— Бу-бу-бу. Бу-бу-бу-бу…

Да что такое? Поспать не дадут! Попытался высказать все, что думаю об этих разговорчивых типах, и задохнулся от боли. Бли-и-и-н. Как же больно! Что произошло-то? Открыв глаза, увидел над собой хорошенькую медсестру, с озабоченным видом трогающую мне лоб. Увидев мой взгляд, она вздрогнула и, повернувшись в сторону, громко закричала:

— Иван Максимович! Профессор! Он очнулся!

Через пару минут вокруг моей тушки уже крутился вихрь из белых халатов, озабоченных лиц и громко озвучиваемых непонятных, загадочных медицинских терминов. Наконец суматоха немного улеглась, и перед моими глазами появилось лицо. Я аж зажмурился! Открыл глаза, черт, ну до чего же устойчивый глюк! Перед моими глазами было лицо профессора Преображенского из фильма «Собачье сердце», которого гениально сыграл Евстигнеев. Роскошным басом «глюк» пророкотал:

— Ну, батенька, как вы себя чувствуете? Если вам тяжело говорить, моргните два раза. Очень хорошо!

В последующий час меня замучили вопросами, осмотрами, ощупываниями и покалываниями. Достали! Хорошо, что больше не было приступов одуряющей боли. Так, зудела немного грудь да живот подергивало. Как только закончились издевательства над моим организмом, появилась та, первая, хорошенькая сестренка и начала кормить меня с ложечки куриным бульоном. Проглотив несколько ложек, я почувствовал такое желание спать, что уснул в тот момент, когда к моему рту приближалась следующая ложка.

Проснувшись, не открывая глаз, прислушался к своим ощущениям. Боли не было, скорее, была ее тень в области живота и груди. И слабость. Казалось, что на каждую клеточку моего тела прикрепили какое-то утяжеление, и пошевелиться стало для меня неподъемной задачей. Открыв глаза, попытался оглядеться. Лежал я в просторной светлой палате. С трудом повернув голову направо, увидел большое окно с занавесками, через которое были видны ветки дерева с пожелтевшими листьями. Черт! Это сколько же я валяюсь? И где? Повернув голову налево, увидел стол, заставленный какими-то баночками и бутылочками, стул и приоткрытую дверь, через которую послышались чьи-то шаги и тихий разговор. Через минуту в палату вошли две девушки, в одной из которых я узнал мою «кормилицу». Заметив мой взгляд, девушки заулыбались, одна из них выскочила обратно в коридор, а «кормилица» подскочила ко мне. Что-то мило щебеча, она протерла мое лицо влажной тряпочкой, из маленького стаканчика напоила водой и засунула мне градусник прямо в рот. А я только лупал глазами, даже не пытаясь возмущаться. Через несколько минут в палату зашел профессор «Преображенский» со второй сестричкой. Что-то потихоньку бурча себе под нос, он рассмотрел мои глаза, язык. Потом занялся невидимыми мне животом и грудью. Бурчание становилось довольным, видимо профессору нравилось то, что он видел. Наконец, закончив осмотр и глядя на меня, заявил:

— Все, молодой человек, моя помощь вам больше не требуется. Через недельку снимем швы, а еще через одну будете скакать, как раньше, — и довольно уставился на меня.

— Профессор… — Я словно разучился говорить, настолько трудно мне сначала давалась речь. — А что со мной? Где я и какое сегодня число?

— Сегодня 3 августа, находитесь вы в Киеве, в госпитале, обслуживающем сотрудников НКВД. А что с вами произошло? Вы получили четыре пулевых ранения. Два в живот и два в левую часть груди. А вы, юноша, родились в рубашке! Одна пуля прошла над сердцем, не задев ничего важного, вторая под сердцем, зацепив левое легкое. С пулями в живот еще интересней. Одна вошла чуть выше пупка и вышла со спины, не задев ничего важного. Вторая же, от чего-то отрикошетив и потеряв скорость, попала прямо в район аппендикса. Так что аппендицит вам теперь не грозит!

— Спасибо профессор, просветили.

— Ничего, ничего, молодой человек, не нужно меня благодарить. Благодарите свой здоровый организм и удачу! Засим позвольте откланяться, дела, знаете ли! — И профессор ушел, что-то довольно бася. А я попал в нежные, но крепкие руки сестричек.

Сначала меня помыли, протерев все тело влажными полотенцами. Потом накормили густым мясным бульоном с растертыми овощами. Самое трудное началось после еды. Мне захотелось в туалет! Обратив внимание на мою покрасневшую физиономию, сестрички быстро поняли причину моего смущения и подставили судно. Блин! Как же мне было неудобно! Но ничего не поделаешь, закончился и этот кошмар. Потом меня заставили выпить какую-то ужасно горькую микстуру с таблетками, поставили укол, и я уснул.

Проснувшись следующим утром, я понял, что начинаю приходить в себя. Очень уж кушать захотелось, да и двигаться получилось. Не вставать, конечно, но приподняться и двигать руками я уже мог. Увидев в изголовье кровати тумбочку со стоящим колокольчиком, не замеченные мной раньше, я, сообразив, для чего это нужно, позвонил. Почти сразу в палату вошла пожилая медсестра, узнав, что хочу кушать, она заулыбалась и быстро утопала, видимо на кухню. Через полчаса, сытый и довольный, я непринужденно болтал с подошедшей вчерашней «кормилицей». Как оказалось, зовут ее Олеся, сама она из Белоруссии, в Киев попала с папой, капитаном НКВД, переведенным сюда перед самой войной. Только закончила школу и собиралась поступать в медицинский институт, стать хирургом. Наш разговор прервали неожиданные посетители. Мартынов и Серега! Олеся сразу покинула палату, наказав не переутомлять больного, и я остался наедине с мужиками. Сергей аккуратно, будто хрупкую игрушку, приобнял меня, а Мартынов просто пожал руку.

— Ну, как ты? — Серега пытливо оглядывал меня.

— Да нормально все. Лучше расскажите, что вообще произошло?

Слово взял Мартынов:

— Просто тебя расстреляли два снайпера. Правда, уйти не смогли, одного грохнули сразу, второго взяли почти целым. Осназовцам Серегина очень не понравилось, что кто-то стреляет по их товарищам. Кстати, мужики просили передать тебе пожелания о скорейшем выздоровлении. Кто инициатор стрельбы — не знаю, но дело идет. По тому, что мы с тобой записали, начались шевеления. Приехала комиссия во главе с Мехлисом. Некоторых командиров уже отозвали в Москву, кое-кто и под конвоем уехал. И говорят, что Хрущев шибко грустный ходит. И, наконец, самое приятное: за доставленные в расположение наших войск особо важные сведения, за помощь в раскрытии антисоветского заговора и вражеской агентуры сержант государственной безопасности Стасов награждается орденом Красной Звезды и получает внеочередное звание лейтенанта государственной безопасности.

Я, охренев, уставился на Мартынова:

— Вы чего? За что? Что я сделал-то?

— Руководству виднее. А орден получишь через десять дней, тебя как раз выпишут!

Поболтав еще минут пятнадцать, мужики ушли, и я задумался. Да так сильно, что не обратил внимания ни на процедуры, которым меня подвергли, ни на то, чем меня покормили. Получилось!!! Изменения пошли, теперь уже и война будет другая! Похоже, не будет разгрома под Киевом, не будет прорыва в Крым, многого не будет! Не зря я сюда попал! Уже не зря. Сколько же жизней теперь сбережется! Эх, хорошо-то как на душе. Значит, поверили мне в Москве, поверили. И поблагодарили. Хм. Лейтенант ГБ. Звучит! Приятно, черт возьми!

Девять дней пролетели быстро, во многом благодаря Олесе. Влюбился я, что ли? Наконец наступило 13 августа, хорошо хоть среда, а не пятница. За мной приехал Мартынов, заодно и новую форму мне привез. Быстренько переодевшись, расписался в куче каких-то бумаг, попрощался с врачами и побрел к машине. Олеси не было, поэтому было грустновато. Только усевшись в «эмку», обратил внимание на петлицы Мартынова. Майор!

— Александр Николаевич! Поздравляю! Извините, что сразу не заметил!

— Спасибо. Лучше поздно, чем никогда, — и Мартынов легко ткнул меня кулаком в бок.

Через час мы подъехали к зданию управления. Увидев знакомые двери, я почувствовал, что не хочу туда идти! Боюсь! Меня аж дрожь пробила, будто я снова выстрела ожидаю. Видимо, почувствовав мое состояние, Мартынов на секунду сжал мое плечо и слегка подтолкнул. Как ни странно, страх сразу пропал, и я спокойно пошел к дверям.

Интерлюдия. Москва, Кремль, 17.07.1941

Дочитав бумаги, Мехлис закрыл папку и ошарашенно посмотрел сначала на Берия, сидящего напротив, а потом на Сталина, который внимательно наблюдал за ним.

— Что это? Откуда? — Сказать, что Мехлис был в растерянности, не сказать ничего.

— А что ви сами об этом думаете? — спросил Сталин, показав на папку трубкой.

— Провокация немцев? — с надеждой спросил Лев Захарович.

— Нет, не похоже, — вступил в разговор Берия. — Многое из написанного здесь подтверждается из других источников. Похоже, это правда, как бы ни хотелось верить в обратное.

Сталин, раскурив трубку, встал и, пройдясь по кабинету, сказал:

— Товарищ Мехлис, вам поручается сверхважное задание. Завтра вылетаете в Киев, с комиссией. В составе комиссии будут представитель Генштаба и несколько людей Лаврентия. Ваша задача на месте разобраться, насколько возможен вариант событий, изложенный в этих бумагах. Присмотреться к командующим, к Павлову и другим, учти, что никакого разговора о предательстве быть не должно! Аресты и отстранения только с моего ведома. Но самое главное, постарайтесь разобраться со Стасовым, тот ли он, за кого себя выдает? А Хрущев… Хрущева мы отзовем, но только потом. Когда окончательно прояснится ситуация.