Кокинвакасю — Собрание старых и новых песен Японии

Поэтическая антология

В истории литературы народов мира трудно найти книгу, которая могла бы соперничать с «Кокинвакасю». Уже тысячу лет она возглавляет списки шедевров традиционной японской поэзии. Доступ к тайному учению «Кокинвакасю», к сокровищнице классического стиха, получали лишь вельможи императорского двора.

Издание снабжено подробным исследованием, комментариями и приложением.

 

Кокинвакасю — Собрание старых и новых песен Японии

 

«Кокинвакасю» — гордость японской поэзии

Более двенадцати столетий насчитывает история поэзии вака, являющейся одним из важнейших жанров японской литературы. Традиции вака сохранились с глубокой древности и дошли до наших дней. Становление вака («японской песни»), известной также под названием танка («короткая песня»), как магистрального поэтического жанра, связано прежде всего с выходом антологии «Собрание старых и новых песен Японии» («Кокинвакасю» или «Кокинсю»). Почти за полтора века до появления «Кокинвакасю», в эпоху Нара (VIII в.), была составлена первая великая антология японской поэзии «Собрание мириад листьев» («Манъёсю») — колоссальный сборник, включавший около четырех с половиной тысяч стихотворений. Однако составлением «Манъёсю» занимались энтузиасты-филологи по личной инициативе, в то время как «Кокинвакасю» была составлена по повелению императора, став таким образом первой «придворной» антологией. Освященная авторитетом монарха, поэзия вака получила всеобщее признание и надолго заняла главенствующее положение в литературном мире.

В начальный период эпохи Хэйан (IX–XII вв.) в Японии широко распространилась мода на канси — «китайские стихи», слагавшиеся в подражание шедеврам китайской классики. После публикации «Кокинвакасю» интерес к канси постепенно ослаб, уступая место увлечению «японской песней», исконно национальной поэтической традицией. Поэтика и эстетика «Кокинвакасю» оказали поистине огромное влияние на всю последующую лирику вака, оставаясь на протяжении тысячи лет своего рода поэтическим эталоном. С благоговением обращались к опыту «Кокинвакасю» составители поэтических антологий в исторические периоды Камакура, Муромати, Эдо и далее уже в Новое время, после Реставрации Мэйдзи. Впрочем, влияние «Кокинвакасю» не ограничивается исключительно сферой поэзии. Отголоски ее стихов можно найти и в романе «Повесть о Гэндзи», и в средневековых драмах театра Но, и в эпических сказаниях гунки.

Канонический текст включал 1100 стихотворений в 20 свитках (к которым впоследствии поэт Фудзивара Тэйка при новой редакции добавил еще 11 пятистиший). Стихи подобраны и распределены в основном по тематике — например, песни четырех времен года (весна, лето, осень и зима), описывающие красоты природы в последовательной смене сезонов; песни любви, передающие тончайшие оттенки любовных переживаний; песни юмористические, вносящие ироническую ноту и элементы самопародии в вака, и т. д. Есть также раздел смешанных форм, включающих сравнительно немногочисленные «длинные стихи» (тёка) и некоторые другие разновидности поэзии, не получившие дальнейшего развития в отличие от пятистиший-танка.

Подавляющее большинство стихов «Кокинвакасю» — это танка, состоящие из 31 слога, род поэтической миниатюры. В силу ограниченности художественного пространства поэты вынуждены были искать необычные изобразительные средства. Так, оригинальными поэтическими приемами танка стали: «слово-стержень» (какэкотоба), содержащее омонимическую метафору и придающее стихотворению дополнительные оттенки смысла; «связанные слова» (энго), объединяющие слова стиха по смысловым ассоциациям; «слова-изголовья» (макуракотоба), содержащие набор устойчивых эпитетов; «развернутая экспозиция» (дзё), дающая как бы красочное введение к главной посылке; «иносказательное описание» (мидатэ), опосредованно передающее мысль автора, например через риторический вопрос. Все эти тропы вносят вариации в ритмику танка, придают гибкость и пластичность форме, обогащают образный строй, создают неповторимую поэтическую атмосферу.

Специалистов, способных правильно понять и истолковать столь сложный художественный феномен, каким является «Кокинвакасю», не много найдется и в современной Японии. Тем более если речь идет о переводе на европейский язык. За это трудное дело взялся доктор Александр Долин — профессиональный востоковед и известный литератор, прекрасно владеющий японским. Он не раз бывал в Японии и прежде, а в последнее время постоянно живет в Токио. Прежде чем обратиться к переводу «Кокинвакасю», он выпустил несколько объемистых сборников классической и современной японской поэзии на русском языке. Вместе с доктором Долиным мы несколько месяцев тщательно сверяли перевод: строка за строкой, пятистишие за пятистишием, опираясь на комментарии и стараясь прояснить все трудные места. Этому способствовало проявленное переводчиком понимание нюансов смысла, движения чувств авторов, неожиданных поворотов мысли. Я надеюсь и верю, что перевод донесет до российского читателя своеобразную красоту и терпкое очарование «Собрания старых и новых песен Японии».

Кёдзо Синдо,

профессор, заведующий Отделом Рукописей Института Национальной Литературы (Кокубунгаку кэнкю сирёкан)

 

В МИРЕ КЛАССИЧЕСКОЙ ВАКА

Расцвет культуры Хэйана

«Собрание старых и новых песен Ямато» («Кокинвакасю») принадлежит к общепризнанным шедеврам японской классики эпохи Хэйан (794-1192). Антология увидела свет почти на сто лет раньше, чем такие известные памятники, как «Повесть о блистательном принце Гэндзи» («Гэндзи-моногатари») Мурасаки Сикибу или «Записки у изголовья» («Макурасоси») Сэй Сёнагон. По сути дела, то была первая попытка культурной самоидентификации на новом этапе исторического развития нации. Не случайно вслед за «Кокинвакасю» по указу императоров на тех же принципах в течение нескольких веков было составлено еще двадцать придворных поэтических антологии. Правда, все они, кроме «Нового собрания старых и новых песен Ямато» («Синкокинвакасю»), едва ли заслуживают сравнения с родоначальницей жанра.

Нельзя сказать, что поэзия «Кокинвакасю», охватывающая в основном IX-начало X века, возникла на пустом месте. Ей предшествовала колоссальная антология VIII века «Собрание мириад листьев» («Манъёсю»), которая определила все жанровые особенности вака и заложила мощный фундамент для развития японской поэзии. Однако почти двухвековой разрыв" между «Манъёсю» и «Кокинвакасю» не лучшим образом сказался на судьбе вака: он привел к временному упадку всей старо- японской культуры, в том числе и поэзии.

Уже с V–VI веков, со времени проникновения письменности на Японские острова с материка, официальным языком общения знати был китайский. Эта «латынь восточной Азии», разумеется, не утратила своей роли и в эпоху Нара (710–794), когда составлялась «Манъёсю». Поскольку никакой оригинальной системы письменности для записи японских стихов тогда не существовало, составители «Манъёсю» прибегли к сложному кодированному письму под названием манъёгана. Впоследствии многим филологам средневековья и нового времени пришлось поломать голову над расшифровкой текстов «Манъёсю». Они были трудночитаемы уже к завершению эпохи Нара, в конце VIII века.

Между тем китайская культура продолжала оказывать все возрастающее влияние на японскую аристократию. Апофеозом процесса «китаизирования» фактически и явился перенос столицы из Нары в Хэйан-кё (будущий Киото) — «столицу Мира и Покоя», — где император Камму намеревался обустроить свою резиденцию по образу и подобию властителей Поднебесной.

Хэйан строили по строгому плану, в полном соответствии с традициями восточного градостроительства и рекомендациями жрецов-геомантов. Город лежал в долине, с трех сторон окруженной горами, — не слишком глубокой, омываемой двумя реками. Современный Киото сохранил почти все особенности планировки Хэйана, прототипом которого в свою очередь послужила танская столица Чанъань. Хэйан представлял собой вытянутый с севера на юг прямоугольник, окруженный земляным валом, общей площадью около 26 кв. км. По обе стороны от центрального проспекта Судзакуодзи располагались в северной и особенно в северо-восточной части города подворья аристократических семей, а в южной — кварталы ремесленников и городской бедноты. С севера на юг в строгом геометрическом порядке тянулись одиннадцать улиц, с запада на восток — девять проспектов. В пространстве между ними строились дома и храмы.

Огромный комплекс императорского дворца помещался в северной части города. Строения были обнесены двумя рядами стен с двенадцатью воротами. Внутри находилось множество архитектурных ансамблей — парадных залов, павильонов, флигелей, помещений государственных ведомств, Книжной палаты, кордегардии Правого и Левого крыла, залы для театральных представлений…

Усадьбы вельмож, как и дворец микадо, являли собой сочетание строгого архитектурного изыска с изощренным садово-парковым дизайном в национальном стиле. В середине помещался главный корпус (синдэн), от него на восток и на запад расходились флигеля, соединенные крытыми переходами — галереями. От флигелей к югу тянулись различные службы, образуя замкнутый прямоугольник. Пейзажный парк внутри прямоугольника изобиловал искусственными горками, водопадами, ручьями, воспроизводящими в миниатюре картины живой природы. Слива, сакура, клены и сосны соседствовали с экзотическими породами деревьев. Круглый год распускались поочередно цветы — особые для каждого сезона.

Все здания стояли на сваях, будучи немного приподняты над землей. Интерьер жилых помещений мало отличался от залов торжеств: пустые комнаты почти без мебели. Низенький столик с угощением слуги вносили и уносили по необходимости. На полу — толстые соломенные циновки, образующие сплошной настил. Жизнь протекала на соломенном полу — здесь сидели на коленях за разговором, пировали, музицировали, спали, постелив в изголовье широкие рукава одежд. Комнаты лишь условно разделялись расписными ширмами или перегородками из вощеной бумаги, которые легко было снять. Такие же стены, из вощеной бумаги, отделяли комнаты от улицы. Снаружи вдоль всего подворья тянулась дощатая веранда под навесом, укрывавшим от солнца и дождя.

Население Хэйана в IX веке составляло примерно 100 тыс. человек, из которых на долю аристократических семейств и чиновничества приходилась десятая часть. Эти десять тысяч человек и составляли весь культурный социум столицы.

Эпоха Хэйан знаменуется для Японии переходом от архаических форм абсолютной монархии к сословному иерархическому государству, где власть принадлежала родовой аристократии. Верховным правителем оставался, разумеется, микадо, но в течение нескольких веков императоры правили страной под неусыпным наблюдением и контролем канцлеров-регентов из могущественного рода Фудзивара. По обычаю императорам предписывалось жениться на девушках из рода Фудзивара — при этом дед матери августейшего владыки становился регентом почти автоматически. Регенты (кугё) вместе с тремя высшими министрами (дайнагонами) и надворными советниками (санги) составляли верхушку дворцовой знати, входящую в Верховный совет. Прочие сановники располагались в соответствии с сословной табелью о рангах, получая соответственно рангу чины, звания, должности, земли, деревни с крестьянами, а также особняки, экипажи, шелка на одежду и многое другое. Обширные поместья знати не ограничивались, конечно, городскими усадьбами в Хэйане и старой столице Нара. У многих были прекрасные наследственные имения в провинции, однако жить все предпочитали невдалеке от резиденции монарха. Хозяйства были так велики и громоздки, что требовали особого штата чиновников для управления (т. н. система мандокоро). Как и выходцы из наиболее родовитых семейств, эти чиновники тоже получали доступ ко многим государственным постам и должностям. Помимо службы в столице существовала разветвленная сеть управления в провинциях, но и на периферии все ключевые посты занимали «командированные» представители хэйанской знати, которые нередко проводили долгие годы вдали от столицы. Жены и подрастающие дети сановников обычно служили при дворе, хотя бы некоторое время, чтобы вникнуть в сложные особенности дворцового ритуала и приобщиться к сокровищнице культуры.

Культура Хэйана складывалась из синтоистских обрядов, граничащих с шаманством и магией, мистического даосизма и пришедшего из Китая конфуцианства оккультного толка. Синтоистские мифы, исторические предания, собранные в «Записях деяний древности» («Кодзики») и «Анналах Японии» («Нихонги») (VIII век), отголоски поэзии «Манъёсю», конечно, оказывали некоторое влияние на образованных жителей столицы, но постепенно отходили на второй план, уступая место «китайским наукам». Буддизм, позволяющий интерпретировать все прочие верования и учения как манифестацию всеобъемлющего и вездесущего тела Будды Вайрочаны, как бы связал в синкретическое единство разрозненные и зачастую противоречивые воззрения обитателей Хэйана, их представления о человеке и его месте в мире. С буддизмом пришла идея кармы, воздаяния за содеянное и в нынешнем, и в предыдущем рождениях, идея бренности жизни и ее печальной прелести, зовущей наслаждаться каждым мигом бытия.

Система образования для патрицианской знати в Хэйане была поставлена очень серьезно. Частные учителя в семьях вельмож были всегда, но в самом начале IX века впервые появилась специальная школа для молодежи. Основателем ее стал буддийский подвижник Кукай, известный также под именем Кобо-дайси (774–835). В школу Сюгэй-сюти-ин принимались дети чиновников ниже шестого ранга и даже простых горожан, что весьма содействовало распространению грамотности. Объектом изучения служили в основном китайские классики.

Для высшей аристократии был открыт университет (Дайгаку-рё), включавший четыре факультета. Наиболее престижным из них считался факультет «китайских наук», историко-филологический, студенты которого фундаментально штудировали Древнекитайских авторов. Здесь обучалось одновременно до 400 человек. На остальных факультетах (юридическом, историческом и математическом) было всего по десять слушателей. Обучение велось по китайскому образцу и включало в той или иной степени все шесть конфуцианских искусств: ритуал, музыку, литературу, математику, стрельбу из лука, управление колесницей. Первостепенная важность придавалась ритуалу, который вносил порядок и смысл в иерархическую систему ценностей хэйанской аристократии. Только выпускники университета могли рассчитывать занять место чиновника в одном из придворных ведомств или в администрации провинций.

Собственные школы имели многие знатные аристократические семьи: Фудзивара, Татибана, Аривара, Сугавара, Вакэ, однако эталоном для них оставался все же университет. Выдающиеся ученые-конфуцианцы знакомили будущих государственных деятелей и литераторов с трудами Конфуция и Мэнцзы, Лаоцзы и Чжуанцзы, с «Историческими записками» Сыма Цяня и поэтическими текстами. Важнейшим пособием по литературе служил знаменитый «Изборник» («Вэнь сюань»), составленный около 530 г. как хрестоматия поэзии и прозы периода шести династий (220–589).

Начало IX века было ознаменовано появлением первой японской азбуки хираганы, честь создания которой приписывается Кукаю (несколько позже звуки той же азбуки стали записываться знаками другой системы — катакана). Таким образом, впервые появилась реальная возможность писать на японском языке, и ею в полной мере воспользовались прежде всего поэты.

Тем не менее в начальный период эпохи Хэйан влияние китайской культуры было явно преобладающим в жизни аристократии. Оживленная торговля с континентом и постоянный приток монахов, ученых, ремесленников из Китая и Кореи формировали вкусы, определяли эстетику быта и нормы поведения. Только в конце IX века, когда властители Поднебесной стали требовать от японского монарха признания вассальной зависимости от танского Китая, официальные контакты были частично свернуты.

Вполне естественно, что дворцовая библиотека и частные собрания вельмож были составлены почти исключительно из китайской классики. Судя по каталогу, опубликованному в 90-е годы IX века, к тому времени на японских островах имело хождение около 1600 названий китайских книг, которые усердно переписывались и размножались. Кроме того, все заметнее в литературном мире становилась роль сочинений на китайском языке, принадлежащих самим японцам: справочников, философских трактатов, эссе, путевых записок и исторических хроник. Писать на китайском считалось благородным занятием, а сложение «китайских стихов» в подражание великим поэтам Поднебесной являлось нормой высшего образования.

Огромной популярностью пользовались у хэйанских поэтов «бурные гении» эпохи Тан — Ван Вэй, Ли Бо, Ду Фу и особенно Бо Цзюйи. Сборники Бо Цзюйи, завезенные на острова китайскими купцами, ценились на вес золота.

Немалый вклад в китаизирование японской культуры внесли религиозные деятели, прежде всего Кукай и Сайтё (767–822), которые пропагандировали заимствованные из Китая учения буддийских сект. Правда, значительную часть текстов они перелагали на японский, но высокообразованное духовенство, как правило, обращалось и к китайским источникам.

Японский при этом все же оставался языком бытового общения даже при императорском дворе, и традиции «японской песни» — вака — не были окончательно утрачены. Ничего удивительного, что к середине IX века, когда поверхностное копирование китайских образцов уступило место вдумчивому анализу, в кругах придворной аристократии начался процесс возрождения национальной самобытности. Поскольку считалось, что именно вака с наибольшей силой воплощают «дух земли Ямато», именно с них начался подъем национального самосознания, как это неоднократно случалось и впоследствии — в XVIII веке, в период расцвета школы «отечественной науки» (кокугаку), и в конце XIX века, в годы великих реформ Мэйдзи.

Поэтическое сознание

Длившийся несколько веков гражданский мир, социальный порядок и экономическое благополучие способствовали формированию культуры хэйанской аристократии как культуры глубоко гедонистической по духу и высокоэстетической по миросозерцанию. Любовные утехи, занятия искусством и созерцание красот природы определяли смысл жизни мужчин и женщин из аристократических семей. Все три компонента существовали в неразрывном единстве, и каждый воспринимался только в отраженном свете двух других. Образ возлюбленной осмысливался через образы, навеянные созерцанием приводы, и облекался в изысканные поэтические формы. Любовь же влекла художника на лоно природы и побуждала запечатлеть свои чувства в пейзаже на свитке.

С середины IX века вака (иначе — танка, ута) становится для придворной знати наиболее распространенной и наиболее изысканной формой самовыражения — особенно в куртуазной любви. И кавалеры, и дамы изливали свои чувства в аллегорических образах — достаточно клишированных, но оттого не менее выразительных. Обращаясь к даме с любовными признаниями, кавалер обычно посылал гонца с поэтическим посланием, привязанным к цветущей ветке сливы или вишни. По правилам хорошего тона дама обязана была ответить ему также в стихах. Нередко ухаживание перерастало в своеобразный поэтический диалог. Весь дальнейший ход романа также определялся эстетическими условностями. Добившись взаимности и проведя ночь у возлюбленной, кавалер, по обычаю, должен был, вернувшись к себе, наутро отправить даме пятистишие с утонченными комплиментами и уверениями в вечной любви. Дама же была вольна отвечать или не отвечать. Нередко, если кавалер охладевал в своих чувствах и переставал навещать избранницу, последняя обращалась к нему с иносказательным упреком — разумеется, в форме вака, поскольку любая иная форма считалась абсолютно неприличной и неприемлемой. Множество подобных примеров мы видим в «песнях любви». Поэтические диалоги влюбленных оказали огромное влияние на развитие новых литературных жанров — дневника (никки) и повести со стихами (ута-моногатари). Не случайно ряд эпизодов «Повестей из земли Исэ» («Исэ-моногатари») почти дословно совпадает с текстом «Кокинвакасю». Это относится прежде всего к описанию похождений знаменитого ловеласа Аривара-но Нарихиры.

В Хэйане сложился культ моно-но аварэ — «очарования всего сущего», «прелести бытия». Для аристократов духа, к каковым себя относили все без исключения хэйанские патриции, все сущее представлялось наделенным высшим смыслом, скрытой или явленной красотой, неизбывным очарованием. Правда, при этом предполагалось, что предметам грубым и низменным вообще нет места в эстетической вселенной — все они остаются в удел бездушному, необразованному простолюдину. Именно ощущение моно-но аварэ должно было придать сладость и горечь, терпкую прелесть всей недолговечной жизни человека в этом мире, умирающей и обновляющейся, постоянной в сменах природы. Ощущая себя частицей изменчивого, пульсирующего мира, человек стремился как бы открыть для себя знамения вечности, закодированные в алой листве клена, неожиданном снегопаде, в бело-розовой дымке вешнего цветения сакуры, в искрящихся брызгах водопада, в кличе диких гусей, в первой трели соловья или в грустной песне осенних цикад.

От рождения и до смерти хэйанские аристократы обитали в некоем искусственном мире, умышленно оторванном от прозы жизни. Эстетизация всех сторон была их идеалом, и к осуществлению этого идеала они стремились весьма настойчиво, каждый свой шаг обставляя как ритуальное действо: будь то прием у императора, торжественный выход на богомолье или досужие забавы. Государственные обязанности отнимали у сановников не так уж много времени, поэтому много сил и воображения они посвящали организации досуга. Отсюда берут начало такие обычаи, как, например, выезд в горы для любования цветами, путешествия в края, славящиеся красотой пейзажа, совместное созерцание полной луны осенней ночью — обычаи, вошедшие в плоть и кровь японского народа и сохранившиеся по сей день. Иные развлечения связаны с календарными праздниками — танцы, театральные мистерии, музицирование, стрельба из лука, скачки, а также паломничество в храмы.

Не без влияния Китая привились при хэйанском дворе всевозможные виды состязаний в области изящных искусств. Сюда относились и состязания по составлению букетов, и угадывание запахов благовоний, и рисование картин. Во многих состязаниях важную роль играли поэтические экспромты.

На поэтических турнирах — утаавасэ — участники разделялись на две команды. Ход турнира определяла судейская коллегия. По сигналу кто-либо из первой команды произносил экспромт — танка на заданную тему. Представитель другой команды отвечал пятистишием на ту же тему, по возможности в пандан к предыдущему стихотворению. Затем следовала ответная танка — и так далее. Стихотворений могло быть совсем немного, но порой набиралось и несколько сотен. Все они записывались и оценивались судьями, а в конце турнира торжественно объявляли победителей. Стоит заметить, что турниры хайку в современной Японии иногда все еще проводятся по сходным правилам.

Нередко поэзия дополнялась живописью (эавасэ) — поэты должны были слагать стихи на темы картин, показанных противником, пли же всем надлежало слагать стихи на сюжет одной картины. На «цветочных» турнирах — ханаавасэ — стихи слагались о цветах, которые показывала команда противника. Цветы обычно соответствовали сезону: весной цветущие ветви сливы, сакуры, ранним летом — ирисы, осенью — хризантемы. Сами цветы служили как бы живым дополнением к пятистишию, которое обычно привязывалось к стеблю или ветке, написанное на узкой полоске бумаги.

Правление императора Ниммё (833–850) ознаменовалось оживлением поэтических турниров, участники которых слагали пятистишия на заданные темы (кудай-вака). Обычно темой служила строка из известного китайского стихотворения. Постепенно китайская поэзия перестала диктовать моду в стихосложении, и поэты обрели большую самостоятельность в выборе тем, использовании тропов, композиции и подборке лексики. Хотя китайская классика, прекрасно известная поэтам из аристократических семейств, всегда оставалась незримым фоном вака, что подтверждается хотя бы категориями китайской поэтики, о которых упоминает в своем предисловии Цураюки, но попытки классифицировать японские пятистишия по китайским меркам были, скорее, ритуальной данью литературным условностям. Образы стихов порой еще выдавали родство с китайскими прототипами, но сам строй новой поэзии вака, ее лирическая тональность и подбор художественных приемов были уже сугубо японскими, восходящими к поэтике «Манъёсю». Принцип «китайская ученость — японский дух», определивший на века дихотомический путь развития японской культуры, вероятно, впервые оформился именно в ранний период Хэйан, и антологию «Кокинвакасю» можно считать яркой его манифестацией.

Во многих родовитых семьях сочинение вака стало видом благородного времяпрепровождения наряду с живописью, каллиграфией и упражнениями в воинских искусствах. Составлялись домашние родовые антологии и индивидуальные сборники, не предназначенные для широкой аудитории. Особенно заметный вклад в дело развития вака внесли семейства Аривара, Ки, Минамото, Оно, Тайра и, конечно же, могущественный разветвленный род Фудзивара. Японской песне покровительствовали как сами императоры, так и знатнейшие придворные сановники: принцы Корэтака и Цунэясу, канцлер-регент Фудзивара-но Ёсифуса, министр Аривара-но Юкихира. Вокруг них складывались поэтические кружки, в их резиденциях проводились турниры утаавасэ.

Составители «Кокинвакасю» включили в антологию по нескольку десятков стихов со знаменитых поэтических ристалищ, проходивших в усадьбе Аривара-но Юкихиры (где-то между 884 и 887 годами), в покоях матери царствующего императора Уда и вдовы императора Коко в годы правления Кампё (в 893 году), в покоях принца Корэсада (в 898 году). На турнирах оттачивалась техника стиха, вырабатывались четкие законы поэтики, а также принципы тематической группировки стихотворений, которые в дальнейшем с успехом применялись составителями «Кокинвакасю» и других придворных антологий.

Среди августейших поклонников вака в первую очередь следует упомянуть императоров Монтоку, Коко, Уда и, разумеется, Дайго, в правление которого увидела свет «Кокинвакасю». Императоры поощряли проведение турниров, а помимо этого, делали все для того, чтобы сложение вака превратилось в норму повседневного придворного быта. Так, микадо мог под настроение поручить любому из придворных сложить пятистишие на заданную тему или устроить небольшое импровизированное состязание. Поводом для упражнений в изящной словесности для поэтов из свиты становились императорские выезды за город: например, путешествие Коко-микадо к реке Аракава, поездки Уда-микадо в Китано, к храму Урин-ин, в Фунаоку, к реке Ои и др. В «Кокинвакасю» мы найдем немало вака, написанных «по высочайшему повелению», причем некоторые стихи были сложены по заказу и затем собственноручно запечатлены авторами на красочных складных ширмах во дворце как дополнение к пейзажным картинам.

Бесспорным поводом для сложения вака становились также всевозможные чествования и юбилеи. Такого рода стихи «к случаю» вошли в свиток «Песни-славословия». Правда, с точки зрения художественных достоинств эти стихи наименее интересны, но практика обмена поэтическими поздравлениями весьма способствовала популяризации вака.

Именно в эпоху «Кокинвакасю» окончательно закрепляется эстетическая основа японской поэзии, особое эстетическое мироощущение, которое в течение двенадцати веков будет доминировать в душе художника «высоких» жанров. Ощущение присутствия Абсолюта и изображение частностей как частей великого Целого, универсума всегда как бы ставит художника в зависимое положение от всего, что его окружает на земле. И в этом — кардинальное отличие взгляда японского поэта, художника от его западного собрата. Он не творец, не демиург — он лишь медиум мироздания, стремящийся найти предельно лаконичную форму для передачи уже существующей, воплощенной в природе прелести бытия. Оттого-то преобладает в японской поэзии элегическая тональность, и даже страстные порывы облекаются в форму печального раздумья. Ведь понять этот мир, выявить моно-но аварэ — это значит принять все жизненные невзгоды, пусть с сожалением, с грустью, но без напрасного протеста, как принимает их все живое на земле.

Сознавая себя частицей мироздания, японский поэт времен «Кокинвакасю» ни на минуту не может представить себя и свое творчество вне мира природы, вне знакомых с детства гор и вод, цветения вишен, птичьих песен. Его образному мышлению совершенно чужда метафизическая абстракция — общее место европейской средневековой поэзии. Ни единого отклонения от реалий окружающего мира мы не найдем в поэтике вака. Дарование же поэта сказывается в том, насколько глубоко сумел он увидеть свое «Ego» сквозь призму явлений природы, насколько тонко сумел передать в скрытой ли метафоре, в неожиданном ли сравнении великое таинство жизни, суть бесконечных метаморфоз, через которые всем суждено пройти.

Под дождем я промок, но сорвал цветущую ветку, памятуя о том, что весна окончится скоро, что цветенье недолговечно…

Поэзия вака всегда конкретна, но вместе с тем и всегда дискретна. Чаще всего она находится вне исторического времени, лишена всяких конкретных исторических примет. Локализовать такое стихотворение во времени и пространстве помогают порой лишь названия-интродукции, поясняющие обстоятельства, при которых пятистишие было сложено. Танка же живет своей жизнью, как бы обращенная в вечность, ко всем и ни к кому, — заключенное в нескольких слогах впечатление момента.

Со времен «Манъёсю» начала, а ко времени «Кокинвакасю» фактически закончила формироваться лексико-образная база классической вака. Произошло окончательное разграничение на «поэтические» и «непоэтические» темы, слова, образы, грамматические обороты. Даже начинающий поэт заведомо не мог допустить погрешности против правил «хорошего тона» в поэзии — соблюдать установленные правила игры обязан был каждый. Поскольку правила были жестко канонизированы, предполагалось, что научить элементам стихосложения (как и музыки, рисования) можно любого человека. И действительно, умение объясняться на языке поэзии стало для хэйанского аристократа столь же необходимым, как для русских дворян XIX века — умение объясняться по-французски.

При такой жесткой стандартизации языка и тропов авторское начало неизбежно должно было отодвинуться на второй план. В сущности, так и произошло, что видно уже из композиции «Кокинвакасю» и многих последующих антологий: «вписанность» стихотворения в определенный тематический цикл, раздел, свиток гораздо важнее авторства. Иначе говоря, важно прежде всего то, как представлена традиция, а не то, кем именно она представлена, поскольку в конечном счете все стихи суть лишь проявление универсальных законов мироздания и законов поэтического искусства. Подобное обезличивание, нивелировка авторской индивидуальности становится принципиальной особенностью всей поэзии вака (а позже и хайку). Во главу угла ставится незыблемый канон, автор же воспринимается скорее не как реальная личность со всеми ее неповторимыми чертами, а как носитель и проводник данного канона. Сходные тенденции можно найти и в классической живописи школы ямато-э, также берущей начало в эпохе Хэйан.

Конечно, преодолеть индивидуальность окончательно поэтам не удается, да к этому осознанно никто и не стремится. Различия стиля, художественной манеры неизбежно дают о себе знать — на них и ссылаются комментаторы во главе с самим Цураюки, пытаясь классифицировать вака по видам и дать характеристику наиболее известным поэтам (например, «шести бессмертным» в предисловии Цураюки). Однако при всем уважении к труду комментаторов нужно сказать, что предложенные ими версии более чем условны. Лишь ничтожная часть стихов «Кокинвакасю» действительно подпадает под предложенные категории — большинство можно с легкостью отнести к нескольким видам одновременно. Авторство же стихотворений, если оно четко не обозначено, установить практически не под силу никакому литературоведу: для такой атрибуции индивидуальных особенностей стиля всегда будет недостаточно. И не случайно около половины стихов «Кокинвакасю» принадлежит неизвестным авторам — для составителей текст был на первом месте, имя автора на втором, если не на последнем.

Может быть, именно поэтому, следуя принципу «от противного», комментаторы и исследователи в последующие века с особым рвением пытались разобраться в пестром составе авторов антологии, не только идентифицируя имена, но и восстанавливая по скудным данным детали биографии, которые самих составителей в общем не интересовали. Скрупулезные подсчеты японских ученых выявили, что всего в «Кокинвакасю» вошло 127 известных авторов и от 431 до 454 (по разным спискам текста) неизвестных. Из них мужчин 99, в том числе буддийских священников и монахов 10, женщин 28, в том числе одна монахиня. Хронологически самым ранним из авторов является Абэ-но Накамаро (698–770), а самое позднее стихотворение написано в 913 году. Конечно, была проведена работа и по систематизации авторских стихов: некоторые авторы представлены всего одним стихотворением, другие — десятками. 22 % всех стихотворений «Кокинвакасю» принадлежит четверым ее составителям, причем Цураюки — рекордное число: 102. Со временем наиболее популярные стихи «Кокинвакасю» стали ассоциироваться с именами авторов, но таких стихов единицы, остальные же при чтении как бы сливаются в единый поток.

Композиция антологии

Ослабление авторского начала в поэзии вака в известном смысле замещалось и компенсировалось «авторскими» усилиями составителей-редакторов, которым удалось путем сложнейших композиционных преобразований сделать из антологии нечто большее, чем собрание разрозненных и не всегда атрибутированных пятистиший. Не случайно принципы составления «Кокинвакасю» почти тысячу лет оставались образцом для тех, кто брался объединить в антологию поэзию своей эпохи.

Составление «Кокинвакасю» было логическим следствием развития искусства «японской песни» — вака, всеобщего повышения интереса к японской поэзии. Идея витала в воздухе, оставалось только ее сформулировать. Как пишет Цураюки в своем Предисловии, «восемнадцатого числа четвертого месяца пятого года правления Энги (28 мая 905 года по солнечному календарю) повелел Государь старшему секретарю Двора Его Величества Ки-но Томонори, начальнику дворцовой Книжной палаты Ки-но Цураюки, бывшему младшему чиновнику управы в провинции Каи Осикоти-но Мицунэ и офицеру дворцовой стражи Правого крыла Мибу-но Тадаминэ представить ему свод поэзии, включающий песни из "Собрания мириад листьев" и песни нашего времени». Свое повеление молодой император Дайго отдал в зале Внутренней библиотеки, внимая пению соловья, что заливался песнями на цветущей ветке сакуры. Поначалу, как свидетельствует автор китайского предисловия Ки-но Ёсимоти, предполагалось назвать сборник «Продолжение Собрания мириад листьев», но затем, к окончанию работы, название было изменено. Судя по всему, композиция антологии пересматривалась как минимум дважды, прежде чем получила одобрение императора. Мнения комментаторов по вопросу о времени работы над «Кокинвакасю» сильно расходятся. Одни вообще считают, что указанная дата беседы императора Дайго с составителями есть дата встречи, которая подводит итог проделанной работе. Другие полагают, что составление антологии растянулось до 922 года. В последнее время выдвигается компромиссный вариант: либо 908–909 годы, либо 913–914 годы. Расхождения связаны с тем, что все списки относятся к более позднему периоду и имеют существенные отличия. Ссылаются также на слова Цураюки о «песнях числом в тысячу, собранных в двадцати свитках», из которых как бы явствует, что остальные сто или сто одиннадцать стихотворений являются позднейшей интерполяцией. Но скорее всего, Цураюки просто «округлил» свою цифру, не имея в виду конкретного числа, а книга с самого начала включала 1100 стихотворений.

Бесспорно заслуживают внимания четверо составителей «Кокинвакасю», приглашенные для выполнения своей миссии как лучшие знатоки и ценители поэзии вака. Ки-но Томонори, старший по придворному рангу и по возрасту, родился в 845 году, умер в 905 году, вскоре после исторической аудиенции у императора Дайго. По не вполне достоверным данным, он приходился двоюродным братом Ки-но Цураюки, во всяком случае, состоял с ним в родстве. В 897 году Томонори служил чиновником управы в провинции Тоса на острове Сикоку, затем при дворе занимал должность младшего секретаря Ведомства официальных документов и незадолго до смерти был произведен в старшие секретари. В конце IX века Ки-но Томонори активно участвовал во многих поэтических турнирах, десятки его танка позже вошли в официальные антологии. Поскольку Томонори безвременно скончался, скорее всего, он мог только участвовать в обсуждении проекта «Кокинвакасю», а также представить составителям свой авторский сборник «Томонори-сю».

Осикоти-но Мицунэ (точные даты жизни неизвестны) приобрел имя в литературном мире в период 900–920 годов. В 894 году он служил младшим делопроизводителем в провинции Каи, затем получил назначение в провинцию Идзуми и наконец перебрался в столицу, где состоял на мелких придворных должностях. В 907 году он сопровождал экс-императора Уда в поездке к реке Ои, где слагал стихи вместе с другими прославленными мастерами вака. Впоследствии в качестве придворного поэта сопровождал выезды императора на богомолье в храм Имияма (916 г.) и в храм Касуга (921 г.). Он также славился стихотворениями, написанными на ширмах во дворце. Однако поэтический талант так и не принес. Мицунэ ни высоких постов, ни званий.

Мибу-но Тадаминэ (даты жизни неизвестны) причислен, как и Мицунэ, и Цураюки, к «тридцати шести кудесникам песни» эпохи Хэйан. Будучи вельможей шестого ранга, он занимал незаметные секретарские должности в гвардии Правого, а затем Левого крыла. Неизменный участник многих утаавасэ, Тадаминэ обменивался письмами и поэтическими посланиями со многими выдающимися поэтами своей эпохи. В конце жизни он занимался теорией литературы и оставил поучительный трактат «Десять поэтических стилей в классификации Тадаминэ» («Тадаминэ дзиттай»).

Наконец, сам Ки-но Цураюки, главный редактор «редколлегии», проживший долгую жизнь и умерший в 945 году. Рано проявившийся поэтический дар Цураюки привлек к нему внимание императора уже в 905 году. Виртуозное владение словом дополнялось у него обширнейшими познаниями в области китайской классики, что и требовалось от заведующего Книжной палатой (библиотекой). В 910 году Цураюки, получив повышение, становится младшим секретарем Ведомства внутренних служб, а в 913 году его производят в старшие секретари.

После завершения «Кокинвакасю» Цураюки в 930 году получил от императора Дайго задание составить новую антологию, однако начатая работа вскоре была прервана назначением на новый пост — губернатора провинции Тоса на острове Сикоку. Вернуться в столицу ему довелось лишь в марте 935 года. В то время на троне восседал император Судзаку. Престарелому ученому мужу был доверен ответственный пост главы Управления по связям с Китаем и Кореей и по делопроизводству буддийских храмов. В 943 году ему был пожалован пятый придворный ранг, а перед смертью восьмидесятилетний Цураюки был назначен на должность управителя по содержанию дворцовых построек. По возвращении в Хэйан он успел закончить составление новой поэтической антологии и написать «Дневник путешествия в Тоса» («Тоса-никки»), который также дошел до наших дней.

Трудно с уверенностью судить о вкладе каждого из составителей в работу над «Кокинвакасю», но очевидно, что, как бы много ни сделали Мицунэ и Тадаминэ, решающую роль «главного редактора» играл все же Цураюки. Это, скорее всего, и дает ему право в конце своего Предисловия заявить: «…счастливы Цураюки и иже с ним…», даже без упоминания имен сотоварищей. Одно лишь имя Цураюки упоминает в конце своего Предисловия на китайском — Ки-но Ёсимоти, так что Цураюки мы можем по праву назвать отцом «Кокинвакасю».

В композиции разделов «Кокинвакасю» последовательно проводится принцип тематического деления стихов. Из 20 свитков первые 18, включающие только пятистишия — танка, образуют 11 тематических разделов. Это «Весенние песни», «Летние песни», «Осенние песни», «Зимние песни», «Песни-славословия», «Песни разлуки», «Песни странствий», «Названия», «Песни любви», «Песни скорби» и «Разные песни». Из-за обилия материала «Весенние песни» и «Осенние песни» включают по два свитка, а «Песни любви» — целых пять. Кроме того, в свиток XIX входят «Песни смешанных форм», представляющие независимо от тематики жанры «длинной песни» — тёка, шестистиший (сэдока) и «несерьезных стихов» (хайкай), а в свиток XX — «Песни из собрания Палаты Песен», такие, как ритуальные песни для синтоистских церемоний (камиасобиута) и песни восточных провинций (адзумаута). Завершают нашу книгу одиннадцать «вставок», предложенные Фудзиварой Тэйка в дополнение к изначальному списку и взятые из родовых поэтических собраний.

С точки зрения художественной ценности стихотворения XIX–XX свитков представляют наименьший интерес, а наличие архаических тёка и сэдока (впоследствии совершенно исчезнувших из поэтического обихода) вообще сообщает этим свиткам некоторую комплиментарность. Любопытны, впрочем, «несерьезные стихи» (хайкай) — как первая попытка создания иронической поэзии и как жанр, получивший много позднее развитие в форме «безумных стихов» (кёка). Иронического и даже комического эффекта авторы добиваются, лишь слегка отступив от предписаний «высокого стиля».

Неизбежной и довольно обременительной формальностью выглядят «Песни-славословия», в которых провозглашаются бесконечные здравицы императорам, канцлерам и министрам, хотя они дают весьма наглядное представление о жанре поэтического поздравления со всеми его клишированными формулами. Интерес в этом разделе представляет первое стихотворение (№ 343) неизвестного автора, ставшее в конце XIX века словами императорского государственного гимна и остающееся в этом качестве поныне.

Свиток «Названия» наиболее сложен с точки зрения расшифровки смысла. В переводе воспроизвести точное значение танка невозможно. Все стихотворения-шарады свитка основаны на каламбурном эффекте. Таким образом, как мы убедимся из знакомства с транскрипцией и подстрочным переводом, в тексте «обычного» пятистишия содержится закодированное слово, вынесенное в название пятистишия, например «растение» — оминаэси, карахаги, нигатакэ и т. д.

Скрытый смысл кода выявляется сегодня при прочтении в старой орфографии и старом произношении. Разумеется, стихотворения свитка — всего лишь разновидность поэтической игры и не отличаются лирической глубиной.

Большая часть признанных шедевров лирики «Кокинвакасю» сосредоточена в разделах «сезонных» песен и «Песен любви». Здесь же наиболее ярко раскрывается и замысел составителей, стремившихся к созданию поэтических «сюит» и «симфоний». Все времена года представлены пятистишиями в плавном поступательном развитии: начало сезона, его разгар, окончание и переход к следующему. Каждое стихотворение не только значимо само по себе, но и представляет неотъемлемую часть сезонного контекста, соотносится с предшествующими и последующими.

Так, в начале весеннего цикла, относящемся (по лунному календарю) к концу февраля — началу марта, природа еще только пробуждается от зимнего оцепенения:

В пору ранней весны с веток дерева в смежном убранстве льется трель соловья — прилетел, как видно, проведать, не цветы ли в саду белеют…

Образ снега постоянно присутствует в этих стихах, перекликаясь с образами первого вестника весны соловья и зацветающей сливы. Постепенно весна вступает в свои права:

Далеко-далеко пусть ветер весенний разносит аромат лепестков — чтоб к цветущей сливе близ дома соловей отыскал дорогу!..

Затем следуют стихи о сборе первых «молодых трав» на лугу, об увядании сливы, о гусях, что улетают на север, вновь о пении соловья (японский соловей — угуису — поет и весной, и летом). Следует переход к главной весенней теме — цветению вишен (сакуры):

Вот и время пришло, наконец распустились как будто горной вишни цветы — вдалеке по уступам горным там и сям облака белеют…

Воспевается весенняя дымка, что скрывает вишни по склонам гор, но в стихах уже слышится тревога: ведь скоро цветы увянут. Поэты заклинают ветер не трогать бело-розовые соцветия, но безжалостный горный вихрь не знает пощады:

Я в весенних горах нашел пристанище на ночь — и всю ночь напролет в сновиденьях все также кружились лепестки отцветающих вишен…

И вот вишня отцвела — настал черед лиловых гроздей глициний, желтых диких роз — ямабуки. Близится лето…

Из отдельных сюит «сезонных» циклов складывается величественная симфония времен года, вобравшая бесчисленные оттенки человеческих чувств.

В «Песнях любви» выдержать логическую последовательность значительно сложнее, но составители явно к этому стремятся, показывая постепенное нарастание от слабого, едва осознанного интереса к всепоглощающей страсти. В начале любовного цикла стихи посвящены в основном знакомству. Это завязка романа:

Разглядеть не могу, хоть не вовсе сокрыты от взора милой дамы черты, что пленили бедное сердце, — этот день проведу в томленье…

Но вот любовь овладела сердцем, заставляя забыть обо всем на свете. Она причиняет страдания, влечет к гибели:

Пусть погибну любя! Не внемлет смятенное сердце гулу грозных стремнин — водам Ёсино, что в долину пробиваются меж утесов…

Звучит тема мучительной потайной любви, неразделенной любви, о которой нельзя поведать людям. Любовные грезы бессильны приблизить час свиданья:

Наяву ли, во сне, днем и ночью, рассудку не внемля, я тоскую о нем — ах, куда мне деть мое сердце, чтоб забыть о милом навеки?!

Наконец следует счастливая долгожданная встреча, воссоединение влюбленных, апофеоз страсти:

Долго встречи я ждал — но вот эта ночь наступила. Если б только петух у заставы Встреч — Оосака никогда не пел на рассвете!..

Но впереди неизбежное расставание, горечь разлуки, сожаления о кратком миге счастья, трепетное, тревожное ожидание новых встреч…

Разделы «Песни разлуки» и «Песни странствий» лишены стройности композиции, но и в них просматривается попытка так организовать расположение стихов, чтобы все вместе они могли намного больше поведать читателю, чем каждое в отдельности. За счет эффекта «со-творчества» составителям удается преодолеть неизбежную ограниченность жанра поэтической миниатюры, создав, по сути, новый жанр — «поэтическая сюита». В дальнейшем в японской поэзии при составлении книг прием создания тематических циклов из стихов разных авторов получит широкое распространение, а в антологиях трехстиший — хайку — станет единственным доминирующим принципом. Помимо эффекта «общего звучания», расположенные таким образом стихи приобретают и дополнительную самоценность. На фоне близких по теме миниатюр они как бы начинают играть новыми гранями: отчетливее выявляются богатство эвфонии, оригинальность тропов, определяется место стихотворения в ряду подобных, в Традиции.

Поэтические приемы

С точки зрения формы подавляющее большинство стихов «Кокинвакасю» представляет собой классическую танка — то есть поэтическую миниатюру из 31 слога в четком силлабическом размере 5-7-5-7-7 (изредка добавляется лишний слог). Дополняют картину четыре «длинные песни» (тёка) и три шестистишия (сэдока) — оба жанра ко времени составления «Кокинвакасю» фактически уже изжили себя. Тёка — стихотворение большого объема, часто повествовательное, в том же размере 5–7 с добавочной семисложной строкой в конце. Расцвет жанра тёка относится к началу VIII века, ко времени творчества великих поэтов «Манъёсю» Хитомаро, Акахито, Отомо-но Якамоти. Шестистишия сэдока вообще никогда не пользовались особой популярностью, являя собой некую модификацию танка в размере 5-7-7-5-7-7. Таким образом, хотя все три жанра условно можно отнести к вака, то есть к «японской песне», бесспорно доминирующим жанром в «Кокинвакасю», как и в последующих придворных антологиях, остается танка. Именно к пятистишию танка Цураюки в своем Предисловии прилагает понятие вака, подавая тем самым пример поэтам и комментаторам грядущих веков.

На взгляд европейского читателя, особенно знакомящегося со стихами в художественном переводе, все танка внешне похожи друг на друга. Действительно, тональность и образная канва во всех пятистишиях имеют много общего. Однако при более внимательном прочтении мы обнаружим различия, связанные в основном с датировкой того или иного поэтического пласта. К наиболее древнему слою поэзии относится значительная часть из вошедших в антологию 450 анонимных танка. Некоторые явно восходят к эпохе Нара, ко временам «Манъёсю», и дошли до составителей либо в старинных свитках, либо в форме народных песен, исполнявшихся под музыкальный аккомпанемент. К ним примыкают хронологически несколько танка, которые приписываются легендарной принцессе Сотори, Абэ-но Накамаро, Хитомаро.

Для древнейшего слоя поэзии, тяготеющего к поэтике «Манъёсю», характерны определенность и прямолинейность посылки, однозначность образа, так называемый «мужественный дух» (масураобури), то есть благородная прямота, и при этом тяжеловесность риторических украшений. Интонационно пятистишие обычно распадается на три части — с цезурами после второй и четвертой строк, — в отличие от более поздних стихов, которые имеют двухчастную структуру.

Суруга нару Таго-но ура нами татану хи ва арэдомо кими о коину хи ва наси
Да, случаются дни, когда в бухте Таго, в Суруга, утихает волна, — но такого дня не бывает, чтоб утихла страсть в моем сердце.

Наиболее типичные для таких танка художественные приемы — это макуракотоба, дзё и ута-макура. Все три выполняют функции развернутого определения, все три встречаются еще в «Манъёсю». Макуракотоба — род устойчивого эпитета к определенным словам и понятиям. Например, «хисаката-но» (предвечный) может служить эпитетом к «небу» (ама), а также к ряду предметов, ассоциирующихся с небом, — луна, облака, звезды и т. п.; «нубатама-но» (черная, как ягоды тута) — эпитет к «ночи», «асибики-но» (с широким подножьем) — эпитет к «горам» и т. п. Иногда макуракотоба путем сложных и не всегда понятных ассоциаций соотносятся с понятиями, казалось бы, очень далекими. Например, «адзуса-юми» (как лук из дерева катальпы) служит определением к «весне». Видимо, свежесть молодой зелени, порыв пробуждающейся природы как-то связывается в воображении поэта с натянутым луком. Чаще всего макуракотоба выполняют чисто декоративную функцию и в перевод никак не вписываются, хотя кое-где их присутствие придает колорит старины.

Дзё, то есть «введение», — вводный смысловой параллелизм, играющий роль «образного посыла». Иногда образ дзё непосредственно привязан к смысловой доминанте стиха, иногда от нее семантически оторван:

Вага сэко га коромо-но сусо о нукикаэси урамэдзурасики аки-ио хацукадзэ
Мне отраду принес свежий ветер осенний с залива, что впервые дохнул, — и взлетает, вихрем подхвачен, шлейф от платья милого друга…

В данном случае четыре первых строки оригинала и являются дзё , предваряющем слова о первом порыве осеннего ветра, несущего отрадную прохладу.

Ута-макура («изголовье песни») — также своего рода введение, определяющее обычно место действия стихотворения или просто отсылающее к какому-то топониму, например: Суруга нару Таго-но ура — «бухта Таго, что в краю Суруга». Ута- макура может использоваться обособленно, а может входить составной частью во «введение» — дзё. Нередко и дзё, и ута- макура дополнительно привязываются к смысловому стержню стихотворения при помощи эвфонии — параллельных созвучий.

Архаический эффект привносят в танка и старинные «почтительные» префиксы, например, ми в сочетании «ми-Ёсино» (славные горы Ёсино), и усилительные частицы, как, например, ура в слове «урамэдзурасики» (весьма неожиданно и отрадно).

Для более позднего пласта поэзии «Кокинвакасю» характерны более изощренные тропы, которые зачастую наслаиваются друг на друга, образуя некую «ребусную семантику», где в каждом слове или строке закодирован дополнительный образ. В принципе почти все эти приемы были известны и авторам «Манъёсю», но в поэзии VIII века они встречаются редко, скорее в виде исключения. Для «шести бессмертных», упомянутых в Предисловии Цураюки, для самих составителей антологии и их современников стремление к сложности и многозначности образа становится доминирующим. У некоторых поэтов — например, у самого Цураюки, Исэ или Осикоти-но Мицунэ — мы обнаруживаем полисемантические образы в большинстве произведений. Однако первенство в области риторического изыска принадлежит блистательной Оно-но Комати. Каждое ее пятистишие — подлинный tour de force. На примере одного из шедевров Комати мы можем увидеть в действии, пожалуй, самый эффектный поэтический прием поэтов раннего средневековья — какэкотоба («слово-стержень»)

Хана-но иро ва уцури ни кари на итадзура ни вага ми ё ни фуру нагамэ сэси ма ни
Вот и краски цветов поблекли, пока в этом мире я беспечно жила, созерцая дожди затяжные и не чая скорую старость…

Какэкотоба — слово с двойным значением, создающее эффект омонимической метафоры. В приведенном пятистишии целых три какэкотоба, и каждое несет в себе дополнительные аллюзии. Так, «иро» означает «краски», «цвет», а в другом значении — «любовь», «чувство». «Фуру» означает «идти», «лить» — о дожде, а в другом значении — «стареть». «Нагамэ» означает «затяжные дожди», а другом значении — «созерцать». Разумеется, передать в поэтическом переводе буквально все значения невозможно, да и в оригинале они выражены довольно смутно. Но внимательный средневековый читатель, искушенный во всех тонкостях поэтического искусства, должен был уже при первом прочтении уловить весь аллюзивный подтекст.

Поскольку в танка категорически запрещалось использовать китаизированный слой лексики (канго), в поэтический лексикон входили только слова исконно японского слоя (ваго). Они давали авторам немало возможностей в области применения какэкотоба, поскольку многие обладали двойным значением. Например, мацу — «сосна» и «ждать»; наку — «плакать» и «кричать» (о животных, птицах); татикаэру — «набегать» и «отступать» (о волнах), «уходить» и «возвращаться» (о человеке); нуру — «покрыться», «пропитаться» и «спать»; тацу — «подниматься», «ложиться» (о дымке) и «уходить» (о человеке); аки — «осень» и «пресыщаться»; карэру — «сохнуть» и «удаляться» и т. д. Иногда в качестве какэкотоба использовалась только часть слова, например: «ито ни» — «нить», «ветка ивы» и «так уж»; «токонацу» — «гвоздика китайская», «вечное лето» (при разделении слова на две части) и «ложе» (первая часть слова — токо)

Нередко превращается в какэкотоба и известный топоним (географическое название), например: Оосака (в другом чтении — Аусака) — гора в окрестностях Хэйана со сторожевой заставой, в буквальном значении «Склон Встреч»; Отокояма — гора, в буквальном значении «гора Мужей»; Мика — название равнины, буквальное значение «третий день» и «видеть»; Ка-сэ — название горы, буквальное значение «одалживать» и т. д.

Близкую к какэкотоба функцию выполняет и иероглифический каламбур, где полисемантичность образа основана на его графическом начертании, а не на звучании. Так, в иероглифе «буря» (араси) заложены значения «гора» и «ветер» (см. № 249), в иероглифе «слива» (умэ) — значения «каждое» и «дерево» (см. № 337).

Еще один весьма популярный поэтический прием — энго, «связанные слова», то есть слова одного ассоциативного ряда. Например, «роща» — «деревья», «листва»; «море» — «волна», «лодки», «рыбаки»; «храм» — «молитва», «колокол», «священник»; «дикие гуси» — «далекий родной край», «разлука», «весть от милой» и т. д. Располагаясь в замкнутом пространстве маленького пятистишия, два или три это создают дополнительную аллюзивную связь, которая может быть, по обстоятельствам, прямой и вполне понятной или же опосредованной и требующей напряженной работы мысли. Обычно энго встречается в сочетании с другими поэтическими приемами, как, например, в следующем стихотворении:

Адзуса-юми хару татиси ёри тоси цуки-но иру га готоку мо омоваюру кана
С той поры, как весна, подобная луку тугому, осенила наш край, мне все кажется — словно стрелы, дни и месяцы пролетают…

Здесь мы видим богатый спектр тропов. Адзуса-юми («словно лук из древа катальпы») — это макуракотоба, относящаяся к хару («весне»); хару — какэкотоба, означающая одновременно «весна» и «натягивать» (лук); иру, что означает «стрелять из лука», служит это к юми («луку»). Кроме того, здесь присутствует еще один чисто риторический прием — эмфатическая частица «кана» в конце стихотворения.

В пятистишии заметна и структурная особенность, отличающая поэзию танка времен «Кокинвакасю» от более ранней лирики эпохи Нара. Это расположение подлежащего — имени. Для поэтов времен «Кокинвакасю» наиболее типично стремление поместить подлежащее в третью строку. Во времена «Манъёсю» оно чаще стояло в первых двух строках, а позже, к началу XII века, сместилось в самый конец танка. Соответственно, подлежащее служит некоей осью, на которой держится ритмический баланс стихотворения.

Крайне редко для создания дополнительного ассоциативного подтекста используется акростих (орику, см. № 410), но это скорее исключение, чем правило.

Хотя и не слишком часто в «Кокинвакасю» уже встречается прием хонкадори (заимствование изначальной песни), получивший в дальнейшем широкое распространение. В отличие от средневековой Европы, в Японии существовало понятие авторского права, но поэты умышленно заимствовали образы, а иногда и целые строфы у предшественников с целью создать дополнительный ассоциативный ряд, расширить культурный фон стихотворения. Так, стихотворение неизвестного автора из «Кокинвакасю» № 192 почти без изменений воспроизводит танка из «Манъёсю» (№ 1701). В большинстве случаев «изначальной песней» призваны были служить сочинения стихотворцев прошлого, но в «Кокинвакасю» встречаются стихи, перепевающие произведения из той же антологии: например, танка Фудзивара-но Окикадзэ (№ 310) навеяна пятистишием неизвестного автора (№ 284).

Типичен для классической танка прием мидатэ (метафорическое иносказание). Например, страдания безответной любви передаются через образ безутешной горной кукушки (№ 578) или трубящего оленя (№ 582).

Что касается обычных, общеизвестных поэтических приемов, то из них наиболее часто используется сравнение, смысловой (а порой и грамматический) параллелизм, антитеза, метафора. Изредка встречается олицетворение — например, в обращении к «цветку-девице» (оминаэси) — и уж совсем редко гипербола (см. № 701). Эффективным поэтическим приемом является также широко распространенная инверсия.

В целом художественные приемы классической поэзии вака представляют собой сложную систему, заслуживающую отдельного исследования (которое и было отчасти проведено И. А. Ворониной в монографии «Классическая японская поэзия», М., «Наука», 1978, а также некоторыми зарубежными учеными).

Большинство стихотворений «Кокинвакасю», даже взятые в отдельности, напоминают драгоценные камни, не требующие никакой оправы. Их «абсолютная значимость» не меняется от наличия или отсутствия названия-темы (дай). Однако составители считают название важным компонентом стихотворения, и поэтому даже там, где его нет, заботливо отмечают: «Без названия». Многие же стихотворения имеют название — либо краткое типа «Печалясь об уходящей весне», либо развернутое, переходящее в длинное описание обстоятельств сочинения данной вака, как, например, интродукция к знаменитому стихотворению Аривара-но Нарихиры о «столичных птицах» (№ 411). Развернутые интродукции нередко конкретизируют те пространственно-временные отношения, которых сама вака начисто лишена, то есть играют роль своеобразного комментария, а иногда и исторического контекста. Некоторые названия явно даны самими авторами, некоторые же написаны от третьего лица составителями, но из-за расплывчатости форм разделить дай на эти две категории не всегда возможно. Естественно, стихи неизвестных авторов названий-тем обычно не имеют, если только под маской «неизвестного» не кроется, например, партнер известного поэта по любовному диалогу. Иногда под одним названием-темой может стоять и несколько стихотворений. Названия-темы служат дополнительным поэтическим приемом и призваны усиливать эстетическое впечатление, как бы привязывая «парящую в воздухе» вака к земной реальности.

Взгляд составителя

Для понимания эстетики вака вообще и значения «Кокинвакасю» в частности необходимо обратиться в японскому Предисловию Ки-но Цураюки и к дополняющему, даже по большей части дублирующему его китайскому Предисловию Ки-но Ёсимоти. Поскольку китайское Предисловие вторично (оно обычно располагается в конце книги как послесловие), мы не будем его подробно рассматривать. Ограничимся только замечанием, что в китайском Предисловии проясняются те китайские категории поэтики, которыми насыщено Предисловие Цураюки.

Знаменитое Предисловие Цураюки стало первым поэтическим трактатом на японском языке, но у него были некоторые предшественники: написанное в VIII веке на китайском «Наставление в поэзии» («Какё хёсики») Фудзивары Хаманари и относящийся к началу IX века труд монаха Кисэна «Руководство по стихосложению» («Кисэн саку сики») — также на китайском. Эти работы, как, собственно, и Предисловие Цураюки в его теоретической части, явились попыткой приложить к японской песне мерки китайского стиха, опираясь на многочисленные китайские поэтики. Существует даже неподтвержденное мнение, будто первым было написано китайское Предисловие Ёсимоти, а Цураюки лишь развил и дополнил изложенные в нем мысли, во многом идущие от китайских источников. Эти источники, знакомые образованному хэйанскому аристократу, выпускнику университета, были весьма многочисленны и разнообразны: начиная с Великого введения древней «Книги песен» («Ши цзин») и кончая целым рядом трактатов по теории литературы, включенных в упоминавшийся уже «Изборник» («Вэнь сюань»). Тема влияния китайской классики на авторов обоих Предисловий к «Кокинвакасю» чрезвычайно сложна, обширна и явно заслуживает специального исследования (которое уже предпринял Дж. Т. Уикстед). Можно сказать, что любое теоретическое положение Цураюки так или иначе соотносится с китайскими источниками — либо в плане соответствия с тезисами китайских авторов, либо в плане противопоставления, скрытой полемики. Что касается историко-литературных изысканий, то они вполне самостоятельны и представляют собой первую попытку классификации творчества предшественников за несколько минувших веков.

В начале Предисловия Цураюки определяет самую суть «японской песни», родовые отличия вака. В его понимании творчество — процесс органичный, естественный и спонтанный. Люди слагают стихи так же, как поют свои песни лягушки, птицы, насекомые. Не случайна и метафора, уподобляющая сердца людские семенам, из которых произрастают бесчисленные листья слов. Вся философская триада Земля-Небо-Человек объединяется творческим порывом: чувство преображается в слово, порождая Красоту и приводя тем самым в движение весь мир, внося в него мягкость, изысканность, утонченность.

Прямо или косвенно Цураюки постоянно подчеркивает коренное отличие «японской песни» от классической китайской поэзии, столь хорошо знакомой его современникам. Первая — плод иррационального лирического вдохновения, мгновенного эстетического переживания, вторая — глубоко продуманное движение души, рациональное построение, мысль, облеченная в форму стиха.

Как отмечает Н. И. Конрад, «положения Цураюки — канон для всей последующей истории воззрений японцев на свою поэзию. Они альфа и омега эстетики художественного слова в Японии. Последующие писатели могли их развивать и объяснять, но не менять и не добавлять».

Во втором разделе Цураюки набрасывает схему развития японской поэзии с древнейших «доисторических» времен, или с Века Богов, до начала Века Людей, то есть реального исторического времени. Он приводит общепринятые для его эпохи мифологические версии рождения вака, приписывая первые песни — танка — богу Сусаноо, затем придворному сановнику корейского происхождения Ванни и т. д. В действительности, конечно, не приходится сомневаться, что песни существовали с глубочайшей древности, а оформились в жанр вака с устойчивым размером 5-7-5-7-7 тоже настолько давно, что установить какие бы то ни было реальные даты и имена здесь попросту невозможно.

Далее, переходя к классификации видов вака, Цураюки, а вслед за ним и Ёсимоти, заимствуют названия категорий из традиционной китайской поэзии и старательно пытаются рассортировать все многообразие вака по шести разделам. Однако деление получается настолько искусственным, что сам Цураюки все время поправляется, стремясь привести более убедительный пример, а в конце своей «таблицы» разочарованно замечает: «Впрочем, едва ли всю поэзию можно разделить на шесть видов». И в самом деле, шесть категорий, которые, «как казалось составителю, должны подвести теоретическую основу под поэтический фонд антологии, не имели никакого реального значения для читателей ни в X веке, ни в последующие столетия. Их можно с полным правом назвать данью «китайской учености», от которой Цураюки и Ёсимоти почитали долгом отталкиваться.

Возвращаясь к роли вака в современном обществе и с сожалением говоря о продолжительной поре упадка «японской песни», Цураюки углубляется в ход творческого процесса: перечисляет тематику вака, рассуждает о ее эволюции, упоминает имена прославленных поэтов. Хронологически Предисловие охватывает три периода в истории японской литературы: 1-е доисторических времен до 686 года, связанный с выходом «Анналов Японии» («Нихонги»); II — с 686 по 763 год, связанный с выходом первой великой поэтической антологии — «Собрание мириад листьев» («Манъёсю»); III — с 764 по 905 год, связанный с творчеством классиков за последние полтора века перед составлением «Кокинвакасю». Хотя все свои соображения Цураюки излагает в конспективной форме, из них отчетливо вырисовываются контуры поэтического мира древней Японии. В тематике стихов преобладают проблемы бренности мира, непрочности любви, превратностей жизни, воплощенные в образах увядающей природы. Именно в них и видит поэт щемящую «прелесть бытия» (моно-но аварэ), запечатлеть которую призвана вака.

Весьма кратко останавливаясь на творчестве поэтов «Манъёсю» Какиномото-но Хитомаро и Ямабэ-но Акахито, а затем обращаясь к лирике близких ему по времени и по духу «шести бессмертных» — архиепископа Хэндзё, Аривара-но Нарихиры, Фунъя-но Ясухидэ, инока Кисэна, Оно-но Комати и Отомо-но Куронуси, — автор Предисловия выносит немногословные и безапелляционные суждения о каждом. Любопытно, что у всех великих предшественников за последние полтора века Цураюки находит серьезные недостатки и высказывает свои претензии вполне недвусмысленно, подкрепляя их образными сравнениями: «по форме хороши его песни, но им не хватает искренности»; «сердечных чувств избыток, а слов недостает»; «форма у него не соответствует содержанию»; «значение слов смутно и смысл песни не всегда ясен от начала до конца» и т. д. О поэтах более поздних вообще говорится с презрением. Причины его суровости не совсем понятны. Во всяком случае о своих современниках и собратьях по перу Цураюки ничего подобного не пишет. Скорее всего, творчество «бессмертных» в его глазах — лишь основа, на которую должны опираться поэты нового времени, учтя все ошибки и недочеты.

В своих поэтологических штудиях Цураюки оперирует очень немногими категориями: «слово», «словесное искусство» (кото-ба), «форма» (сама) и «содержание», оно же «душа» или «сердце песни» (кокоро). Последнее, то есть «душа песни», играет главенствующую роль в поэтике наряду с категорией «истинности» или «искренности» (макото). Плюсы и минусы индивидуальной художественной манеры зависят от сочетания этих элементов. Однако в целом, если сравнивать с более прямолинейной и безыскусной поэзией «Манъёсю», в «Кокинвакасю» все перечисленные категории поэтики приобретают огромное значение, и совершенству, утонченности формы порой уделяется больше внимания, чем содержанию, которое нередко диктуется выработанным стереотипом.

В последнем разделе Предисловия Цураюки (а вслед за ним Ёсимоти) описывает обстоятельства создания «Кокинвакасю», называет имена составителей, объясняет принципы подбора стихов и композицию антологии. Сознавая масштабы проделанной работы, он высоко оценивает историческую роль «Собрания старых и новые песен Ямато». Пророчество Цураюки сбылось: «Времена меняются, проходят радости и печали, но неизменны письмена, запечатлевшие песни».

Судьба памятника

Как сложилась судьба «Кокинвакасю» в последующие столетия? В целом весьма благоприятно. С окончанием эпохи Хэйан, когда после жестоких междоусобных войн к власти пришли военные диктаторы — сёгуны династии Минамото — и лишили императора реального политического влияния, классическая японская поэзия не была забыта. Напротив, это даже способствовало ее возвышению: придворные аристократы в Киото (бывшем Хэйане) официально объявили себя хранителями древних традиций вака и единственными наследниками поэтов «Кокинвакасю». Усилия Фудзивара-но Тэйка в начале XIII века немало способствовали росту престижа и авторитета великой антологии. Вскоре «Кокинвакасю» обросла многочисленными комментариями, свод которых разбухал с течением веков. Вся комментаторская традиция, запечатленная в трактатах, получила название «Толкование Кокинвакасю» («Кокин дэндзю»). Именитые сановники спорили за право приобщиться к священному знанию. Расцвет «Кокин дэндзю» приходится на XV век, когда поэт Соги (кстати, выходец из незнатного рода) приложил немало усилий к оформлению комментаторского свода. Апофеозом культа «Кокин дэндзю» можно считать 1600 год, когда Хосокава Юсай преподнес императору Го-Ёсаю новую компиляцию из трех существовавших ранее сводов.

Сам Хосокава Юсай, владетельный даймё, считался большим мастером вака, но уникальность его, на взгляд современников, заключалась именно в знании «Кокин дэндзю». В том же 1600 году, в период кровопролитных смут, предшествовавших объединению страны, Юсай в течение двух месяцев держал оборону в замке Танабэ, осажденном превосходящими силами неприятеля. Его ученики, служившие при императорском дворе, сумели уверить монарха, что, если Юсай погибнет, сокровенные тайны искусства японской песни будут утеряны навеки. По настоянию императора осада была снята. Жизнь носителя традиций «Кокин дэндзю» была оценена выше военной победы.

Поэты жанра рэнга высоко чтили «Кокинвакасю». К бессмертной антологии обращались также драматурги театра Но, а затем и театра Кабуки. Изучению поэзии «Кокинвакасю» отдали дань Басё, Бусон и другие мастера поэзии хайку. Однако очередным периодом «ренессанса» для антологии следует считать XVIII—начало XIX века, когда к истокам традиции припали творцы обновленной вака: сначала филологи «отечественной школы» (кокугаку) Када-но Адзумамаро и Камо Мабути, а затем крупнейшие поэты Одзава Роан, Кагава Кагэки, Рёкан. Известный поэт юмористического жанра кёка Ота Нампо использовал шедевры «Кокинвакасю» в качестве объектов для своих пародий.

Реформатор традиционных поэтических жанров Масаоки Сики в конце XIX века вновь перечитал «Кокинвакасю» и остался недоволен. Со свойственной ему решительностью он заявил: «"Кокинвакасю" — плохая книга, а Цураюки — никудышный поэт». Результат этого странного демарша нетрудно было предугадать — вокруг стихов «Кокинвакасю» снова, в который уже раз, разгорелись споры. Часть поэтов танка отстаивала приоритет «Кокинвакасю», другие отдавали предпочтение «Манъёсю». Такое разделение «на двухпартийной основе» до известной степени сохраняется в мире поэзии танка и поныне. Возможно, и спустя еще несколько веков положение в этой области не слишком изменится. В любом случае «Кокинвакасю» была, есть и будет книгой книг японской поэзии на все времена.

Хотя оригинала рукописи «Кокинвакасю» не сохранилось, копий с нее было сделано множество. Вначале книга распространялась в списках, а затем при помощи ксилографии. Известно, что списки в целом делятся на две части — выполненные в старой редакции, и в редакции поэта, ученого, издателя Фудзивара-но Тэйка (1162–1241), который переписывал «Кокинвакасю» собственноручно 14–15 раз. Работа над текстом «Кокинвакасю» помогла ему в составлении другой грандиозной придворной антологии — «Нового собрания старых и новых песен Ямато» («Син Кокинвакасю»).

Самым старым списком «Кокинвакасю» считается дошедшая до наших дней рукопись Фудзивары Юкинари (972-1027). Однако, будучи лишь частью многотомного собрания, список Фудзивары Юкинари содержит далеко не полный текст. Так же фрагментарно представлена антология в других древнейших списках — Такано и Хонъами. Наиболее старый полный список «Кокинвакасю» был выполнен в 1120 году.

Поскольку в списках старой редакции немало разночтений в самих текстах стихов и в их последовательности, современные издания антологии опираются на редакцию Фудзивара-но Тэйка, на его списки 1223 и 1226 годов. На основе копии 1223 года были сделаны гравером Хоннами Коэцу и первые ксилографические оттиски в начале XVII века. Затем в XVIII веке было предпринято еще несколько ксилографических изданий, в том числе одно с портретами поэтов.

Предлагаемый читателю перевод также основан на версии Фудзивара-но Тэйка и выполнен главным образом по тексту «Кокинвакасю» под редакцией Саэки Умэтомо в серии «Классическая японская литература» («Нихон котэн бунгаку тайкэй»), т. 8, издательство «Иванами», Токио, 1973 год.

Александр Долин

 

КОКИНВАКАСЮ

 

ПРЕДИСЛОВИЕ КИ-НО ЦУРАЮКИ

Песни Японии, страны Ямато, прорастают из семян сердец людских, обращаясь в бесчисленные листья слов. В мире сем многое случается с людьми, и все помыслы, что лелеют они в сердце, все что видят и слышат, — все высказывают в словах. Слушая трели соловья, что распевает среди цветов, или голоса лягушек, обитающих в воде, понимаем мы, что каждое живое существо слагает свои песни. Не что иное, как поэзия, без усилия приводит в движение Небо и Землю, пробуждает чувства невидимых взору богов и демонов, смягчает отношения между мужчиной и женщиной, умиротворяет сердца яростных воителей.

Песни эти родились с появлением Неба и Земли. Первой была песня сочетающихся брачными узами бога и богини под висящим мостом небесным. Однако, как гласят предания, в предвечных небесах пошли те песни от царевны Ситатэру.

Царевна Ситатэру была супругой царевича Амэваки. Песня ее, что воспевала божественного брата, озаряющего сиянием своим горы и долы, сложена была в манере варварских песен э б и с у, и не было в ней ни определенного числа слогов, ни истинной формы стиха.

На земле же пошли те песни от Сусаноо-но-микото. В Век Грозных Богов не было в песнях заданного числа знаков-слогов, и трудно было постигнуть суть тех песен, ибо звучали они слишком незамысловато. Уже в Век Людей вслед за Сусаноо-но-микото стали слагать песни из тридцати одного слога.

Сусаноо был старшим братом богини Аматэрасу-омиками. Когда строил он чертог в краю Идзумо, чтобы поселиться там с женою, то увидел, как вздымаются гряда над грядой восьмицветные облака, и сложил такую песню:

Там, в краю Идзумо, восьмислойные тучи клубятся над грядою гряда — я для милой палаты построю, восьмиярусный терем построю!

С той поры, пленялись ли люди цветами или завидовали певчим птицам, ощущали грустное очарование вешней дымки или печалились об исчезающей росе, душу свою они изливали в великом множестве слов и разнообразии форм. Ведь и долгий путь в дальние края начинается с первого шага, чтобы завершиться спустя месяцы и годы; ведь и высокая гора начинается с первых пылинок и крупиц праха, ложащихся в ее основание, чтобы когда-нибудь главой достигнуть туч небесных, — так было и с поэзией.

Песня «Бухта Нанива» воспевает начало царствования Государя.

Когда император Осасаги, [8]8 Император Осасаги (Нинтоку) — взошел на престол после смерти его младшего брата, наследного принца Удзи-но Вакиирацуко.
будучи еще принцем, пребывал в Наниве, они вместе с тогдашним наследным принцем отказались от своего звания и три года не соглашались взойти на престол, отчего муж по имени Ванни [9]9 Ванни — ученый из корейского царства Кудара, прибывший в Японию в период правления императора Одзин (270–370) с классическими книгами. Стал одним из первых просветителей, распространявших китайскую грамоту и классические науки.
весьма опечалился и, сложив песню, преподнес ее Государю. Цветы, что упомянуты в той песне, — цветы сливы.

Песня о горе Асака была сложена некой служанкой для увеселения.

Когда принц Кадзураки послан был на Север, в край Митиноку, там устроили пир в его честь, но принц остался недоволен, сочтя, что наместник края принимает его без должных почестей. Тогда одна дама, прислуживавшая на пиру, предложила ему вина и сложила эту песню, отчего сердце принца ободрилось.

Две эти песни считаются отцом и матерью поэзии, приводятся в начале всех пособий по обучению каллиграфии.

Итак, существует шесть видов песен. То же и в китайской поэзии. Первый вид — «песни многозначные» (соэута). Такая песня была преподнесена государю Осасаги:

Распустились цветы в бухте Нанива на побережье, будто нам говоря, что зима сменилась весною — распустились цветы на деревьях!..

Второй вид — «песни-пересказы» (кадзоэута). Например:

Глаз нельзя оторвать от вишен в цветенье весеннем, хоть недолог их век, — а они, увы, и не знают, что краса их падет под ветром…

Такие песни лишь повествуют о чем-либо без особых сравнений. Что можно сказать о приведенной песне? Душу ее постигнуть нелегко. Ее можно отнести также и к пятому виду — «песен о вещах обыкновенных» (тадаготоута).

Третий вид — «песни-уподобления» (надзураэута)

Выпал иней к утру, когда уходить ты собрался, — каждый раз от любви буду я, словно иней, таять и к тебе притекать в объятья!..

Такие песни уподобляют одно другому, называя то, что в них сходно. Эта песня, возможно, не вполне соответствует такому определению, а лучше будет соответствовать вот какая:

Ах, ужели всю жизнь так и жить мне, не встретившись с милой, — одиноким червем, заключенным в шелковый кокон, что взрастила мама-старушка?!

Четвертый вид — «песни-сопоставления» (татоэута). Например:

Коль захочешь ты счесть любовные помыслы в сердце — знай, что нет им числа! Уж скорее сочтешь песчинки на бескрайнем морском побережье…

В таких песнях чувства, наполняющие сердце, выражаются через сопоставление с различными травами, деревьями, птицами и зверями. Скрытого смысла в них нет. Однако, как и в песнях первого вида (соэута), способы выражения должны по возможности различаться. Вот еще подходящий пример:

Струйка дыма вилась над мирным костром солеваров в дальней бухте Сума — но порыв нежданного ветра увлекает ее куда-то… [15]

Пятый вид — «песни о вещах обыкновенных» (тадаго-тоута).

Если б только наш мир притворства не знал и обмана,— как хотелось бы мне слушать пламенные признанья, о любви цветистые речи!.. [17]

В песне этой говорится о том, как было бы, если бы все в мире было устроено хорошо и правильно. Однако по духу песня эта не вполне соответствует определению. Скорее ее можно было бы назвать томэута. [18]18 томэута — значение этого термина в комментаторской традиции не выяснено.
Вот более подходящий пример:

Долго-долго смотрю и все не могу насмотреться — горной вишни цветы! Хоть опасть суждено им вскоре, но пока не поднялся ветер… [19]

Шестой вид — «песни-славословия» (иваиута [20]20 иваиута — песни-славословия, песни «к случаю» (кит. сун).
). Например:

Сколь роскошен дворец, величествен и благолепен! Словно листья травы, разошлись налево-направо боковые пристройки-крылья…

Подобные песни восхваляют сей мир и возносят славословия богам. Однако приведенная песня не вполне соответствует определению. Вот более подходящий пример:

На лугу Касуга собираем мы ранние травы — радость в сердце моем да узрят всесильные боги, что тебе сулят долголетье!.. [21]

Впрочем, едва ли всю поэзию можно разделить на шесть видов.

Ныне, когда в жизни так ценится внешняя яркость, сердца людей стремятся к показному блеску, и появляется множество песен безвкусных, легковесных, преходящих. Иные служат забавой в домах легкомысленных сластолюбцев, сокрытые от взоров наподобие рухнувшего дерева, что гниет под водой. Не место песням и на людных сборищах, где они всем открыты, словно метелки цветущего мисканта. Поразмыслив, с чего начиналась японская поэзия, мы поймем, что негоже ей пребывать в таком положении. Многие поколения правителей в стародавние времена созывали бывало придворных, повелевая им воспеть в стихах красу вешних вишен на заре или луну осенней ночи. Порой поэт отправлялся нехожеными тропами в дальний край, чтобы предаться созерцанию цветов, порой уходил в беспросветный мрак ночи, чтобы помыслами устремиться к луне. Государи же читали те сочинения, отделяя искусные от невежественных.

Не только о том, но и о многом ином писали поэты: сравнивали век повелителя с камушком, что станет скалою; уповали на милость государеву, уподобляя сень той милости тени от горы Цукуба; изливали радость и ликование, переполняющие сердце; приравнивали любовь свою к дыму, клубящемуся над вершиной Фудзи; вспоминали о друзьях, слушая верещание сверчка; размышляли о том, как стареют они вместе с соснами в Такасаго и в Суминоэ; припоминали, как доводилось некогда им восходить на гору Отоко; сетовали на то, как недолговечна краса «цветка-девицы» патринии; созерцая опадающие лепестки вешним утром, слушая шорох облетающих листьев осенним вечером, скорбели они о том, что с каждым годом отражение в зеркале являет взору все более «снега и белогривых волн»; дивились они бренности плоти своей при виде росы на траве или иены на воде. Иные оплакивали ушедшую безвозвратно пору своего расцвета; печалились о том, что жизнь разлучила их с близкими; иные заставляли волну подниматься до вершины горы Суэномацу; иные черпали воду из ручья на лугу любовались листьями осенних хаги или считали удары фазаньих крыльев на ранней заре. Иные горевали о превратностях жизни, сравнивая чреду их с бесчисленными коленцами черного бамбука, или, воспевая образ реки Ёсино, пеняли на несовершенство мира. Услыхав, что дым перестал куриться над вершиной Фудзи или что обветшал мост Нагара, только в песне искали они утешения сердцу.

С древнейших времен передавались меж людей песни, но лишь с эпохи Нара стали они распространяться повсеместно. В те годы государи ведали душу песен, истинную их сущность, и недаром в их правление премудрым песнопевцем слыл Какиномото-но Хитомаро, вельможа третьего ранга. Можно сказать, что тем самым правители воссоединялись с народом. Осенним вечером палые листья, что плывут по течению реки Тацуга, казались Государю златотканой парчой; весенним утром цветущие вишни в горах Ёсино представлялись Хитомаро белыми облаками. Еще жил в ту пору муж по имени Ямабэ-но Акахито. Дивны и чарующи были его песни. Затруднительно поставить Хитомаро выше Акахито или же Акахито — ниже Хитомаро.

Вот песня, сложенная императором Нара:

По теченью плывут в водах Тацуты алые листья, прилетевшие с гор. Отойдет от берега лодка — и порвется полог парчовый… [46]

Хитомаро:

Нынче не различить цветов распустившейся сливы — затерялись они среди хлопьев белого снега, что нисходят с небес предвечных… [47]

Неизвестный автор:

Сквозь рассветный туман, нависший над бухтой Акаси, мчатся думы мои вслед ладье рыбака одинокой, что за островом исчезает… [48]

Акахито:

По зеленым лугам бродил я, фиалки срывая, до вечерней зари — и, плененный вешней красою, даже на ночь в поле остался… [49]

Неизвестный автор:

В бухте Песен, Вака, колышутся волны прилива, набегая на брег. Журавли кричат, улетая на гнездовья в плавни речные… [50]

Кроме этих поэтов, еще множество было славных стихотворцев на протяжении многих сменявших друг друга поколений, что протянулись в веках неразрывной чредой, словно коленца в стволе черного бамбука. Песни стародавних времен собраны были в книгу под названием «Собрание мириад листьев».

После того было всего лишь один-два человека, что знали древние песни и разумели душу поэзии. У каждого из них были свои достоинства и недостатки. С той поры минуло уж более ста лет и сменилось десять государей. Не много было за это столетие таких людей, чтобы и сведущи были в делах древности, и знали толк в поэзии, и сами писали стихи. Ведя о них речь, я не стану упоминать высоких особ, чтобы легче было высказывать суждения. Среди прочих же во времена не столь отдаленные прославил свое имя архиепископ Хэндзё; по форме хороши его песни, но им не хватает искренности. Словно любуешься красавицей на картине, попусту волнуя сердце:

Капли светлой росы словно жемчуг на нежно-зелёных тонких ниточках бус — вешним утром долу склонились молодые побеги ивы… [53]
Духом светел и чист, неподвластен ни грязи, ни илу лотос в темном пруду — и не диво, что жемчугами засверкала роса на листьях… [54]

Эту песню сложил он, упав с лошади на лугу Сага:

О «девица-цветок», названием чудным плененный, я срываю тебя — но молю, никому ни слова о моем постыдном паденье!.. [55]

У Аривара-но Нарихиры сердечных чувств избыток, а слов недостает. Песни его — словно увядшие цветы, чья краса уж поблекла, но аромат еще ощутим:

Будто бы и луна уж не та, что в минувшие весны, и весна уж не та? Только я один не меняюсь, остаюсь таким же, как прежде… [56]
Вид осенней луны, увы, не приносит отрады! Убывает она, прибывает ли ночь от ночи — мы меж тем под луной стареем… [57]
Мимолетен был сон той ночи, что вместе с тобою я однажды провел, — все мечтаю вернуть виденье но оно стремительно тает… [58]

Фунъя-но Ясухидэ в подборе слов искусен, но форма у него не соответствует содержанию. Словно торговец рядится в роскошные одежды:

Ветер, прянувший с гор, деревьям несет увяданье и траве на лугах — не случайно вихрь осенний называют «свирепой бурей»… [59]

Сложено в годовщину смерти государя Фукакусы:

Там, в долине меж гор, заросшей густою травою, скрылись солнца лучи в предвечерней туманной дымке не о том ли вспомним мы ныне?.. [60]

У инока Кисэна с горы Удзи значение слов смутно и смысл песни не всегда ясен от начала до конца. Будто любуешься осенней луной сквозь завесу предрассветных облаков:

Так вот я и живу в скиту на восток от столицы меж оленей ручных — не случайно зовется место Удзияма, «гора Печалей»… [61]

Поскольку немного сохранилось сложенных им песен, не приходиться их и сравнивать. Знаем мы их не слишком хорошо.

Оно-но Комати подобна жившей в стародавние времена принцессе Сотори. В песнях ее много чувства, но мало силы. Словно запечатленное в стихах томление благородной дамы. Впрочем, от женских стихов силы ожидать, пожалуй, и не следует.

В помраченье любви сквозь сон мне привиделся милый, — если б знать я могла, что пришел он лишь в сновиденье, никогда бы не просыпалась!.. [62]
Увядает цветок, что взорам людей недоступен, — в бренном мире земном незаметно, неотвратимо цвет любви увядает в сердце… [63]
В треволненьях мирских я травам плавучим подобна, что живут без корней и плывут, раздумий не зная, лишь куда повлечет теченье… [64]

Сравните с песней принцессы Сотори:

Вижу, как паучок свою паутинку раскинул — это значит, ко мне нынче ночью заглянет милый, попадется сердце в тенета!.. [65]

Песни Отомо-но Куронуси на вид неуклюжи. Будто крестьянин в горах присел отдохнуть под сенью вишневых цветок с вязанкой хвороста за плечами:

Вот брожу я в слезах, внимая призывам печальным перелетных гусей, вспоминая с тоской о милой, — только как ей узнать об этом?.. [66]
Что ж, пора мне взойти на гору Кагами — «Зерцало» — поглядеть на себя, чтоб доподлинно знать, насколько облик мой состарили годы… [67]

Известны и иные сочинители, бесчисленные, словно лозы плюща в полях, словно листья деревьев в лесах, но им лишь мнится, что созданное ими — поэзия, а что есть стих воистину, они не разумеют.

В правление нынешнего нашего Государя девять раз сменяли друг друга четыре времени года. Безбрежные волны монаршего благоволения растекаются за пределы Восьми островов, а сень высочайших милостей уж затмила тень от горы Цукуба. В часы отдохновения от многочисленных государственных забот не пренебрегает Государь и делами иными: памятуя деяния времен давно минувших, вознамерился он возродить наследие прошлого, дабы постигнуть его и передать грядущим поколениям. Восемнадцатого числа четвертого месяца пятого года правления Энги повелел Государь старшему секретарю Двора Его Величества Ки-но Томонори, начальнику дворцовой Книжной палаты Ки-но Цураюки, бывшему младшему чиновнику управы в провинции Каи Осикоти-но Мицунэ и офицеру дворцовой стражи Правого крыла Мибу-но Тадаминэ представить ему свод поэзии, включающий песни из «Собрания мириад листьев» и песни нашего времени.

Собрали мы великое множество песен, начиная с тех, в которых говорится о том, как любуются цветущей сливой, и, далее, о том, как слушают пенье соловья, срывают ветку осеннего клена, созерцают снег. Также отобрали мы те песни, в которых содержатся пожелания долголетия Государю, а век его сравнивается с веком журавля и черепахи; песни-славословия; песни, передающие тоску разлуки с милой женой при виде осенних листьев хаги или летних трав; песни, рассказывающие о том, как возносят молитвы на «холме Встреч» — Оосака, и еще немало разнообразных песен, кои не распределены по временам года, не относятся непосредственно к весне, лету, осени или зиме. Все эти песни числом в тысячу заключены в двадцати свитках, и назван сей труд «Собрание старых и новых песен Японии».

Песни, что собрали мы, бесчисленные, словно песчинки на морском берегу, пребудут вовеки, как воды потока у подножия гор. Не услышим мы упреков, будто мелки они, подобно отмелям на реке Асука, и будут они дарить людям радость до скончания времен, пока камушек речной не станет скалою. О, быть может, труду нашему недостает аромата вешних цветов, и все же будет длиться в веках наша слава — дольше «бесконечной осенней ночи»! Пусть с робостью ожидаем мы, как примут наш труд, пусть со стыдом сознаем, что не постигли истинной души песен, — все же, остаемся ли мы или уходим, словно плывущее облако, спим ли мы пли бодрствуем, как трубящий олень, счастливы Цураюки и иже с ним, что довелось им жить на свете в пору, когда свершилось сие.

Уж нет Хитомаро, но возможно ли пресечься поэзии?! Времена меняются, проходят радости и печали, но неизменны письмена, запечатлевшие песни. И будут они передаваться в поколениях чредою долгой, словно зеленые ветви ивы, неизменные, словно сосновые иглы, бесконечные, словно лозы плюща, — письмена эти, вечные «птичьи следы». Люди, уразумевшие, что есть песня, и постигшие суть вещей, быть может, обратят взоры к поэзии древности и возлюбят песни нашего времени — как с любовью созерцают они луну в просторах небес.

 

Свитки I, II

Весенние песни

1 Сложено в первый день весны, наступившей в старом году

Год не минул еще,

а весна уже наступила,

и не ведомо мне,

как же звать теперь эту пору —

«старым годом» иль «новым годом»!..

(Аривара- н о Мотоката)

2 Сложено в первый день весны

В день начала весны

растопит ли все-таки ветер

тот покров ледяной

на ручье, где берем мы воду,

рукава одежд увлажняя?..

(Ки-но Цураюки)

3 Без названия

Да откуда бы вдруг

взяться в Ёсино дымке весенней,

если снег все метет,

в славном Ёсино не утихает,

все ложится на горные склоны…

(Неизвестный автор)

4 Сложено Государыней Нидзё [74]4 Государыня Нидзё — Фудзивара Такаико, супруга императора Сэйва, ум. в 898 году.
Японский соловей, угуису — камышовка короткохвостая (Horeites cantans cantans Temm. Et Schl.), чьи песни символизируют приход весны (однако поет и летом).
в начале весны

Еще снег не сошел —

так рано весна наступила.

Верно, скоро уже

под лучами солнца растают

капли-льдинки слез соловьиных.

(Нидзё)

5 Без названия

Сливу облюбовав,

соловей распевает на ветке

о приходе весны —

хоть весне пора уж начаться,

но не видно конца снегопаду!..

(Неизвестный автор)

6 Снег на деревьях

В пору ранней весны

с веток дерева в снежном убранстве

льется трель соловья —

прилетел, как видно, проведать,

не цветы ли в саду белеют…

(Сосэй)

7 Без названия

Слишком долго я ждал,

так что сердце невольно впитало

цвет и запах весны —

даже снег на ветках деревьев

представляется мне цветами…

Говорят, что песня эта сложена канцлером-регентом в отставке Фудзивара-но Ёсифуса.

8 Сложил эту песню по повелению Государыни Нидзё, [75]8 Государыня Нидзё (Такаико) была матерью императора Ёдзэй (в ту пору еще наследного принца); в стихотворении содержится аллюзия на название его «Весеннего дворца».
которая в ту пору еще называлась Госпожой из Опочивальни, когда она пожелала в третий день первой луны, чтобы случившиеся тут приближенные слагали стихи о снегопаде в солнечную погоду

Хоть и греюсь в лучах

весеннего яркого солнца,

горько осознавать,

что уже едва ли растает

снег, главу мою убеливший…

(Фунья-но Ясухидэ)

9 О снегопаде

Дымкой осенены,

на ветвях набухают бутоны.

Снегопад по весне —

будто бы, не успев распуститься,

облетают цветы с деревьев…

(Ки-но Цураюки)

10 В начале весны

Все хочу я узнать,

что случилось: весна запоздала?

Припозднились цветы?

Но молчит соловей — сегодня

даже он не даст мне ответа…

(Фудзивара-но Котонао)

11 Песня начала весны

Пусть кругом говорят,

что весна уже наступила, —

не поверю тому

до поры, пока не услышу

соловьиной знакомой трели!..

(Мибу-но Тадаминэ)

12 Песня, сложенная на поэтическом состязании в покоях Государыни в годы правления Кампё

Теплый ветер подул —

и в горной тенистой долине

тают зимние льды,

а меж них — то ли волны в пене,

то ли вешняя кипень цветенья…

(Минамото-но Масадзуми)

13 Песня с того же состязания

Далеко-далеко

пусть ветер весенний разносит

аромат лепестков —

чтоб к цветущей сливе близ дома

соловей отыскал дорогу!..

(Ки-но Томонори)

14 Песня с того же состязания

Если б не донеслась

из этой лощины укромной

соловьиная трель —

кто из нас сумел бы сегодня

о приходе весны догадаться?..

(Оэ-но Тисато)

15 Песня с того же состязания

Наступила весна,

но цветы не струят аромата

в этом горном краю —

и тоской в душе отдаются

соловьиные звонкие трели…

(Аривара-но Мунэяна)

16 Без названия

Близ цветущих лугов

недаром дом я построил —

и теперь по утрам

слышу, как напев соловьиный

то взметается, то стихает…

(Неизвестный автор)

17 Без названия

Подождите, молю!

Хоть сегодня не выжигайте

первых трав на лугу —

нынче в Касуга вместе с милой

мы по вешним долам гуляем…

(Неизвестный автор)

18 Без названия

Где-то в горной глуши

даже снег еще не растаял

на сосновых ветвях —

но пора уж в полях близ столицы

собирать молодые травы…

(Неизвестный автор)

19 Без названия

Страж огней в Тобухи,

что в Касуга, ты нам поведай, далеко ли еще

до желанного дня, чтобы вместе собирать молодые травы…

(Неизвестный автор)

20 Без названия

Нынче струи дождя —

что стрелы из лука тугого,

по и завтра опять

даже в ливень на луг отправлюсь

собирать молодые травы!

(Неизвестный автор)

21 Песня, присовокупленная Государем Нинна [81]21 Нинна — см. Указатель.
в бытность его наследником престола к посланному в подарок букету молодых трав

Для тебя, Государь,

молодые травы сбираю

на весеннем лугу —

а тем временем снег все гуще

на одежду мою ложится…

(Неизвестный автор)

22 Сложено по повелению Государя

Верно, девы спешат

на Касуга-луг, где поспело

столько трав молодых, —

рукава одежд белотканых

колыхаются в отдаленье…

(Неизвестный автор)

23 Без названия

Слишком тонкая ткань

в том пологе дымки туманной,

что соткала весна, —

только ветер с вершин подует,

и порвется призрачный полог…

(Аривара-но Юкихира)

24 Песня, сложенная на поэтическом состязании в покоях Государыни в годы правления Кампё

С наступлением весны

даже вечнозеленые ветви

сосен на берегу

тоже будто бы изменились —

словно стали ещё зеленее!..

(Минамото-но Мунэюки)

25 Сложено по повелению Государя

На соседнем лугу,

где милая сушит наряды,

расстелив на траве,

с каждым вешним дождем все ярче,

все пышнее густая зелень…

(Ки-но Цураюки)

26 Сложено по повелению Государя

В пору ранней весны,

только зеленью ивы покрылись,

от ночных холодов

в неизбывном смятенье никнут

обреченные слив соцветья…

(Ки-но Цураюки)

27 Ивы близ Большого Западного храма

Капли светлой росы

словно жемчуг на нежно-зеленых

тонких ниточках бус —

вешним утром долу склонились

молодые побеги ивы…

(Хэндзё)

28 Без названия

Каждый год по весне

вновь птицы щебечут беспечно,

и, меняя наряд,

обновляется все под небом —

только я все больше старею…

(Неизвестный автор)

29 Без названия

Нет пристанища ей —

вотще меж деревьев порхает,

и над склонами гор,

еле слышен, звучит порою

безнадежный призыв кукушки…

(Неизвестный автор)

30 Заслышав клич перелетных гусей, с грустью подумал об уехавшем в далекий край Коси [84]30 Коси — старое название северной части острова Хонсю.
и сложил песню

Наступила весна.

Возвращаются гуси на север —

попрошу передать

мой привет далекому другу

в край, куда облака уплывают…

(Осикоти-но Мицунэ)

31 Возвращаются перелетные гуси

Покидая луга,

что окутаны дымкой весенней,

гуси тянутся вдаль —

словно им милее селенья,

где цветов еще нет и в помине…

(Исэ)

32 Без названия

Ветку сливы в цвету

я сорвал, и ее ароматом

пропитался рукав —

привлеченный благоуханьем,

соловей рассыпает трели…

(Неизвестный автор)

33 Без названия

Навевает печаль

не столько окраска соцветий,

сколько их аромат —

вспоминаю рукав моей милой,

что касался сливы близ дома…

(Неизвестный автор)

34 Без названия

Ни к чему и сажать

подле дома деревце сливы!

В ожиданье, увы,

спутал я аромат цветенья

с ароматами платья милой…

(Неизвестный автор)

35 Без названия

Лишь приблизился я

к цветущему деревцу сливы —

только милой, боюсь,

аромат, пропитавший платье,

повод даст для горьких попреков…

(Неизвестный автор)

36 Срываю ветку цветущей сливы

Говорят, соловей

на шляпку себе обрывает

вешних слив лепестки —

что ж, сорву-ка цветущую ветку,

чтоб за нею скрыть свои годы…

(Минамото-но Токива)

37 Без названия

Раньше издалека

я красою сливы пленялся —

нынче ветку сорвал,

наслаждаюсь вблизи бесконечно

дивным цветом и ароматом…

(Сосэй)

38 Отломив ветку цветущей сливы, послал ее другу

О, кому же еще

я мог бы отправить сегодня

ветку сливы в цвету?!

Ведь и цветом, и ароматом

насладится лишь посвященный!..

(Ки-но Томонори)

39 К горе Курабу

Наугад я бреду,

поднимаюсь на гору Курабу —

но цветов аромат

мне во мраке ночи укажет

верный путь к той сливовой роще…

(Ки-но Цураюки)

40 В лунную ночь, когда милая попросила меня сорвать ветку сливы с цветами, я, уже собравшись сломать ветку деревца, сложил

В эту ясную ночь

не видно, где лунные блики,

где цветы на ветвях, —

лишь по дивному аромату

я узнаю соцветья сливы…

(Осикоти-но Мицунэ)

41 Вешней ночью слагаю стихи о цветах сливы

В эту вешнюю ночь

окутаны мглою кромешной

белой сливы цветы,

по, хоть цвет и сокрыт от взора,

утаишь ли благоуханье?!

(Осикоти-но Мицунэ)

42 Давно уже не случалось мне останавливаться в доме того человека, у которого прежде гостил я каждый раз, приезжая в Нару, в Хацусэ. [88]42 Храм Хацусэ (Хасэ), находившийся в Хасэ, г. Сакаи, префектура Нара, служил местом паломничества для хэйанских вельмож.
И вот, когда после долгого перерыва снова довелось мне побывать в тех краях, хозяин дома, завидев меня из комнаты, молвил: «Конечно же, вас, как всегда, ожидают здесь кров и ночлег». Тут я, сломав веточку сливы, что цвела у ворот, приложил к ней песню и преподнес хозяину

Не знаю, как люди —

сердца их но ведомы мне,

но слива весною,

как прежде, благоухает

в знакомом милом селенье…

(Ки-но Цураюки)

43 Слива, цветущая на берегу

Так весну за весной

сливу в водах реки быстротечной

буду я созерцать

и тянуться к цветущим веткам,

рукава в поток окуная…

(Исэ)

44 Слива, цветущая на берегу

По прошествии лет

на зеркало вод, где, как прежде,

виден сливовый цвет,

лепестки, словно прах, ложатся,

затуманивая отраженье…

(Исэ)

45 При виде опавших цветов сливы возле дома

Глаз не мог оторвать —

что в сумерки, что на рассвете

все смотрел и смотрел,

но нежданно соцветия сливы

в миг единый сошли, увяли…

(Ku-но Цураюки)

46 Песня, сложенная на поэтическом состязании в покоях Государыни в годы правления Кампё

Пусть мои рукава

аромат лепестков пропитает,

чтоб с уходом весны

от нее на память остался

хоть один прощальный подарок…

(Неизвестный автор)

47 Песня, сложенная на том же состязании

На глазах у меня

цветы облетели со сливы,

но они еще здесь —

рукава насквозь пропитались

смутным, тонким их ароматом…

(Сосэй)

48 Без названия

Опадаете вы —

но оставьте нам благоуханье,

вешней сливы цветы!

Пусть хотя бы оно напомнит

о поре любовных мечтаний!..

(Неизвестный автор)

49 При виде цветов, что в этом году распустились на вишне, посаженной возле дома друга

О цветы на ветвях,

что впервые познали сегодня

эти краски весны!

Если б вы могли задержаться,

не опасть вослед за другими…

(Ки-но Цураюки)

50 Без названия

Вешней вишни цветы,

не печальтесь и не унывайте

там, в безлюдных горах,

вдалеке от радостных взоров —

я приду любоваться вами!..

(Неизвестный автор)

51 Без названия

Горной вишни цветы!

Я вами пришел любоваться,

но по склонам, увы,

растеклась весенняя дымка,

от подножья до самой вершины…

(Неизвестный автор)

52 При виде цветов вишни в вазе у Государыни Сомэдоно

Я с течением лет

все немощнее, все дряхлее,

но случись по весне

увидать цветущую вишню —

и уходят грустные думы…

(Фудзивара-но Ёсифуса)

53 При виде цветущей вишни в усадьбе Нагиса

Если б в мире земном

вовсе не было вишен цветущих,

то, быть может, и впрямь

по весне, как всегда, спокойно,

безмятежно осталось бы сердце…

(Аривара-но Нарихира)

54 Без названия

Ах, когда б на пути

поток мне не встретился бурный,

что спешит меж камней, —

я для милой, не видевшей вишен,

отломил бы цветущую ветку…

(Неизвестный автор)

55 При виде вишни в горах

Лишь взглянув на цветы,

смогу ли о вишнях поведать?

Лучше сделаю так:

наломаю цветущих веток

и домой принесу безмолвно…

(Сосэй)

56 Созерцая издали столицу в пору цветения вишни

Вижу издалека —

цветы бело-розовой вишни

вместе с зеленью ив

разукрасили всю столицу драгоценной вешней парчою…

(Сосэй)

57 Под сенью цветущей вишни печалюсь о своих преклонных годах

Тот же цвет, аромат,

как и прежде, у вишни цветущей,

только я уж не тот —

год за годом любуясь цветеньем,

постарел и переменился…

(Ки-но Томонори)

58 На сорванную ветку вишни в цветах

Кто явился сюда,

чтоб сорвать эту ветку с цветами?

Ведь как будто бы сплошь

расползлась весенняя дымка,

укрывая вишню по склонам…

(Ки-но Цураюки)

59 Сложено по повелению Государя

Вот и время пришло,

наконец распустились как будто

горной вишни цветы —

вдалеке по уступам горным

там и сям облака белеют…

(Ки-но Цураюки)

60 Песня, сложенная на поэтическом состязании в покоях Государыни в годы правления Кампё

Этот вишенный цвет,

что в Ёсино горные склоны

пеленою укрыл,

обознавшись, принял я нынче

за остатки зимнего снега…

(Ки-но Томонори)

61 Сложено в третью луну в год с «добавочным месяцем»

Вишни в полном цвету.

Хоть лишний прибавился месяц,

удлинилась весна,

разве могут сердца людские

насладиться вдоволь цветеньем?..

(Исэ)

62 В пору цветения вишни сложила песню, посвятив ее тому, кто так долго не навещал меня и наконец пришел

Хоть молва и гласит,

что недолговечны, непрочны

вешней вишни цветы, —

целый год они ожидали

появленья редкого гостя…

(Неизвестный автор)

63 Ответная песня

Если б редкий тот гость

сегодня не появился,

верно, завтра уже

все равно цветы бы опали,

закружились метелью снежной…

(Аривара-но Нарихира)

64 Без названия

Пусть опали цветы

и следа от них не осталось,

но, любовью томим,

я сегодня веточку вишни

отломлю хотя бы на память…

(Неизвестный автор)

65 Без названия

Если ветку сломать,

должно быть, потом пожалею.

Вешних вишен цветы!

Заночую под вашей сенью,

полюбуюсь, пока не опали…

(Неизвестный автор)

66 Без названия

Я окрашу наряд

в цвета бело-розовой вишни

и надену его —

пусть останется напоминаньем

о цветах, что давно опали…

(Ки-но Аритомо)

67 Тем, кто наведался сюда любоваться цветением вишни

Эти люди пришли

любоваться цветением вишни

в мой приют среди гор,

но цветы опадут — и снова

будет мне без них одиноко…

(Осикоти-но Мицунэ)

68 Сложено на поэтическом состязании в загородном дворце Тэйдзи-но-ин

Вешней вишни цветы!

В заброшенном горном селенье

от людей вдалеке

распустились вы позже прочих —

уж повсюду цветы опадают…

(Исэ)

69 Без названия

Пеленою легла

весенняя легкая дымка —

и на вишне в горах

вдруг окраска цветов поблекла,

будто близится увяданье…

(Неизвестный автор)

70 Без названия

«Погодите!» — скажу,

и если помедлят немного,

если не опадут,

что на свете может сравниться

для меня с цветами тех вишен?!

(Неизвестный автор)

71 Без названия

Как мне милы цветы

вешних вишен, что уж опадают,

не успев расцвести!

Никого в нашем бренном мире

тот же скорбный конец не минует…

(Неизвестный автор)

72 Без названия

Попрошусь на ночлег

в незнакомом этом селенье.

Вешней вишни цветы

замели в горах все—все тропинки —

не найти мне дороги к дому…

(Неизвестный автор)

73 Без названия

Как похоже на них

все сущее в суетном мире —

вешней вишни цветы!

Только что красовались на ветках,

а сегодня глядь — и опали…

(Неизвестный автор)

74 Преподобному Хэндзё

Вешней вишни цветы,

опадаете — так опадайте!

Тщетно медлить и ждать,

все равно не придут сельчане

любоваться вашей красою…

(Принц Корэтака)

75 При виде опадающих цветов вишни в храме Урин-ин

Наступила весна,

но там, где с раскидистых вишен

опадают цветы,

снег по-прежнему все не тает,

заметает в саду тропинки…

(Соку)

76 При виде опадающих цветов вишни

О, поведайте мне,

где убежище горного вихря,

что весенней порой

оголяет цветущие вишни, —

я пойду к нему с укоризной…

(Сосэй)

77 В храме Урин-ин слагаю песню о цветах вишни

Что сказать о цветах!

Я ведь тоже исчезну из мира —

тем печален расцвет,

что, увы, так недолго длится

и предшествует увяданью…

(Соку)

78 После того как близкий мне человек навестил меня, я сложил песню и отослал ему, прикрепив послание к ветке цветущей вишни

Вешней вишни цветы,

кто увидел вас, пусть даже мельком,

может снова прийти…

Подождите хотя бы нынче,

а уж завтра — что ж, опадайте!

(Ки-но Цураюки)

79 При виде вишни в горах

Для чего от меня

скрываешь ты, вешняя дымка,

этот вишенный цвет?

Пусть цветы уже опадают,

все равно хочу любоваться!..

(Ки-но Цураюки)

80 В пору, когда я занемог, чувствовал себя скверно и лежал дома, опустив бамбуковую штору, чтобы не тревожил ветер, сложил песню при виде цветов на вишневой ветке в вазе, готовых облететь

Лежа здесь, взаперти,

я не видел, куда так поспешно

вдруг сокрылась весна,

а цветы долгожданных вишен

между тем поблекли, увяли…

(Фудзивара-но Ёрука)

81 Слагаю глядя, как цветы вишни опадают в ручей близ Павильона Га-ин [96]81 Га-ин (Павильон изящества) в императорском дворце — место для занятий наукой и искусствами наследного принца Ясуакиры.
Восточного дворца

Что ж, коль скоро цветы

так легко облетели с деревьев,

пусть украсят теперь,

будто хлопьями белой пены,

струи мчащегося потока!..

(Сугано-но Такаё)

82 Опадающие цветы вишни

А не лучше ли вам

и вовсе не распускаться,

вешней вишни цветы,

если вид ваш в пору цветенья

все сердца лишает покоя?!

(Ки-но Цураюки)

83 Сложил, услышав слова одного человека: «Ничто так быстро не опадает, как цветы вишни»»

Как поверить мне в то,

что всего изменчивей в мире

вешних вишен цветы, —

если, ветра не дожидаясь,

вмиг меняется наше сердце?!

(Ки-но Цураюки)

84 Опадающие цветы вишни

В ясный день небосвод

безмятежным сиянием залит —

отчего ж и теперь,

ни на миг не зная покоя,

облетают вешние вишни?..

(Ки-но Томонори)

85 Слагаю стихи об опадающих цветах вишни, сидя в павильоне стражи Восточного дворца наследного принца

Вешний ветер, молю,

не касайся вишневых деревьев —

дай хоть нынче взглянуть,

захотят ли по доброй воле

лепестки поблекнуть и сгинуть!..

(Фудзивара-но Ёсикадзэ)

86 Слагаю стихи об опадающих цветах вишни

Снегопад над землей —

лепестки облетающих вишен

все кружат и кружат.

И доколе будет им ветер

напевать: «Скорей опадайте»?

(Осикоти-но Мицунэ)

87 Сложил, вернувшись после восхождения на гору Хиэй

Вешних вишен цветы,

которыми я любовался,

на вершину взойдя,

отдаю теперь на расправу,

оставляю на волю ветра…

(Ки-но Цураюки)

88 Без названия

Дождь весенний пошел —

да полно, не слезы ли это?

Разве есть среди нас

хоть один, кто не сожалеет,

не скорбит об отцветших вишнях!..

(Отомо-но Куронуси)

89 Песня, сложенная на поэтическом состязании в покоях принца Тэйдзи-но-ин

Словно память храня

о ветре, что их же осыпал,

вешних вишен цветы

над волнами в безводном небе

вознеслись, как белая пена…

(Ки-но Цураюки)

90 Песня императора Нара

Вот и в наших краях,

в столице покинутой Нара,

с наступлением весны

распустились соцветия вишни,

неизменным цветом чаруя…

(Хэйдзэй)

91 Весенняя песня

Красоту тех цветов

лицезреть нам не доведется

из-за дымки в горах —

так похить же, ветер весенний,

и примчи аромат цветенья!..

(Ёсиминэ-но Мунэсада [Хэндзё])

92 Песня, сложенная на поэтическом состязании в покоях Государыни в годы правления Кампё

Нет, не стану сажать

подле дома дерево вишни —

ведь с приходом весны

в увяданье цветов, быть может,

всем откроется бренность мира…

(Сосэй)

93 Без названия

Разве краски весны

могут где-то в пути задержаться?

Отчего же тогда

зацветают одни деревья,

а другие все еще медлят?..

(Неизвестный автор)

94 Весенняя песня

Склоны Мива-горы

то ли дымкой весенней сокрыты,

то ли там, вдалеке,

распустились цветы на вишнях,

о которых никто и не ведал…

(Ки-но Цураюки)

95 Сложил, отправившись в Северные горы в свите наследного принца Урин-ин

Будем нынче бродить

без устали в кущах цветущих,

в вешней зелени гор,

а стемнеет — поищем приюта

там, под сенью ветвистых вишен…

(Сосэй)

96 Весенняя песня

Долго ль сердцу дано

стремиться к тем вишням далеким

на весеннем лугу?

Были б вечны цветы на вишнях,

вечно с ними я был бы сердцем!..

(Сосэй)

97 Без названия

Каждый год по весне

приходит урочное время,

снова вишни цветут —

и проходит жизнь в ожиданье

той желанной встречи с цветами…

(Неизвестный автор)

98 Без названия

Если б бренный наш мир

был, как вишни весной, постоянен

в обновленье своем —

то, быть может, и все былое

в нем могло бы вновь повториться…

(Неизвестный автор)

99 Без названия

Если б мог я просить

о милости яростный ветер,

то сказал бы ему:

«Хоть одну из вишен весенних

пощади, цветов не касайся!..»

(Неизвестный автор)

100 Без названия

Я под вишнею ждал,

по милой, увы, не дождался —

и тогда для нее

отломил я цветущую ветку,

что приют соловью давала…

(Неизвестный автор)

101 Песня, сложенная на поэтическом состязании в покоях Государыни в годы правления Кампё

Распустились цветы

в бесчисленных дивных обличьях —

участь их решена,

но неужто должны мы за это

и саму весну ненавидеть?..

(Фудзивара-но Окикадзэ)

102 Песня с того же поэтического состязания

Разноцветье тонов,

переливы дымки весенней —

уж не видно ли в них

отраженья цветущих вишен,

что укрыли горные склоны?..

(Фудзивара-но Окикадзэ)

103 Песня с того же поэтического состязания

Далеко-далеко

раскинулись вешние горы,

дымкой скрыты от глаз —

но доносит оттуда ветер

аромат цветения вишен…

(Аривара-но Мотоката)

104 Созерцаю увядшие цветы

Созерцаю цветы —

и в сердце мое проникает

увяданья печаль.

Только б люди не догадались,

на лице не заметили скорби…

(Осикоти-но Мицунэ)

105 Без названия

По лугам ли пройду,

по долам, где не утихает

соловьиная трель, —

всюду, всюду, ветром гонимы,

облетают цветы с деревьев…

(Неизвестный автор)

106 Без названия

Пой же, пой, соловей!

Пусть ветру жестоким укором

станет песня твоя —

разве я хоть пальцем посмел бы

прикоснуться к ветвям цветущим!..

(Неизвестный автор)

107 Без названия

Коль цветы удержать

поможет печальная песня

или горестный плач —

нынче в скорбном своем усердье

соловью уступать не желаю!..

(Фудзивара-но Аманэико)

108 Сложено на поэтическом состязании, что было устроено Госпожой из Опочивальни в доме воеводы второго ранга [100]108 Воевода второго ранга — тюдзё. Госпожа из Опочивальни ( миясундокоро ) — звание наложниц императора, имевших от него детей.
Гора Тацута находится в районе Икома, в префектуре Нара.
в годы правления Нинна

Опечален ли он

тем, что с вишен цветы опадают?

В вешней дымке звучат,

над горою Тацута льются соловьиные звонкие трели…

(Фудзивара-но Нотикагэ)

109 Слагаю песню о поющем соловье

Меж вишневых дерев

изливает он скорбную душу —

но поймут ли его,

коли взмахи его же крыльев

на цветы обрушились ветром!..

(Сосэй)

110 Слагаю песню о соловье, что поет на цветущем дереве

Все поет соловей,

горюет, что песней не в силах

задержать их уход,

хоть не только этой весною

опадают соцветья вишен…

(Осикоти-но Мицунэ)

111 Без названия

Поторопим коней,

поспешим любоваться цветеньем —

там, в селенье моем,

нынче, верно, метелью снежной

лепестки облетают с вишен!..

(Неизвестный автор)

112 Без названия

Что сегодня скорбеть

о цветах, опадающих втуне? —

Разве в мире земном

плоть моя заодно с цветами

не исчезнет, не расточится?..

(Неизвестный автор)

113 Без названия

Вот и краски цветов

поблекли, пока в этом мире

я беспечно жила,

созерцая дожди затяжные

и не чая скорую старость…

(Оно-но Комати)

114 Сложена на поэтическом состязании, что было устроено Госпожой из Опочивальни в доме воеводы второго ранга в годы правления Нинна

Если б сердце мое

было свито из множества нитей,

то, скорбя о цветах,

я бы не дал им разлететься —

нанизал бы на нитку каждый!..

(Сосэй)

115 На перевале Сига, [102]115 Перевал Сига находится на горе Сига, на пути к современному городу Оцу близ Киото.
встретив прелестных дам, преподнес им песню

Через горы бреду

весной, когда с вишен ветвистых

опадают цветы;

замело все пути-дороги,

не найти мне к дому тропинки…

(Ки-но Цураюки)

116 Песня, сложенная на поэтическом состязании в покоях Государыни в годы правления Кампё

Я пришел собирать

на лугу весенние травы,

а теперь не могу

отыскать дороги обратной —

занесло ее лепестками…

(Ки-но Цураюки)

117 Сложил, придя на поклонение в горный храм

Я в весенних горах

нашел пристанище на ночь —

и всю ночь напролет

в сновиденьях все так же кружились лепестки отцветающих вишен…

(Ки-но Цураюки)

118 Песня, сложенная на поэтическом Состязании в покоях Государыни в годы правления Кампё

Если б ветер не дул

и воды потока в долину

не влекли лепестки —

как еще мы могли бы увидеть

те цветы, что в горах сокрыты?..

(Ки-но Цураюки)

119 Увидев, как женщины, возвращавшиеся из Сига с богомолья, по дороге зашли в храм Кадзан полюбоваться цветущей глицинией, посвятил им песню

Вы, глициний цветы,

обвейте лозой, привлеките

тех, кто улицезрел

только что божественный облик,

ветви им пожертвуйте щедро!..

(Хэндзё)

120 Cлагаю песню, заметив человека, что остановился полюбоваться глицинией возле моего дома

Перед домом моим

вздымаются гроздья глициний,

словно волны в прилив, —

и теперь, волною подхвачен,

он уйдет, чтобы вновь вернуться…

(Осикоти-но Мицунэ)

121 Без названия

Верно, там, у реки,

на дальнем мысу Татибана,

в первозданной красе

распустились и благоухают

ямабуки — дикие розы…

(Неизвестный автор)

122 Без названия

Не насытиться мне

их красою и благоуханьем!

Под весенним дождем

веет грустью воспоминаний

аромат цветов ямабуки…

(Неизвестный автор)

123 Без названия

Ямабуки цветы!

Для чего распускаетесь втуне? —

Нынче ночью, увы,

все равно не придет любоваться

тот, кто вас посадил близ дома…

(Неизвестный автор)

124 Слагаю при виде цветущих роз—ямабуки у реки Ёсино

Ветер с гор налетел —

в водах Ёсино разом поблекло

отраженье цветов,

наклонившихся над потоком,

желтых диких роз — ямабуки…

(Ки-но Цураюки)

125 Без названия

Хор лягушек утих,

облетели давно ямабуки,

те, что в Идэ цвели, —

о, зачем не пришел я раньше,

чтоб застать цветенье в разгаре!..

(Неизвестный автор)

Говорят, что песню эту сложил Татибана-но Киётомо, отец супруги императора Сага.

126 Весенняя песня

Как хотелось бы мне

с друзьями отправиться в горы —

в вешних кущах бродить,

где-нибудь в укромной лощине

для ночлега место приметить!..

(Сосэй)

127 Слагаю стихи о быстротечной весне

С той поры, как весна,

подобная луку тугому,

осенила наш край,

мне все кажется — словно стрелы,

дни и месяцы пролетают…

(Осикоти-но Мицунэ)

128 Сложил эту песню в третью луну, [106]128 3-й лунный месяц — последний месяц весны, когда опадают цветы.
заслышав после долгого перерыва трель соловья

Не осталось цветов,

что мог бы он жалобной песней

удержать на ветвях, —

над последним цветком, должно быть,

соловей скорбит безутешно…

(Ки-но Цураюки)

129 Сложил при виде плывущих по течению реки лепестков вишни, когда шел через горы в третью луну

Далеко я забрел,

но везде лепестки устилают

гладь струящихся вод —

даже здесь, в урочище горном,

задержаться весна не в силах…

(Киёхара-но Фукаябу)

130 Слагаю, печалясь об уходящей весне

Что напрасно скорбеть!

Ничто уж весны не удержит,

коль настала пора, —

и уход ее неотвратимый

осеняет сизая дымка…

(Аривара-но Мотоката)

131 Песня, сложенная на поэтическом состязании в покоях Государыни в годы правления Кампё

Пой же, пой, соловей,

разливай неумолчные трели!

Ведь в году только раз

нам весну встречать доведется —

разве дважды весна бывает?!

(Фудзивара-но Окикадзэ)

132 Сложил при виде женщин, что возвращались домой с цветущими ветвями [107]132 Речь идет о цветах для приношения к алтарю.
в руках на исходе третьей луны

В бренном мире ничто

задержать и отсрочить не в силах

увяданье цветов —

но, под стать лепесткам летящим,

все сердца объяты печалью…

(Осикоти-но Мицунэ)

133 Посылаю песню с влажной от дождя веткой глицинии, что сорвал я в день на исходе третьей луны

Под дождем я промок,

но сорвал цветущую ветку,

памятуя о том,

что весна окончится скоро,

что цветенье недолговечно…

(Аривара-но Нарихира)

134 Песня о конце весны с поэтического состязания в павильоне Тэйдзи-но-ин

Даже если забыть

о том, что сегодня прощаюсь

с уходящей весной, —

и тогда легко ли покинуть

сень деревьев, еще цветущих?!

(Осикоти-но Мицунэ)

 

Свиток III

Летние песни

135 Без названия

Распустились в саду

лиловые гроздья глициний,

осенившие пруд, —

о, когда же услышу песню

долгожданной кукушки горной?!

(Неизвестный автор)

<Приписывается Какиномото-но Хитомаро. >

136 Сложил при виде вишни, распустившейся в четвертую луну

Взор чарует она,

иные цветы затмевая

несравненной красой, —

одиноко цветет здесь вишня,

хоть весна уже миновала…

(Ки-но Тосисада)

137 Без названия

О кукушка! В горах

ты пятой луны дожидалась —

это время пришло.

Бей же крыльями, распевая

неизменную свою песню!..

(Неизвестный автор)

138 Без названия

В пору пятой луны

услышав напевы кукушки,

я уже не дивлюсь —

ах, когда бы те же напевы

прозвучали раньше, весною!..

(Исэ)

139 Без названия

В пору пятой луны

аромат мандаринов цветущих

вдруг напомнил о той,

чьей одежды благоуханной

рукава стелил в изголовье…

(Неизвестный автор)

140 Без названия

Незаметно пришел

месяц Сацуки, пятый по счету, —

и над склонами гор

в свой урочный час прозвучала

долгожданной кукушки песня…

(Неизвестный автор)

141 Без названия

Нынче утром в мой сад

залетела из леса кукушка —

верно, в дальнем пути

отдохнуть немного решила

на цветущих ветвях мандарина…

(Неизвестный автор)

142 Сложил, заслышав песнь кукушки, когда переходил через гору Отова

В путь пустившись с утра,

прилетела она издалёка —

на Отова-горе,

с высоты, из ветвей зеленых,

раздается напев кукушки…

(Ки-но Томонори)

143 Впервые услышав пение кукушки

Первый раз довелось

услышать мне песню кукушки —

неизвестно к кому

обращает она стенанье,

так тоскливо, протяжно кличет…

(Сосэй)

144 Сложил, слушая пение кукушки в храме Исоноками, [113]144 Сосэй жил в храме Исоноками, под городом Нара.
Исоноками — столица при императорах Анко (412–453) и Нинкэн (487–498).
что в Наре

Вот кукушка поет

близ святилища Исоноками —

только этот напев

в древней Наре, в старой столице,

и остался таким, как прежде…

(Сосэй)

145 Без названия

В летней зелени гор

без умолку кличет кукушка.

О, когда бы она

обладала, как мы, душою,

не будила бы помыслов скорбных!..

(Неизвестный автор)

146 Без названия

Чуть заслышу ее,

печальную песню кукушки,

о селенье родном,

что когда-то давно покинул,

вспоминаю снова с тоскою…

(Неизвестный автор)

147 Без названия

Ты сегодня поёшь,

о кукушка, во многих селеньях —

только для одного

у тебя не осталось песен,

для того, где тебя так ждали!..

(Неизвестный автор)

148 Без названия

На горе Токива

кукушка поет свою песню,

от темна до темна, —

и томленьем любовным рдеют

сладкозвучные те напевы…

(Неизвестный автор)

149 Без названия

Как ты грустно поешь —

а слез все не видно, кукушка!

Что ж, свои рукава,

что намокли от слез разлуки,

уступлю я тебе сегодня…

(Неизвестный автор)

150 Без названия

С дальних горных вершин

сюда прилетела кукушка

о былом горевать —

и гадаем с нею на пару,

кто кого теперь переплачет…

(Неизвестный автор)

151 Без названия

О кукушка, постой,

погоди улетать в свои горы,

пой еще и еще,

пой без умолку, во весь голос

в палисаднике подле дома!..

(Неизвестный автор)

152 Без названия

Право, не торопись

улетать в свои горы, кукушка!

Расскажи там, в горах,

как устал я от треволнений

и печалей бренного мира…

(Микуни-но Мати)

153 Песня, сложенная на поэтическом состязании в покоях Государыни в годы правления Кампё

В пору летних дождей

погружен в печальные думы,

одиноко сижу —

но куда же с кличем протяжным

полетела в ночи кукушка?..

(Ки-но Томонори)

154 Песня, сложенная на том же состязании

Ночь ли слишком темна?

С дороги ли сбилась во мраке? —

Все кружит и кружит

над моим печальным приютом,

безутешно кличет кукушка…

(Ки-но Томонори)

155 Песня, сложенная на том же состязании

Не увяли цветы

на ветках того мандарина,

где нашла ты ночлег, —

отчего же тогда, кукушка,

больше песен твоих не слышно?..

(Оэ-но Тисато)

156 Песня, сложенная на том же состязании

В эту летнюю ночь

прилечь я под утро собрался,

но кукушка во тьме

лишь однажды подала голос —

и уже рассвет наступает…

(Ки-но Цураюки)

157 Песня, сложенная на том же состязании

Только вечер прошел,

глядь, уже занимается утро.

Слишком ночь коротка —

оттого-то и причитает,

горько жалуется кукушка…

(Мибу-но Тадаминэ)

158 Песня, сложенная на том же состязании

Может быть, оттого,

что милый так долго блуждает

где-то в летних горах,

одинока и безутешна,

причитаешь ты, о кукушка?..

(Ки-но Акиминэ)

159 Без названия

Вновь кукушка поет —

не та ли, что в прошлое лето

прилетала сюда?

Так ли это, право, не знаю,

только голос как будто прежний…

(Неизвестный автор)

160 Сложил, слушая песню кукушки

В пору летних дождей

о чем ты горюешь, кукушка?

Отчего до утра

неумолчные твои песни

оглашают мглистое небо?..

(Ки-но Цураюки)

161 Сложил на пиршестве в Зале собраний [116]161 В Зал собраний знати ( сабураи ) допускались придворные 4–5 рангов. Сам Мицунэ имел 8-й ранг.
знати, когда попросили меня сочинить песню на тему «Ожидание кукушки»

Голос не подаст,

навестить нас не хочет кукушка —

хоть бы с горных вершин

донесло далекое эхо

отголоски песен желанных!..

(Осикоти-но Мицунэ)

162 Сложил, слушая в горах песню кукушки

Вот кукушка поет

на Сосновой горе — Мацуяма.

Песней заворожен,

ожидаю свидания с милой,

и любовью полнится сердце…

(Ки-но Цураюки)

163 Сложил, услышав, как поет кукушка в тех местах, где жил когда-то

И поныне еще,

должно быть, ей мило былое

память минувших лет —

прилетев в родное селенье,

так печально кличет кукушка…

(Мибу-но Тадаминэ)

164 Сложил, услышав пение кукушки

Позабыв, где твой дом

и откуда летишь, о кукушка,

в сей юдоли скорбей,

в жизни, бренной, как цвет уцуги,

со стенаньями ты влачишься…

(Осикоти-но Мицунэ)

165 Сложил при виде росы на лотосе

Духом светел и чист,

не подвластен ни грязи, ни илу,

лотос в темном пруду —

и не диво, что жемчугами

засверкала роса на листьях…

(Хэндзё)

166 Сложил на рассвете в ночь, когда особенно хороша была луна

В эту летнюю ночь

едва лишь стемнело, как снова

уж забрезжил рассвет —

знать бы, где в заоблачных далях

для луны приют уготован!..

(Киёхара-но Фукаябу)

167 С грустью сложил эту песню и послал соседу, который попросил дать ему гвоздик из моего сада

Разве знал я тогда,

как пылью забвенья покрыты,

в чей-то дом перейдут

те гвоздики вечного лета,

что у ложа цвели когда-то!..

(Осикоти-но Мицунэ)

168 Сложил в последний день шестой луны

Верно, там, в вышине,

где сменяется осенью лето,

на небесных путях

лишь с одной стороны небосвода

навевает прохладу ветер…

(Осикоти-но Мицунэ)

 

Свитки IV, V

Осенние песни

169 Сложил в первый день осени

То, что осень пришла,

почти незаметно для взора,

но покой мой смутил

и напомнил о переменах

этот шум налетевшего вихря…

(Фудзивара-но Тосиюки)

170 Сложил, сопровождая группу знатных вельмож, что отправились на прогулку к реке Камо [119]170 Камо — река в Хэйане (Киото).
в первый день осени

Свежий ветер с реки

дохнул, навевая прохладу, —

за волною волна

набегают чредой на берег

и с собою осень приносят…

(Ки-но Цураюки)

171 Без названия

Мне отраду принес

свежий ветер осенний с залива,

что впервые дохнул, —

и взлетает, вихрем подхвачен,

шлейф от платья милого друга…

(Неизвестный автор)

172 Без названия

Будто только вчера

сажали на поле рассаду —

быстро время прошло,

и уж рисовые колосья

шелестят под ветром осенним…

(Неизвестный автор)

173 Без названия

С той поры, как подул

впервые ветер осенний,

не проходит и дня,

чтобы я не стоял в ожиданье

там, на бреге Реки Небесной…

(Неизвестный автор)

174 Без названия

Если переплывет

через Реку Небесную милый

в утлой лодке твоей —

пожалей меня, перевозчик,

спрячь скорее от лодки вёсла!..

(Неизвестный автор)

175 Без названия

Видно, ей невтерпеж

по мосту из листьев осенних

перейти наконец

через воды Реки Небесной —

ждет Ткачиха ночь Танабата…

(Неизвестный автор)

176 Без названия

Долгожданная ночь,

ночь любви после долгой разлуки!

Пусть завесой туман

над Рекой Небесною встанет,

не пропустит зари рассветной…

(Неизвестный автор)

177 Сложил за одного из вельмож в седьмую ночь седьмой луны, когда Государь повелел всем придворным представить свои стихи

Эту ночь я бродил

по отмелям в поисках брода

на Небесной Реке —

но все так же пенятся волны,

а рассвет совсем уже близок…

(Ки-но Томонори)

178 Песня с поэтического состязания, состоявшегося в ту же пору в покоях Государыни

Неужели и впрямь

долгожданная ночь Танабата

встречи нам не сулит —

даже нынче волны речные

не дадут переправиться к милой?!

(Фудзивара-но Окикадзэ)

179 Сложил в седьмую ночь седьмой луны (на том же поэтическом состязании)

Им свиданье дано

раз в году — лишь в ночь Танабата.

Как же мало ночей

провели влюбленные вместе,

разделив счастливое ложе!..

(Осикоти-но Мицунэ)

180 Сложил в седьмую ночь седьмой луны

Как же может любовь

пережить этот год бесконечный,

словно длинная нить

под рукою Девы-Ткачихи,

ждущей праздника Танабата?..

(Осикоти-но Мицунэ)

181 Без названия

Коль не встретимся мы

в долгожданную ночь Танабата,

снова милого ждать

мне придется долгие луны —

целый год не будет свиданья…

(Сосэй)

182 Сложил на рассвете в седьмую ночь седьмой луны

Час прощанья настал —

хоть через Небесную Реку

я еще не плыву,

но скорблю о скорой разлуке,

и от слез рукава намокли…

(Минамото-но Мунэюки)

183 Сложил в восьмой день седьмой луны

Снова с этого дня

буду год нетерпеньем томиться,

ожидая ту ночь,

что вчера еще обещала

радость скорой желанной встречи…

(Мибу-но Тадаминэ)

184 Без названия

Облетела листва,

и видно, как лунные блики

меж деревьев скользят, —

значит, сердцу неся растраву,

в самом деле приходит осень…

(Неизвестный автор)

185 Без названия

Оттого, что везде

увяданием осени веет,

я все больше скорблю

о своей безрадостной доле

в быстротечном суетном мире…

(Неизвестный автор)

186 Без названия

Не ко мне одному

приходит унылая осень —

но едва заведут

свою песнь сверчки и цикады,

как нахлынут мрачные думы…

(Неизвестный автор)

187 Без названия

Всюду, всюду сквозит

уныние осени поздней —

и в багряной листве,

что уже опадает с кленов,

вижу я предвестье исхода…

(Неизвестный автор)

188 Без названия

Не из трав полевых

мое одинокое ложе —

но слезами росы

окропила его сегодня

эта ночь, несущая осень…

(Неизвестный автор)

189 Песня с поэтического состязания в покоях принца Корэсады

Хоть во все времена

печали нас не покидают,

но осенняя ночь

неизбывной веет тоскою

и плодит бессонные думы…

(Неизвестный автор)

190 Сложил в Каннариноцубо, [123]190 Каннариноцубо (или Сихося) — один из павильонов императорского дворца в северо-западной части резиденции.
когда придворные собрались там, чтобы сочинять стихи, скорбя о проходящей осенней ночи

Сколь печально смотреть

на тех, кто собрался сегодня

провести эту ночь,

не смыкая глаз до рассвета,

предаваясь тоскливым думам!..

(Осикоти-но Мицунэ)

191 Без названия

Под осенней луной

облака белеют во мраке —

и один за другим

пролетают дикие гуси,

в поднебесье крыльями машут…

(Неизвестный автор)

192 Без названия

Вот уж полночь близка,

сгущаются тени ночные —

краткий сон мой спугнув,

под блуждающей в небе луною

перелетные гуси кличут…

(Неизвестный автор)

193 Сложено на поэтическом состязании в покоях принца Корэсады

Созерцаю луну

и вижу в безрадостном свете

весь наш суетный мир —

не меня одного сегодня

осенила печалью осень…

(Оэ-но Тисато)

194 Сложено на том же поэтическом состязании

Не затем ли луна

так ярко сияет сегодня

там, в просторах небес,

чтоб и листья лунного лавра

занялись багрянцем осенним?..

(Мибу-но Тадаминэ)

195 Слагаю стихи о луне

Так сияет луна

во мраке ночи осенней,

что, пожалуй, и впрямь

можно нынче идти без опаски

через гору Мрака — Курабу…

(Аривара-но Мотоката)

196 Сложил, когда при посещении одного дома услышал верещание кузнечика

О кузнечик в саду!

Не надо, не пой так печально —

ведь сильнее, чем ты,

я тоскую, и скорбные думы,

как осенние ночи, долги…

(Фудзивара-но Тадафуса)

197 Сложено на поэтическом состязании в покоях принца Корэсады

О цикады в полях,

что ночью осенней поете

от зари до зари,

разве ваша печаль сравнится

с неизбывной моей печалью!..

(Фудзивара-но Тосиюки)

198 Без названия

Может быть, оттого,

что хаги увяли, поблекли

на осеннем лугу, —

как и я, не уснет кузнечик,

безутешно всю ночь рыдает…

(Неизвестный автор)

199 Без названия

Как она холодна,

роса этой ночью осенней!

На увядшем лугу

причитают жалобным хором

замерзающие цикады…

(Неизвестный автор)

200 Без названия

Дом в селенье родном,

где томлюсь и тоскую в разлуке,

зарастает травой —

как печально сверчок напевает

гам, в поблекшей «траве ожиданья»!..

(Неизвестный автор)

201 Без названия

Я в осенних лугах

заблудился, и к дому дороги

нынче уж не найти —

разве только сверчок сосновый

мне подскажет место ночлега…

(Неизвестный автор)

202 Без названия

На осеннем лугу

сверчка соснового голос —

что ж, отправлюсь туда

и узнаю, уж не меня ли

ожидает он с нетерпеньем…

(Неизвестный автор)

203 Без названия

Близ жилья моего,

где листва, облетевшая с кленов,

густо выстлала сад,

в ожиданье чьего прихода

так распелся сверчок сосновый?..

(Неизвестный автор)

204 Без названия

Вдруг в саду раздались

напевы вечерней цикады,

и подумалось мне,

что, должно быть, солнце уж село.

Оказалось — тень от вершины…

(Неизвестный автор)

205 Без названия

На закате меж гор

только голос вечерней цикады

одиноко звенит —

уж давно никто, кроме ветра,

навестить меня не приходит…

(Неизвестный автор)

206 Слагаю песню о первых гусях

Их я, право, не ждал,

всю ночь тоскуя о милой, —

но откуда-то вдруг

первый клич гусей перелетных

на рассвете в облачном небе!..

(Аривара-но Мотоката)

207 Песня, сложенная на поэтическом состязании в покоях принца Корэсады

Вихрь осенний примчал

голоса гусей перелетных,

первых в этом году, —

от кого же из дальних весей

донесли они нынче вести?..

(Ки-но Томонори)

208 Без названия

В щебет птиц полевых,

что звучит за воротами дома,

примешался с утра

грустный клич гусей перелетных,

принесенный издали ветром…

(Неизвестный автор)

209 Без названия

Слишком рано звучат

голоса гусей перелетных —

ведь листва на ветвях,

что покрыта светлой росою,

не сменила еще окраски…

(Неизвестный автор)

210 Без названия

В вешней дымке, как сон,

исчезли бесследно когда-то

крики диких гусей,

а сегодня нежданно снова

донеслись сквозь туман осенний…

(Неизвестный автор)

211 Без названия

Нынче мочь холодна —

оденусь-ка я потеплее,

буду слушать сквозь сон

перекличку стаи гусиной

над лугами увядших хаги…

(Неизвестный автор)

Говорят, что песню эту сложил Какиномото-но Хитомаро.

212 Песня, сложенная на поэтическом состязании в покоях Государыни в годы правления Кампё

На осеннем ветру

сквозь скрип корабельных уключин

из небесной дали

раздастся над парусами

перелетных гусей перекличка…

(Фудзивара-но Суганэ)

213 Сложил, слушая клич перелетных гусей

Тяжкой думой объят

о горестях этой юдоли,

ночь за ночью не сплю —

раздаются в осеннем небе

голоса гусей перелетных…

(Осикоти-но Мицунэ)

214 Песня, сложенная на поэтическом состязании в покоях принца Корэсады

В этом горном краю

так веет тоскою осенней!

Я грущу по ночам,

до рассвета глаз не смыкаю —

зов оленя будит округу…

(Мибу-но Тадаминэ)

215 Песня с того же состязания

В горных падях олень,

ступая по листьям опавшим,

так призывно трубит —

и, внимая дальнему зову,

я осенней грусти исполнен…

(Неизвестный автор)

216 Без названия

Созерцаю в тоске

цветенье осеннее хаги —

у подножья горы

отдается эхом далеким

одинокий призыв оленя…

(Неизвестный автор)

217 Без названия

Я не вижу его,

оленя, что заросли хаги

топчет где-то в горах,

но пронзительно и печально

раздастся зов одинокий…

(Неизвестный автор)

218 Песня, сложенная на поэтическом состязании в покоях принца Корэсады

На осенних лугах

раскрылись соцветия хаги —

верно, скоро уже

свой призывный голос возвысит

и олень на горе Такасаго…

(Фудзивара-но Тосиюки)

219 Сложил на осеннем лугу, где некогда встречался с милой

Вновь осенней порой

я вижу соцветия хаги

все на тех же ветвях —

и, как прежде, сжимается сердце,

и ничто, ничто не забыто!..

(Осикоти-но Мицунэ)

220 Без названия

За цветами вослед

блекнут листья хаги осенних —

с этих пор, как и мне,

нелегко им будет, наверно,

коротать холодные ночи…

(Неизвестный автор)

221 Без названия

Капли светлой росы

на соцветиях хаги близ дома,

где грущу о былом, —

или то перелетные гуси

обронили слезы, прощаясь?..

(Неизвестный автор)

222 Без названия

Хаги и светлой росе.

Я капли на нить, словно жемчуг,

захотел нанизать,

но исчезли они бесследно —

на ветвях любуйся росою!..

(Неизвестный автор)

Говорят, что песня эта сложена императором Нара.

223 Без названия

Стоит ветку сорвать —

и светлая россыпь погибнет,

капли сгинут навек.

Под росой рассветной склонились

до земли осенние хаги…

(Неизвестный автор)

224 Без названия

По осенним лугам,

где хаги цветы опадают,

побреду наугад,

в росном инее вымочив платье,

невзирая на сумрак вечерний…

(Неизвестный автор)

225 Сложено на поэтическом состязании в покоях принца Корэсады

Уж не жемчуг ли то? —

На осеннем лугу затаившись

в многоцветии трав,

капли светлой росы пронизала

паутины тонкая нитка…

(Фунъя-но Асаясу)

226 Без названия

О «девица-цветок»,

названием дивным плененный,

я срываю тебя —

но молю, никому ни слова

о моем постыдном деянье!..

(Хэндзё)

227 Сложил при виде цветов патринии, растущих на горе Мужей, когда отправился в Нару к архиепископу Хэндзё

О «девицы-цветы»!

С грустью глядя на них, прохожу я

и вздыхаю о том,

как, должно быть, цветам отрадно

на горе Мужей распускаться…

(Фуру-но Имамити)

228 Сложено на поэтическом состязании в покоях принца Корэсады

На осеннем лугу

поищу я сегодня ночлега.

О «девицы-цветы»!

Имя ваше влечет, чарует,

хоть не время нынче для странствий…

(Фудзивара-но Тосиюки)

229 Без названия

О «девицы-цветы»!

Если с вами я ночь скоротаю

на осеннем лугу —

как бы завтра слава дурная

обо мне не пошла по свету…

(Оно-но Ёсики)

Песни [230–236] с поэтического состязания в Судзаку-ин, [134]230 Cудзаку-ин — резиденция императора Уда в период составления антологии «Кокинвакасю». Это утаавасэ состоялось осенью 898 года. В другом варианте называется Тэдзи-но-ин оминаэси авасэ (другое название того же места).
посвященного цветам патринии

230

О «девицы-цветы»,

что клонитесь нынче под ветром

на осеннем лугу!

Расскажите, где ваш избранник,

тот, к кому склоняется сердце…

(Фудзивара-но Токихира)

231

Лишь осенней порой

недолго любуюсь я вами,

о «девицы-цветы»! —

Не растете вы, к сожаленью,

у Реки Небесной, на звездах…

(Фудзивара-но Садаката)

232

О «девицы-цветы»!

Отчего вы так рано опали?

Свет ли вам надоел?

Но к чему спешить, если осень все равно никого не минет…

(Ки-но Цураюки)

233

О «девицы-цветы»!

Тот олень, что, к подруге взывая,

одиноко трубит, —

разве вас он видеть не хочет

в тех лугах, где сам обитает?..

(Осикоти-но Мицунэ)

234

О «девицы-цветы»!

С луга горного ветер осенний

ароматы донес —

пусть для взора вы недоступны,

я по запаху вас узнаю…

(Осикоти-но Мицунэ)

235

Верно, тягостно вам

всегда быть доступными взорам,

о «девицы-цветы»!

Не затем ли в осеннем тумане

вы скрываетесь неизменно?..

(Мибу-но Тадаминэ)

236

О «девицы-цветы»!

Чем здесь одному любоваться,

лучше было бы мне

посадить вас в саду близ дома,

чтобы там наслаждаться красою…

(Мибу-но Тадаминэ)

237 Сложил при виде цветка патринии, посаженного возле дома, который я навестил

О «девица-цветок»,

как твой вид сиротлив и печален!

Одиноко стоишь

у покинутого жилища,

чей хозяин в краю далеком…

(Принц Канэми)

238 Песня, сложенная в годы правления Кампё по случаю возвращения придворных, служащих императорской канцелярии, с прогулки, когда вместе с ними отправлялся любоваться цветами на лугу Сага

Разве дивной красой

мы пресытились — коль возвратились?

О «девицы-цветы»!

Ведь уснуть мы могли бы нынче

посреди душистого луга…

(Тайра-но Садафун)

239 Песня, сложенная на поэтическом состязании в покоях принца Корэсады

Кто сюда приходил?

Чьи «пурпурные шаровары»

расцвели на лугу?

Каждый год порою осенней

аромат цветенья вдыхаю…

(Фудзивара-но Тосиюки)

240 Песня-послание о «пурпурных шароварах»

Словно память о нем

те «пурпурные шаровары» —

память встречи ночной.

Позабуду ли благоуханье,

что когда-то цветы струили?!

(Ки-но Цураюки)

241 Слагаю песню о «пурпурных шароварах»

На осеннем лугу

откуда-то ветер доносит

дух цветов полевых —

кто же снял и в нолях развесил

эти «пурпурные шаровары»?..

(Сосэй)

242 Без названия

Нет, не стану сажать

мискант у себя подле дома —

ведь осенней порой

вид поникших долу колосьев

бередит печальные думы…

(Тайра-но Садафун)

243 Песня, сложенная на поэтическом состязании в покоях Государыни в годы правления Кампё

То цветущий мискант

колышется неторопливо

над пожухлой травой —

будто луг в наряде осеннем

рукавами призывно машет…

(Аривара-но Мунэяна)

244 Песня с того же поэтического состязания

Разве только меня

чарует вечер осенний?

Трель во мраке звенит —

на лугу меж цветов гвоздики

неумолчно поет кузнечик…

(Сосэй)

245 Без названия

Мне казалось весной,

что одна лишь трава неизменно

зеленеет в полях, —

но великое разнотравье

расцветила цветами осень…

(Неизвестный автор)

246 Без названия

Меж цветов полевых,

что в поблекшей траве распустились

на осеннем лугу,

я предамся отрадным думам —

не судите меня за это!..

(Неизвестный автор)

247 Без названия

Цветом «лунной травы»

я платье сегодня окрашу

на осеннем лугу —

даже если, в росе намокнув,

и поблекнет парча наутро!..

(Неизвестный автор)

248 Когда император Нинна еще был принцем, он однажды заночевал в доме у матери Хэндзё, возвращаясь с прогулки после любования водопадом Фуру. [138]248 Водопад Фуру находится в г. Тэнри, префектура Нара.
Сад же в том доме являл собою подобие осеннего луга. Тогда-то во время беседы Хэндзё сложил эту песню

Может быть, оттого

что селенье давно обветшало

и состарились все,

нынче кажется весь палисадник

продолженьем осеннего луга…

(Хэндзё)

249 Песня, сложенная на поэтическом состязании в покоях принца Корэсады

Ветер, прянувший с гор,

деревьям несет увяданье

и траве на лугах —

не случайно вихрь осенний

называют «свирепой бурей»…

(Фунъя-но Ясухидэ)

250 Песня с того же состязания

Уж поблекла давно

окраска травы и деревьев —

только белым цветам

на волнах в бушующем море,

как всегда, неведома осень…

(Фунъя-но Ясухидэ)

251 Сложено для осеннего поэтического состязания

На горе Токива

багрянцем не тронуты клены —

только издалека

вдруг повеет духом осенним

налетевший с посвистом ветер…

(Ки-но Ёсимоти)

252 Без названия

Разошелся туман —

и клики гусей перелетных

раздаются с утра

в Катаока, над долом Асита,

где багрянцем алеют клены…

(Неизвестный автор)

253 Без названия

Хоть еще далеко

до ливней холодных, осенних,

до десятой луны,

но в лесу на горе Каинаби

уж листва желтеет и блекнет…

(Неизвестный автор)

254 Без названия

Что скорбеть о листве

на кленах по склонам Каинаби! —

И священной горе

все равно, я знаю, не минуть

дней осеннего увяданья…

(Неизвестный автор)

255 В годы правления Дзёган перед дворцовым павильоном Рёки-дэн росло дерево сливы. Песня была сложена, когда придворные вельможи стали сочинять стихи о тронутых осенним увяданием листьях, что появились на ветвях сливы с западной стороны

Лишь с одной стороны

сегодня на деревце сливы

пожелтела листва —

но ведь с запада и приходит

что ни год печальная осень…

(Фудзивара-но Катион)

256 При виде осенних листьев на горе Отова по пути в храм Исияма

С того первого дня,

как ветер осенний повеял,

на Отова-горе,

от подножья и до вершины,

вся листва сменила окраску…

(Ки-но Цураюки)

257 Песня, сложенная на поэтическом состязании в покоях принца Корэсады

Как случиться могло,

что прозрачные, светлые капли

предрассветной росы

вдруг придали сотни оттенков

разноцветным листьям осенним?..

(Фудзивара-но Тосиюки)

258 Песня с того же состязания

То ли это роса,

что выпала ночью осенней,

то ли травы в полях

так окрасились нынче слезами,

что роняют дикие гуси…

(Мибу-но Тадаминэ)

259 Без названия

Верно, капли росы,

что всеми цветами играют,

и в далеких горах

расцветили тысячей красок

на ветвях осенние листья…

(Неизвестный автор)

260 Cложено в окрестностях горы Мору

Здесь, на Мору-горе,

от росной прозрачной капели,

от холодных дождей

сверху донизу на деревьях

вся листва пошла желтизною…

(Ки-но Цураюки)

261 Осенняя песня

Ни роса, ни дожди,

казалось, не в силах проникнуть

сквозь зеленый покров —

отчего ж гора Касатори

заалела нынче багрянцем?..

(Аривара-но Мотоката)

262 Придя на поклонение в храм, сложил эту песню при виде алых листьев, украсивших ограду

И могучим богам

не под силу осень отсрочить —

вот уж зелень лиан,

что увили ограду храма,

в свой черед желтеет и блекнет…

(Ки-но Цураюки)

263 Песня, сложенная на поэтическом состязании в покоях принца Корэсады

Под осенним дождем

листва на горе Касатори,

словно зонтик, блестит

и роняет отблеск багряный

на рукав дорожного платья…

(Неизвестный автор)

264 Песня, сложенная на поэтическом состязании в покоях Государыни в годы правления Кампё

Не опали еще

осенние листья с деревьев —

но уже их красу

я оплакиваю безутешно,

созерцая густой багрянец…

(Неизвестный автор)

265 Отправившись в край Ямато, сложил эту песню при виде тумана, укрывшего гору Сахо

Алых листьев парча

для кого-то украсила горы,

но осенний туман,

растекаясь вдали клубами,

склоны Сахо от глаз скрывает…

(Ки-но Томонори)

266 Песня, сложенная на поэтическом состязании в покоях принца Корэсады

Ах, осенний туман!

Не клубись нынче утром, рассейся —

дай хоть издалека

поглядеть на вершину Сахо,

на убор тех дубов багряный…

(Неизвестный автор)

267 Осенняя песня

Здесь, на Сахо-горе,

чуть тронуты краской пунцовой,

зеленеют дубы —

но уже повсюду, повсюду

проступает поздняя осень…

(Саканоэ-но Корэнори)

268 Песня, отосланная с цветами хризантем, что попросил один знакомый для своего сада

Коль посадишь цветы,

они расцветут непременно,

только осень придет,

и пускай лепестки опадают,

лишь бы корни в земле не сохли!..

(Аривара-но Нарихира)

269 Сложено в годы правления Кампё в ответ на высочайшее повеление сочинить песню о хризантемах

Те цветы хризантем,

что под вечер в горах распустились

над грядой облаков,

по ошибке принял я нынче

за сияющие созвездья…

(Фудзивара-но Тосиюки)

Эта песня, как полагают, была сложена по высочайшему повелению и преподнесена Государю еще до того, как автор был произведен в вельможи высшего ранга.

270 Песня, сложенная на поэтическом состязании в покоях принца Корэсады

Для прически своей

сорву я цветок хризантемы,

весь покрытый росой, —

пусть же дольше длится сиянье

этой осени, вечно юной!..

(Ки-но Томонори)

271 Песня, сложенная на поэтическом состязании в покоях Государыни в годы правления Кампё

С той поры, как весной

посадил я тебя, хризантема,

долго ждать мне пришлось —

но не чаял тебя увидеть

в час осеннего увяданья…

(Оэ-но Тисато)

272 Песня, что была приложена к хризантемам, высаженным в песчаную почву на подносе для поэтического состязания по случаю Праздника Хризантем в те же годы правления [Кампё]. Тема — «Хризантемы на песчаном побережье Фукиагэ»

Что колышется там,

над песчаной косой Фукиагэ,

на осеннем ветру? —

То ли белые хризантемы,

то ли пенные волны прибоя…

(Сугавара-но Митидзанэ)

273 Сложено на тему «Человек подходит к жилищу отшельника, пробираясь через хризантемы»

На тропинке в горах

хризантемы росою прозрачной

увлажнили подол —

и за время, что сохло платье,

пролетели тысячелетья…

(Сосэй)

274 Сложено на тему «Ожидая встречи среди цветущих хризантема

Я свиданья ждала,

хризантемами в поле любуясь,

и цветы вдалеке

мне казались уж не цветами —

рукавами одежд белотканых…

(Ки-но Томонори)

275 Сложено о хризантеме, растущей на берегу пруда Оосава

Мне казалось, цветок

над водой одиноко склонился, —

кто же это успел

посадить еще хризантему

там, на дне пруда Оосава?..

(Ки-но Томонори)

276 В думах о быстротечной жизни сложил, созерцая хризантемы

Что ж, доколе цветут

и струят аромат хризантемы,

я прическу свою

что ни день украшаю цветами,

хоть мой век еще быстротечней…

(Ки-но Цураюки)

277 О хризантеме

Коли сердце велит,

пожалуй, сорву хризантему —

этот белый цветок,

что, морозным инеем тронут,

одиноко растет у дороги…

(Осикоти-но Мицунэ)

278 Песня, сложенная на поэтическом состязании в покоях принца Корэсады

Этой осенью вновь

нас дважды красою чаруют

хризантемы в саду:

прежде — пышным своим цветеньем,

ныне — прелестью увяданья…

(Неизвестный автор)

279 Сложил в ответ на повеление сочинить песню, дабы преподнести ее с цветами хризантем прежнему Государю [153]279 Прежний Государь — ушедший в монашество, по обычаю, Государь-инок, бывший император Уда.
Храм Ниннадзи в Хэйан служил временной резиденцией императора Уда.
в храме Ниннадзи

Вот и время пришло.

Поздней осенью взор мой чаруют

хризантемы в саду —

оттого, что слегка поблекли,

стали краски еще прекрасней…

(Тайра-но Садафун)

280 Сложил, пересадив к себе хризантему из другого сада

Хризантемы цветок

в благодатную пору цветенья

я к себе перенес,

оторвал от родного дома —

оттого и поблекла окраска…

(Ки-но Цураюки)

281 Без названия

Там, на Сахо-горе,

уж недолго багряной листвою

красоваться дубам —

а пока даже лунные блики

будто шепчут в ночи: «Любуйся!»

(Неизвестный автор)

282 Сложил эту песню, на время удалившись [154]282 Сэкио удалился в обитель Дзэнриндзи на горе Хигасияма и получил прозвище «Господин с Восточной горы».
от двора в горное селенье

Верно, в горной глуши,

по распадкам и кручам осенним,

уж опали давно

те багрянцем одетые клены,

не дождавшись желанного солнца…

(Фудзивара-но Сэкио)

283 Без названия

По теченью плывут

в водах Тацуты алые листья,

прилетевшие с гор.

Отойдет от берега лодка —

и порвется полог парчовый…

(Неизвестный автор)

<Приписывается императору Нара.>

284 Без названия

По теченью плывут

в водах Тацуты алые листья —

верно, там, вдалеке,

на священной горе Мимуро,

поливает ливень осенний…

(Неизвестный автор)

<В другом варианте:

По теченью плывут

в водах Асуки [156]284 Река Асука находится в префектуре Нара, в уезде Такаити. Славится быстрым и извилистым течением.
алые листья…>

285 Без названия

Без конца я готов

любоваться листвою осенней,

что так сердцу мила, —

о, постой же, яростный ветер,

с горных круч не спеши примчаться!..

(Неизвестный автор)

286 Без названия

Схожа участь моя

с плачевной и жалкой судьбою

той осенней листвы,

что кружит под порывами ветра

и в безвестности исчезает…

(Неизвестный автор)

287 Без названия

Вот и осень пришла.

Осыпан листвою опавшей

мой печальный приют —

и никто не заходит в гости,

протоптав меж листьев тропинку…

(Неизвестный автор)

288 Без названия

Не пойти ли опять,

пробираясь меж листьев опавших,

в те места, где бывал? —

На тропинку гляжу печально,

что укрыта алой листвою…

(Неизвестный автор)

289 Без названия

Свет осенней луны

над горами разлит в поднебесье —

может быть, лишь затем,

чтобы нам показать воочью,

сколько листьев уже облетело…

(Неизвестный автор)

290 Без названия

В разнотравье лугов

проступили осенние краски.

Друг за другом летят,

опадают листья с деревьев

под студеным дыханьем ветра…

(Неизвестный автор)

291 Без названия

Так непрочна она,

парча алых листьев осенних!

Только иней с росой

наконец-то выткут узоры,

как уже все порвалось, распалось…

(Фудзивара-но Сэкио)

292 Сложено под сенью дерев в храме Урин-ин

И под сенью дерев,

где ищет убежище путник

от волнений мирских,

не найти, как видно, покоя —

опадают, кружатся листья…

(Хэндзё)

293 Сложено на тему «Осенние листья плывут по течению реки Тацуты»» при созерцании картины на ширме в покоях Государыни Нидзё, когда она называлась Родительницей наследника престола

По теченью реки

примчало осенние листья

в эту гавань — и вот

будто впрямь багряным прибоем

набегают волны морские…

(Сосэй)

294 [На ту же тему]

С незапамятных лет

никогда не видали такого,

с Века грозных богов —

речка Тацута по теченью

сплошь покрыта густым багрянцем…

(Аривара-но Нарихира)

295 Песня, сложенная на поэтическом состязании в покоях принца Корэсады

Не найти той тропы,

по которой прошел я недавно, —

на горе Курабу

занесло все пути-дороги

облетевшей с дерев листвою…

(Фудзивара-но Тосиюки)

296 Песня с того же состязания

Я осенней порой

на священную гору Мимуро

по тропинке бреду —

будто рвется парчовый полог,

осыпаются листья с кленов…

(Мибу-но Тадаминэ)

297 Сложил, намереваясь отправиться собирать осенние листья в Северных горах

Где-то в горной глуши,

недоступные взорам прохожих,

облетают с дерев

мириады листьев багряных,

став парчовым нарядом ночи…

(Ки-но Цураюки)

298 Осенняя песня

Собирается в путь

по осени Тацута-дева —

и всесильным богам

отсылает свои молитвы

с мириадами алых листьев…

(Принц Канэми)

299 Сложил при виде осенних листьев, когда жил в селенье Оно

Вдруг почудилось мне —

то листки со словами молений,

а не листья летят,

и тогда из хижины горной

потянуло опять в дорогу…

(Ки-но Цураюки)

300 Сложил, перевалив через гору Каинаби, при виде осенних листьев, плывущих по течению реки Тацуты

Вот и осень пришла,

перейдя через гору Каннаби,

и на водную гладь

в речке Тацута листья ложатся,

как листки со словами молений…

(Киёхара-но Фукаябу)

301 Песня, сложенная на поэтическом состязании в покоях Государыни в годы правления Кампё

Белопенной волной

подхвачены алые листья —

представляется мне,

будто это лодки рыбачьи