так и осталось для меня загадкой!

Скрежет в замке продолжался. Затем послышался глухой удар в дверь. Я едва не выронила последнюю, еще не поставленную книгу.

А когда я все-таки затолкала ее, в комнату вернулся Рейно.

— У нас есть еще полторы минуты, — торжественно объявил он. — Хозяин полезет в окно, так что мы спокойно выйдем через двери.

— А…

— Все вопросы потом.

Сорока секунд Рейно хватило на то, чтобы полностью уничтожить следы нашего пребывания в квартире. Он переставил две книги на полке, вернул в исходное положение стакан и бутылку виски «Lagavulin», выключил ночник и открыл шторы.

А потом, ухватив меня за руку, выскочил в коридор. Через секунду мы были уже на лестничной площадке. Но направились не вниз, а вверх.

— Нужно переждать, — шепнул мне на ухо Рейно. — Минут десять как минимум. Сейчас он…

Но договорить мой персональный спец по взломам не успел: этажом ниже открылась дверь. Снова послышались звук проворачиваемого замка и шаги на площадке. От испуга я прижалась к кожаной жилетке Рейно и спрятала голову у него на груди.

Рейно привел меня в чувство через минуту, когда дверь на площадке захлопнулась.

— Идемте, — сказал он. — Только тихо.

— Но вы же говорили… Десять минут…

— Нужно уходить сейчас.

Я повиновалась.

Мы прошмыгнули мимо двери № 8, при этом Рейно положил руку мне на плечо, явно маскируясь под влюбленного. Нужно признать, что особого правдоподобия он не достиг.

…К подъезду была припаркована «девятка». Еще сорок минут назад ее здесь на было.

— Его машина, — шепнул мне Рейно.

— Вижу.

Ровно через восемь минут мы уже покидали благословенный и такой снисходительный к взломщикам городишко Кронштадт. И ровно через восемь минут я спросила у Рейно:

— А как вы догадались, что он полезет через окно?

— Он сильный мужчина. Сильный мужчина, который живет на втором этаже. Никто не будет взламывать дверь, если есть возможность попасть в квартиру другим путем. Рядом с его окнами — водосточная труба. Я сам живу на втором этаже рядом с водосточной трубой и несколько раз…

— А вы не задумывались, почему у вас иногда не открываются двери? — ехидно спросила я.

Мой вопрос не очень понравился Рейно.

— На что вы намекаете? — спросил он.

— На то, что в вашем бунгало тоже могут искать компромат.

— В моем? В моем бунгало нет никакого компромата. Я — честный человек.

— А набор отмычек? — напомнила я. — Наверняка это не единственные ваши орудия труда. Есть еще аппаратурка для промышленного шпионажа, признавайтесь?

— Я не занимаюсь промышленным шпионажем, — вспыхнул Рейно. — Я никогда не врежу государству! Мы, эстонцы, — государственники…

Ну вот, сейчас снова начнется ура-патриотическая жвачка. И что за тип достался мне в напарники — просто оторопь берет!

— Да ладно… Я пошутила. Давайте сюда сверток.

— Сверток?

Он даже остановил машину. И с недоумением посмотрел на меня.

— Я не могу отдать вам сверток.

— То есть как это — не можете?

— Вначале я должен сам ознакомиться с его содержимым… Когда ознакомлюсь — составлю отчет. Отчет передам вам.

— Обалдели? — Я уже не выбирала выражений. — Может быть, это касается моей жизни, а вы кобенитесь! Отдайте его немедленно.

Рейно был непреклонен, и мне ничего не оставалось, как сорваться с резьбы. После небольшой потасовки в салоне «опелька» (ее результатом явились выдранный клок волос и укушенный палец Рейно) мы пришли к общему знаменателю. Внутренности пакета мы изучим вместе.

В качестве полигона для исследований была выбрана квартира Рейно. Пригласить его на Канонерский, в Сергунину берлогу, я не могла.

— У вас есть жилплощадь в Питере? — Это стало для меня неожиданным открытием.

— У меня жилплощадь в Эстонии. А здесь я просто снимаю квартиру…

…Перед тем как отправиться в Коломяги (именно там на самом краю города, Рейно снимал однокомнатную развалюху), мы заехали на Канонерский за моими вещами. Не то чтобы я боялась за их сохранность, но роковое влечение к маньяку Роману Попову сделало Сергуню непредсказуемым. Он вполне может выбросить мою сумку в мусоропровод, с него станется.

…Когда я ввалилась в квартиру Сергуни, то застала тот же сюрреалистический пейзаж под вывеской: «НЕ МЕШАТЬ!»

Сергуня строчил на машинке с еще большим остервенением.

Я покашляла у него за спиной, но ответной реакции не последовало.

Подхватив свой баул и погладив напоследок одичавшего Идисюда, я направилась к двери. И в самый последний момент вспомнила еще об одной вещи.

Досье Аллы Кодриной.

В свете так неожиданно открывшихся обстоятельств оно может мне пригодиться.

Я вернулась в комнату, аккуратно проползла под канатом и приблизилась к книжным полкам. Папка с делом покойной жены Олева Киви стояла на месте. Я сунула ее за пазуху и тем же путем вернулась к двери. Вот только с табличкой «НЕ МЕШАТЬ!» мне не повезло. Я задела ее, и на конце каната звякнул колокольчик.

Сергуня испуганно обернулся и, похоже, не сразу узнал меня. Во всяком случае, в его остекленевших от вдохновения глазах я прочла один-единственный вопрос:

«Ты кто такая, кошка стриженая?»

— Это я, Сергуня…

— А-а… Там же написано — «НЕ МЕШАТЬ!»! — напустился он на меня. — Неужели не ясно!

— Прости…

— Закрой дверь с той стороны! — заорал Сергуня.

— Не забывай кормить Идисюда, живодер, — бросила я напоследок и хлопнула хлипкой дверной фанерой с такой силой, что повалилась штукатурка.

Не так, совсем не так представляла я свое прощание со спецкором газеты «Петербургская Аномалия». Но ничего, когда-нибудь любовный угар Сергунин пройдет, я выберусь из этой передряги живой и невредимой, и мы раздавим с ним бутылку кьянти.

Вино, которое обожают романтические женщины-убийцы…

* * *

…Это, действительно, был самый последний дом города — с очаровательным видом на зловонное болотце и чахлый подлесок при нем. Где ты, Канонерский, где ты, суровый северный Порто-франко, где вы, эрегированные башенные краны, где вы, залетные океанские лайнеры?!.

По странному стечению обстоятельств квартира Рейно тоже имела номер 96 и тоже располагалась на шестнадцатом этаже. Вот только была абсолютно пустой. Ни стула, ни стола, ни чашки, ни ложки — только полотенце в ванной, диванный валик в прихожей и раскладушка в комнате. Даже пепельницы не было!..

Но теперь, по крайней мере, мне было понятно пристрастие Рейно к дорогим ресторанам.

— Да… — вздохнула я, оглядывая голые окна и голые стены. — Номер на «Королеве Реджине» выглядел симпатичнее…

— Я вас не приглашал, — огрызнулся Рейно. — Сами настояли.

После короткого обмена репликами мы расположились прямо на паркете. Рейно вынул из жилетки сверток и торжественно развернул его. В нем оказалась пачка писем и телеграмм. И ничего больше. Телеграммы Рейно передал мне, сам же занялся письмами.

Телеграмм оказалось пять. И все пять были международными.

Перед тем как заняться их изучением, я на некоторое время заперлась в туалете со своей любимой книжкой «ДЕТЕКТИВНЫЕ ЗАГАДКИ — ОТГАДАЙ САМ!». И внимательно проштудировала главу о работе с уликами и под-главу «Письма, записки, шифры».

Когда я уже заканчивала абзац «…и разложить их по хронологии, тщательно сверяясь с хронологией преступления», в дверь постучали.

— Что вы там делаете? — раздался требовательный голос Рейно. — Заснули?

— Уже иду, — откликнулась я и нажала педаль сливного бачка.

Вернувшись в комнату, я застала Рейно, с увлечением рассматривающего срамные фотокарточки Кодриной. К тому же этот тихий эстонский извращенец был вооружен лупой!

— Я, конечно, понимаю, эти куски мяса занимают не последнее место в расследовании, — прямым текстом заявила я Рейно. — Но из-за них не стоило подвергать себя риску. И ездить в Кронштадт. Вполне могли обойтись секс-шопом на Восстания. Могу дать адресок.

— Так и думал, что вы не столь целомудренны, какой хотите казаться, — Рейно нисколько не смутился. — Не лезьте не в свое дело. Все улики должны быть изучены.

— Особенно эти.

— И эти в частности. — Он не нашел ничего лучшего, как повернуться ко мне спиной.

Я тоже повернулась к нему спиной и разложила телеграммы.

Все они были датированы разными месяцами и даже разными годами. Вот только получатель и отправитель всегда оставались одними и теми же: Алла Кодрина — Игорь Пестерев. Я разложила их в хронологическом порядке (в полном соответствии с главой «Улики»). Теперь телеграфный роман Кодриной и Нестерова выглядел следующим образом:

1. Таллин, 12.10.96г.:

«ПРОСТИ МЕНЯ, ЕСЛИ МОЖЕШЬ. АЛЛА».

1. Венеция, 25.12.97 г.:

«ЭТОТ ГОРОД СОЗДАН ДЛЯ НАС С ТОБОЙ. ОБОЖАЮ. АЛИКА».

З.Вена, 11.02.98 г.:

«РЕЙС OR 888. БОЖЕ, НЕУЖЕЛИ ЭТО ПРАВДА? ОБОЖАЮ. АЛИКА».

4. Мартиника, Ламантен, 04.01.99 г, «ПОЧЕМУ НЕ ТЫ? ОБОЖАЮ. АЛИКА».

5. Вена, 12.06.99 г.:

«АСТОРИЯ». 14.00 ПО МОСКВЕ. ОБОЖАЮ. АЛИКА».

Я отложила телеграммы и вздохнула.

Даже в этих крошечных, давно увядших листках передо мной предстала история не просто любви, а какой-то мучительной, растянутой во времени страсти. Похоже, покойной Алле тоже была не чужда вечная любовь. Так же, как и ее мужу. Вот только любила она другого — не музыканта с мировым именем Олева Киви, а жалкого сотрудника жалкой охранной структуры «Локис» Игоря Пестерева! Любила отчаянно долго, с неослабевающим накалом. Я даже как будто видела Аллу Кодрину, пританцовывающую у окошек почтовых отделений в Таллине, Венеции, Вене и какой-то неизвестной мне Мартинике;

Аллу Кодрину, покрывающую поцелуями равнодушные листки бумаги…

По телеграммам легко прочитывалась история их романа: наверняка они были знакомы задолго до появления Олева Киви. А потом черт ее дернул пойти в дурацкую филармонию, на дурацкую виолончель. И усесться в дурацком ряду, в дурацком красном платье.

Там-то ее и настигла такая же сумасшедшая любовь Олева Киви. И к этой любви существовал гарнир — гораздо более питательный, чем однокомнатная квартира в Кронштадте, чем даже нарезной одноствольный карабин «Антарес» и Дамаск с рукоятью из карельской березы.

Ну, конечно же, загородный дом в Эстонии, квартира в Вене, машины, гастроли, светская хроника, коллекция драгоценностей… Как сказал об этом братец Филя — «весь мир в кармане».

И она не устояла.

Я бы тоже не устояла. Вот только виолончелистов на моем пути не попадалось.

Она не устояла и вышла замуж за маэстро. И послала подальше своего' кронштадтского любовника. Думала, что легко его забудет. Настолько легко, что решилась на объяснение — иначе чем холодным объяснением первую телеграмму не назовешь.

А потом…

Мне легко было представить, что было потом. Она не смогла забыть его.

Можно сколько угодно фантазировать по поводу причины и по поводу той роли, которую сыграла Венеция. А может, и не было никакой роли. Просто несчастная Алла проснулась в каком-нибудь венецианском отеле (как могла проснуться в барселонском, марсельском, афинском, марокканском отеле), раскрыла шторы, посмотрела на своего спящего, белобрысого, флегматичного эстонского мужай поняла…

Поняла, что этот город, как и все другие города, создан не для Олева и Аллы, а для Игоря и Аллы. И понеслось. Очевидно, она воспользовалась первой же возможностью, чтобы вернуться в Питер. Она послала телеграмму с номером рейса. И он встретил ее. Наверняка встретил. Наверняка были еще телеграммы. И были тайные встречи. И был весь мир — но «почему не ты»?

Боже мой, почему не ты…

Какая грустная, какая красивая история…

— Возьмите, — сказал мне Рейно.

— Что?..

— Возьмите платок. Вы рыдаете уже пятнадцать минут… Больно смотреть. Неужели эти телеграммы так вас расстроили?

Я почти с ненавистью посмотрела на Рейно; вот он, гнуснейший мужской цинизм в состоянии полной обна-женки!

— Почему мужчины ничего не чувствуют? — задала я риторический вопрос. — Почему они так непробиваемо, так туполобо, так отвратительно циничны?

— Если вы будете путать цинизм со здравым смыслом, а сопли с чувствами, то далеко не уедете… Я просмотрел письма. В них есть странные места. Кое-какие я отметил. Можете взглянуть.

— Да, конечно, — пролепетала я, но даже не двинулась с места.

Рейно отобрал у меня телеграммы и пробежался по ним глазами. Никакой реакции. Ах ты, грубое животное! Животное, никогда не знавшее любви! Незабвенный Лешик, до сих пор кукующий в Крестах, — вот кто рыдал бы вместе со мной!..

— У вас есть что-нибудь по делу Аллы Кодриной? — » отвратительно деловым тоном спросил у меня Рейно.

— У меня есть досье…

— Давайте его сюда.

Слезы все еще застилали мне глаза, но я нашла в себе силы подползти к сумке и вытащила оттуда красную папку с историей убийства Аллы Кодриной. И, отдав ее Рейно, снова принялась за сладкие, долгие, мучительно-слезоточивые размышления.

Но Рейно бесцеремонно вытащил меня и из них.

— Четыре телеграммы смело выбрасываем на помойку. Хотя я могу ошибаться… А вот пятая… Ну-ка, взгляните!

Он протянул мне телеграмму и заставил прочесть ее вслух.

— «АСТОРИЯ. 14.00 ПО МОСКВЕ. ОБОЖАЮ. АЛИКА», — с выражением продекламировала я и снова зарыдала.

— Не будьте сентиментальной идиоткой, — прикрикнул на меня Рейно. — Лучше посмотрите на дату!

— Двенадцатое июня, тысяча девятьсот девяносто девятого года…

— Вот именно. Телеграмма была отправлена за день до прилета Кодриной в Питер. За день до убийства.

Последняя фраза, произнесенная совершенно нейтральным голосом, подействовала на меня отрезвляюще. Слезы высохли сами собой.

— Что вы имеете в виду?

— Я? — удивился Рейно. — Это не я. Это следственные органы. Вы читали досье?

— Д-да…

— Вы помните обстоятельства ее прилета в Питер?

— Смутно…

— Так я и думал… Как еще у вас хватило ума достать эту папку — просто не представляю…

— А как у меня хватило ума до сих пор не попасться? — огрызнулась я.

— Это говорит не столько о наличии умственных способностей у вас, сколько об их отсутствии у компетентных органов, — отбрил Рейно.

— Но…

— Заткнитесь и слушайте. Алла Кодрина прилетела тринадцатого июня из Вены. Рейсом DF 895. Самолет прибыл по расписанию. В 12.15. В аэропорту Кодрина взяла такси. Шофер утверждает, что высадил ее у гостиницы «Астория» около двух часов дня. По времени все сходится. А теперь перечитайте телеграмму еще раз.

— «АСТОРИЯ. 14.00 ПО МОСКВЕ. ОБОЖАЮ. АЛИКА» как попка, повторила я.

— Вот видите! За день до отлета она шлет своему питерскому любовнику телеграмму. Назначает встречу у «Астории». Почему?

— Почему назначает? — переспросила я.

— Да нет же! Почему у «Астории»? В предыдущей телеграмме она просто сообщала рейс. Это было абсолютно логично! Пестерев встречал ее в аэропорту, как и положено влюбленному мужчине, на своих колесах. У него «девятка», не забывайте. Зачем же Алле, да еще при таком страстном любовнике, брать такси и мчаться в центр города? Это же масса неудобств, я уже не говорю о расходах… Вот в этом уже нет логики.

— Еще бы, — не удержалась я. — Расходы для вас всегда нелогичны! А если он работал и просто не мог освободиться… Чтобы поехать в аэропорт…

— На то, чтобы поехать в аэропорт, времени у него не было. А на то, чтобы шляться у «Астории», — было?

— А если он работает неподалеку?.. Два часа — обеденный перерыв. Может быть, они так любили друг друга…

— …что могли и подождать, — досадливо сморщился Рейно. — Но все дело в том, что тринадцатое июня прошлого года было воскресеньем!

— Воскресеньем? — удивилась я. — Точно?

— Абсолютно. Так что ваша версия насчет тяжкой работы неподалеку — она просто несостоятельна…

— А откуда вы знаете, что это было воскресенье?

— У меня есть вечный календарь, — раздулся от гордости Рейно и протянул мне какую-то картонку, украшенную такой же картонной шкалой. — С 1980 по 2000 год включительно. Можете проверить сами…

— Всего лишь двадцать лет… А говорите — вечный! . Ладно… Я вам доверяю… — Количество мелких цифр на картонке ужаснуло меня, и я протянула «вечный календарь» хозяину.

— Для кого-то и двадцать лет — вечность, — подпустил дешевой философии Рейно. И выразительно посмотрел на меня. — А для кого-то и двадцать дней… Вернемся к телеграмме. Что из нее следует?

— Что?

— До сих пор последним человеком, который видел Аллу Кодрину в живых, считался шофер. Но теперь я думаю, что это…

— Игорь Пестерев… — выпалила я. Рейно посмотрел на меня укоризненно.

— Не перебивайте. Возможно, это и был Игорь Пестерев. Во всяком случае, все на это указывает. Романтический вечер при свечах в родительском доме. Верно?

— Верно, — прошелестела я.

— Допустим, у них были свои причины встретиться не возле терминала в Пулково в двенадцать пятнадцать, а возле гостиница «Астория» в два часа дня. Допустим даже, они уехали в это самое Куккарево… Кстати, где это?

— Кажется, это Ладожское озеро… Маленькая деревенька на самом берегу…

— Тоже вопрос…

— Какой?

— Из тех материалов, что вы мне передали, ясно, что в куккаревском доме никто не жил. И что супруги Кодри-ны появлялись там только летом. Верно?

— Да. Ну и что?

— А то, — Рейно снисходительно улыбнулся. — Труп Аллы, или, если хотите, будем называть ее Аликой… Так вот, труп Алики нашли именно они, когда перебирались на лето в деревню. Верно?

— Да. Ну и что ? — снова повторила я, силясь не упустить нить рассуждений Рейно.

— Значит…

— Значит? — Мысли, похожие на бесформенный говяжий фарш, забились у меня в висках.

— Значит, дом был заброшен. Во всяком случае, большую часть года. И Кодриным только предстояло обживать его после зимы. А теперь объясните мне, какого черта ехать в какое-то Куккарево, почти на пепелище, когда в городе Кронштадте существует вполне обжитая и ухоженная холостяцкая нора? Объясните! — потребовал Рейно.

— Я… Я не знаю.

— Вот видите. Это тоже противоречит логике. Нормальные любовники обязательно отправились бы в Кронштадт… На уже подготовленный плацдарм. Что мы имеем в результате?

— Труп, — вякнула я.

Рейно посмотрел на меня так, как будто я сказала какую-то непристойность.

— Труп в данном случае смущает меня меньше всего. А смущает меня цепь алогичных поступков. Зачем встречаться возле гостиницы «Астория», если можно встретиться в аэропорту? Зачем ехать в это богом забытое Куккарево, если под боком находится Кронштадт с черным бельем на кровати? И потом, эти ее родственники… Тоже нелогичные люди…

— Вы полагаете?

— А вы нет? — Рейно покопался в фотографиях и протянул мне две из них. На обеих была изображена вся доблестная четверка: Алла сидела на коленях у Нестерова, а слепая Яночка — на коленях у Филиппа. При этом Пестерев умудрился даже приобнять чужую жену.

— И в чем же вы видите нелогичность? — по инерции спросила я, хотя уже понимала — в чем.

— Идиллия, правда? Все четверо хорошо знали друг друга. Так вот, меня интересует, почему ни Кодрин, ни его жена не упомянули даже имени Пестерева?

Рейно приподнял папку с досье Аллы и потряс ею передо мной.

— Почему, я вас спрашиваю?

— Что вы пристали? — огрызнулась я. — Может быть, они не хотели выносить сор из избы… Может, им было неудобно перед вдовцом…

Он рассмеялся — холодно и безжалостно.

— Тогда одно из двух. Или Кодрин соврал вам, или вы соврали мне.

— Я?!

— Когда вы рассказывали мне о Кодрине, то упомянули, что он ненавидел Олева. Ненавидел до такой степени, что готов был утопить его в чайной ложке. По стенке размазать. Или вы преувеличили?

Я вспомнила гадливое выражение Филиного лица, когда речь зашла об Олеве Киви, и фразу «Ее жизнь превратилась в ад». И гнев скорбящего брата, обращенный на виолончелиста. И его такие прозрачные и такие яростные обвинения. Нет, Рейно прав. Филипп не стал бы стыдиться, не стал бы скрывать связь сестры с другим мужчиной: эта связь больно била по самолюбию Киви. Грех было ей не воспользоваться.

— Я не преувеличила. Филипп Кодрин действительно ненавидел своего зятя. Он готов был утопить его в чайной ложке. По стенке размазать.

— Тогда почему они не рассказали следствию о Пестереве? И не потому даже, чтобы досадить Олеву. Бог с ним, с Олевом. А для того, чтобы проверить все версии. Возлюбленный в порыве ревности лишает жизни свою даму сердца — чем не версия?

Я вдруг вспомнила еще одну цитату из Филиппа Кодрина: «Олев был патологически ревнив». А вспомнив, не преминула вступить в дискуссию с Рейно.

— Есть еще и другая версия. Муж в порыве ревности лишает жизни свою жену. Ну, как?

— Обычно в порыве ревности лишают жизни соперника. В крайнем случае — обоих виновников адюльтера. Но убивать жену и отпускать на свободу ее любовника — это не в эстонском национальном характере, — снова впал в местечковый патриотизм Рейно. — Убивать вообще не в эстонском национальном характере…

Держи себя в руках, Варвара!

— Но ведь Киви находился в Москве в это время! — с жаром воскликнула я. — И у него был перерыв в выступлениях. Почти двое суток. Можно было добраться до Куккарева, сделать свое черное дело и преспокойно вернуться. Скажете, нет?

— Я не знаю здешних расстояний…

— Я знаю!

— Согласен рассмотреть и этот вариант…

— Слава богу.

— Но сначала внятно объясните мне, почему никто не стал тревожить любовника Кодриной? Почему он вообще выпал из поля зрения? Может, Филипп Кодрин не любил не только своего зятя, но и свою сестру?

— Не думаю…

— И был заодно с Пестеревым, если тот на самом деле убийца, — продолжал добивать меня Рейно.

— Что вы ко мне пристали? Спросите у него самого. Он, слава богу, еще жив. Не все умерли, как видите.

— Не все, — подтвердил Рейно и снова приклеился к фотографиям похабно обнаженной Аллы Кодриной. — Хотя вы правы. От человека, который фотографирует женщин в таких позах, можно ожидать чего угодно. Даже убийства. И от женщины, которая фотографируется в таких позах, можно ожидать чего угодно. Даже смерти.

— А что можно ожидать от человека, который с лупой в руках рассматривает непристойности?!

Он ничего не ответил, а, прихватив телеграммы и письма, отправился на раскладушку. Что делать мне, я решительно не знала. Разве что опять заняться своим драгоценным баулом и своими драгоценными (только и исключительно мной собранными!) уликами.

Но щелкнуть замками сумки так и не пришлось. Рейно снова позвал меня:

— Идите сюда, ненормальная!

Несколько секунд я раздумывала: откликнуться на зов или, не теряя остатков изрядно потрепанного чувства собственного достоинства, удалиться в сторону санузла…

— Идите, здесь есть кое-что любопытное!

И я не выдержала. Я поползла на глухие тетеревиные призывы частного детектива. Чтобы тотчас же быть вознагражденной за покладистость.

— Читайте, — он бросил мне исписанный затейливым почерком листок.

— Что именно?

— Вторая страница, третий абзац сверху.

— А вы знаете, что чужие письма читать нехорошо?.

— Это уже не письмо. Это улика. Ее даже можно использовать в суде.

В словах Рейно было свое рациональное зерно, и я, подавив стыдливость, послушно углубилась в третий абзац.

— Что это за бред? — спросила я у Рейно после того, как прочитала фразу несколько раз.

— Не знаю. Но за этим что-то стоит.

Текст и Вправду был занимательным: «Этот идиот отказывается от „Hugo Boss“. Носится с „Byblos“, как курица с яйцом. Подари Флаю то же самое. На день рождения, чтобы не выглядело подозрительным. 19 мая, если ты еще не забыл. За три недели они должны привыкнуть».

Этот чертов третий абзац выпадал из когорты всех остальных абзацев, наполненных самой обыкновенной любовной дребеденью.

— Кто это писал? — спросила я.

— Будущий труп, — мрачно пошутил Рейно. — Занятно, правда?

— А кому?

— Все тому же половому гиганту. Игорю Пестереву. Мы надолго замолчали. Черт возьми, проклятые три строки мешали мне, плавали бельмом в глазу, выбивали подпорки из-под романтической страсти. Они были слишком трезвыми. И Алла выглядела слишком трезвой. И до предела циничной. Я посмотрела на Рейно, а Рейно посмотрел на меня.

— Вы тоже подумали об этом, — он коротко вздохнул.

— О чем?

— О том, что для безумно влюбленной она чересчур трезва. И чересчур расчетлива. И чересчур цинична. Да и текст какой-то странный. Этот идиот, должно быть, и есть Олев.

— С чего вы взяли?

— Я уже говорил вам: наши отцы вместе работали на железной дороге.

— Мыйзакюла. Я помню.

— Именно. Последний раз я видел Олева в Таллине месяц назад. «Byblos» — его любимый одеколон. Он пользуется им много лет. А когда ты пользуешься вещью много лет, она становится почти религией. Почти вероисповеданием. А вероисповедание меняют не часто.

— И что из этого следует? Из этих трех строчек, я имею в виду?

— Пока не знаю. Очевидно, Алика подарила ему новый одеколон, «Hugo Boss». Попросила сменить марку. Но нужно знать эстонцев. Они консервативны, они могут изменить жене, но запаху — почти никогда.

— И все-таки вы не ответили мне: что из этого следует?

— Для этого мне нужно узнать, кто такой Флай. Вы дочитали письмо до конца?

— Нет. Я подумала…

— Просмотрите последние строчки. И дату тоже.

Последние строчки выглядела куда невиннее, чем тирада о Флае, который не должен ничего заподозрить. Я даже умилилась их непритязательности. «Я обещаю тебе весь мир, ангел мой. Только будь со мной и ничего не бойся. Обожаю тебя. Шлю тысячу поцелуев и еще две тысячи Игорьку Пестереву-младшему. Обожаю, обожаю тебя!!!!!!!!! Твоя Алика. 21 апреля (день нашей встречи).

P.S. Сейчас пойду и налакаюсь вдрызг. Главное, не назвать Его твоим именем. Сейчас это самая большая проблема».

Черт возьми, где платок?!!

Вероломная, циничная, распутная (господи, кто бы говорил!) Алика безнадежно нравилась мне. Я уважала ее право на неистовость в любви. Но Рейно, как и полагается консервативному эстонцу, был совсем другого мнения о покойной.

— Прочли? — нетерпеливо спросил он.

— Очень трогательно… Но, по-моему, у нас появилось новое действующее лицо. Как вы думаете, кто такой Игорек Пестерев-младший? Я видела его паспорт, в графе «дети» — дубль-пусто. А может быть… — внезапная догадка осенила меня. — Может быть, это их совместный ребенок?! Который остался в России.

Рейно странно хохотнул, поднялся с раскладушки и направился к стене. Я с любопытством следила за ним. Мое неожиданное открытие проняло его (меня и саму оно заставило взволноваться). Настолько проняло, что он, крякнув и упершись руками в пол, сделал стойку на голове. И так и застыл на некоторое время. Я с немым изумлением взирала на его опрокинутое лицо, на подтянувшиеся к светлым бровям ресницы, на свободно болтающиеся пряди волос.

— Страсть к дешевой мелодраме вас погубит, Варя. Это во-первых. И во-вторых: я не думаю, что у них был совместный ребенок. В такой испепеляющей страсти ребенку нет места. И это правильно. Страсть слишком ревнива, чтобы допустить еще чье-то присутствие.

— Тогда кто же такой Пестерев-младший?

Рейно прикрыл глаза.

— У меня была подружка. Забавная девчонка. Знаете, как она называла мой член? Я прошу прощения… Рейно Юускула-младший.

Произнеся эту крамолу, Рейно повалился на пол и захохотал.

— Не вижу ничего смешного, — буркнула я.

— Я же попросил прощения заранее…

— Пошли вы!

— Как насчет того, чтобы пойти вместе? — в планы Рейно не входила ссора со мной.

— Куда?

— Да куда угодно. Хотя бы в Куккарево. Правда, я не знаю географии… Но вы, я надеюсь, мне поможете.

— Обалдели?

— Все равно спать не на чем. Раскладушка одна, и я вам ее не уступлю.

— А за деньги? — вырвалось у меня.

— И за деньги тоже. После русских всегда остается…

Я не стала выслушивать, что остается после русских в целомудренных и стерильных, как хирургические бахилы, чухонских койках, и запустила в Рейно своим баулом (как раз в стиле экстремистки Полины Чарской). Рейно легко перехватил сумку рукой.

— Ну, так как, едем?

— И не подумаю…

* * *

…Нам повезло.

Сами того не подозревая, мы успели ко второй разводке мостов, перескочили через Дворцовый, потом — через Тучков и Кантемировский. А потом, пройдя на бреющем мимо «Авроры» (по правую руку) и гостиницы «Санкт-Петербург» (по левую), вырвались на просторы набережных.

— Не гоните, — подскакивая на ухабах и ударяясь головой о сомнительной свежести потолок салона, взмолилась я. — Ваша тачка на ходу разваливается. Того и гляди колеса потеряем.

— Не потеряем, — успокоил меня Рейно. — Держитесь крепче.

— За что? У вас же все ручки оторваны. И ни одного ремня безопасности… А еще законопослушный гражда…

«Опелек» в очередной раз подбросило, как раз напротив фешенебельного здания на набережной Робеспьера с «АНТИКВАРНОЙ ЛАВКОЙ» И. И. Шамне у подножия. От «АНТИКВАРНОЙ ЛАВКИ» нас отделяла Нева и разведенные мосты, но завтра она не будет такой недосягаемой. Завтра я обязательно заскочу к дорогому Иллариону Илларионовичу и помашу у него перед носом квитанцией из «Бирюзы». Интересно, что он промычит по этому поводу?…

— Где это vihatud Куккарево? — вывел меня из задумчивости голос Рейно.

— Я не знаю точно… Где-то возле Ладожского озера.

— В бардачке карта. Достаньте.

Я повиновалась. И, с трудом отодрав ногтями крышку, принялась рыться в потрохах тайного отделения. Бумаги, бумаги, бумаги: очевидно, это и есть договора, и копии договоров, и копии копий договоров, которыми Рейно Юускула сводит с ума своих клиентов. А потом под грудой бумаг я нащупала рукоять пистолета.

— Нашли? — поторопил меня обладатель пушки.

— Нет. Но у вас там пистолет… По-моему. Вы в курсе?

— Газовый. У меня разрешение. В белой папке. Можете посмотреть. Не перепутайте с черной. Там договора…

— Да нет, я вам верю.

— А карта в левом углу.

Я наконец-то добыла карту, и мы остановились возле первого попавшегося фонаря, чтобы рассмотреть ее: лампочки в салоне не горели.

— Всеволожское направление… — пробасил Рейно. — Вы знаете, где этот vihatud Всеволожск?

— Это рядом с Питером… Трасса за Всеволожском одна, и по ней мы должны упереться в Ладогу. А вот Куккарево…. Я не знаю. Никогда там не была.

— Найдем, — успокоил меня Рейно.

До Всеволожска мы не сказали друг другу ни слова. Я не знала, о чем думал Рейно: во всяком случае, его тяжеловатый, как будто присыпанный песком профиль напрочь отвергал любые обвинения в усиленной умственной деятельности. У меня же из головы не выходили письма и телеграммы, которые Алла Кодрина с такой интенсивностью слала своему любовнику. Их связь не прекращалась все три года замужества Аллы. А такую страсть невозможно скрывать долго. Наверняка Олев Киви что-то подозревал. В конце концов, я была лично знакома с ним и смело могу утверждать, что глаза его были на лице, а не на заднице. И глаза эти все видели, в отличие, допустим, от глаз Яночки Сошальской. Но и Яночка, будучи слепой, задавала телефонного жару своему мужу. Что уж говорить о зрячем!.. Так что обвинения в патологической ревности просто несостоятельны…

— Вы спите? — спросил у меня Рейно. Ну почему, как только я начинаю усиленно думать о чем-то, создается такое впечатление, что я сплю?!

— Нет. — Я была предельно холодна и предельно лаконична в ответе.

— В шкатулке я нашел еще кое-что.

— Не хватит ли сюрпризов?

— Сам удивляюсь. Они в кармане… Верхнем накладном, с вашей стороны. Возьмите…

— Здесь же темно!

— Там же — маленький фонарик.

Я запустила руку в карман и вытащила — сначала фонарик (действительно, крошечный, предназначенный явно для противоправных деяний). А потом — такую же крошечную стопку проколотых степлером листков. Она была настолько незначительной по размеру, что я даже не сразу нашла ее в бездонной пропасти кармана.

Я разложила листки на коленях и принялась изучать их.

— Ничего не понимаю…

— Это квитанции, — небрежно бросил Рейно. — К отправленным телеграммам. Очевидно, Игорь Пестерев тоже был любителем телеграфных сообщений.

— Вы стервятник. Зачем так издеваться над чувствами других людей? Вы наверняка никогда не любили…

— Зато вы наверняка проливали слезы не по одному десятку возлюбленных…

Я откинулась на сиденье. Возлюбленных у меня было гораздо больше десятка (и даже нескольких десятков), но ни один из них не стоил и слезинки. Разве что сентиментальный Лешик Богомол, большой любитель петтинга, подогретой водки и программы «В мире животных». Лешик умилял меня постоянными просьбами «вступить в законный брак» и страстью к коллекционированию пакетов для блевотины на международных авиарейсах. Стоило ему вылететь по своим бандитским делам за бугор, как его обширная коллекция пополнялась очередным шедевром типографско-самолетно-медицинской мысли с символикой авиакомпании.

Н-да, только Лешик заслуживал тихого вздоха…

— Успокойтесь, ничего я не проливала. Просто хочу вступиться за чужие чувства. Влюбленные обмениваются телеграммами, что же здесь дурного?

— В том-то все и дело, что никакого обмена не было! Посмотрите, там указан город, в который направляется телеграмма.

Я забегала пальцами по квитанциям. Квитанций было четыре. И на каждой из них варьировалось одно и то же сочетание букв — «МЕСТ…», «МЕСТН…», «МЕСТНАЯ».

— Соображаете, что к чему?

— С трудом… Вы хотите сказать, что телеграммы отправлялись из Питера в Питер же?

— Мы имеем тому документальное подтверждение, — Рейно гнал машину и даже не смотрел на меня. Кажется, у него были готовы ответы на все мои вопросы. Даже не заданные.

— И что это значит?

— Ничего, кроме того, что указано в квитанциях. Помните страстные призывы Алики? В разные месяцы, в разные годы и из разных концов света. А здесь… Все четыре — в течение месяца, в одном и том же городе, но из разных почтовых отделений. Подождите!..

Рейно так резко затормозил, что «опелек» едва не врезался в дорожный указатель «РАХЬЯ. 5 KM». А я едва не врезалась головой в лобовое стекло.

— Вашу мать! — выругалась я, исподтишка подсчитывая языком количество уцелевших зубов. — Не дрова везете, в самом деле!!!

Но Рейно было ровным счетом наплевать на мою многострадальную челюсть.

— Дайте сюда! Дайте их мне! — Он почти силой вырвал фонарик и квитанции из моих рук. И снова принялся изучать их. Но теперь к бумажкам добавился еще и «вечный календарь».

Чтобы не видеть этих судорожных телодвижений, я выскочила из машины и прошлась по обочине, разминая ноги. Было темно, где-то вдалеке (должно быть, в населенном пункте Рахья) побрехивали собаки, и за шиворот забирался сырой ветер. «Почему бы тебе, действительно, не уехать в Молдавию?» — вдруг подумала я. Там мало воды, но много солнца, там мало лесов, но много виноградников, там мало дождей, но много звезд на небе; там мало водки, но много вина, там мало шлюх, но много детей; там ты сможешь покорить Аурэла Чорбу…

— Куда вы пропали? — донесся до меня голос Рей-но. — Решили, что я буду искать вас в этих чертовых потемках?

— Уже иду…

Я вздохнула. Влажные мечты об Аурэле Чорбу придется отложить до лучших времен…

— Ну что, обнаружили что-нибудь из ряда вон? — безразличным голосом спросила я, усаживаясь на сиденье рядом с Рейно.

— Пока не знаю. В цепочке не хватает звеньев, но некоторые вещи настораживают.

— Какие же именно?

— Квитанции. Все четыре посланы из Питера в Питер. Это первое. Второе: все четыре посланы в течение месяца.

— Вы повторяетесь.

— Третье: все четыре посланы из разных почтовых отделений.

— Вы повторяетесь.

— Пятое, — Рейно было глубоко наплевать на мои комментарии. — Все четыре посланы из разных почтовых отделений, но практически в одно и то же время. Между десятью и одиннадцатью утра. И, наконец, шестое: все четыре отправлены в будние дни. Никаких суббот, никаких воскресений.

— Может быть, есть еще и седьмое? — Причина странного волнения Рейно до сих пор была мне непонятна. — Семь — магическое число.

— Седьмое? Пожалуй, есть… — Он даже обрадовался: я оказалась в нужное время в нужном месте и даже умудрилась подать нужную реплику. — Месяц, когда пошел поток телеграмм… Этот месяц — май. Май прошлого года. Последнее письмо Алики датировано апрелем прошлого года. А в июне ее убили. Слишком много событий для шестидесяти дней, вы не находите?

Я угрюмо молчала. Не исключено, совсем не исключено, что накануне вечером мы проводили шмон в квартире убийцы. И это мрачное ружье, которое так и хочется приставить к какой-нибудь зазевавшейся грудной клетке… И этот мрачный нож, которым так и хочется поддеть какие-нибудь зазевавшиеся мозги…

А ведь Алла…. Алла была убита неустановленным предметом… Предположительно — ножом. Об этом свидетельствовал характер раны!

Но каков подонок! Какова сволочь! Каков гад этот Игорь Аркадьевич Пестерев! Не простить своей возлюбленной опрометчивого шага! Копить ненависть на протяжении стольких лет! А потом вызвать в Россию доверившуюся ему женщину и хладнокровно расправиться с ней!..

О, мужчины! О, жалкие опоссумы, скунсы и тушканчики! Зарвавшиеся утконосы, возомнившие, что именно они правят миром! Обнаглевшие муравьеды, которые даже наивного доверчивого боженьку сделали своим сообщником! Наклеили ему бороду и переодели в брюки, когда он спал… Права, права Монтесума — от мужчин не приходится ждать ничего хорошего! В лучшем случае они оставляют тебя в покое и ограничиваются лишь слюнявым лобзанием рук. А за каждым таким лобзанием кажет лик змеиное жало!..

— Сволочи! — Я стукнула себя по колену. — Все мужчины таковы!

— Ну вот, еще одна ушибленная феминизмом, — покачал головой Рейно. — Чем вам-то мужчины досадили, бедняжка?

— Меня гоняют, как зайца, — начала я, и Рейно снова резко затормозил. И снова я едва не пробила лбом стекло. — Нет уж! Вы меня выслушаете, и никакие технические уловки вам не помогут!..

— Готов выслушать. Но, по-моему, мы уже приехали. Я захлопнула пасть и уставилась на круг света от фар. Они недвусмысленно высвечивали указатель «КУККАРЕВО».

— Действительно, приехали… И что теперь делать?

— Вы же изучали досье Кодриной, — снова напомнил мне Рейно. — Там был адрес.

— Да? — несказанно удивилась я.

— Окуневый проток, дом 1. Ну что, двинули?

— Раз уж мы здесь… Конечно.

Куккарево оказалось ничем не примечательным селеньицем в одну улицу, полностью укрытым камышами. Улица так и называлась — Окуневой. Именно сюда и выходили тылы всех домов: лицом все эти избушки были обращены к Ладоге. От каждой такой избушки к самому озеру шел проток, тоже отороченный непролазными камышовыми метелками. Должно быть, жители Куккарева были чрезмерно амбициозны, — одной улицы им показалось мало, и они организовали сразу несколько десятков: по количеству домов.

Окуневый проток 1

Окуневый проток 2

Окуневый проток 3 — и далее по списку.

Родовой дом Кодриных оказался самым первым. Теперь ясно, почему появление Аллы и ее смерть так и остались незамеченными. Ни Алле, ни приехавшему вместе с ней (или после нее) убийце не нужно было въезжать в саму деревню. А камыши своим неумолкаемым шорохом могли лжесвидетельствовать столько, сколько их душенька пожелает.

Остановив машину на обочине, Рейно выполз наружу и сразу же потерялся в едва брезжущих сумерках. Откинувшись на сиденье, я слушала шелест камышей и едва уловимый плеск воды — с Ладоги дул ветер.

Требовательный стук в стекло раздался так неожиданно, что я вздрогнула. Положительно, родители Рейно Юускула, старые матерые железнодорожники, вытолкнули своего сынишку на свет божий только с одной миссией: чтобы он мешал мне, Варваре Сулейменовой, жить. И со сладострастием распугивал мои и без того пугливые мысли.

— Вылезайте, — скомандовал Рейно. — Посетим эту vihatud Долину Смерти.

— А там?..

— Там никого нет. Должно быть, оставшиеся в живых члены клана отреклись от дома навсегда.

— Может, подождем, пока рассветет?

— Может, подождем, пока наступит зима?.. Или до Страшного суда здесь задержимся?

Он резко дернул дверцу «опелька», и я почти вывалилась ему на руки.

— Идите за мной. Тропинка почти не видна и заросла крапивой…

— Спасибо, что предупредили…

Это действительно был широкий жест с его стороны. Девять из десяти эстонцев промолчали бы о крапиве, да еще и подставили бы подножку, чтобы русская тетеха свалилась в мерзопакостную траву и понаставила волдырей на имперскую, попирающую свободу слова и права нацменьшинств ряху.

Я ухватилась за край юускуловской жилетки, закрыла глаза и благополучно проскочила до застекленной веранды.

На входной двери висел внушительного вида амбарный замок.

— Вперед, — сказала я. — Вскрывайте двери на глазах у изумленной общественности! Плюйте на закон о неприкосновенности жилья! У вас это очень хорошо получается.

Рейно смерил меня презрительным взглядом и отправился на крыльцо — терзать проржавевший замок.

— Или в России уже разрешается накладывать лапу на чужое имущество без всяких последствий? — Что за бес в меня вселился, почему я никак не уймусь?!

— А вы как думали? Вы, русские, сначала со своей приватизацией разберитесь, а потом уже указывайте другим народам, что им делать… — Рейно не закончил и коротко выругался. — О, куррат!..

— Что там случилось?

Он ничего не ответил, а сунул в рот сбитый о замок палец. По левой фаланге сочилась кровь.

— Будете знать, как наезжать на великую страну, — сказала я, по-хозяйски запустила руку в один из карманов Рейно и вынула оттуда носовой платок. — Стойте спокойно, я перевяжу.

После того как с перевязкой было покончено, Рейно снова вернулся к своим отмычкам. Но теперь вел себя на удивление тихо и не поучал русскую бабу, как ей половчее сунуть пироги в печь. Наконец амбарная махина поддалась, и мы ступили под сень места преступления.

— Не страшно? — спросил у меня Рейно.

— Мне? — искренне удивилась я. — После того, как я проснулась с трупом № 1 в одной постели, а труп № 2 лицезрела с высоты птичьего полета? Вы смеетесь, Рейно. Я даже мышей не боюсь. Меня даже член… — «члены не пугают. По всему спектру размеров, цветов и конфигураций», — хотела добавить я, но вовремя прикусила язык.

— Член? — поиграл ноздрями эстонец, очевидно живо припомнив Рейно Юускула-младшего.

— Членистоногие, — я на ходу сорвала с себя личину непристойности. И снова предстала перед Рейно Пресвятой Богородицей с дипломом биологического факультета в зубах. — Скорпионы, сколопендры… Паук-птицеед… Насекомые, одним еловом…

— А-а… Тогда все проблемы отпадают.

— Куда двинем?

— Сначала сверимся с планом, — придержал меня Рейно.

Он включил фонарик, порыскал вокруг и спустя минуту уже сидел на ступеньках лестницы, ведущей на второй этаж. И рассматривал план дома, выуженный из Сергуниного досье на Аллу Кодрину.

А я в очередной раз поклялась себе раздавить с безумцем-репортером бутылочку кьянти.

— Значит, так. Кухня, две комнаты, комната, лаз в подвал, что-то вроде мастерской. Сантехнические коммуникации… Это первый этаж. Теперь второй. Тоже две комнаты. И ванная, надо же… Труп Аллы нашли на втором этаже, в дальней комнате. Туда и поднимемся.

Он легко встал и снова подхватил меня под локоть — ох уж эта мне хуторская галантность!..

На втором этаже было заметно светлее; во всяком случае, я спокойно различала, где заканчивается коридор и куда ведут приоткрытые двери комнат.

Рейно отважно двинулся вперед и толкнул одну из дверей.

— Это здесь.

…Комната была небольшой, но довольно уютной — диван, низкий стол, старое кресло-качалка и окно. Все дело в окне.

Окно было огромным и выходило прямо на озеро. Но большую часть пейзажа в мутных, давно не мытых стеклах занимали хохолки камышей. Даже сюда, в наглухо закупоренную комнату, доносился их невнятный детский лепет. Я подошла к окну и расплющила нос по стеклу.

Как же здесь красиво!..

— Как на Сааремаа, — тихо сказал не лишенный поэтической жилки Рейно. — Ну почему, вы, русские, используете для убийств самые неподходящие места?

— А какие подходящие?..

Он ничего не ответил, а уселся в кресло-качалку и подпер ладонью подбородок.

— Значит, это случилось здесь. Алла лежала на диване. Возможно, спала. Лицом вниз. Вы любите спать на животе?

— Я? — псевдоинтимность вопроса несколько удивила меня. — Когда я сплю, то не думаю, что я люблю, а что нет…

— Тоже логично. Стало быть, она спала, а ее убили… Нет, я не могу молчать!

— Рейно, — начала я издалека, чтобы не вспугнуть эстонца. — Вы же видели ее фотографии. И видели ее лицо…

— Ну, лицо там было не главным.

— Я говорю не о порноснимках. А о тех, где ее снимали уже после смерти. Вы их помните?

— К чему вы клоните? — нахмурился он.

— Все дело в том, что, когда ее убили, Алла не спала. Рейно снова открыл досье и вытащил фотографии, снятые на месте преступления. И несколько минут изучал их.

— Да, — нехотя признал он. — Вы правы. Она не спала…

— Более того… Вы никогда не обращали внимание на лицо своей подружки… когда занимались с ней любовью? — мой одеревеневший язык с трудом произнес эти слова.

— А в чем дело?

— Я не хочу вас оскорбить… Или достать. Не подумайте… Просто мне кажется, что, когда ее убивали, она не просто не спала… Она делала это самое…

Господи, Варвара, да ты ли это?! За твой послужной шлюшистый список тебе вполне можно вручать Нобелевскую премию мира! А ты вдруг стала мяться, жаться и обходить десятой дорогой родное до боли слово «трах»! Ок-стись! Приди в себя, пока не поздно!

Но приходить в себя я не хотела. Очевидно, события, произошедшие со мной после убийства Олева Киви, безжалостно снесли мою и без того покосившуюся башню.

— Она делала это самое, — упрямо повторила я.

— Да что?

— Она занималась любовью, — выпалила я и покраснела (!!!).

— Да? — Рейно нагнул голову, исподтишка посмотрел на своего попугая-неразлучника Рейно Юускула-младше-го, потом снова сунул нос в фотографии. — Обычно я не фиксирую на этом внимания… Но, похоже, вы правы…

— Я права.

Эта маленькая комната, исполненная немых свидетелей; эта комната, в которой была навсегда погребена память об убийстве, — эта комната проделывала со мной невероятные вещи. У меня как будто открылось внутреннее зрение… Нет, картины убийства я так и не увидела, но почти разглядела подпись под картиной.

Это называется вдохновение или я ошибаюсь?..

— Я права… А теперь вспомните, как был нанесен удар. Сверху вниз, со страшной силой…. Если она была наверху, а мужчина — под ней… Он бы физически не смог это сделать… Ну?! Что скажете?

Рейно мял в пальцах подбородок и смотрел на меня так, как будто видел впервые. А потом снова уткнулся в досье.

— Что скажете? — Я была чересчур нетерпелива. Но он уважал мое нетерпение.

— Что вы правы, пожалуй. Опять правы.

— А это значит…

— Сдаюсь, — Рейно попытался улыбнуться. — Участников трагедии было не двое, а трое. Вы это хотели сказать?

— Да. — Я почувствовала, как воздушный шарик моего утомленного мозга медленно сдувается. — Я хотела сказать именно это.

— Алла Кодрина. Игорь Пестерев. А кто же третий?

— Кто угодно. — Вдохновение покинуло меня также быстро, как и явилось. Оно было не в состоянии размножаться в неволе. — Может быть, Олев Киви…

— Дался вам Олев Киви…

— У него было «окно» в выступлениях, не забывайте…

— Значит, «окно» в выступлениях… — Рейно вскочил с кресла-качалки и забегал по комнате. — Допустим. В Москве он садится в машину. Допустим. Едет в Питер. Допустим. От Москвы до Питера семьсот километров. Восемь часов езды по трассе. Но допустим-допустим… Он приезжает сюда, застает сцену супружеской неверности… Кстати, почему он приехал именно сюда?

— Наверняка он знал о родительском доме Кодриных…

— Хорошо. Он знал о родительском доме. Он приехал сюда. Он сделал то, что спустя двое суток нашли родственники… И преспокойно уехал. Обратно в Москву. По трассе. Вы это хотите сказать?

— Я…

Но он снова не дал мне договорить. Он подошел к стене и, как и в пустой квартире в Коломягах, сделал стойку на голове. И закрыл глаза.

— Это Tais kaasasundinud nodrameelsus!..

— Почему? — промямлила я.

— Я допускаю все, даже самое невероятное. Виолончелисту с мировым именем кто-то сообщает о том, что жена изменяет ему. Называет время и место свидания… Этого «кого-то» мы пока опустим, не будем обращать на него внимание… Виолончелист с мировым именем садится на машину и едет из Москвы в Питер. Застает сцену измены и пускает в ход нож… Любовника мы тоже опустим, хотя предположение, что любовник смолчал и не заявил куда следует, выглядит безумным. Не заявил и спокойно оставил тело своей пассии гнить на даче… Вы только вдумайтесь…

— Но…

— Не перебивайте! — прикрикнул на меня Рейно. — А ревнивый муж оседлал машину и бросился в Москву. С чувством выполненного долга. Вы это хотите сказать?

— Н-не знаю, — чертово вдохновение не возвращалось.

— И отыграл концерт! Но я могу поверить и в это…

— Слава богу.

— Только в одно я не поверю никогда!

— Во что?

— В то, что его ни разу не остановили на трассе! Если расследование проводилось верно, следственные органы обязаны были проверить все версии… Они проверили бы и Олева. И маршрут его передвижений. А человек, совершивший убийство, не может быть адекватен. Наверняка это отразилось бы на стиле его езды.

Вот оно, вдохновение! Вот она, воспрянувшая от летаргического сна интуиция! Я рассмеялась в лицо Рейно. Этот законопослушный сосунок и понятия не имел о нравах на наших дорогах.

— Вы и понятия не имеете о нравах на наших дорогах, Рейно! Вы, знаток русской души! С инспекторами всегда можно договориться! Это вопрос суммы. Не более того.

Рейно свалился на пол. И некоторое время лежал, поверженный.

— Все равно, — упрямо пробубнил он. — Это слишком невероятно… Проделать путь в полторы тысячи километров и не оставить никаких следов? И потом, любовник. Вы забыли о любовнике. Любовник не стал бы молчать…

— Если бы… — вдруг брякнула я..

— Что — если бы?

— Если бы двое из троих не были заодно. А если были?

— Все, — он резко поднялся. — Идемте отсюда; Иначе мы договоримся до черт знает чего…

…Некоторое время мы провели на застекленной веранде. Уже почти рассвело, и запустение некогда крепкого дома стало особенно очевидным. Оно лезло из всех щелей, попискивало на разные голоса, оборачивалось высохшими трупиками насекомых, останками цветов, застоявшейся водой в щелях пола.

— Давайте уедем отсюда, Рейно, — взмолилась я. — Это была не очень хорошая идея…

— Да, сейчас… — Как будто что-то забыв, он вернулся в дом.

А я осталась одна, в обществе зыбких, подрагивающих от ветра стекол.

— Рейно!..

Никакого ответа.

Я вздохнула и взяла в руки прозрачное слюдяное крылышко стрекозы, валявшееся на самом углу стола. Стрекоза давно мертва, а ее крыло все еще упруго. И полно ярости. И жажды жизни. Так же, как и письма умершей Алики… Я поднесла крылышко к глазам и повернулась на свет.

И в нем тотчас же отразились темные зловещие контуры чьей-то фигуры.

Человек приближался, и это неспешное приближение сковало все мое тело каким-то нереальным, первобытным страхом. Сейчас из молочных сумерек возникнет косматая волчья голова… Голова убийцы, который все время возвращается на место преступления… Сейчас…

Сейчас.

— Эй, идите сюда!..

Твою мать! Косматая волчья голова на поверку оказалась безобидным коровьим черепом Рейно.

— Куррат! Вы меня напугали, болван вы этакий! — бросила я и в сердцах смяла стрекозиное крыло. — Разве можно проделывать такие эксперименты со впечатлительными барышнями?!

— Это вы-то впечатлительная? — он беззвучно, по-звериному оскалился.

— Я-то, я-то… Как вы сюда попали?

— Вышел через заднюю дверь. Она прямо в мастерской…

— Какой еще мастерской?

— То ли слесарной, то ли столярной… Там есть даже инструменты, но они порядком заржавели. Ну что, поехали?

— Мечтаю об этом последние полчаса…..Так никем и не замеченные (еще один довод в пользу респектабельных загородных убийств), мы выбрались из Куккарева. Но не проехали и километра, как у Рейно прокололось колесо.

Шина лопнула именно с моей стороны, и несколько секунд я с удовлетворением прислушивалась, как диск скребет асфальт. Рейно, призвав в свидетели всех богов, остановился.

— Что будем делать? — ехидным голосом спросила я.

— Колесо менять.

— У вас даже есть запаска?

— Это только вы, русские, шастаете по трассе без руля и без ветрил. А эстонец всегда готовится к дороге основательно.

— Хочется верить!

Я без сожаления покинула надоевший хуже горькой редьки «опелек-задроту». Пускай Рейно возится с колесом сам, я и пальцем не пошевелю! Буду нагло отдыхать на травке.

Но спустя какую-то минуту перед моим ошалевшим от ночных приключений взором предстала покосившаяся ограда деревенского кладбища.

Надо же, какая экзотика!

Я тотчас же забыла и о Рейно, и о колесе, и даже о своем законном праве припасть к траве. Деревенское кладбище, вот где я не была никогда!..

Кладбище оказалось совсем небольшим. То ли старики в этих местах забывали вовремя умирать, то ли дети стариков забывали их вовремя хоронить. Но факт оставался фактом: новых могил почти не было. Вереск, папоротники, темные узловатые сосны — были. А новых могил — увы.

Или к счастью?..

Проблуждав среди холмиков добрых десять минут и не разобрав и половины смытых дождем фамилий, я оказалась в самом углу кладбища. Это был отрезанный ломоть, хорошо замаскированный кустами дикого шиповника. Даже если сильно постараться — и тогда невозможно было бы его обнаружить. Но как будто какая-то высшая сила гнала меня на колючие ветки.

И когда я, увязая в мокрой траве, наконец-то продралась сквозь них, то моему взору открылась небольшая, ухоженная, посыпанная чистым песком поляна. И оградка — вполне городская, старательно сработанная.

За оградкой чинно располагались две могилы, на совесть срубленный столик и такая же основательная скамеечка. И такой же основательный лаконичный текст на гранитном памятнике.

КОДРИН ДОНАТ КИРИЛЛОВИЧ, КОДРИНА ЕЛЕНА АЛЕКСЕЕВНА

15.8.1938-30.12.1995

08.08.1940-11.11.1996

НИКОГДА ВАС НЕ ЗАБУДЕМ, РОДНЫЕ… Дети.

Куррат!..

Я даже протерла глаза от нереальности увиденного. Котя, с другой стороны, — почему же нереальности? ? Аллу звали Аллой Донатовной, из досье я знала, что родители ее умерли несколько лет назад, в Куккарево находился кодринский фамильный дом… Вполне естественно, что их похоронили именно здесь. А вот вторая могила…

Я подошла поближе, чтобы разглядеть надпись на ней. Еще не веря, но уже не сомневаясь, я вперилась в небрежно обтесанный кусок гранита, отдаленно напоминающий…

Да. Да, черт возьми!..

Виолончель!

Я не могла ошибиться — это была могила Аллы Донатовны Кодриной. Аллы. Алики.

Должно быть, в этот памятник были вбуханы огромные, по деревенским понятиям, деньги. Во всяком случае, гранитную виолончель состряпали со знанием дела. Роль струн (естественно, порванных) выполняли куски хорошо отшлифованной арматуры. Как их до сих пор не выломали любители цветных металлов, оставалось для меня загадкой.

Так и не решив ее, я уставилась на надпись. Она была гораздо менее лаконичной, чем надпись на могиле кодринских родителей.

КОДРИНА АЛЛОЧКА 5.10.1968-13.06.1999

Далее следовал зарифмованный вопль:

ПРЕРВАЛСЯ МУЗЫКИ ПОЛЕТ,

И ЛЕД СКОВАЛ Б ОЛЬНУЮ ДУШУ.

ПЕЧАЛЬ ВОВЕКИ НЕ ПРОЙДЕТ,

ОБЕТ ЛЮБВИ Я НЕ НАРУШУ…

СПИ СПОКОЙНО, ДОРОГАЯ ДЕВОЧКА…

Скорбящий муж

Кто бы сомневался, что скорбящий!

Вот только стихи — стихи были откровенно сомнительного качества. Разве знаменитый маэстро, лауреат и дипломант, звезда мировой величины с квартирой в Вене и высоколобым эстонским гражданством, — разве мог подобный человек накропать такие вирши?.. Должно быть, их сочинил на досуге какой-нибудь не совсем трезвый сельский почтальон. В перерывах между доставкой журнала «Животноводческие комплексы и свинофермы».

И газеты «Шесть соток»…

Но даже не это взволновало меня. Олев Киви любил свою жену. Он по-настоящему ее любил. Но тогда почему она лежит здесь, на сельском погосте, за стеной дикого шиповника? Здесь, а не на ухоженном европейском кладбище? Почему Олев Киви не воспрепятствовал появлению на аляповатой гранитной деке такого же аляповатого поэтического откровения?..

За моей спиной хрустнула ветка и послышалось сдержанное северное дыхание Рейно.

— Вот вы где! — бросил он.

— Не только я, — я указала подбородком на могилу Аллы Кодриной.

Как я и предполагала, каменная виолончель явилась полной неожиданностью и для него. Некоторое время Рейно внимательно изучал надпись и куски арматуры, торчащие из рыхлого гранитного тела.

— Что скажете? — спросила я.

— Эстонец никогда бы не сочинил эту белиберду. Это в вашем, кабацком стиле…

— Что вы говорите! А подпись видите? Скорбящий муж.

— Это ничего не значит…

— Вы, эстонцы, странные люди… Скорбящий муж даже не позаботился об установке достойного памятника. С художественной точки зрения, я имею в виду. И вообще… Если честно, я думала, что Аллу похоронили в Вене. Или, в крайнем случае, — в Таллине. Олев Киви не часто приезжает в Россию.

— Да. Это странно. Согласен. Но, возможно, у него на это были веские причины. Возможно, на месте последнего упокоения настояли родственники…

— Думаю, Алле Кодриной было чихать на родственников. Единственным ее родственником был Игорь Пестерев. Вы же знаете…

— Не хочу вдаваться в эти подробности. Идемте. Я поменял колесо.

Я вздохнула и бросила на могилу страстной Алики последний взгляд: 5.10.1968 — 13.06.1999. Ей даже не исполнилось тридцати одного…

Рейно потянул меня за локоть.

— Идемте. Нужно возвращаться в город. И поспать хотя бы несколько часов…

— Прямо на паркете? — ввернула я, но все-таки повиновалась.

И поплелась следом за Рейно, который стремился уйти со смиренной полянки, как с плохого спектакля: даже не дожидаясь конца первого акта. Он оказался эстетом, надо же!..

Обратный путь через заросли шиповника не был таким уж безоблачным. Я больно оцарапала щеку и остановилась. Да что там остановилась — я застыла как громом пораженная! И даже затаила дыхание, чтобы не спугнуть так внезапно пришедшую мысль.

— Рейно, — тихонько позвала я. — Рейно, нам нужно вернуться…

— Куда? — Он уже перемахнул кусты и теперь поджидал меня у высохшей сосны.

— Туда. К могиле…

— Еще успеете к могиле, — плоско пошутил Рейно. — Рано или поздно. Никуда она от вас не денется.

— Мне надо…

— Зачем? Вы что-то там забыли?

— Да, — коротко бросила я. — Забыла.

— Что?

— Кое-что посмотреть.

Должно быть, у меня был жалкий вид, иначе Рейно никогда бы не согласился вернуться к оскорбившему его эстетические чувства памятнику.

— Ну и что? — спросил он, когда мы снова подошли к оградке.

— Дату видите?

— Вижу.

— Прочтите, пожалуйста, — слабеющим голосом сказала я.

— Пятого октября тысяча девятьсот шестьдесят восьмого года — тринадцатого июня тысяча девятьсот девяносто девятого года, — прогундел Рейно.

— Да нет же! Цифры! Прочтите цифры первой даты!..

— 5, 10, 1968… 5101968. Да объясните вы толком!

510 — 19 — 68! По какому-то мистическому совпадению дата рождения Аллы Кодриной полностью совпадала с цифрами на банкноте. С теми самыми цифрами, которые я вначале приняла за телефон.

«5101968».

Именно это было написано на потертой двадцатишиллинговой бумажонке!

— Рейно, — трагическим шепотом начала я. — Я не все вам рассказала…

— Нисколько в этом не сомневаюсь…

— Не перебивайте меня… Дело в том, что вчера в гостинице… ночью… я нашла одну банкноту… которую выронил пресс-секретарь покойного Киви.

— Где нашли?

— Неважно… Под столом, в баре… так вот, это была австрийская купюра. Двадцать шиллингов. И на ней было написано: «5101968». 5101968. И дата рождения Аллы Кодриной — пятого октября 1968 года. 5.10.1968. Может быть, это простое совпадение… Сначала я приняла эти семь цифр за телефон. И даже позвонила…

— Вам ответили?

— Да.

— И что сказали?

— Что голой в Африку пустят, — честно призналась я. — Эти оказался телефон какой-то школы. Видимо, ученики все время терзают педагогический состав. Сообщают, что школа заминирована…

— Да, я слышал о таких lapselik vallatus … И именно в России. Вы, русские, должны спасать свое подрастающее поколение…

— По-моему, мы отвлеклись от основной темы. Как вы думаете… Надпись на банкноте и дата на памятнике… Они как-то связаны?

— Шесть цифр из шести. И в той же последовательности?

— Они абсолютно идентичны.

— Я должен сам посмотреть на эту купюру. Она у вас с собой?

— В сумке…

— Которую вы оставили у меня?

— Да.

— Ладно. Ждите меня возле машины. Я сейчас подойду…

— А вы?

Но Рейно уже сделал стойку: теперь могилы влекли его, как некрофила со стажем. Он перелез через ограду и принялся копаться у столика. Потом переместился к подножию гранитной виолончели. Издалека мне было видно, как он шарит руками по земле и даже что-то кладет в крошечный целлофановый пакет. Закончив изыскания, Рейно посмотрел в мою сторону и снизошел до взмаха рукой. А через минуту снова оказался рядом.

— Нашли что-нибудь интересное?

— Еще не знаю… Так, пара окурков… Я представлю вам отчет.

— Уж будьте любезны…

— Да… Но для этого нам нужно будет составить дополнительный договор. Уже на расследование дела по факту гибели Аллы Донатовны Кодриной. А это потребует дополнительных средств, как вы понимаете…

— Что вы говорите!..

— Но этим мы займемся не здесь… Не среди могил.

— Еще бы нам заниматься этим среди могил! — фыркнула я. — Это было бы неуважением к мертвым…

— Вы правы, — он уже тащил меня в охочий до нежных частей тела шиповник. — Это было бы святотатством.

* * *

Мы вернулись в Питер около восьми утра. Маленькое приключение на кладбище напрочь выбило сон из моей отяжелевшей головы. Рейно тоже не выказывал никаких признаков усталости.

— Давайте сюда вашу купюру, — приказал он, как только за нами захлопнулась дверь его квартиры в Коломягах.

— Сейчас…

Я присела перед сумкой и принялась рыться в ней. Вытаскивать наружу все по крохам собранные улики мне не хотелось.

— Ну, как? — поторопил меня Рейно. — Вы ее не потеряли?

— Не знаю… Не должна бы…

— Да вы вывалите все на пол. Так легче будет искать.

Он сказал это совершенно равнодушным голосом, но его изогнутые ноздри и подозрительно вытянувшийся нос не смогли обмануть меня: Рейно жаждал прикоснуться к каждой вещи, которая относится к делу.

Я промычала что-то типа «сейчас найду», но проклятые двадцать шиллингов не находились.

Через пять минут у Рейно лопнуло терпение: он поднял меня, как тряпичную куклу, вырвал сумку из рук (я даже не успела открыть рот) и высыпал ее содержимое на пол.

Чтобы спасти свои собственные (и такие беззащитные!) улики, я накрыла их телом и посмотрела на Рейно снизу верх.

— Дура, — резюмировал он. — Никто не собирается рыться в ваших трусах и прокладках… Это она?

Он уже держал в руках предательские двадцать шиллингов.

— Она, — отдуваясь, подтвердила я. — Но сначала — договор.

— Хорошо.

Рейно вышел в прихожую и вернулся с легендарной черной папкой. И, растянувшись на паркете, принялся было заполнять бумажки.

— Подождите… Это должен быть другой договор. Не между вами и мной, а между мной и вами. Я вправе продать вам все, что собрала. Иначе картина не будет полной. Вы согласны купить у меня улики?

Такой утонченной подлости Рейно явно не ожидал. Он почесал ручкой переносицу и уставился на меня.

— Разве это несправедливо? — развила наступление я.

— Но вы же клиент…

— Посудите сами. Вы собираете улики по определенному делу. Так?

— Допустим…

— И допускать не надо, У вас есть пункт, — я как будто воочию увидела этот растреклятый пункт, вбитый в договор Рейно. — Кажется, номер 5.1.2… Там говорится, что вы можете покупать недостающие вам сведения у третьих лиц и счета по оплате этих сведений вносить в графу «Непредвиденные расходы». Я права?

— Только это пункт 5.1.3, — упавшим голосом поправил меня Рейно.

— Один черт. Главное, что он есть. Ну что, согласны купить у меня сведения? Это очень важные сведения. Они бы вам пригодились. Согласны?

Рейно ничего не ответил. Он поднялся и бросился вон из комнаты. Через несколько минут я услышала звук спускаемой воды в унитазе.

— Vilets santazeerija! — с ненавистью брякнул он, едва появившись на пороге. — Черт с вами. Я согласен…

— Вот и отлично.

— На нулевой вариант… Я больше не буду брать с вас денег… Я расследую убийство Кодриной бесплатно.

— Надо же, какие подвижки! И про бензин не забудьте, — я оттягивалась по полной программе. — Я не должна оплачивать вам бензин. И обеды в дорогих ресторанах. Кнедлики в салфетке, в душу гроба мать!..

Рейно сморщился.

А я смотрела на его подвижное, — как рыбья чешуя, как песчаная дюна, как ветка сосны, — лицо. И думала. Правильно ли я поступаю? Через минуту я отдам ему все (и Нож в том числе) и расскажу ему все. Все. Абсолютно все. Но ведь одной мне не разгрестись! А он — толковый парень. И даже не без авантюрной жилки. Наверняка он сможет многое сопоставить…

— Но эти кафе для среднего класса… Меня не устраивает качество пищи.

— Это ваши проблемы. Хотите жрать какого-нибудь гуся по-фламандски… или навороченного лобстера — жрите. Но только за свой счет. Кофе-экспрессо и бутерброд с сыром я еще потяну. Но все остальное — увольте. Я слишком бедна, чтобы оплачивать ваши прихоти.

Для пущего эффекта я взяла в руки двадцать шиллингов и скатала их в трубочку. И приложила ее к глазам в качестве импровизированной подзорной трубы.

— Ну как? По-прежнему согласны?

— Я согласен на все! — Его подбородок дрогнул. — Давайте сложим наши знания.

— Здорово! — Я все-таки не удержалась от восторженного отклика.

— Я делаю это даже не потому, что вы мне платите… И даже не ради Олева… У нас с ним были чисто деловые отношения.

— Ради самой загадки! — осенило меня.

— Да. Ради самой загадки… А что это у вас за прибор в футляре? — Натренированный глаз Рейно интуитивно цеплял все самое важное.

— Сначала вы. Что вы нашли на даче? И на кладбище… Рейно сел прямо передо мной и сложил ноги по-турецки. И вытащил из жилетного кармана целлофан с несколькими окурками, лупу, пинцет и еще один пакетик. Сквозь плотный пластик пакетика просматривались реб-ра какой-то измочаленной коробочки.

Поддев пинцетом окурок, Рейно приблизил к нему лупу.

— Сигареты «Петр Первый». Три окурка, причем два в более предпочтительном состоянии…

— Что значит — «в более предпочтительном состоянии»?

— Что один окурок был оставлен у могилы чуть раньше. Скорее всего — на несколько дней…

— Или месяцев, — я тоже попыталась внести свою лепту в ход рассуждений Рейно.

— Это вряд ли. Могила выглядит достаточно ухоженной. За ней наверняка присматривают. Убирают, протирают камни. Судя по ее состоянию — не реже одного раза в неделю.

— И кто?

— Кто-то из местных жителей, скорее всего.

— А во втором пакете? — Удовлетворившись таким немудреным объяснением, я перекинулась на картонную коробку. — Что там?

Рейно, как заправский фокусник, вынул ее из пакета. Даже невооруженным глазом было видно, что это упаковка от какого-то одеколона.

— Я нашел это в мастерской, — торжественно провозгласил он. — В ведре со стружками. Это «Byblos».

«Этот идиот отказывается от „Hugo Boss“. Носится с „Byblos“, как курица с яйцом».

Строчка из письма Аллы Кодриной замаячила у меня перед глазами. Кто бы мог подумать, что я в состоянии почти дословно помнить не только названия фирм верхней одежды и нижнего белья!

— Выглядит почти как новый… Только смятый.

— Я уже сказал… Упаковка лежала в ведре со стружками. Так что установить по внешнему виду, сколько она пролежала там, — невозможно. К тому же у нас нет ни оборудования, ни криминалистической лаборатории…

Я умоляюще посмотрела на Рейно. Вовлечение криминалистической лаборатории в орбиту нашего расследования будет означать для меня смертный приговор. Как ни странно, сам Рейно поддержал мои страхи.

— Я не верю в силу науки, если ее обслуживают некомпетентные люди. А по тому, как было проведено расследование в отношении Аллы Кодриной, можно смело утверждать, что им занимались некомпетентные люди…

— Я тоже бы им не доверяла, — вырвалось у меня.

— Теперь вы. — Рейно сложил в кучку свой жалкий мизерный улов. — Вы обещали посвятить меня в те подробности, о которых я ничего не знаю. Что это за прибор в футляре?

Ну, Варвара, вперед и с песней! Не может быть, чтобы боженька не оценил твоих усилий на пути к исправлению! На пути к лучезарному, ослепительному, упоительному и свободному будущему!..

— Это орудие убийства, — просто сказала я.

— Где орудие убийства?

— В футляре.

Рейно протянул к футляру руки, но я была начеку.

— Нет. Так не пойдет. Сначала я объясню… Это нож, которым убили Олева Киви.

— Что?!

— Нож, которым убили Олева Киви, — я тупо переводила глаза с Рейно на футляр. — Но…

— Откуда у вас этот нож?

— Я вынула его из тела…

— Вы? — Он быстро заморгал, открыл рот, чтобы что-то сказать, но в самый последний момент передумал.

— Не забывайте, я проснулась рядом с телом… Увидела нож…

— Зачем вы вытащили его? Вы, дура ненормальная?!

— Не знаю… Я тогда плохо соображала…

— По-моему, вы всегда плохо соображали. Зачем вы это сделали?!. Если, конечно, не вы убили…

— Не я, клянусь! — Я снова пустила в ход тихие, полные сдержанного достоинства слезы.

— А если там были отпечатки пальцев, идиотка?

— Если бы вы его видели…

— Мертвого Олева Киви?

— Нет… Нож…

— Так покажите мне его! — Он снова протянул лапу к Футляру.

— Да, конечно… Но сначала я должна предупредить. «Это Нож-убийца… Стоит взять его в руки — и невозможно Удержаться… Ты думаешь только о том, чтобы добраться до чьей-то плоти… Он руководит тобой, он направляв тебя… Я сама испытала все это… Я сама…

— Еще кого-то замочили?

— Нет!.. — Я надолго замолчала. Стоит ли рассказывать Рейно о досадном эпизоде с пупком Сергуни Синенко и об отважном коте Идисюда?

Наверное, стоит. Если уж ты решила идти до конца.

— Я хотела… Я хотела убить… Вернее, не я сама. Это Нож направлял меня… Он хотел убить… Я бы и сделала это. Если бы меня не вспугнули… Вернее, если бы Нож не вспугнули, — с трудом закончила я и снова почувствовала, как на голове у меня зашевелились волосы.

Но свободный от убийств и предрассудков прагматик

Рейно посмотрел на меня скептически.

— Вы, русские, всегда сваливаете свои безобразия на кого угодно… На зиму, на американские спутники, на плохие дороги. Стыдитесь!..

— Сами вы…

— Давайте его сюда…

— Я предупредила.

— Давайте.

Он больше не слушал меня. Он был не в состоянии терпеть. Да что там, его просто корежило от любопытства! Я подтолкнула футляр к коленям Рейно и трагическим шепотом произнесла:

— Открывайте, только не сейчас…

— А когда?

— Когда я отойду на безопасное расстояние! — Конец фразы застал меня уже у двери.

— Теперь можно? — Рейно смотрел на меня с веселым снисхождением.

Я (на всякий случай) приоткрыла входную дверь, прикинула расстояние от себя до Рейно и от Рейно до футляра — и дала отмашку.

— Теперь можно…

О, с каким вожделением он схватился за крышку! Как зачарованная, напрочь позабыв об опасности, которая исходила от ножа, я наблюдала за ним. Наконец Рейно снял крышку и вытряхнул нож. И несколько секунд безтыолвно взирал на смертоносные совершенные линии, на точеные лепестки и на упрямый лоб бога Ваджрапани… — Нет, — едва слышно прошептала я. — Нет… Только де делайте этого… Нет…

Но было поздно. Рейно не слушал меня. А Нож… Нож змеей скользнул в объятья его ладони.

Черт возьми, он был в этих объятьях всегда… Он был создан для руки.

Рейно медленно повернул голову ко мне. И улыбнулся. Нож, который нашел приют в его руке, улыбнулся тоже. Бледным, жаждущим крови лезвием. Все так же медленно Рейно поднялся с колен и двинулся в мою сторону.

Он двинулся в мою сторону, а у меня даже не было кота-защитника Идисюда!

Я отступила на шаг, потом еще на шаг… До входной двери не так уж далеко, выбежать я успею. Какое счастье, что мне не придется тратить время на открывание замков… Какое счастье, что я — умная Маня! — вовремя подготовила пути к отступл…

Сделав еще один шаг назад, я зацепилась ногой за диванный валик — и рухнула на пол.

Сколько драгоценных секунд я потеряла? Одну, две, пять?..

Но этих секунд с лихвой хватило, чтобы Рейно… нет, чтобы Нож… склонился надо мной. Издав какой-то нечленораздельный звук (господи, неужели это мой собственный голос?!), я зажмурилась.

Вот оно.

Баста. Каюк. Финита ля, как любил говаривать покойный Стас Дремов. Что ж, соскучиться по мне он не успеет. И Олев Киви — тоже… Там мы все и встретимся, в захламленном аду, среди новеньких тефлоновых сковородок…

Вот только почему он медлит?..

— Не ушиблись? — раздался прямо надо мной голос Рейно.

— Что?

— Я спрашиваю — не ушиблись?

Я несмело открыла один глаз. Потом — второй.

Рейно стоял прямо надо мной с Ножом в руках. И улыбался…

— А… — выдохнула я.

— Давайте руку.

— А почему… почему ничего не произошло?

— А что должно было произойти? — Рейно посмотрел на меня заинтересованно.

— Вы должны были… — я запнулась.

— Что?

— Вы должны были… почувствовать непреодолимую тягу к убийству… Вы должны были захотеть меня убить…

Рейно присел на злополучный диванный валик и поиграл ножом.

— Вы правы, Варвара. Иногда меня так и подмывает вас убить. Дать вам piki nupp чем-нибудь тяжелым. Но это только когда вы порете чушь и пугаетесь у меня под ногами.

— А сейчас?

— Не больше, чем всегда, — Рейно даже не смотрел на меня. Он внимательно изучал физиономию Ваджрапани.

— Подождите… Разве у вас не было даже намека на порыв… на помутнение? Разве вы не хотели… вы не хотели воткнуть нож в человеческое тело?

— Вы, русские… Вы меня удивляете! Вы действительно азиаты… Кровожадные азиаты… Как можно находить прелесть в кровопускании?

Вот это да! Нож, вступивший в сговор с флегматичным эстонцем, обвел меня вокруг пальца. Он усмирил свою сущность и в этот раз явился миру кротким приспособлением для резки овощей. Но смириться с этим вот так, просто, я не могла…

— Неужели вы ничего не почувствовали, Рейно?

— От того, что взял в руки нож? Нет.

А может, Нож действует избирательно? Сворачивает в бараний рог впечатлительные натуры типа меня и ничего не может поделать с гнусными патологоанатомическими циниками типа Рейно. Неплохой бы получился материал для журнала «Дамский вечерок». Его вполне можно было поместить под рубрикой «На ночь глядя»…

— Я так и знала. Вы абсолютно бесчувственный человек. Ничто не может вас пронять. Даже Нож-убийца о вас зубы обломал…

Рейно все еще рассматривал нож. И о чем-то напряженно думал.

— Нож что, валялся на полу? — спросил он.

— Почему на полу? Он был воткнут в грудь Олева Киви.

— И вы его вытащили? — Он посмотрел на меня со жгучим интересом. — Взяли и вытащили?! Вот так запросто? Ничего не побоялись?

— Честно говоря, я не помню…

— Еще бы… Вы либо сумасшедшая, либо больная, либо…

Выслушивать поток оскорблений и дальше я была не намерена.

— Знаете что… Если бы вы его видели… Если бы вы видели нож… Как тогда… Таким, каким видела его я…

— Я вижу его и сейчас. Симпатичная игрушка… Какому-нибудь коллекционеру наверняка бы понравилось…

— Это не совсем то. Вернее, он выглядел немного иначе.

Отступать было поздно. Если сказала «а», то нужно говорить и «б», Варвара Андреевна! И я, мысленно перекрестившись, бросилась в омут с головой.

— В рукояти был алмаз! Или еще какой-то камень… Но явно драгоценный…

— Вот как! — Рейно посмотрел на меня с насмешливой жалостью. — И куда же он делся?

— Понятия не имею…

— Но ведь нож все время был у вас, если я правильно понял?

— Да… То есть… После того, как я чуть не убила Сергуню… я… максимально ограничила с ним контакты…

— С Сергуней?

— С ножом! Вы следите за моей мыслью?

— Пытаюсь, хотя это довольно тяжело…

— Так вот, я спрятала нож в футляр… А потом, когда в очередной раз вынула его, камня в рукояти не было…

Не говоря ни слова, Рейно встал с валика и направился в комнату. Я осталась сидеть в коридоре.

— Говорите, алмаз? — крикнул он из комнаты. Сквозь дверной проем я видела, как он снова ухватил лупу и, распластавшись на полу, принялся исследовать нож. Каждую насечку, каждый завиток. Сантиметр за сантиметром.

— Я не могу утверждать это со стопроцентной уверенностью… — крикнула я.

— А я могу! — Он сунул лупу в карман жилетки и вернулся ко мне на валик. — Со стопроцентной уверенностью… Никаким камнем здесь и не пахнет. Абсолютно литая вещь. Ни единого зазора, ни единого паза… Слушайте, Варвара, зачем вы морочите мне голову?!

— Камень был, — упрямо повторила я. — Камень был на месте головы этого бога. Бог называется Ваджрапани. «Рука, держащая ваджру». А ваджра — и есть алмаз… На санскрите.

Урок, преподанный мне продавцом Дементием, оказался незабытым. Совсем незабытым.

— Все может быть, но камня здесь нет, — Рейно остался глух к судорожным всплескам моего не такого уж мощного интеллекта.

— Он был.

— Вы не слышите? Нож цельный. Никакого камня.

— Он был.

— Его не могло быть.

— Он был.

— Нет.

— Да!

— Нет!

— Да…

— Нет, черт возьми!!!

Разъяренный, обозленный, вышедший из себя эстонец — это было редкое по красоте зрелище. Но насладиться им до конца я не успела. В порыве совершенно необъяснимой ярости Рейно подбросил нож на ладони изо всех сил воткнул его в диванный валик. Нож вошел в потертую старую кожу по самую рукоять, и горячий эстонский парень Рейно Юускула сразу успокоился.

— У вас есть редкое качество доводить людей до белого каления, Варвара, — тяжело дыша, сказал он.

— Слава богу, хоть что-то во мне вас поразило… Но камень там был, клянусь вам… Камень был на месте головы божества… Я не сумасшедшая, поверьте…

— Придумываете уловки, чтобы откреститься от убийства?

— Почему вы мне не верите? Я ведь еще ни в чем не обманула вас… О, господи!!! Смотрите! Смотрите! Вот он! Вот он, камень!!!..

Но мне уже можно было ничего не говорить.

В навершье рукояти, там, где еще минуту назад находился бог Ваджрапани — переливаясь и отбрасывая причудливые блики света на наши с Рейно вытянувшиеся лица, сиял алмаз!

Это было удивительное, почти нереальное зрелище. Несколько минут мы молчали, не в силах вымолвить ни слова.

— Ну, кто был прав? — наконец-то прошептала я.

— Ei voibolla!!! — Рейно с трудом протолкнул сквозь горло эти коротенькие простые слова. Его волосы, обычно невозмутимые, увлажнились и спутались прямо на моих глазах. Его брови, обычно невозмутимые, поползли вверх. Его рот, обычно невозмутимый, приоткрылся сам собой.

Господи, почему мой фотоаппарат остался в прошлой жизни, в опальной квартире на улице Верности?..

— Этого не может быть… Не может быть… Не может быть… — покачиваясь, как китайский болванчик, повторял Рейно. — Этого не может быть.

Что касается меня самой, то вторую встречу с камнем я перенесла достаточно спокойно. Но Рейно! Рейно нуж-йо спасать, иначе он прямо на моих глазах хлопнется с обширным инфарктом. Кто бы мог подумать, что на совесть склепанный частный детектив окажется таким слабонервным?'..

— Не может быть, — еще раз повторил Рейно, и я опрометью выскочила на кухню.

Черт, даже элементарной чашки нет и в помине!..

Я до упора вывернула кран с холодной водой и подставила сложенные лодочкой ладони. А потом снова бросилась в коридор.

И плеснула воду в лицо Рейно.

Это возымело действие: Рейно наконец-то оторвался от камня и посмотрел на меня. Вполне осмысленно.

— Полегчало? — спросила я.

— Да… Спасибо… Но как же так?..

— Вы больше не удивляетесь тому, что главную улику я забрала с собой?

— Нет… Никогда в жизни не видел ничего подобного… Расскажите мне об этом ноже.

— Я лучше покажу.

Оставив Рейно приходить в себя под присмотром Ножа и раненного в самое сердце диванного валика, я отправилась в комнату и вытащила из кучи улик «ARM AND, RITUAL». Ну вот, сбылась мечта идиотки: самоуверенный эстонец нуждается во мне, как грудной младенец. Он жаждет, чтобы я открыла ему глаза на мир ритуального оружия.

— Вы как? — снова поинтересовалась я, вернувшись. — Готовы воспринимать информацию?

— Честно говоря… — Рейно с сомнением покачал головой, но тут же взял себя в руки. — Да. Готов.

Я раскинула перед ним книгу, как гадалка раскидывает карты. И, добросовестно подвывая и время от времени прибегая к наглядному пособию, состряпанному в свое время полковником колониальных войск сэром Генри Уолингом, пересказала лекцию продавца Дементия.

Когда я закончила, Рейно посмотрел на меня с уважением.

— А вы не такая дура, какой кажетесь на первый взгляд.

— Заблуждение, — я все еще принимала активное участие в декаде предельной откровенности, которую сама же и организовала. — Я такая дура. Такая. Иначе я бы не влипла в эту историю.

— Откуда у вас книга?

— Взяла у одного человека. На время. Он консультировал меня.

— Понятно.

Рейно снова упал на колени перед ножом и, вытащив лупу, принялся рассматривать алмаз в навершье.

— Как вы думаете, это дорогая вещь?

— Я не ювелир. Но думаю, не дешевая. Если это действительно драгоценный камень. Во всяком случае, размеры впечатляют. Я только не могу понять принцип. Почему исчезло лицо божка и появился камень?..

Неожиданная догадка осенила меня. Впрочем, не такая уж она была и неожиданная. «Легионер» Дементий с его поклонением духам оружия все еще маячил за моей спиной.

— Помните, я говорила вам, что Ваджрапани… тот самый бог… Он призван охранять моление Будды. Алмаз обозначает силу и нерушимость Учения Будды. Почему бы этому самому Ваджрапани не охранять еще и Силу и Нерушимость?.. Понимаете, о чем я говорю? Ваджрапани охраняет алмаз от посторонних глаз.

— Ну, это, допустим, и так ясно, — мелочно опустил меня Рейно. — Меня интересует сам механизм. Принцип. Как это сделано. Прочтите, что там еще написано?

Я с тоской взглянула на сбившиеся в кучу английские буквы. Отделить их друг от друга и понять их тайный смысл не представлялось никакой возможности.

— Ну, что вы застыли?

— Здесь на английском… Боюсь, что мне не под силу…

— Так я и думал, — Рейно наконец-то нашел способ отыграться. — Вы, русские, претендуете на мировое господство, а не знаете ничего, кроме своих пословиц и поговорок… Дайте книгу мне.

Я безропотно передала ему краденую «ARM AND RITUAL», и Рейно немедленно углубился в ее изучение. Он прочел страницу, потом перескочил на следующую, потом отправился в оглавление и ссылки по главам. И лишь спустя десять минут оторвался от своего увлекательного занятия и с едва скрываемым торжеством посмотрел на меня.

— Хитрые штучки, которые индусы переняли у китайцев. Вы правы. Это ритуальный нож. Для храмовых жертвоприношений.

— Я же говорила…

— Не перебивайте. Здесь написано: «Когда Он коснется твоей плоти, глаз Будды откроется и цепь перерождений сансары предстанет перед тобой…» — Рейно ухватился за Нож и вытащил его из валика. — Все ясно?

— В общих чертах…

Он все еще не хотел выпускать опасную игрушку из своих рук. Наоборот, приблизил рукоять к лицу и протер камень тыльной стороной ладони.

— Глаз Будды… По-моему, похож… Подождите!

Неугомонного эстонца снова осенила какая-то мысль. Перевернув Нож, он принялся рассматривать подбрюшье рукояти. И даже позволил себе присвистнуть.

— Гениально. Простейшая конструкция, но до чего впечатляет! Смотрите.

Он всучил мне лупу и ткнул носом в застывшие лепестки лотоса.

— Видите два маленьких кружочка? Они не очень хорошо заметны и похожи на насечки… Видите?

— Нет…

— Разуйте глаза.

Я последовала совету Рейно и с трудом, но обнаружила то, о чем он говорил. Нет, это были не кружки, скорее хитросплетения лепестков, накладывающихся друг на друга. И все же я их увидела!

— И что это значит?

— Должно быть, рычажки, которые приводят в движение механизм рукояти. Когда нож сталкивается с препятствием… С диванным валиком, например…

— Или с чьим-то телом, — тихо проговорила я.

— Или с чьим-то телом, — с жаром поддержал меня Рейно. — Защитный кожух опускается, и возникает алмаз. Глаз Будды, призванный надзирать за праведностью смерти.

Я посмотрела на Рейно с уважением.

— Вы рассуждаете как участник жертвоприношения.

— Да, — он философски пожевал губами. — Каждый день я приношу себя в жертву таким клиентам, как вы.

— Да ладно вам… А защитный кожух — это и есть голова бога Ваджрапани?

— Судя по всему.

— И как долго алмаз будет находиться на свободе?

— Вы у меня спрашиваете?.. Наверное, до тех пор, пока глаз Будды не устанет пялиться на мирские безобразия. Можем засечь время, если хотите…

— Не хочу. Когда я… когда я взяла его… Камень был в рукояти больше суток. А потом исчез. — Все зависит от механизма… А может, вы сами как-то по-особенному перехватили кинжал. Кстати, каким образом он располагался в теле Олева? — Он был загнан. По самую рукоять.

— Вот видите! Я тоже постарался. Испортил кожаную обивку… И тоже загнал этого красавца по рукоять. Древние индийцы знали толк в убийствах. Они умели делать это красиво…

— Не то что мы, русские, — не удержалась я.

— Именно! Именно это я и хотел сказать. А теперь, когда мы разобрались с этим тесаком, удивите меня еще чем-нибудь…

Рейно менялся на глазах, и это были плодотворные изменения. Поняв тайну кинжала, разгадав загадку, он, как и полагается прожженному детективу, потерял к вадж-ре всякий интерес. И к Будде тоже. Теперь его интересовала суетная бумажка в двадцать шиллингов.

— Где вы ее нашли? — спросил у меня Рейно, когда мы переместились на паркетный пол комнаты.

— В баре. Я уже говорила. В баре гостиницы. Она валялась под столом.

— Значит, вы пошли в гостиницу… Обнюхать место преступления… И как же вы туда забрались? По веревочной лестнице?

— Зачем? Меня пригласил один симпатичный мужчина… Постоялец гостиницы.

Стоило мне вспомнить о великолепном Аурэле Чорбу, вислоусом Соломоне с золотым зубом во рту, как сердце у меня сжалось и во рту появился привкус винограда.

— Значит, еще один постоялец.

— У него винная галерея на Васильевском. И он не причастен к убийству.

— Правда?

— В это время они все выпивали в номере у одного известного актера. У Аурэла удивительные вина. Говорящие вина… И он так о них рассказывает… Как о близких людях.

— Лично я предпочитаю грог, — осадил меня Рей-но. — Так что о винах как-нибудь потом. Давайте разберемся с вашими бумажками.

Он принялся вертеть в руках банкноту.

— «5101968». Какие у вас соображения?

— Свои соображения я уже озвучила по телефону, — напомнила я. — Школа №113.

— Где вас собирались пустить голой в Африку, — Рейно никогда ничего не забывал. — Тогда одно из двух. Либо этот телефон находится в другом городе… Или в другой стране…

— Либо?

— Либо это вообще не телефон.

— А что же это?

— Все, что угодно. Шифр камеры хранения. Шифр сейфа… Я должен подумать, — Рейно аккуратно расправил бумажку и отложил ее к Ножу, окуркам в целлофане и скомканной упаковке из-подОдеколона. — Что еще у вас есть?

Я с готовностью принялась рыться в вещах, высыпанных из сумки. Я полностью подчинилась Рейно.

— Еще вот это.

— Что это вы мне всучили? — Рейно нахмурил брови и с выражением зачитал:

— «Ты кайфовая баба, Кайе. Хоть одно нормальное рыло в этом богом забытом городишке. Круто мы с тобой потусовались. Чухляндия — дерьмо, Рашэн — помойка. Да здравствует остров Пасхи! Суки, объединяйтесь в профсоюз! Полина Чарская».

После упоминания Чарской в комнате повисла нехорошая тишина.

— Что это за пасквиль? — Эстонский акцент Рейно стал таким невыносимым, что мои уши испуганно прижались к черепу. — Что значит — «Чухляндия — дерьмо»? Это значит — «Эстония — дерьмо»?!

— Не думаю, — прошептала я. — И потом, вы же видите, что «Рашэн» тоже «помойка»… так что мы с вами в одной лодке.

— Рашэн, может, и помойка. Но оскорблять мою Родину я не позволю никому.

— Она ненормальная, эта Полина Чарская… Она актриса.

— А почему вы берете автографы у ненормальных актрис?

— Не для себя… Для моей подруги… Кайе…

— Она эстонка? — Рейно сжал подбородок побелевшими от гнева пальцами.

— Она эстонка… Из Пярну.

— И вы хотите отдать это эстонке? Или это не помнящая родства эстонка? Отступница?!

— Патриотка! — с жаром заверила я.

Рейно уже хотел было порвать навет на милую его сердцу Эстонскую Республику, когда я коршуном налетела на него. После непродолжительной, но отчаянной борьбы на паркете я изловчилась, цапнула Рейно за сбитый в Куккарево палец и вырвала квитанцию

— Болван! — тяжело дыша, бросила я, отползая от Рейно к батарее отопления. — Гробить мне улику! Совсем офонарели?

— Какую улику? — спросил Рейно, посасывая многострадальную конечность.

— На обратной стороне — квитанция из антикварного магазина.

— Перечислите сразу все улики. Чтобы мне легче было ориентироваться. И вообще. Сейчас мы запремся в комнате…

— Это еще зачем?!

— Надо. Мы запремся в комнате и не выйдем отсюда до тех пор, пока вы обо всем мне не расскажете. Обо всем и обо всех. Подробно. Ничего не утаивая… Согласны? — Он встал, подошел к двери и плотно прикрыл ее.

— Согласна, — вздохнула я. — Только приготовьте носовой платок. Это будет очень грустная история…

…В течение последующих двух часов я рассказала Рейно все. Начиная от своего визита в кабинет Стасевича с бесполезной папочкой под мышкой и заканчивая последним разговором с Чорбу у кромки Каменноостровско-го проспекта. Я опустила только род своей деятельности — он мог отвратить от меня Рейно Юускула-старшего и вызвать нездоровый интерес у Рейно Юускула-младше-го. Ни того ни другого я не хотела. В прямом и переносном смысле.

Сначала Рейно слушал меня просто так, потом стал записывать.

Некоторые события прошедшей недели он заставлял меня пересказывать по несколько раз, некоторые вообще пропускал мимо ушей. Он комбинировал персонажей драмы, выспрашивал об их привычках, манере говорить и держаться. Он уделил массу времени супружеской чете Кедриных («oh, pime vaeseke!» ), их сценам ревности по телефону и страстному желанию Филиппа Кодрина свалить всю вину за убийство сестры на Олева Киви. Полина Чарская, напротив, нисколько не заинтересовала его. Даже история связи актрисы с виолончелистом и кража драгоценностей не вызвали ничего, кроме легкой улыбки. Очевидно, Рейно навсегда запомнил немудреный тезис Чарской — «Чухляндия — дерьмо». Эстонцы могут быть очень злопамятными, если захотят…

Лишь в одном месте он оживился — в том самом, в котором оживился и сам Киви: когда речь зашла о потайном ящике в сейфе. Но сообщить подробности об этом повороте в истории взаимоотношений Олева и Полины я не могла.

Потом пришел черед Иллариона Илларионовича Шамне с его лавчонкой и сдачей в салон фальшивых драгоценностей. Это позабавило Рейно, но не более. Однако когда я сказала, что это и был тот самый гарнитур, из-за которого Чарскую изгнали из виолончельного рая, он сделал себе пометку в блокнот.

Выслушав все до конца и уяснив расстановку персонажей, Рейно принялся гонять меня по каждому из них. Он требовал невозможного. Он требовал назвать марки вин, которым поил меня из рук Аурэл Чорбу, расспрашивал о том, как Чорбу выводил из строя электрическую цепь и как Калыо Куллемяэ спутал этажи и попал в номер покойного Киви… Он попросил меня подробно пересказать разговор с ювелиром Илларионом Илларионовичем… И даже начертить схему гостиницы. И схему дома Стаса Дремова.

Через два часа я была выжата как лимон.

А еще через полчаса он выставил меня за дверь.

Самым беспардонным, самым наглым образом.

— Мне нужно подумать… — сказал Рейно, нетерпеливо подпихивая мою уставшую от длительного допроса задницу. — Кое-что перечитать… Все улики я оставляю себе. Там тоже есть кое-что любопытное…

— А… что делать мне?

— Что хотите… Можете посидеть на кухне.

— Там нет даже стула…

— К сожалению…

— Может быть, вы уступите мне раскладушку? Я почти сутки не спала…

— Я тоже. — Рейно был непреклонен. — Не нужно мне мешать. Я должен подготовиться к отчету. Вы же хотите получить отчет? Хотите или нет?

— Хочу.

— Вот видите… Закройте дверь… В конечном итоге я все-таки была выкинута из комнаты и оттеснена на кухню. Единственное, что мне удалось отстоять, была книга «ARM AND RITUAL». Именно в ее обществе я и провела последующие несколько часов. Я вдоль и поперек изучила буддийские ритуальные атрибуты, всевозможные кинжалы с усиленными и ослабленными гардами, модификации ваджры и приемы фехтования. Один из них, довольно поэтически изложенный сэром Генри Уолингом, очаровал меня. Он назывался «НОЖ В ОБЛАКАХ». Я тренировала стойку до изнеможения и жалела только об одном — что писаный красавец, отчаянный убийца Нож-ваджра находится сейчас у Рейно.

А ваджра была создана для этого приема. Она действительно казалась неземной.

С мыслями о Ноже, облаках и Рейно Юускула, корчащем из себя крутого детектива, я и заснула. Подложив под голову редкое коллекционное издание «ARM AND RITUAL».

А проснулась оттого, что Рейно немилосердно тряс меня за плечо.

— Вставайте! Тоже, нашли время спать! Я должен уехать. Может быть, надолго…

— Ничего. Я подожду.

— Не получится. Сегодня в три, в Доме ученых, Тео Лермитт. Очень хотелось бы, чтобы вы там побывали.

Черт, я совсем забыла! Тео Лермитт, шантажист в профессорской мантии! Специалист по Юго-Восточной Азии, умудрившийся наследить везде, где только можно, и до сих пор не засветиться! Неуловимый Тео, которого никто никогда не видел. А если и видел — то не помнил.

— И что я должна делать?

— Ничего. Просто послушайте, и все. Говорят, он читает очень недурные лекции…

— А вы?

— Я же сказал… Я еду по делам. Буду очень поздно… Вы, если хотите, можете сходить в кино. Встретиться с подругой… С этой вашей… Оцеолой…

— Монтесумой! — поправила я.

— Не вижу никакой разницы…

Скотина! Самодовольная эстонская скотина!.. Он даже не довез меня до метро!..

В Дом ученых я прорвалась почти без боя.

Стоило мне только потрясти перед носом рассеянного мальчика-секьюрити папкой с докладом Тео Лермитта («профессор ждет, мой дорогой!»), как я была сразу допущена в эпицентр тайфуна под названием «Юго-Восточная Азия».

До доклада Тео Лермитта оставалось еще полчаса, и я решила скоротать их в дамской комнате: уж слишком моя простецкая физиономия отличалась от отягощенных извилинами искусствоведческих черепов. Да еще дурацкие джинсы!.. Джинсы, в которых я ползала по дому Кодриных в Куккарево и совершала экскурсии на сельское кладбище. Сквозь дикий шиповник и наглую деревенскую траву.

В небесно-чистом клозете я оккупировала крайнюю кабинку, взгромоздилась на унитаз и уставилась на часы, которые выпросила у Рейно перед тем, как выйти на улицу. Часы он дал, но не преминул прочесть мне лекцию на тему: «Вам, русским, время уже ни к чему. Вы всюду безнадежно опоздали».

Стрелки ползли медленно, они цеплялись друг за друга, склеивались вместе и менялись ролями: секундная вдруг стала минутной. А минутная — часовой. На саму часовую, раздувшуюся от непомерных амбиций, мне было даже страшно смотреть.

«Слава богу, хоть назад не идут», — подумала я, и в то же мгновение раздался вкрадчивый стук в дверь.

Я едва не свалилась с унитаза.

— Варвара, я знаю, что ты здесь, — раздался знакомый требовательный голос.

— Монти! — воскликнула я и бросилась открывать. Монти просочилась в кабинку и пристроилась рядом со мной. Мы расцеловались, хотя загон для унитаза был не самым лучшим местом для проявления дружеских чувств.

— Как ты меня нашла? — спросила я.

— Я сто лет тебя знаю… Ты всегда чистишь перышки перед ответственными мероприятиями, — начала Монтесума и тотчас же прикусила язык, взглянув на мою затрапезную футболку.

— Монти! Посмотри на меня! Я уже почти две недели брови не выщипывала! Я не крашусь, я сижу без крема и без масок… Мне даже подмышки нечем побрить. Я в бегах, Монти!!!

— Бедная ты моя… — Монтесума обняла меня за плечи и тотчас же резко отстранилась. — Тогда что ты тут делаешь?

— Жду начала выступления Тео Лермитта.

— У меня новости. Приехала дочь коммерческого директора. Сегодня вечером постараюсь с ней встретиться. Может быть, удастся выяснить, с кем она прохлаждалась в лифте. Кстати, его квартиру я покупаю.

— Кого?

— Стаса.

— А-а… — Только сейчас я вспомнила о желании Монтесумы приобрести жилплощадь своего бывшего и такого ненавистного ей сутенера. Выходит, она не шутила. — Поздравляю.

— Пока не с чем. Предстоит бойня, но я все равно своего добьюсь.

Я вздохнула. Монтесуме было мало одной маленькой, ' крошечной, никому не нужной смерти маленького, крошечного, никому не нужного типа. Монтесума была готова нанять бригаду столяров, чтобы они загоняли гвозди в гроб Стаса всю оставшуюся жизнь.

— Попугая я уже забрала, — продолжала удивлять меня Монтесума. — У консьержки. Правда, пришлось выложить двести баксов…

— Старого Тоомаса?

— Его, родимого. Развлекает меня матами. Да еще с интонациями Стаса.

Я вспомнила голову Стаса, залитую кровью. И Старого Тоомаса, гадившего на простыню. Старый Тоомас видел убийство Стаса, но он был таким же ничего не значащим свидетелем, как и перстень Аллы Кодриной, как и Нож-убийца, как и я сама…

Старый Тоомас был свидетелем-неудачником.

Меня ведь тоже можно причислить к свидетелям-неудачникам. Мир полон свидетелями-неудачниками, мир юпцит ими. Ни один волос не упадет с головы жертвы без молчаливого благословения какой-нибудь никому не нужной, изгрызенной собакой тапки. Тапка будет валяться под креслом и глазеть на место преступления… Ни одно горло не будет перерезано без молчаливого согласия какой-нибудь фарфоровой пастушки с отбитыми руками. Пастушка будет стоять на комоде и глазеть на место преступления…

И вообще, черт возьми… Арены убийств окружены вещами! Вещи толпятся, подталкивают друг друга и становятся на цыпочки — только бы рассмотреть, только бы не пропустить самое главное! Они всегда опускают палец вниз. Они всегда требуют смерти. И почти никогда — жизни.

Они никого и никогда не спасут.

На них нельзя положиться.

Интересно, что думает об этом частный детектив Рейно Юускула-старший?..

— Эй! Что это с тобой? — вывела меня из философского (чур меня!) транса Монтесума.

— Ачто?

— У тебя такое лицо…

— И какое же у меня лицо?

— Дурацкое. Как у законченного олигофрена. Прости, конечно…

Куррат!.. Порассуждала о высоком, на свою голову! Нет, надо прекращать эту порочную практику: чуть что — сразу же хвататься за мозги, как за револьвер, и делать далеко идущие выводы. Прав, прав был покойный Стасевич: от излишнего мудрствования у женщин моего типа образуются морщины…

— Это потому что я не крашусь. Совсем себя забросила.

— Ничего. Когда выберемся из этой истории, отведу тебя к своей косметичке.

— У меня — своя косметичка, Монти… И своя массажистка. И своя маникюрша…

Я оперлась рукой на сливной бачок и задумалась. Массажистку звали Ленусик. А маникюршу — Светик… Или наоборот? И кто такая Наденька? Дознаватель по делу об убийстве Олева Киви или все-таки парикмахерша?.. В моей несчастной голове спутались имена и события они легко менялись местами и замещали друг друга. Даже покойный Олев Киви прятался за спину покойного Станислава Дремова. Даже настоящее колье было подменено фальшивым. Даже отчаянная сериальная героиня Полины Чарской не смогла бы разгрести те кучи дерьма, которые меня окружали…

— Ну вот, опять, — испуганно бросила Монтесума. — Опять у тебя та же фигня с лицом. Не расстраивай свою любимую подругу. Умоляю!

— Не буду, — клятвенно пообещала я.

Не буду больше размышлять ни о чем. Поручу это неблагодарное занятие Рейно. Пускай эстонцы думают, у них голова большая…

— Слушай, а почему мы сидим на очке?

— Спохватилась. Слава богу. — Я отодвинула щеколду и пропустила Монти вперед.

Мы вывалились из кабинки и сразу же напоролись на застывший взгляд какой-то околонаучной кобры. Кобра стояла на хвосте возле зеркальной панели над умывальниками и поправляла какие-то медалюшки у себя на груди.

При нашем появлении змеиные медалюшки звякнули.

— Простите, вы не подскажете, Тео Лермитт уже выступает? — светски спросила Монти, изо всех сил симулируя принадлежность к искусствоведческому сообществу.

— Сейчас выступает Нгуен Ван Чонг. Профессор Лермитт — следующий, — надменно произнесла Кобра. — Да вас, девушка, кто пустил на симпозиум в таком виде?

Конечно же, это касалось моего походного вица. Монти же была выше всяких похвал: она нарядилась на этот чертов симпозиум как на выступление труппы Мориса Бежара. Не хватало только бриллиантов в ушах и театрального бинокля.

— Вообще-то я случайно здесь… Я шприц искала… — Я лучезарно улыбнулась Кобре. — У вас случайно нет щприца?..

Монти совсем не по-бизнесвуменовски ойкнула, сделала нечто похожее на книксен и поволокла меня к выходу из сортира.

— Ты что, ополоумела? Что за тексты? — прошипела она. — Хочешь, чтобы нас отсюда выкинули, как щенков?

— Да ладно тебе, Монти… Уже и пошутить нельзя.

— Тебе же нельзя светиться, дура ты набитая!..

Монти бросила меня на диван в темном углу холла, села рядом и принялась копаться в сумочке.

— Вот. Возьми, — она протянула мне мобильник. — Он уже подключен.

— Зачем?

— Затем, чтобы я была спокойна. Чтобы я могла связаться с тобой в любую минуту. И ты со мной. Обещаешь?

— Конечно.

Подарок был настолько же щедр, насколько и неожидан. Я расчувствовалась и даже подпустила слезу.

— Я с тобой никогда не рассчитаюсь, Монти!

— Пустяки. Рассчитаешься. Будешь вкалывать на лесопилке. В благословенной Швеции. Среди реликтовых лесов. Из мужиков — только бобры и белки-летяги. Отдохнешь душой и телом. Телом, естественно, прежде всего. Пойдем, а то пропустим профессора!..

…Профессора я все-таки пропустила.

Я заснула, едва лишь он приступил к основной части своего доклада и принялся довольно ловко, хотя и туманно, излагать основы непонятной мне балийской мифологии. И ее пантеона, увековеченного в масках, бумажных фонарях и подсвечниках. И как только он произнес имя верховного божества («Санг Хьянг Тунггал»), я содрогнулась всем телом, сдвинула на затылок наушники и благополучно отрубилась.

А проснулась оттого, что Монти трясла меня за плечо.

— Ну-ка, вставай, нравственная уродка! Как можно спать, когда человек говорит о таком!..

— О каком? — Возвращение из сна в реальность всег-Да давалось мне тяжело.

— О сущности мироздания. — По холеному лицу Каринэ Суреновны Арзуманян, никогда прежде не замеченной мной в религиозном фанатизме, прокатилась одинокая слеза просветления.

— Смотри, как тебя прибило! — Я повесила наушники на спинку кресла. — Куда едешь в качестве миссионерки?

— Не твое дело…

Я сбавила обороты. В конце концов, Монтесума печется обо мне, как о единоутробной сестре, пусть и менее удачливой. И лезшей на свет божий не головой, а задницей. Да еще и мобильник!.. Вспомнив об игрушке, презентованной мне Монтесумой, я сказала примирительно:

— Что, любопытно было послушать?

— Феерически! Только ты можешь спать в такие моменты, чмо необразованное!

— У меня есть смягчающие обстоятельства… Я не спала всю ночь. Мы с Рейно…

— Уволь меня от своих мужиков. Ты даже в могиле найдешь с кем перепихнутъся!

— Это вряд ли. А если ты будешь так реагировать на выступления всяких проповедников, то у тебя откроется кровотечение на руках и на ногах… Как это называется, я забыла?

— Стигматы…

— Вот именно, стигматы.

— Лучше стигматы, чем всю дорогу дрыхнуть. Ты даже убийство проспала.

Что правда, то правда. Монтесума умела вставить в строку нужное лыко. Я зевнула ей в лицо.

— Кстати, об убийстве. Не забывай, что он один из подозреваемых. И подозрения с него еще никто не снимал…

— Может быть, стоит взять у него автограф? Ты как думаешь?

Ценная мысль. Но Монтесума!.. Монтесума была не лучше Кайе, которая жаждала пары строк от Полины Чарской. Хотя, с другой стороны… Автограф и Полина Чарская моментально слились в моем мозгу, обвили друг друга в экстазе и высекли еще одну ценную мысль.

Анонимка Тео Лермитта, которую Рейно передал мне. Она и сейчас лежала в заднем кармане моих джинсов. Так почему бы ею не воспользоваться?..

Но стоило мне подумать об этом, как я получила унизительный и довольно ощутимый удар под колени и оказалась на полу.

— Что происходит? — просипела я.

— Лежи тихо, — таким же шепотом ответила мне Монти. — В зале гиена.

— Какая еще гиена?

— Фээсбэшная. Навуходоносор стриженый. Лемешонок.

— Лемешонок? — Я инстинктивно поджала колени к подбородку. — А что он здесь делает?

— Меня высматривает, подонок. Думает, что я приведу его к тебе.

— А ты?

— Разбежалась! Тварь такая! — От переполнявшей ее ненависти к Лемешонку Монти снова стукнула меня под коленную чашечку. — Нет, я не приведу его к тебе. Я приведу его к разжалованию. И ссылке в область! В какие-нибудь богом забытые Александровские Концы!..

— А я думала, его убрали… Твоими молитвами… — простонала я.

/

— Не убрали, как видишь. Лемешонок вечен. Как геморрой и туберкулезная палочка. Ладно, оставайся пока здесь, а я его сейчас отважу.

Прошелестев узким платьем, Монти выскочила из ряда, а я так и осталась лежать между креслами. Сначала я валялась на боку, потом перевернулась на живот и подперла подбородок руками. Слава богу, что доклад Тео Лермитта был последним перед небольшим перерывом, — иначе мне пришлось бы туго. Поголовье специалистов по Юго-Восточной Азии и декоративно-прикладному искусству затоптало бы меня на совесть сработанной ортопедической обувкой.

Лежа на полу, я рассматривала окрестности: фантики от конфет, пустые пивные бутылки, шелуха от семечек и даже надорванная презервативная упаковка.

А ведь ученые тоже люди. Кто бы мог подумать!.. Презервативная упаковка особенно занимала меня. Интересно, кто ей воспользовался? И когда? Пока я размышляла над этим, в зоне притяжения упаковки появились чьи-то туфли на толстой прорезиненной подошве. Туфли топтались в конце ряда, на центральном проходе прямо напротив меня. Топтались и не хотели уходить. А потом я услышала голос.

— Вам плохо?

Владелец голоса говорил на русском, но с сильным, очень сильным акцентом.

— Мне хорошо. Пуговица закатилась, — сказала я и подняла голову.

Передо мной стоял Тео Лермитг. Собственной персоной.

Ну, конечно же, я сразу узнала его! Я столько раз перебирала фотографии: Тео на почте, Тео в мантии, Тео на вечеринке, Тео в Китайском дворце, Тео среди вдохновенных русских реставраторов… Тео реальный почти не отличался от Тео фотографического. То же унылое лицо вегетарианца, те же пегие волосики, окаймляющие застенчивую университетскую лысину…

Человек, за которым я так долго и так лениво охотилась, сам приплыл мне в руки, И теперь бил скользким хвостом, очевидно желая помочь девушке, потерявшей пуговицу.

— Все в порядке, — еще раз произнесла я и поднялась из своего укрытия.

И осмотрела зал. Ни Монтесумы, ни Лемешонка видно не было. Только на отдаленной сцене толклось несколько человек да по рядам было разбросано несколько кучек любителей декоративно-прикладного искусства.

Обстановка более чем благостная. В такой благостной, обильно сдобренной людьми обстановке он не решится вытащить ни удавки, ни заточки. А вот я решусь. Я решусь взять его на арапа. Мне только стоит посмотреть ему в глаза, чтобы увидеть в них холодеющий труп Олева Киви.

Пока я соображала, что же предпринять, и уговаривала себя идти ва-банк, подозреваемый в убийстве повернулся ко мне спиной и направился к выходу. Нет, такой шанс упускать нельзя!

— Подождите, — крикнула я, и Тео остановился. И снова повернулся ко мне.

— Вы что-то хотели спросить? — Он был сама вежли-Ьостъ.

— Не совсем…

Сейчас или никогда! Алчный червь Рейно Юускула будет посрамлен!

— Вы Тео Лермитт. Правда?

— Да. Я — Тео Лермитт.

— Я бы хотела взять у вас автограф. Если вы не возражаете.

— Не возражаю, — он покраснел. Черт возьми, он покраснел!

Я блохой прыгнула к нему, на ходу вытаскивая анонимную писульку.

— Где расписаться? — Он пристроил на локте увесистую папку и вынул ручку.

— Вот здесь, пожалуйста…

Я протянула ему развернутый листок. И принялась ждать, попутно прикидывая, хватит ли мне времени добежать до ближайшей группы людей. Тео машинально подмахнул бумажку. И только потом уставился на нее.

— Sorry, — пробормотал он, вынимая очки.

— Ничего. Все в порядке.

Но и в очках он увидел то, что и должен был увидеть:

«ВЕРНИТЕ УКРАДЕННОЕ, ПОКА ОНО НЕ УБИЛО ВАС».

Когда Тео поднял глаза на меня, в них было только пугливое удивление. И больше ничего. Совсем не та реакция, которую я ожидала. Во всяком случае, никто не будет лишать меня жизни здесь и сейчас. Это и коню понятно.

— Откуда это у вас? — спросил он.

— Какая разница? По-русски это называется анонимка. Это ведь вы клеили все эти тексты. Лермитт молчал.

— Вы ведь ученый. А опускаетесь до шантажа…

— Откуда это у вас? — снова повторил он.

— Разве это имеет значение?

— Вы из полиции? — высказал предположение он, и д едва не рассмеялась ему в лицо.

— Нет. Я не из полиции…

Лучше бы я этого не говорила. Тео с неожиданным для его вегетарианской мускулатуры проворством и силой ухватил меня за руку и почти швырнул в кресло.

— Вы работаете на него?

— На кого?

— Не валяйте дурака. На кладбищенского вора. На Олева Киви!

Ого, какие подробности всплывают!

— Олев Киви умер, — напомнила Тео я, но от его цепких пальцев освободиться так и не смогла.

— Это ничего не значит. Остались такие, как вы. С которыми он обстряпывал свои делишки!.. — выдохнул он и принялся шарить глазами по залу.

Куррат, он пялился на людей, так же как и я! И наверняка был озабочен той же мыслью, что и я несколько минут назад: «Кем бы ни была эта девка, она не решится напасть на меня здесь, среди людей. Она не решится воспользоваться ни удавкой, ни заточкой».

Тео Лермитт боялся меня так же, как и я его! Он был одиночкой — так же, как и я. И в этом мы стали союзниками. Пугливыми союзниками.

— Олева Киви убили, — я уже успела оценить ситуацию и немного успокоилась. — Убили в то самое время, когда вы были в гостинице. И вы сразу же съехали… Что может подумать полиция?

— Полиция не будет заниматься честными людьми, — высказал он предположение весьма сомнительного качества.

— Честные люди не пишут вот это! — Изловчившись, я вырвала анонимку из рук Тео и потрясла ею у него перед носом. — Это уже преследуется в уголовном порядке.

— Вы пугаете меня?

— Нет. Просто если какое-нибудь заинтересованное лицо сличит текст этого послания с тем, что произошло с Киви, вам может не поздоровиться.

— Мне? — Тер снял очки и протер их рукавом пиджака. И слабеющим голосом произнес:

— Это вам может не поздоровиться. Вам, разорителям храмов! Я был прав, камни убили его! Камни, которые он крал у богов!..

— Я не имею никакого отношения к Олеву Киви. И к его камням. Я просто хочу знать правду… Это важно. Это может спасти жизнь невинному человеку… — Я вдруг так разволновалась, что начала говорить о себе в третьем лице.

Тео молчал. Его профессией была декоративно-прикладная вечность, что ему до одной, отдельно взятой жизни невинного человека? И тогда я решила прибегнуть к его же собственному средству — к шантажу. Только наглый шантаж может укротить наглого шантажиста.

— Если вы расскажете мне обо всем, что знаете, я просто порву эту бумажку. И все остальные тоже. Которые вы отправляли из Лаппенранты. Из почтового отделения рядом с вашим домом… И снимки, на которых запечатлено это увлекательное времяпрепровождение. А негативы пришлю вам по почте. Подумайте…

По лоснящейся лысине Тео было видно: он уже подумал. Ему не нужны мелкие, как клопы (или крупные, как жуки-навозники), неприятности «с полицией».

— Извольте, я расскажу вам правду. А с этим письмом вы можете делать все, что угодно. Я не боюсь. Я и раньше не боялся. И его не боялся тоже… — патетически закончил Тео. И ловко вынул из моих пальцев злополучную анонимку.

* * *

Я выползла из Дома ученых с квадратной головой. Не то чтобы рассказ Тео Лермитта как-то особенно потряс меня — после всего пережитого выбить меня из ко — леи могла бы разве что Варфоломеевская ночь. Или ядерная бомбардировка. Или известие о разводе Аллы Пугачевой и Филиппа Киркорова, любимых персонажей журнала «Дамский вечерок».

Но ясно было только одно — Тео Лермитт не убивал. Он даже не представлял себе, как это делается. Он слишком долго прожил среди беззащитных, молчаливых не имеющих возраста вещей. И слишком хорошо изучил их. И он не хотел смерти Олева Киви. Он вообще не хотел ничьей смерти. И только поэтому писал письма. По большому счету, это был даже не шантаж, а предупреждение. Пусть и составленное из наклеенных на листок букв.

Все, услышанное от Тео, проливало новый свет на жизнь удачливого виолончелиста. И этим ослепительным светом я хотела теперь залить Рейно.

Вот кто удивится! Вот кто наконец поймет, что принадлежность к маленькой, но гордой эстонской нации — это еще не повод отказывать в существовании другим народам. И не повод утверждать, что все без исключения эстонцы — ангелы с перепончатыми крыльями.

…Я долго бродила по улицам, а потом села в первый попавшийся трамвай и только в салоне позволила себе посмотреть на часы. Без пяти восемь.

Рейно наверняка еще не вернулся.

Что ж, придется сходить в какую-нибудь киношку и устроиться на последнем ряду. С фантастической историей Тео Лермитта в обнимку. Я уже знала, что эта история не будет давать мне покоя, что через какие-нибудь полчаса она начнет терзать меня и проситься наружу.

Я должна. Я должна хоть с кем-нибудь поделиться.

Вот только странно, что Филипп Кодрин так испугался фотографии с безобидным Тео. Наверняка Филипп работал на Киви. Но ведь Филя мог и не знать, что как убийца Тео Лермитт бесперспективен. Даже сверчок, даже ладожская корюшка были более опасны, чем специалист по Юго-Восточной Азии…

Пока я думала об этом, пошел ливень, а первый попавшийся трамвай привез меня туда, куда и должен был привезти.

На Васильевский.

Монтесума или Аурэл Чорбу?

Аурэл Чорбу или Монтесума?

Монтесума наверняка отбивается от фээсбэшной гиены Лемешонка. Таскает его по самым клоачным питерским местам, загоняет в сети армянской банной мафии, приманивает его к кафе «Севан»…

А с Аурэлом Чорбу я безнадежно опоздала.

Я обещала ему появиться в «КАСА МАРЭ» вчера, а сегодня — уже сегодня. Он наверняка меня не ждет. Но можно просто зайти в винную галерею и купить бутылку вина, которым поил меня Аурэл. Из своих ладоней.

Вот только названия этого вина я так и не запомнила.

…Я добралась до «КАСА МАРЭ» вымокшей до нитки, сопровождаемая раскатами грома и молниями, бившими прямо по темени. И сразу же нарвалась на табличку «CLOSED».

Винная галерея работала с 11 до 20. Без выходных и без перерывов на обед.

Что ж, приходится признать, что я действительно безнадежно опоздала. Даже купить вино.

Дождь потоком лил за шиворот, и только для того, чтобы защититься от его домогательств, я прижалась к стеклянной двери. И расплющила нос по стеклу.

И увидела…

Я увидела того, кого и должна была увидеть.

Аурэла Чорбу.

Аурэл что-то писал, склонившись над стойкой. Совсем как Соломон, подсчитывающий все богатства мира, которые достались ему от боженьки. И сердце у меня снова заколотилось — то ли от грозы, то ли от… Нет, лучше об этом не думать.

Ты все равно не сможешь уехать в Кишинев.

Чтобы хоть как-то заглушить, замаскировать этот бешеный стук или, наоборот, усилить его, я начала ломиться в двери.

Аурэл поднял голову. Очевидно, он пытался разглядеть кого-то за сплошной стеной дождя. А этим «кем-то» была я. Он подошел к двери.

И улыбнулся мне. И перевернул табличку: «OPEN».

Теперь можно было входить.

Я упала ему на руки, отряхиваясь от брызг и отфырки-ваясь от нахлынувших на меня чувств. Он взъерошил темными жесткими пальцами мои темные жесткие волосы и смачно поцеловал меня в щеку.

— Не обязательно было высаживать стекло. Там колокольчик.

— Хорошо. Я буду знать. В следующий раз…

— Следующего раза не будет. Завтра я уезжаю, а тебе без меня здесь нечего делать. Вообще-то я жду тебя со вчерашнего вечера.

— Правда?..

Он подхватил меня на руки и понес от двери. И посадил на стойку.

— Нет. Не правда. Просто у меня сегодня дела, и я задержался. Привожу в порядок бумаги.

— Понятно.

— Сиди здесь и никуда не исчезай.

— Я буду сидеть здесь и никуда не исчезну. Аурэл покинул меня, а я так и осталась сидеть на стойке. Подо мной натекла лужа, подо мной в полной боевой готовности стояли бутылки с самыми удивительными наклейками. А совсем рядом, в низком зальчике, обшитом ореховым деревом, в маленьких уютных гнездах спало вино. И у каждого вина было свое собственное нежное имя. Когда-нибудь я выучу эти имена. Все до единого…

Я закрыла глаза, сбросила ботинки и принялась болтать босыми ногами.

— Раздевайся!

Аурэл стоял совсем рядом. С рубашкой и лохматым пледом в руках.

— В смысле? — спросила я севшим голосом.

— Раздевайся — в смысле раздевайся. Или есть еще какие-нибудь другие смыслы?

— Но…

— Ты вся мокрая. Нужно высушиться.

— Но…

— Ты стесняешься? — Он несказанно удивился. — Ты меня стесняешься? Напрасно… Я очень старый человек.

— Хорошо…

Я принялась стягивать футболку через голову. А он принялся открывать бутылку коньяка. И когда я, соверщенно голая, завернулась в жесткий колючий плед, протянул мне низкую рюмку.

— Пей.

Я сделала глоток, и горло обожгла терпкая, даже на вкус янтарная жидкость.

— «Калараш», — Аурэл смешно сморщил усы. — Держу специально для девочек, попавших под дождь.

— И часто приходится открывать?

— Не часто. Совсем не часто. Сегодня — первый раз…

Я положила руки ему на плечи и рассмеялась:

— Вы удивительный!

— Я обыкновенный. — Он поправил бесстыдно разошедшийся на моей груди плед. Хотя слово «бесстыдный» можно было смело опускать.

С Аурэлом все было естественно, как в библейских виноградниках. Я, конечно, никогда не подвязывала там лозу, но все же, все же…

— Хочешь есть? — спросил он, и я снова рассмеялась:

— Как зверь.

— Ну, как зверь не получится. У меня только виноград и яблоки.

— А черешня?

— Черешня уже отошла. Вчера доел последнюю. Ты ведь так и не появилась. Что было делать?

Интересно, почему я вчера не появилась в «КАСА МАРЭ»? Какие у меня были неотложные дела? Какие задачи решала?.. Не отрывая взгляда от темного, изрытого светлыми южными морщинами лица Аурэла, я пыталась вспомнить вчерашний вечер. И не могла.

— А я могу попробовать любое вино, Аурэл?

— Любое. Скажи какое, и я разбужу его для тебя.

— Но сначала виноград и яблоки.

— Виноград и яблоки. Хорошо.

Аурэл зашел за стойку, нагнулся и выставил передо мной поднос с яблоками и гроздьями винограда. Шардонне здесь и не пахло. Хорошо, что я поехала не к Монтесуме, а к Аурэлу…

— Тебе почистить?

— Почистить.

Еще в наш первый вечер я помнила, как легко и проворно Аурэл чистит яблоки. И как сексуально. Вот и сейчас он подбросил в руке самое большое яблоко и вытащил ножик из-за голенища. Как самый настоящий цыган-конокрад… И ножик был тот же самый. Фигурный…

— Так ты поедешь со мной? Я научу тебя разбираться в винах. И в коньяках. Я покажу тебе, как рождается вино. Даже ребенок появляется на свет с меньшими муками… Эй… Ты слышишь меня?

Но я уже не слышала его. Я смотрела на нож.

Где-то я уже видела его. Я определенно его видела. Узкий серповидный клинок, узкая рукоять с маленьким колокольчиком. И трезубец в навершье. Да, я определенно его видела. Вот только где?..

Куррат!

Сэр Генри Уолинг.

«ARM AND RITUAL»!

Сегодня утром, изгнанная Рейно из комнаты, я листала эту книгу. И видела этот нож. И описание этого ножа. Нет, он не сопутствовал убийце-ваджре, их разделял добрый десяток страниц. Но это тоже было ритуальное храмовое оружие.

И вот теперь молдавский виноторговец запросто срезает им кожицу с яблока.

— Ты меня не слушаешь, — сказал он без обиды в голосе. Он был слишком мудр, чтобы обижаться. Он был слишком мудр и для всего остального.

По всему моему телу пробежала дрожь.

— Забавная вещица… Нож, я имею ввиду.

Аурэл сверкнул золотым зубом и, ловко перебирая пальцами, ухватил нож за лезвие.

— Нравится?

— Очень, — сглотнула слюну я.

— Держи.

И нож попытался скользнуть в мою руку. Ошибки быть не могло. Колокольчик на рукояти, по — темневший трезубец. И лезвие. Изогнутое и удивленно приподнятое, как бровь. Оно выглядело жаждущим крови, и сердце мое оборвалось.

— Нет… Ненавижу ножи.

— Напрасно. Ножи — самые интересные вещи в мире. После вина, разумеется.

— Разумеется, — блеклым эхом откликнулась я.

— Знаешь, сколько лет этому ножу?

— Догадываюсь…

— Правда? — Кончики его усов удивленно приподнялись.

— Думаю даже, что не сколько лет, а сколько веков.

— О, господи, ну кто тянул меня за язык?

— Верно. Ему пять веков, а я режу им яблоки. Для девочки, попавшей под дождь. У меня много таких ножей. И почти каждому я нашел самое необычное применение, — и Аурэл Чорбу зловеще улыбнулся.

Это верно. Клинок в груди виолончелиста — куда уж необычнее! Вино и ножи. Ножи и вино. Но для вина Аурэл Чорбу был богом. А для ножей — ребенком. Это видно невооруженным глазом. Что может сделать с ножом ребенок? Да все, что угодно!.. И никогда не будет ни о чем жалеть. Дети никогда ни о чем не жалеют…

Кажется, я на секунду потеряла сознание.

А когда очнулась, Аурэл Чорбу обнимал меня! Он сомкнул руки на моем позвоночнике, и я могла поклясться, что ощущаю их влагу сквозь плед. Красную влагу. Руки Аурэла были по локоть в крови. Теперь он больше не казался мне богом. В смуглости его кожи теперь было нечто порочное. Как будто он убивал свои жертвы, и кровь фонтаном брызгала на лицо. И он застирывал это лицо, как застирывают сомнительные с криминальной точки зрения пятна на одежде…

Черт возьми! Я пила вино из рук убийцы. Из рук, которые вершили лишь одним им понятный суд.

Мне снова стало дурно.

Но что я могу сделать сейчас — голая, завернутая в плед убийцы? Голая, завернутая в руки убийцы…

— Что с тобой? — спросил Чорбу.

— Нет, ничего…

Единственный выход — держать себя в руках. В своих собственных — не молдаванина.

— Вы не принесете мне вина, Аурэл?

— Конечно. Ты можешь выбрать любое.

— Вон то, — я судорожно дернула подбородком. — В том углу…

Пусть сходит в самый дальний угол. Тогда, может быть, у меня появится время…

— Там ведь сухие вина?

— Десертные.

— Все равно. Я хочу десертного вина.

— Как скажешь…

Он отошел от меня, и почти тотчас же раздался телефонный писк. Я видела, как Аурэл сунул руку в карман, достал мобильник, послушал и пожал плечами. Звонили не ему!

Звонили мне!

И это могла быть только Монтесума!

Я скатилась со стойки и подползла к своим разложенным на полу мокрым джинсам. Так и есть: писк шел именно оттуда. Я вытащила телефон из кармана, нажала кнопку и задышала в мембрану.

— Это я! — раздался далекий и такой родной голос Монти. — Ты сидишь?

— Да… — Впрочем, я уже не сидела. Я лежала.

— Я вытрясла все из этой безмозглой дуры. Дочери коммерческого директора. Она все мне рассказала. В тот день она действительно ехала в лифте с мужиком. Никакой он не иностранец. Вернее, теперь он уже иностранец. Смуглый тип с усами. С усами, ты слышишь?! И с золотым зубом!

Вся «КАСА МАРЭ» завертелась у меня перед глазами. Мне неоткуда ждать поддержки. Каждая бутылка вина, каждая засургученная пробка будут на его стороне. На стороне убийцы Аурэла Чорбу.

— Ты говорила о молдаванине, помнишь? Думаю, это он…

— Я тоже так думаю, — машинально ответила я, не отрываясь от затылка Аурэла Чорбу, склонившегося над вином.

— Да? — похоже, Монтесума обиделась. — Ты не можешь так думать. Это я…

— Монти, — жарко зашептала я, сбивая губы о равнодушную мембрану. — Гиена поблизости?

— Понятия не имею. Я его умотала… Кажется, он с дулся.

— Найди гиену и приезжайте… Васильевский… Винная галерея «КАСА МАРЭ»… Только быстрее, пожалуйста. Быстрее.

Я отключилась.

А Аурэл Чорбу уже терся возле меня с бутылкой десертного вина «Гратиешты».

— Ты кого-то пригласила? — спросил он.

— Нет, — солгала я и поплотнее укуталась в плед.

— Если да, то напрасно. Я не открою никому. Я сам выбираю себе гостей. Извини, Сегодня ты моя гостья. Единственная гостья. Единственной и останешься.

Остаться — вот что совсем не входило в мои планы. Я смотрела в лицо Чорбу. А видела…

Я видела его затылок.

Затылок с маленькой косичкой. Когда-то этот затылок уже мелькал в моей жизни. Так же, как и нож. Но теперь я вспомнила быстрее.

Фотография с пати.

Филипп Кодрин в левом верхнем углу.

И хмырь с рок-хвостом в центре — снятый со спины. Это и был Аурэл Чорбу. Только теперь он сменил хвост на косичку, но это ничего не значило. Теперь фотография приобретала совершенно другой смысл. Теперь стало ясно, кого так испугался Филипп Кодрин. Он и знать не знал о Тео Лермитте. Он испугался Аурэла.

Я видела на снимке искусствоведа, но Филя!.. Филя увидел совсем другого.

Аурэла Чорбу.

Это на фотографии Аурэл стоял спиной к объективу. А в жизни Аурэл стоял лицом к Кодрину. И Филипп не мог этого забыть… Господи, откуда она звонила, Монти? Счастье, если из дому… От Большого к Среднему плюс еще три квартала — минута езды. А если — не из дому? А если фээсбэшная гиена отправилась на покой?!. Подбирать всю остальную криминальную падаль города Питера?..

— Да что с тобой? — Аурэл никак не хотел отстать от меня.

— Что-то мне нехорошо… — пролепетала я. — Я, пожалуй, пойду.

— Нет, — почти пропел Чорбу, и я удивилась угрожающей легкости его голоса. — Ты никуда не пойдешь!

— Почему?

— Дождь.

— «И дождь смывает все следы», — ляпнула я первое, что пришло мне в голову. Так назывался фильм, который был признан сентиментальными читательницами «Дамского вечерка» лучшим в последнем тридцатилетии.

— Да? — развеселился Аурэл.

— Вообще, это название фильма.

— А похоже на правду. Похоже на жизнь… Я беспомощно оглянулась. Нож лежал на стойке. Если Аурэлу что-нибудь взбредет в голову, у меня не будет ни единого шанса.

— Что-то ты мне не нравишься… — Он, не отрываясь, смотрел на меня.

А уж как ты мне не нравишься!

Все обаяние Аурэла вылетело в трубу. И теперь я видела перед собой закоренелого убийцу. С ножом за голенищем.

— Да? — Я ухватилась за эту мысль. — Тогда, может, я пойду?

— Нет, — отрезал Аурэл. — Нет. Дождь.

Перспектива пробежек голышом по винной галерее меня нисколько не прельщала. И пока я раздумывала, что же мне делать и как выбраться из «КАСА МАРЭ», в дверь кто-то сильно и отчаянно постучал.

Монти! Слава богу, Монти!

Я вскочила, но хитрый Аурэл опередил меня. Он первым оказался возле двери.

За которой стоял Рейно.

Дивный Рейно. Благословенный Рейно. Божественный Рейно. Лучший в мире Рейно.

— У нас закрыто, — сказал Аурэл из-за двери.

— А висит табличка «OPEN», — голос Рейно, приглушенный стеклом, звучал для меня райской музыкой. — раз висит — нужно открыть. Так делается во всех цивилизованных странах.

— Рейно! — заорала я из-за плеча Чорбу. — Рейно, я здесь!

И вцепилась в локоть молдаванина.

— Откройте. Откройте, или я разобью витрину.

— Я ошибся. Ты нравишься мне все больше и больше, — сказал Аурэл. И открыл двери.

Рейно вошел в «КАСА МАРЭ» и внимательно осмотрелся. На нем не было ни одной капли, хотя на город все еще лились дождевые потоки. Ничего удивительного, эстонцы всегда выходят сухими из воды.

— Рейно, — закричала я, отбегая к стойке. — Он убийца, Рейно! Он убийца, и у него нож.

Рейно шмыгнул носом, а Аурэл рассмеялся и посмотрел на меня.

— Успокойтесь, Варвара, — Рейно нисколько не удивило ни мое присутствие здесь, ни мой экстравагантный прикид.

— Варвара? — Чорбу повернулся ко мне. — Не Римма?

— Не Римма, — подтвердил Рейно. — Варвара.

— И слава богу, — почему-то обрадовался молдаванин. — Имя Варвара идет тебе больше.

Рейно прошелся по магазинчику. И уставился на Аурэла.

— Вы Аурэл Чорбу?

— Убийца, — вставила я. — Убийца Аурэл Чорбу! Его видели в доме Стаса. И нож…

— Да помолчите! — прикрикнул на меня Рейно и снова обратился к Аурэлу. — Вы Аурэл Чорбу, винодел, виноторговец и коллекционер холодного оружия.

— Допустим. А с кем имею честь?

— Рейно Юускула. Гражданин Эстонской Республики. Частный детектив.

— Ну-ну, — Аурэл продолжал веселиться. — И что же вы хотите, гражданин Эстонской Республики?

— Это ваша вещь?

И Рейно, мой дивный, благословенный, божественный, лучший в мире Рейно вытащил ваджру. В рукояти все еще сверкал алмаз. Неужели он передаст убийце обличающую его улику?

Он передал.

Аурэл взял нож и несколько секунд его рассматривал.

— Если бы не этот непонятный камень, я бы сказал, что мой.

— Камень легко убирается. Представьте, что он без камня.

— Он с камнем.

— Представьте, что без. Что там было?

— Понятия не имею. Голова какого-то божка.

— Все верно, — Рейно выразительно посмотрел на меня. — Когда он пропал?

— У меня их столько… Всего и не упомнить. Что-то около года назад. Хотите коньяку, Рейно?

— Нет. А при каких обстоятельствах вы его потеряли?

— Я его не терял. Погодите… Я отдал его на экспертизу одному парню из Эрмитажа. Он несколько раз оценивал мои ножи.

— И что произошло?

— Он сказал мне, что работал на даче… И что дачу обокрали.

— И вы поверили?

— Поверил. Этот парень никогда меня не подводил. Потом мне привезли еще один нож. Похожий на этот, только лучше. Без камешка…

— Как звали парня?

— Филипп. Филипп Кодрин. А что?

— Возможно, камень в рукоятке — очень крупный алмаз.

Аурэл подбросил нож в руке, и ваджра сделала удивительный пируэт. Это было похоже на взмах кисти. Такой кистью можно нарисовать все, что угодно.

«Нож в облаках» — именно этот прием я отрабатывала Сегодня на кухне. Но без ножа.

— Без камня он был лучше… — задумчиво протянул Чорбу. — Камни портят ножи. И все остальное — тоже…

— Позвоните Филиппу Кодрину.

— Зачем?

— Позвоните и пригласите его в гостиницу. Скажите, что хотите дать ему еще одну вещь для экспертизы.

— Но у меня нет никаких вещей для экспертизы.

— Есть, — Рейно кивнул на ваджру. — Это же ваша вещь.

— Это так уж необходимо? Если честно, я бы хотел выпить вина с девушкой. Здесь.

— Девушка сейчас оденется и поедет с нами в гостиницу. От этого зависит ее жизнь. И ваша в какой-то степени.

— Моя жизнь не зависит ни от кого. Только от бога и от вина…

Я во все глаза смотрела на красавца Аурэла Чорбу. Как я могла допустить мысль, что этот благородный человек может подло кого-то убить? Но Монти… Монти сказала мне, что Аурэла видели в доме Стаса Дремова…

— Значит, он не убийца? — спросила я у Рейно.

— Боюсь, что нет. Убийц я уже нашел. По крайней мере — двух. А господин Аурэл Чорбу — не убийца. Ну почему вы, русские, обожаете вешать ярлыки?..

* * *

…В «опельке», куда мы загрузились все вместе, сильно пахло каким-то одеколоном. Да и от Рейно шел довольно сильный терпкий запах. Где-то я уже слышала этот запах.

— Что это за вонь? — поддержал мои тайные мысли Аурэл Чорбу.

— Это «Hugo Boss». Довольно дорогой одеколон. Мне нравится.

— А нашей даме? — никак не мог успокоиться Чорбу.

— Нашей даме — нет, — ответила за себя я.

— Это не имеет никакого значения, — Рейно был непреклонен. — Когда он обещал подъехать?

— Через час. Я сказал, что дело срочное. Но не думаю…

— Вы, русские, никогда не думаете… — начал было Рейно.

— Рейно, голубчика — радостно откликнулась я. — Он не русский, он молдаванин.

— Тем более, — так же радостно обратился ко мне Рейно. — Вы, русские, отбили у порабощенных народов способность думать…

— Он дурак? Или прикидывается? — спросил у меня Аурэл.

— Он патриот, — пояснила я.

…Последующие два часа пролетели как во сне. Распоряжались этим сном Рейно и примкнувший к нему Аурэл Чорбу. А самую непосредственную помощь двум безумцам оказывал ушибленный детективами бармен Андрон Чулаки. Судя по всему, планы Рейно относительно смазливца Филиппа Кодрина кардинально поменялись. Когда Филя подъехал в гостиницу, его встретила развеселая компания из пяти человек: меня (Филипп сразу признал во мне мужененавистницу Римму Карпухову), Рейно, Аурэла, Андрона Чулаки и безотказного Ильи Слепцова (оказавшегося в этот знаменательный вечер в гордом одиночестве, без верноподданных сосок).

Вместе с Филей-затворником нас стало шесть.

И мы количественно повторили состав, который заседал за коньяком в ночь убийства. Качество же явно хромало: Тео Лермитт съехал давно, Гюнтер Кноблох — недавно (только вечером предыдущего дня). А Калью Куллемяэ нам так и не открыл. Вездесущий Андрон сообщил нам, что пресс-секретарь виолончелиста должен выбраться из гостиницы завтра утром.

После того как все присутствующие приговорили две бутылки коньяка, Рейно попросил Аурэла Чорбу показать ему популярный трюк «отключение видеокамеры», о котором уже слышал от меня. Мы разделились на две группы (в самом произвольном порядке). Одна группа (во главе с Чорбу) отправилась на улицу, другая же (во-главе с Рейно) сосредоточилась в холле.

Когда операция была успешно завершена, мы отправились в бар, к коньяку «Букурия», безвозмездно предоставленному Аурэлом. Правда, по дороге от нас откололся Илья Слепцов: к нему ворвалась очередная поклонница.

То ли под воздействием коньяка, то ли из нежного чувства солидарности, которое испытывают друг к другу все малые народы, Рейно и Аурэл сближались фантастическими темпами. Я даже почувствовала острый приступ ревности.

— Говорят, вы частный детектив, Рейно? — спросил Аурэл, подливая эстонцу вероломный коньяк.

— Говорят…

— И вы что-нибудь расследуете?

— Кое-что… Я могу рассказать вам об одном убийстве. — Рейно поднял рюмку с «Букурией» и посмотрел ее на свет. — А могу сразу о трех. Но это будет долгая история.

— Давайте о трех. — Любитель детективов Андрон Чулаки, разливавший коньяк, даже задрожал от нетерпения: еще бы, три убийства. Не часто выпадает такой фарт.

— О трех убийствах и о трех убийцах. Два из них были случайными, а третье — хорошо задуманным, но плохо спланированным.

Филипп Кодрин опрокинул рюмку с коньяком, и все посмотрели на него. Я тоже посмотрела на него (о, незабвенный француз Патрик Дэваэр, так рано покинувший мир!). И вдруг почувствовала слабый запах одеколона «Hugo Boss», идущий от его макушки…

— Неважно, как звали основньтх действующих лиц истории, которую я расследую, — кажется, на Рейно накатило вдохновение. — Но все, я думаю, оценят удивительную прихотливость судьбы. Или, если хотите, рока.

— Да не тяните вы! — подал голос Андрон Чулаки. — Без лирических отступлений.

А Рейно выразительно посмотрел на меня и подмигнул. И я поняла, что сейчас он расскажет не абстрактную, а совершенно конкретную историю. Историю, которая занимала меня все последнее время. Историю Олева Киви. И его жены. Я одна была в курсе всех событий. А Рейно — Рейно отрабатывал свои деньги. Деньги частного детектива.

— Начнем с того, что в мире музыки долгое время был известен один… ну, скажем… виолончелист. Он действительно был первоклассным исполнителем. Но еще и хорошим дельцом. Он ездил по всему миру и скупал драгоценности. Особенно он любил Юго-Восточную Азию. У него был хорошо налаженный канал поставки рубинов из Бирмы.

— Откуда вы знаете? — не выдержала я.

— Об этом мне сообщил ювелир, с которым он долгие годы работал. — Рейно укоризненно покачал головой. «Имейте терпение, Варвара! И пошевелите мозгами: вы сами дали мне квитанцию с каракулями господина И.И. Шамне, владельца антикварной лавчонки», — прочитала я в его взгляде.

— Кроме того, он занимался их подделкой. Тоже, между прочим, довольно прибыльный бизнес. Этот… виолончелист… никогда не ошибался. Или почти никогда. Или, скажем так, он ошибся один раз. Когда женился на милой русской девушке по имени… Алика.

Филипп поднял голову. И недоверчиво хихикнул:

— Какое странное имя…

— Имена бывают разными, — Рейно хихикнул в тон Филиппу. — Но факт остается фактом: виолончелист страстно влюбился в Алику. Настолько страстно, что даже оформил на нее завещание. И тем самым подписал себе смертный приговор.

— Смертный приговор? — теперь уже опешила я. Ничего себе поворот!

— Все дело в том, что у Алики еще до виолончелиста был любовник. И что эта связь тянулась много лет. Любовника звали…

— Игорем! — Я не выдержала и нервно закашляла.

— Почему Игорем?! — взволновался Филипп. — Почему именно Игорем?!

— Просто… — Я уставилась на Рейно, ища у него поддержки. — Хорошее имя. Мне нравится.

— Почему именно Игорем?! — все еще не мог успокоиться Филипп.

— Пусть будет так, как сказала дама. У Алики был любовник Игорь. А еще брат и жена брата. Для удобства назовем их… — Тут Рейно сделал утомительную паузу, которая полностью укладывалась в систему Станиславского.

Я знала эту систему, эту школу переживания: много дет она состояла на вооружении у всех таллинских проституток.

— Назовем их… — продолжал куражиться Рейно. — Красавчиком и Слепой.

На «Красавчике» Филиппа отпустило, но «Слепая» заявила крупно трястись его губы.

— Почему — Слепой? — выскочил бармен Андрон Чудаки.

— Потому что жена Красавчика была слепой. На самом деле. Она ослепла много лет назад. Отслоение сетчатки. Ничего невозможно было сделать…

Я тотчас же дала себе слово не смотреть на Филиппа Кодрина. Во всяком случае, до тех пор, пока Рейно не закончит свой рассказ.

— Вся эта четверка была связана любовно-родственными отношениями. Женщины были наперсницами, мужчины — большими друзьями. А потом появился Виолончелист, и Алика не смогла устоять. Она прожила с ним… Вернее, с его положением, с его известностью, с его драгоценностями три года. Но спать с драгоценностями невозможно, правда? Спать можно лишь с человеком, которого ты любишь. И она возобновила связь со своим старым любовником. Но и разводиться с Виолончелистом не хотела. Потому что тогда осталась бы без гроша. И она решила убрать маэстро-миллионера.

— Нет! — Филипп вскочил, но тотчас же без сил опустился на диванчик.

— Да, — Рейно был непреклонен. — Да. Она решила убрать Виолончелиста вместе со своим любовником. И поскольку я непосредственно занимаюсь этим делом, то раздобыл ее письма. Там все это есть. И даже не между строк.

— Но ведь убили-то ее! — Филипп дрожал, он все еще не мог успокоиться.

— Случайность. Случайность, ставшая роковой. Алика и Игорь вынашивали свой план полгода. Алике пришла в голову гениальная идея — воспользоваться слепой ревностью жены Красавчика. В прямом смысле слепой ревностью. Ведь она была слепой. Но при этом отлично ориентировалась в запахах. Не во всех, только в доминирующих. Ведь ее слепота была не врожденной, а приобретенной. Сильный запах был ее единственным ориентиром. А любимым одеколоном ее мужа Красавчика был «Hugo Boss»…

— А при чем здесь одеколон? — бармен Андрон пожирал Рейно глазами.

— Алика решила воспользоваться этим одеколоном, чтобы пустить жену Красавчика по ложному следу. Но для этого нужно было заставить Виолончелиста пользоваться тем же одеколоном. Но эта часть плана оказалась проваленной. Маэстро нравился совсем другой одеколон — «Byblos». И Игорь подарил Красавчику на день рождения именно этот одеколон. Как говорится, если гора не идет к Магомету… Чета Красавчика и Слепой не знали о парфюмерных пристрастиях своего нового богатого родственника. Он не особенно их жаловал. Так что за чистоту операции можно было не беспокоиться. А теперь немного о концертирующих исполнителях. У них очень жесткий график. Гастроли расписаны на год вперед. И Алика знала, что в июне Виолончелист выступает в Москве.

— Каком июне? — бармен никак не хотел униматься.

— В июне прошлого года. Я расследую убийство, которое произошло год назад. Так вот, Алика знала, что в июне Виолончелист выступает в Москве. И они договорились о тайном романтическом свидании.

— Кто? — теперь уже не выдержала я.

— Алика и ее богатый влюбленный муж.

— Зачем женатым людям…

— Для Виолончелиста это было знаком. Он страстно любил и хотел такой же страстной, сумасшедшей, непредсказуемой любви. А что может быть безумнее встречи с любимой женщиной… Если для этого придется сутки не спать и гнать машину семьсот километров. У Виолончелиста было «окно» в выступлениях, и он согласился.

— Вы хотите сказать, что она назначила свидание своему мужу?.. — Только теперь до меня стал доходить смысл писем Аллы Кодриной.

— Да. Тайное свидание. Но не для того, чтобы предаться с ним страстной любви. А для того, чтобы убить его. Убить руками жены Красавчика.

Я слышала прерывистое дыхание Филиппа: он хотел справиться с собой.

— Но… Вы сами сказали, что… Что эти две женщины… были наперсницами… Близкими подругами. Очень близкими, — добавил от себя Филипп.

— Что значит близкая женская дружба, если речь идет о миллионах долларов? Игорь, зная ревнивый нрав жены Красавчика, посылал ей телеграммы… О том, что Красавчик… мягко говоря, не совсем ей верен. Их было несколько, как раз перед приездом Виолончелиста на гастроли в Москву.

— Что за бред, — Андрон Чулаки в очередной раз поразил меня здравомыслием. — Как можно посылать телеграммы слепой женщине?

— У слепой женщины была домработница. Она приходила по будням, в первой половине дня. Она и принимала телеграммы. И читала жене Красавчика. Телеграммы приходили всегда днем и всегда по будням.

— А потом? — Я смотрела на Рейно почти влюбленно.

— Алика договаривается сразу с двумя: с Виолончелистом, что тот приедет в небольшую деревеньку под Питером, в дом ее покойных родителей. И с Игорем, который должен пасти Слепую и быть на подхвате. У Игоря с женой Красавчика тоже были доверительные отношения. Алика прилетает в Питер и встречается с Игорем в городе. Ей не нужны случайности. Красавчик нейтрализован. В тот день его вызывают за город. Якобы срочно нужна экспертиза вещи, за которую можно получить приличную сумму.

— Выборг подойдет? — промямлил Филипп. Я ушам своим не верила: он тоже включился в игру! — Это далеко. Чтобы туда добраться, приходится тратить целый день.

— Пусть будет Выборг, — милостиво согласился Рейно. — А потом был еще один звонок. Жене Красавчика. Ей позвонила какая-то женщина и сообщила, что сам Красавчик прохлаждается на даче с любовницей. И нет никакого дела в Выборге. У Слепой был только один выход — ехать на дачу и застать мужа на месте преступления. Она позвонила Игорю, их с мужем общему другу. Ей больше не к кому было обратиться, и на этом тоже строился тонкий расчет Алики. Женщина рассказала о звонке. Игорь согласился поехать с ней. Он не мог не согласиться. Он знал, что на даче его уже ждет любимая женщина. И что он должен быть на подстраховке. И следить за Слепой. И в случае, если она поведет себя не так, как предполагала Алика, помочь ей совершить задуманное. Игорь действительно отвез ее туда. Но не уехал, а остался ждать. Внизу, на веранде. А ревнивая жена Красавчика отправилась на запах одеколона. Которым вот уже месяц пользовался ее муж. Нужно сказать, что все уже было приготовлено для спектакля. Помещение окроплено «Вуblos»….

Я тотчас же вспомнила мятую упаковку в ведре со стружками.

— …А наверху, на втором этаже, Алика уже вовсю симулировала страсть с Виолончелистом. А внизу, на кухне, уже был приоткрыт ящик с ножами. И Слепая поступила так, как и предполагала ее самая близкая подруга Алика. Она совсем обезумела от ревности. И она взяла нож. Но не на кухне, а в мастерской, где Красавчик обычно хранил не такие уж важные образцы для экспертизы. Вот этот нож…

И Рейно эффектным жестом бросил ваджру на стол перед Филиппом. Филипп смотрел на нож не мигая.

— Незадолго до этого один господин, для которого Красавчик уже провел несколько экспертиз, предложил сделать ему еще одну. Это тот самый нож. И жена Красавчика взяла именно его. И поднялась, наверх. И приблизилась к кровати. И вот тут-то и произошла роковая случайность. И все из-за Виолончелиста. В самый последний момент он перевернул Алику, бросил на себя…в порыве страсти, иначе и быть не могло. И нож, который предназначался ему, принял затылок Алики. Жена Красавчика убила сестру Красавчика. В юриспруденции это классифицируется как убийство в состоянии аффекта…

Филипп поднял глаза на Рейно, своего палача. Его идеальное лицо рассыпалось в прах, оно моментально постарело и стало вдруг таким обнаженным, таким яростным, таким отчаянным, что я едва не задохнулась. Если божество когда-нибудь и являло свой лик миру, то этот лик был именно таким.

— Киви… Значит, с Аллой был Киви… Боже мой… — Филипп раскачивался из стороны в сторону. — Нет… Зачем вы делаете из нее кровожадную убийцу… Яночка неж-нейшее существо…

— Да ладно вам, Филипп… — Рейно сочувственно посмотрел на Кодрина. — Она уже несколько раз бросалась на вас с ножом. Я наводил справки.

Вот тут Филипп не выдержал. Его рот исказился, и он заорал — самым страшным шепотом, который только можно себе представить:

— Это ложь. Все, что вы сейчас рассказали, — чудо-вищная ложь! Вы ответите за это! Я… я привлеку вас к суду… Я…

Теперь сочувствию Рейно не было предела.

— Я был у вашей жены, Филипп. У самой двери она приняла меня за вас. На какую-то долю секунды. Запах. Я сказал ей не так уж много. Всего лишь несколько слов. И она не стала отпираться. Если честно, я думаю, что ваша жена всего лишь жертва… Всего лишь жертва, Филипп…

Но Филипп уже не слушал Рейно. Он поднялся, опрокинул бокал и побрел прочь из бара. Глядя на его сгорбившуюся спину, я заплакала.

— А музыкант? — Андрону Чулаки не хотелось тратить время на сантименты. — Его она тоже убила?

— Нет. Музыкант остался жив. В тот раз. Теперь я могу назвать его имя.

— Тот самый. Которого тюкнули на прошлой неделе, — бармен хитро прищурился. — Олев Киви.

— Верно.

— Так что было дальше? — спросила я.

Если бы наши с барменом глаза стреляли, Рейно уже давно бы упал, изрешеченный пулями. Один Аурэл невозмутимо попивал коньяк.

— Нож. Все дело в ноже. Когда Филипп брал его на экспертизу, ни о каком камне и речи не было. Но когда его лезвие вошло в затылок Аллы… Вы уже знакомы с механизмом, Варвара. Думаю, после того, как смертельный удар был нанесен, Яна Сошальская на какое-то время потеряла сознание. И Олев Киви остался один на один с трупом, женщиной без чувств и камнем. Он всю жизнь занимался камнями. И понял, что алмаз в рукояти стоит баснословных денег.

— И? — синхронно спросили мы с Андроном.

— Он решил взять этот алмаз. Точнее — скрыться с ним с места преступления. Он безумно любил жену, но камни… Камни имели над ним мистическую власть. И если жену уже не вернешь, то камень… Камень можно присвоить.

— Гад! — выдохнула я, совсем забыв, что несколько дней назад сделала то же самое.

— Ну… Варвара! — осадил меня Рейно. — Кто бы говорил! И потом, думаю, что Олев действовал тоже в состоянии аффекта. Ему не понадобилось много времени, чтобы стереть отпечатки и уничтожить следы своего пребывания в доме…

— Ничего себе аффект!..

— И выбраться оттуда. И уехать в Москву. Конечно, он мог остаться, он мог скрутить слепую убийцу, вызвать милицию… Но тогда можно было смело распроститься с алмазом. А этого Олев сделать не мог. Это было выше его сил. И он уехал. Оставил все как есть.

— А Слепая? — спросил Андрон.

— Она пришла в себя, когда в доме появился Игорь. Любовник Аллы. Он видел Олева, покидающего дом. И понял, что произошел сбой в программе. Но какой именно — понял лишь тогда, когда поднялся наверх. И выслушал путаные объяснения обезумевшей слепой женщины. Мотором всей операции, ее мозговым центром, была Алла. Без Аллы Игорь оказался беспомощным. Он не знал, что делать. Но он единственный знал, кто именно был с Аллой на даче. Игорь отвез Яну в город, потом приехал Филипп. Яна все рассказала ему. И после небольшого совещания все трое решили, что сделанного не поправить. И что можно попытаться спасти хотя бы Яну.

— И любовник Аллы пошел на это? — Снова и снова я убеждалась в мужском вероломстве.

— Ничего другого ему не оставалось, — сказал Рейно. — Он боялся, что если начнут копать, то случайно может всплыть не только его многолетняя связь с Аллой Кодриной, но и та операция, которую они задумали. Скорее всего все трое заключили нечто вроде соглашения. Ни Филипп, ни Яна нигде не упоминают имени Игоря. А тот, в свою очередь, молчит о происшедшем на даче.

— Хорошая история. И хорошее убийство, — бросил бармен, до этого с вожделением слушавший мудреца Рейно. — Но прошлогоднее. А прошлогодние убийства интересны так же, как и прошлогодний снег. И не дают никакого намека на то, кто убил Виолончелиста. Бывший любовник жены, что ли?

— Игорь Пестерев, — уточнил Рейно. — Игорь Пестерев и есть убийца.

— Так я и знала! — выдохнула я.

— …но не Виолончелиста.

— Как — не виолончелиста?

— А так. Игорь действительно убил. Но убил вашего м…м… приятеля.

— Стаса?!

— Да, Стаса. Причем я думаю, что это тоже было случайное убийство. Мы знаем, что только Игорь знал, кто находился на даче с Аллой. И знал о гигантском состоянии Олева. Но операция «получи наследство» сорвалась, Игорь потерял любовницу и остался один. На хитроумные комбинации он способен не был и поэтому решился только на шантаж. Он справедливо полагал, что скрывшийся с места преступления Олев Киви может отстегнуть ему некоторую сумму за молчание. Это было куда перспективнее, чем шантажировать безлошадных Кодриных. Он только ждал появления Киви в России. И когда узнал, что тот приезжает, попросил Стаса Дремова аккуратно прощупать Олева.

— Что за бред вы несете? — прикрикнула я на Рейно. — Откуда какой-то охранник мог знать Стаса?

— Разве я еще не успел вам сказать? — эстонец обворожительно улыбнулся. — Охранная фирма «Локис», в которой работает Пестерев, заключила договор на охрану с «Ладога Trade Company».

«Ладога Trade Company», владелица подземного гаража, примыкающего к дому Стаса на Суворовском!

— Думаю, Игорь Пестерев как-нибудь расскажет компетентным органам, как он познакомился с Дремовым. Но сейчас это неважно. Важно то, что он передал Дремо-ву фотографию Аллы и ее перстень, который пожертвовали ему Яна и Филипп в качестве некоего залога молчания. Думаю, не только перстень… Я не знаю, кому пришла в голову идея сыграть в двойника Аллы… Возможно, вашему приятелю. Для таких тонких схем сам Пестерев был слишком ограничен… Должно быть, они решили просто скачать деньги с музыканта. Но скачивать уже не пришлось. Потому что Киви в день, намеченный для решительного разговора, оказался мертвым. Об этом сообщил Пестереву его приятель по фамилии Сидоров.

Сидоров, Сидоров… Кажется, эта фамилия где-то упоминалась.

— Наш Толик Сидоров? — безмерно удивился Андрон. — Бывший секьюрити?

— Именно. Кроме того, он рассказал о девушке, которая убила Олева Киви.

Я инстинктивно вжала голову в плечи.

— Девушке, которую нанял Стас. И Пестерев знал об этом. И поехал разбираться. И вошел, как обычно входил — через подземный гараж. Я думаю, они повздорили. И Пестерев, должно быть, случайно убил его. Рана на виске Дремова весьма показательна. Он ударился о мраморную плиту стола…

— Да черт с ним, со столом, — неуемного кулика Андрона Чулаки волновало только собственное болото. — Кто музыканта-то убил?!

— Дался вам музыкант, — впервые Рейно не проявил солидарности с мертвым соплеменником.

— …Есть что-нибудь выпить? — раздался за нашей спиной заспанный голос с таким же заспанным акцентом Калью Куллемяэ.

Андрон, только сейчас вспомнивший о своих обязанностях, подскочил к постояльцу и налил ему коньяк. В рюмку ушедшего Филиппа.

— Значит, вы интересуетесь, кто убил Олева Киви? Я скажу, — Рейно закинул ноги на стол и как-то странно расслабился. — Один из тех, кто присутствовал на коньячной вечеринке у господина Чорбу в ночь убийства.

— Я тоже присутствовал, — ухмыльнулся Калью. — Хорошо, что проснулся. Теперь не пропущу самое интересное.

— Теперь не пропустишь, — ответил ему такой же улыбкой Рейно и перешел на беглый тягучий эстонский. Такой беглый и такой тягучий, что даже я понимала лишь отдельные слова: Шамне, камень, код, Чарская, видеокамера…

В конце этой перепалки лицо Калью вытянулось, он плеснул коньяк на ботинки Рейно и…

И бросился к выходу.

И наткнулся на Монти и фээсбэшную гиену Лемешонка.

— Ясно, кто убийца? — заорал Рейно, сбрасывая ноги со стола. — Можете взять!

Слово «взять» подействовало на Лемешонка магически. Он был никакой не гиеной. Он был бультерьером. И тотчас же бросился вперед. На меня. Через секунду я уже валялась на полу, спеленатая веревками его мускулов.

— Дурак!!! Не ее!!! Его!.. — Рейно принялся оттягивать Лемешонка от меня.

А Монтесума, верная, отважная Монти, набросилась на пресс-секретаря Олева Киви. Через секунду к ней присоединился и Андрон Чулаки.

Но ничего этого я не видела. Слезы застилали мои глаза. Я была невиновна.

Я была свободна!..

* * *

… — Так почему все-таки Калью? — спросила я у Рейно, залпом выпивая коньяк и сидя в целомудренных отцовских объятиях Аурэла Чорбу.

— Вы ведь сами сказали мне, что Олев Киви был знаком с ювелиром Шамне. Шамне работал на него. Подделывал драгоценности, гранил настоящие камни, которые Киви переправлял ему из Юго-Восточной Азии. Думаю, что когда у Киви появился этот алмаз в рукоятке ножа, он сразу же понял его реальную стоимость. И сообщил о камне Шамне.

— Ну и что?

— Илларион Илларионович Шамне тоже погорел на этом камне. Так же как и Киви. Киви сообщил ему о ценнейшей находке. Очевидно, он принял решение спилить алмаз на несколько камней. Но он не сказал Шамне самого главного: где находится камень. Просто — ценный алмаз — и все. Гораздо более ценный и гораздо более крупный по размеру, чем «Граф Орлов», например. Или «Виктория». Тут-то и появляется Калью Куллемяэ. Он некоторое время работал с Шамне, был его таллинским компаньоном. И Шамне, которому сообщение об алмазе не давало покоя, решает задействовать Калью. Калью приезжает в Вену, в которой не так уж и много эстонцев. И сравнительно легко получает место пресс-секретаря. И начинает пасти алмаз. Он хочет увидеть его, но шифра сейфа не знает. Тут ему на помощь приходит сообразительный Шамне.

— Банкнота с номером! — сказала я. Коньяк действовал на меня благотворно.

— Именно. Должно быть, Шамне догадался, что страсть к Алле Кодриной не могла иссякнуть так просто. И предположил, что Киви забил в код сейфа дату ее рождения.

— А почему не смерти?

Рейно укоризненно посмотрел на меня.

— Почему вы, русские, признаете только черный юмор?

— Ладно, не отвлекайтесь.

— Хорошо. Скорее всего Шамне позвонил Калью и сообщил ему об этом. А Калью записал номер на первой попавшейся бумажке. На банкноте. Он собирался влезть в сейф, но тут случился конфуз с Полиной Чарской и кражей. И Калью узнал то, чего не знал раньше: сейф находится под присмотром видеокамеры.

— Но почему Чарскую изгнали из Вены?

— Да потому что она видела нож. — Рейно даже зачесался от раздражения: «Почему вы, русские, такие бестолковые?!»

— Она не видела ножа. Она бы мне сказала.

— Она и сказала: оружие меня не интересует. А нож — это тоже оружие… Не правда ли, господин Чорбу?

— Я так не думаю, — Аурэл положил руку мне на затылок.

— Вы, русские…

— Молдаване, — поправила я, и Рейно досадливо махнул рукой. — Не отвлекайтесь, Рейно.

— Хорошо. Киви испугался — испугался именно того, что Чарская все-таки увидела нож в потайном отделении. И он быстро решает порвать с ней. Дивный алмаз — превыше всего. Он обвиняет актрису в краже колье, которое, в общем, было подделкой. И под угрозой шантажа отлучает от дома. Теперь Калью связан по рукам и ногам. Он не может добраться до алмаза. А потом наступает лето, и Киви сообщает Шамне, что привезет алмаз. У Калъю появляется работа. Алмаз нужно выкрасть, пока он не защищен ни камерами, ни сейфами. Лучшего места, чем гостиница, не найти. Нужно только выбрать время.

— Когда Киви заявится в номер с бабой, чтобы все свалить на нее? — обиженным голосом сказала я.

— Не обязательно. Просто в тот вечер все совпало. Пришла пора идеального алиби. Идеального, хотя и спонтанного. После пьянки все пошли смотреть на манипуляции с видеокамерой. Если вы помните — половина отправилась на улицу, а половина — в холл. Калью не примкнул ни к одной по той простой причине: если возникнут какие-то вопросы, первая группа будет уверена, что он был в холле. А вторая — что на улице. Он был везде и нигде не был…

— Он…

— Он поднялся в номер, чтобы обыскать вещи Киви. Только обыскать. Ведь он точно знал, что алмаз привезен и находится в багаже патрона. Он только не знал, что камень спрятан в ноже. И это его сгубило. Он нашел нож, но искал-то совсем не это! Должно быть, в этот момент его и застал проснувшийся Киви. Роющимся в вещах. И Калыо, в руках которого было оружие, просто всадил его в грудь виолончелиста. Может быть, от испуга, вряд ли он хотел смерти Олева. Ему нужен был камень. Только и всего.

— Никто не хочет убивать, и все убивают, — промурлыкал любитель криминального чтива Андрон Чулаки.

— А так обычно и бывает…

Господи, как я обожаю Аурэла Чорбу, винного философа!

— Думаю, сам Калью все подробно расскажет господину из ФСБ… — заключил Рейно и прикрыл глаза.

— А почему Кодрины отказались от наследства? — неожиданно спросила я.

— Думаю, они не хотели пересудов. И не хотели, чтобы кто-то еще когда-нибудь поднял нераскрытое дело об убийстве Аллы Кодриной…

Я посмотрела на Аурэла.

— А вы-то что делали в доме на Суворовском? Ответ Чорбу поразил меня своей простотой.

— Там живут мои дочери. Разве я еще не говорил тебе о том, что у меня получаются только девочки?..