Некоторые события 6-7 ноября 1997 года. (Продолжение, до времени «Ч»)

Время третьего, наиболее продолжительного (восемьдесят одна секунда – работало не менее ста тысяч секундомеров в исследовательских центрах, университетских лабораториях, на военных объектах, у энтузиастов-любителей, у находящихся в готовности экспертных групп высших политических и религиозных кругов) «удара тьмы» – 17 часов 22 минуты по Гринвичу, 7 ноября.

При анализе последствий как первого, так и – особенно – второго «ударов» были высказаны мнения, что на непосредственный ход времени «удары» влияния не оказали. Механические и электронные часы, эталонные хронометры, основанные на процессе распада радиоизотопов, медицинские и декоративные песочные, музейные клепсидры – ни одни из них хода не нарушили, а имевшие отклонения такими же их и сохранили.

Что продолжительность «ударов» может измеряться, утвердило мнение о сохранимости времени.

Еще один неправильный вывод, но давший хоть слабое утешение.

Паника в крупных городах, в мировых столицах. Жители покидают города. Картины на исходящих магистралях напоминают сцены самоутопления леммингов. В Нью-Йорке поднята история с радиопостановкой Орсона Уэллса в 1958 году по роману Герберта Уэллса «Война миров». Радиоспектакль был принят слушателями за действительный репортаж о высадке марсианского десанта. Раскопавший неудачное сравнение телекомментатор дружно осмеян. Смех получился горький: для объяснения происходящего пока не выдвинуто ни единой мало-мальски внятной гипотезы.

«Никаких следов применения известных видов оружия массового поражения – химического, бактериологического, психотронного, волнового».

Мнения экспертов.

«Никаких подтверждений активизации международных террористических организаций, отдельных экстремистских групп, теоретически способных оказать нажим в требуемую им сторону на военные и политические круги стран, теоретически могущих обладать возможностями для подобных демонстраций планетарного масштаба».

Перекрестные мнения разведок,

спецслужб, дипломатических каналов

и институтов.

Еще одна печальная параллель. Трагедия в атомных убежищах Осло заставила вспомнить черный день в середине пятидесятых годов. Тогда в ходе учения по гражданской обороне из-за отказа вентиляционного оборудования и в последовавшей давке погибло более двух тысяч человек. К полуночи 7-го цифра сорокапятилетней давности перекрыта более чем втрое. Объяснения, что заставило людей набиваться в убежища теперь, никто из уцелевших не дал.

Третий «удар» на семьсот восемьдесят пять суток и несколько часов придвинул для всех земных компьютеров приход третьего тысячелетия, которого, как было заранее известно, электронные мозги человечества воспринять не могли. Появление роковых двух нолей теперь произойдет по истечении этого, последнего – по мнению компьютеров – дня двадцатого века.

Вслед за Сириусом начали смещаться спектры других звезд. Пока неразличимые человеческим глазом, но уже фиксированные изобретенными человеческим умом приборами, изменения ломали диаграмму Герцшпрунга – Рессела. Главная звездная последовательность покачнулась вверх и в сторону. Как будто водород звезд в триллионы раз быстрее стал превращаться в гелий. Ярко-голубой цвет «выгорания» был готов обратиться в красный умирающего гиганта; это, впрочем, также случиться не успело.

Сразу двое монахов служителей в храме Гаутамы Будды Шакья Муни в Лхаканге сошли с ума. По их утверждению, они видели, как священные барабаны

с именами Бога сами поворачивались и вставали так, что начертанные письмена складывались в единое слово. Монахи прочли слово, но повторить его не смогли, барабаны же были ими повернуты вновь. Оба, будучи разведены по разным помещениям и оставлены под неусыпным надзором, умерли через час, одновременно, в позе «самадхи», и лица обоих были просветлены и обращены во внутреннее созерцание. У обоих инсульт.

Правительства многих стран обратились к населению с предложениями сохранять Спокойствие и не поддаваться панике. Уверенный тон обращения подействовал мало.

Словно призраки былых драм возвратились из памяти человечества. Пока это были отдельные проявления, и охватить всю картину было некому да и некогда.

Второй раз (первый зарегистрирован в середине века, информация достоверна, показания свидетелей, вещественные доказательства, материалы отобраны, проверены, закрыты) поднялся из пучины погибший «Титаник». На сей раз все одиннадцать его ярусов, трюмы, бойлерные, помещения команды, склады – безлюдны и пусты.

Локаторы берегового базирования, космическая служба спасения отметили появление между островами Сарема и Готландом в Балтийском море крупного объекта, по-видимому, многотоннажного судна, которого здесь только что не было. Радиостанции приняли сигнал «СОС», название судна и координаты, никакого отношения к действительному нахождению объекта не имеющие.

Паром «Эстония», всплывший за много миль от места своей первой гибели, факт которой, кстати, предсказывался группой астрологов под руководством Чудинова, тогда официального статуса не имевшей, вновь принял через сорванные загрузочные ворота свои тысячи тонн воды, вновь перевернулся и вновь затонул.

На «Эстонии» пассажиры и экипаж – были.

В отремонтированных и возведенных заново зданиях и сооружениях на местах прошедших относительно недавно землетрясений отмечено появление трещин, вылетают стекла, обрушиваются перекрытия. Мехико и Ташкент, горы Армении и Сахалин, Румыния и остров Хонсю. Повреждения повторяют имевшие место в прошлом до идентичности. Сейсмическая активность повсюду в норме, никаких всплесков. Появившиеся признаки пока не превышают последствий 3-5-балльного толчка, но люди бегут.

Время «Ч» еще не наступило.

– Самое время, – сказал Михаил, прогнав перед собой светящиеся строчки информации, – открывать карты. При известной любви к избитым выражениям, это – наиболее подходящее. Итак, господа… «Я вижу лица, напоминающие дни опасности и веселья, случайностей, похождений, тревог, дел и радости…» и чего-то там еще. Или все? Все. Конец цитаты. Не обращайте внимания, мне просто бывает немножко весело. Начнем сначала. Итак.

Ветров Роман Петрович. Специальность: суггестивное воздействие. По образованию врач-психиатр. Последние одиннадцать лет от лечебной деятельности совершенно отошел. Занят выполнениями заказов на внушение, исходящих от лиц правящей и коммерческой элиты, на устранение соперников, а также устройство сделок, успеха в выборных кампаниях, соглашений вплоть до международных открытых и тайных договоров. Основной применяемый прием: внушение на срок. Работает почти всегда опосредованно, через «вторичные признаки следа», через информполе, по фотографиям, даже устной информации. Специальной аппаратурой пользуется, но лишь как вспомогательным средством. Зачастую берет заказы как одной, так и противоположной стороны, и ему сходит с рук: слишком ценен. На заметке спецслужб находится более двадцати лет, со времени своих первых опытов по лечению дефектов речи, антиникотиновому и антиалкогольному кодированию в Одессе, где работал с начала семидесятых, по окончании Харьковского мединститута. За годы значительно повысил свою мощь. Навстречу предложениям криминальных структур идет редко, через сложную систему посредников, предпочитая работать с легальными клиентами. Последние четыре-пять лет, когда мафиозные структуры обозначились и стабилизировались, работает только с Организацией, известной также, как Синдикат или Корпорация, – тонкая элитарная прослойка особо посвященных владельцев киллер-клубов связывающая по вертикали все конторы этого толка в стране. От неоднократных предложений: подвергнуться исследованиям своего дара уклоняется. Если бы не чрезвычайная сила воздействия, которая к тому же прогрессирует, ничего принципиально нового как аномал из себя не, представляет. Турсунов Алан Тогоевич. Обратная ситуация. Уроженец Ташкента, из семьи партработника. Паранормальные свойства: односторонняя телепатия, способность воспринять не только поток сознания субъекта, но и его физиологические сигналы. Экстраполянт. Способен контактировать с ментальным потоком, движущимся по обратному вектору, то есть предвидеть будущее, по крайней мере те события, которые затронут большие общественные массы, а значит, вызовут значительную волну ментальных возмущений. Судим единожды, афера с хищением в особо крупных масштабах, освобожден досрочно, благодаря покровителям дело было пересмотрено, статья заменена на подпадающую под амнистию, а также «за примерное поведение». Образование неоконченное среднее. Владелец частной клиники по лечению психических расстройств. После того как попал в поле зрения контрразведки в связи со Вторым Среднеазиатским делом, активно и втайне даже от всех остальных здесь присутствующих сотрудничает со службой безопасности. При том, основное занятие – должность советника-посредника в наркосделках Среднеазиатского региона. Владелец крупной недвижимости в Эмирате Шарджа, на Кипре, в Лондоне. Самый из присутствующих обеспеченный человек. Личный друг Президента Узбекистана. Помощник резидента Российской разведки в этой стране. Незаурядная личность. Катюшенкова Антонина Тарасовна. По материнской линии – из полесских ведьм. На северозападе России осела прочно после Чернобыльский катастрофы, переехав из Речицы, что под Гомелем. Свои незаурядные способности к экстрасенсорному поиску окружила кучей блестящей мишуры, вызывающей даже среди ее приближенных ироническое недоумение, мистическим шаманизмом, граничащим с откровенным шарлатанством. На самом деле – чрезвычайно целеустремленный и жесткий человек. Добившись прочного положения и наладив бизнес «магических услуг» в комплексе с нетрадиционными медико-профилакторными методами, приемами и процедурами, сама вышла на представителей крупного капитала, предложила свои ycлуги в системе разведки известной банковской группы МОСТ. Согласно данным Института тонких взаимодействий, уважаемого директора которого также вижу здесь, входит в тройку сильнейших «дистанционников» – специалистов по инсайту – в стране. В связи с привлечением ее к работам по определению мест содержания заложников их похитителями, находится в штате Управления – «Т» по борьбе е терроризмом Федеральной службы безопасности, в отделе специальных экспертов. Никогда не бралась за подобные работы, если сумма гонорара называлась менее двадцати процентов от запрашиваемого похитителями выкупа. При погружении в астрал вызывает возмущения наибольшие, чем кто-либо из присутствующих, как это всегда случается при использовании посредника – медиума, так как Антониной Тарасовной применяется именно этот метод, несколько устаревший, контакта с единым информполем Земли.

Иванов Пантелеймон Григорьевич. Фамилия – псевдоним. Начинал в КГБ СССР в ведомстве генерала Шебаршина, в подразделении «С», о котором было известно буквально десятку людей. Нелегальные операции по поддержке режимов Замбии, Мозамбика, Никарагуа, Кубы, Ирака. Финансовые махинации на международных биржах в пользу угодных Кремлю диктатур. Обязанности: эмиссар-челнок Центра по передаче указаний внедренным резидентам. По обнаружении у него паранормальных способностей, как-то: распространение собственного блока пси-защиты на третье лицо, суггестика, спорадически проявляющийся телекинез – был взят Рогожиным в свой суперсекретный «парапсихологический отдел». Один из немногих, отказавшийся перейти вслед за Рогожиным в его отпочковавшуюся «фирму». Бессребреник. Альтруист. Правдоискатель. Остро переживает безобразия, творящиеся на самом верху, и свято блюдет собственные обязанности в Управлении Охраны Президента, учрежденном на месте Службы безопасности Президента в связи с уходом Коржакова. К сожалению, несмотря на сугубо привлекательные личные качества, именно он наносит астральной сфере наибольший вред, так как его практика включения под создаваемый им купол, или, как он называет, «кокон», не просто искажает или даже ломает Мировые линии, а начисто уничтожает их, оставляя после себя зияющие бреши в сплетении незримых сфер Мира, как пролетающий близко к озоновому слою стратосферный самолет сжигает озон после себя, заставляя края пробитого участка стягиваться вдоль нанесенной раны, тем самым утоньшая весь слой в целом. Миру еще повезло, что Пантелеймон Григорьевич не постоянно находится на службе, да и там прибегает к своему дару лишь в особых случаях. Скажем, при выступлениях Президента на открытой аудитории, да и то не всегда. На высших саммитах он – в окружении, и даже при разговорах «один на один» находится за ближайшей стенкой. И ведь он, обладающий этим редкостным даром, настолько необычным, что и единого термина не придумано, – он не один такой, хотя и сильнейший среди ему подобных. Астрал Земли, астрал этого Мира в точке, занимаемой человечеством, полон зияющих дыр, словно в озоне над Антарктидой. И словно убийственный ультрафиолет, льется через них сюда, в Мир, то, чего здесь быть не должно. В ваш Мир, люди!

Овальный стол в зале этого особняка был почти точь-в-точь, как у Локо. Михаил оглядел их, сидящих в креслах с высокими прямыми спинками. Резные дубовые кресла, как все в доме, были очень старинными и дорогими. Символы богатства и прочности – чего стоят все они перед стучащейся в двери Судьбой?

Их, таких сильных и могущественных настолько, что им даже не требуется видимая власть, что свело их сюда?

Тот же страх, что не дает душам в лагере ступить в черные воды Леты, что гонит прочь от черных мечей танатов, что заставляет этих, видящих насквозь, видящих «за тысячу миль», способных внушить собственную мысль другому, ничем, в общем-то, кроме этого странного свойства, не отличающемуся обитателю их Мира, – наделенному разумом в той же степени, что и они; их, передвигающих взглядом предметы и охраняющих президентов, – их заставил сорваться и примчаться сюда, чтобы предложить Перевозчику сделку (если согласится) или взятку (если возьмет), этот же изначальный и необъяснимый страх. Как ни унизителен он, как ни противен. Страх переселения. Потому что не будь его заложено в устройство Миров, чем бы регулировались они? Как держались бы сущности за свой Мир, как удалялись бы из него чужие, как отправлялись Ладьи и каким образом продолжалось бы движение душ от одного Мира к другому? Притча притч – о башне, о Вавилоне, о столпотворении. Потому что, когда все смешается, то рухнет равновесие, и – «Хаос придет безграничный, и темный, и вечный…»

Все так, Перевозчик. Все логично и стройно. Откуда же твои сомнения?

– Ваш Мир уже начал разрушаться, вы почувствовали это на себе. Ваши аномальные способности либо резко снизились, либо отключены вовсе. Это – самый тонкий, так сказать, уровень взаимодействия. С каждым новым «ударом» распад связей в Мире станет углубляться. Когда их ждать, новые, – я не знаю. Сколько их понадобится для полного распада вашего Мира, не знаю тоже. Один или два, а может быть, потребуется целый десяток – кто скажет?

Перевозчик усмехнулся, как часто у него это бывало, по причине, известной одному ему.

– Увы, и это не самое худшее, не все. Гибель именно этого Мира отчего-то повлечет за собой разрушение всех остальных Миров, о бесконечности которых мне, может быть, известно лишь немногим больше вашего. Причины такой зависимости мне не открыты. Может, именно в этом Мире и именно в этот момент его существования предпринимается неоправданно много опрометчивых попыток воспользоваться силами, о могуществе которых вы уже догадались, а собственную неспособность удержать их признать упорно отказываетесь. И даже признавая, втайне от самих себя, стыдясь и прячась за гордыней, которую зовете величием духа человеческого, – и тогда не можете удержаться, чтобы не приоткрыть этот ящик Пандоры.

Силам, которые вырвутся оттуда, уже вырвались, безразлично, чем руководствовалась рука, отпирающая замок. Хотела она распахнуть настежь или приоткрыть малую щелочку. Освободить испепеляющий пламень или согреться у тонкого ручейка тепла, выпустив его для себя лично.

В начале нашей встречи я представился и вкратце познакомил вас с содержанием моей нынешней миссии в вашем Мире. Еще раз повторяю, что сказанное мною – правда. Мне приходится вновь говорить это, так как последние мои слова, боюсь, могли вас неверно сориентировать.

Еще раз: я пришел не за вами. Не вам следует опасаться стать кандидатами на перемещение из этого Мира. Не наличием у любого живущего необычных, паранормальных свойств определяется принадлежность или чужеродность его по отношению к его Миру. В подавляющем большинстве случаев носитель чужой сущности и не подозревает о том, что в его ментальном пространстве пребывает часть постороннего, вносящего в Мир толику Хаоса.

Вам сейчас бояться нечего. Кроме того, разумеется, – Перевозчик, вновь начиная чувствовать себя Михаилом, развел руками, – что грядет по отношению ко всему вашему Миру и что стало возможно не без вашего, пусть не на то направленного участия. Разделить со своим Миром общую участь, эта… по меньшей мере достойно, нет?

По слушавшим его прошло движение. Приговор откладывался, пусть даже в него мало кто из них по-настоящему поверил. Олег украдкой взглянул на остальных. Роман еще ниже пригнулся к столу. Антонина скривила губу и надменно отвернулась, медленно, но верно закипая. Пантелей сидел просто молча. Марат Сергеевич слушал очень внимательно. Аланчик выглядел особенно мрачным. О нем сегодня было сказано нечто неизвестное.

«А почему Гость промолчал обо мне?» – в который раз задался вопросом Олег. Не то чтобы ему было что-то особенное скрывать, да и ошеломительное ощущение насильственной отключенности от внечувственной составляющей, постигшее после третьего «удара», не проходило. Как будто от него оторвали девять десятых его существа. «То же у других? И как нам быть теперь?» Он чувствовал себя беззащитным, голым.

– Мы предполагали, что речь пойдет о взаимном сотрудничестве, – сказал наконец Роман. – Вы же читаете нам проповеди. Вы полагаете себя более компетентным… ну даже если так, мы все-таки тоже не дети и прекрасно сознаем, чем занимаемся.

– Между нами не может быть никакого сотрудничества. Для него нет почвы.

– Если мы своими действиями нарушили, – Роман помялся, – некие над-Мировые законы, то наказание нам уже пришло. Наши возможности не восстановятся, ведь так?

– Не успеют. Я что, был недостаточно внятен в своем сообщении?

– О проблемах Мира чуть позже. Я хотел бы окончательно прояснить собственный вопрос. Паранормальные свойства нами утрачены окончательно?

– Предположим, нет. Но я ничего не могу обещать.

– Вот. – Роман беззвучно свел ладони. Его характерный жест. – А вы говорите, нет почвы. Что требуется от нас, кроме информации, которую вы уже получили? Обеспечение техникой, людьми? Средствами?

Михаил только головой покачал.

– Вот это я понимаю, деловой подход. Временем, Роман Петрович. Этого вы мне предоставить никак не можете. У вас и самих почти не осталось.

– Зачем же было его еще и здесь тратить? Хотели ошеломить нас своим всеведением? Разъяснить нам, кто мы такие есть на самом деле с точки зрения высших сил? Мы не нуждаемся.

– Один человек, его уж нет боле, как-то сказал мне, что, по его наблюдениям, исследованиям, аномалы любого направления и мощи делятся на две принципиально разные группы. Большинство достигают своего умения путем долгих, зачастую изнурительных занятий и совершенствования. Другие – их несопоставимо меньше – прилагают огромные усилия, чтобы только не дать своему «дару» выплеснуться полностью, так как и сами не представляют, к чему это может привести. К какой группе вы отнесли бы себя?

– Вашего знакомого звали не Андрей Львович Рогожин? – подал голос внимательный Богомолов.

– Совершенно верно. Генерал поделился этим соображением в последние часы нашей беседы. – Михаил светски наклонил голову. – Последние для него, разумеется. Вы же, – он обвел сидящих за столом, – можете считать все мною сказанное… ну, например, разъяснением. Разъяснением к последнему предупреждению, вот так.

– Да ты кто такой, чтобы нас предупреждать?! – взвилась-таки Антонина. – Ты знаешь, что я с тобой сделать могу?! Ты к кому пришел, ты понимаешь, е… ты козел, или нет?!

– Тоня, помолчи! – рявкнул на нее Пантелей. – А вы… Михаил Александрович, вы ступайте. Идите, идите с Богом. Мы достаточно внимания вам уделили, хватит. У вас свои задачи, у нас свои. Об информированности вашей, ее источниках, я даже спрашивать не стану. У нас сейчас, как вы справедливо заметили, в нашем Мире, забот хватает. Не исключено, что из-за факта вашего присутствия их еще и прибавилось. И вашего напарника, с кем там у вас намечено рандеву. А мы уж как-нибудь. Роман… распорядись проводить.

– Я провожу, не беспокойтесь, – встал Марат Сергеевич Богомолов. Он, похоже, только и ждал этого момента.

– Я тоже, – сказал Олег неожиданно для самого себя, решительно засовывая обратно в нагрудный карман так и не раскуренную сигарку.

На лестнице, завернутой полуспиралью, что вела со второго этажа в нижний холл, к ним присоединился Игнат, на протяжении всей беседы сидевший, забытый, в углу. От Михаила он старался держаться подальше. Олег тронул задержавшегося Михаила за локоть.

– Вы не сказали об одном из нас. Отчего? И… я согласен с Романом, если вы действительно намеревались лишь получить данные на… мы называем его между собой «вторым», то к чему эти сложности? В чем вы хотели нас убедить?

– Не знаю. Я много делаю, чего не знаю. Может, просто – взглянуть на вас. А убедить? Олег Сергеевич, вы заставляете меня прибегнуть к автоцитированию: убеждают лишь чудеса творимые. Я этого делать не собираюсь. Тем более перед столь сведущей аудиторией. Вы и сами прекрасно знаете цену тому, что принимается за чудо простыми смертными.

– Теперь эту цену предстоит заплатить и нам?

– Не всем. – Михаил сделал вид, что делится большой тайной. – Из всех присутствовавших достоверный «кандидат» только один. Позвольте вам его не назвать.

Олег достал сигарку, повертел в пальцах, спрятал опять. Махнул рукой, ушел вверх по лестнице, не попрощавшись. Простой смертный человек.

– А и верно, отчего обо всех сказали, вывернули подноготную, а об Юрченко ни слова? На меня у вас тоже кое-что есть, не так ли?

– Мне он просто симпатичен, Марат Сергеевич. Единственный, кто как-то пытался держать их в узде.

– Последствия настолько далеко зашли?

– А вы не видите? Не понимаю, что вы делаете тут, вам бы находиться у себя. Сейчас идет такая информация…

– Я нахожусь там, где считаю наиболее важным. Предложение. Вы делаете свое дело, я нахожусь на подхвате. Пытаюсь всеми наличными силами остановить тех, кто вам помешает. Вы понимаете, что вам дадут лишь выйти на «второго», а потом… во избежание. Он уже под глухим колпаком, оперативные бригады Пантелеймон вчера направил.

– Чего же не берет? И меня. И вообще… – Михаил неопределенно помахал в воздухе.

Они спустились. Мягкий пушистый ковер тянулся до самой двери.

– Суть предложения? Меня повесят, утопят, четвертуют, если я не… Чего вы хотите? Только нужна ли вся эта суета? Теперь? Вы не допускаете существования времени «Ч»? Которое уже определено?

– Если бы это было так, вы бы бросили первым свою затею.

– Вам известно, что я затеваю?

– Нетрудно догадаться. Кстати, к вам не собираются применять никаких силовых методов. Вас просто хотят задержать. Дольше ваших обычных двух суток. – Марат Сергеевич умолк выжидательно.

– А вы?

– А я этого не хочу. Мне очень понравилась та часть вашей речи, в которой говорилось о ящике Пандоры. Мои устремления совпадают с вашими до микрона. Ведомство, спланировавшее операцию, не обладает, на мой взгляд, должным уровнем защищенности результатов, которые намеревается получить.

– Ваше лучше? – спросил Михаил. И, не дожидаясь, ответил: – Иными словами, вы хотите вмешаться не уже после, а еще до. Не изъять неположенную к получению информацию, а предотвратить самый факт доступа к ней. Чтобы умерла, не успев родиться. А что? Ход. Вы знаете, что смущает меня? Тот самый микрон, до которого наши с вами цели совпадают. Это безнадежно огромная величина. Просто непреодолимая. Да! Я сказал Юрченко Олегу Сергеевичу, будто «кандидатов» среди присутствовавших всего один. Так я врал. Их там было два.

…Пантелей, только дверь за Игнатом, вышедшим последним, закрылась, обратился к Роману:

– Некогда идти до машины. Я воспользуюсь твоей связью? – Не ожидая согласия, прошел в кабинет.

– На правой клавиатуре городской набор! – сказал Роман вслед.

– Что это за парень при Госте?

Алан налил себе в большой фужер светлого коньяку, выпил до дна.

– Как видел, нам доложить не соизволили.

– Что он тут плел? – И Антонина протянула свой бокал к коньяку. – Кого вы пригласили? Зачем? Кому он грозит? Ну, ничего…

– Кто-нибудь, скажите, у вас так же плохо, как и у меня? – Роман навалился грудью на стол. – Ничего, ничего не сохранилось…

– Говори за себя! – отрезал Алан. – Что ты ему предлагал, какую помощь, зачем?

– Это Пантелей занимается. Слушай! Резидент. Если у тебя сохранилось, прогляди! Что там творится? Он же нарисовал апокалипсис какой-то. Что вообще происходит в этом, – Роман выругался длинно и нескладно, – Мире?! Что ты можешь сказать? Ты можешь?

– Погодите, счас ему нарисуют апокалипсис, – Антонина сделала ударение на предпоследнем слоге. Еще налила себе, разгорячившись.

Олег вошел и сел, сгорбившись. Пальцы слишком сильно сжали сигарку, она лопнула пополам.

– Нет, ничего, – сдавленно сказал Алан, – вообще ничего после сегодняшней полуночи. До этого ментал наполнен, как обычно, а дальше поток прерывается, будто резинкой стерли.

Пантелей услышал последние слова, появляясь.

– Это мы еще подумаем. Не во всем так уж мы одни и повинны. «Второй» тут тоже… не сложа руки сидел. Да, Роман? Роман молодец, все о нем выскреб, тянул только напрасно, все думал, до нас не доберется. Да Марату спасибо. Он где?

Роман открыл рот, чтобы ответить. Снизу из холла раздались выстрелы. Два отрывистых хлопка. Пауза в несколько секунд – автоматная очередь.

– Вот так, господа колдуны! – Антонина пристукнула бокалом по столу, так что ножка обломилась. – Я мальчиков настропалила: выпустить только, если пойду провожать лично! Ромашка, бочку с цементом готовь, а бассейн у тебя глубокий. Аланчика спроси, как у них это делается. Ребятки у меня попадают с первого раза.

Опять загрохотало, в несколько стволов. Очереди были длинные, до упора. Роман сидел с открытым ртом.

Свобода и Власть. Воля и Идея.

Нужно было только наполниться ими, ощутить их в каждой своей клеточке, каждой точке своего существа, в самом дальнем завитке мозга, превратить в единый всплеск. Обратившись в них, сменив ненужную слабую плоть, он единым толчком выбрасывал импульс преображенной через него Идеи высших, направляемый его собственной Волей в назначенного им к уходу из Мира.

Теперь назначал он сам. Он не знал формулы «Кесарь не осудит невинного», ее иезуитского двойного смысла, но ему не мешало ею пользоваться. Все по-прежнему происходило таким образом, что никто никогда на него бы не подумал: решение (или просто минутное желание, уж он-то мог себе это позволить, Избранный!), концентрация Воли и Идеи, срыв непостижимого импульса, и – он спокойно оставляет ничего не подозревающего «кандидата», участь которого только что была решена. Эффект от воздействия, дарованного свыше, сказывался с замедлением – несколько десятков минут, несколько часов, несколько суток. Сперва он осторожно наводил справки, затем перестал. Жалкие смертные списывали могущество Избранного на необъяснимые несчастные случаи. Разве могли они постичь?

Оставались и прежние. Обладатели, носители непостижимых Избранному признаков. С ними не нужно было прибегать к Воле и Идее, но он открыл для себя новый вид самоутверждения: возможность показать свое настоящее лицо. Он стал предупреждать. Не всех, но тех лишь, о которых мог предположить, что у вновь найденного субъекта может достать воображения, чтобы если не поверить, то хотя бы выслушать, не прерывая воплями и попытками отделаться с помощью милиции.

Он нашел, что ему все-таки не хватает собеседника, и таким образом восполнял пробел. Иногда получалось. Особенной отметки заслуживает совсем недавний случай, когда он смог почуять сразу нескольких, по цепочке, одного за другим, и одному из них рассказал. Этот показался способным понять. Этому он даже продемонстрировал, как превращается сам Избранный в миг наибольшей концентрации Воли и Идеи, объект для которых выбрал совершенно произвольный. Он частенько стал практиковать подобное, просто чтобы убедиться, что его Воля не изменяет ему. Он и о своих дальнейших шагах поведал этому, белому как бумага от увиденного. Последнее время его обычная осторожность стала ему изменять. До нее ли Избранному – когда и Мир этот становился тесен.

Высшие уже дали намек: для Избранного готовится новое место, более значимое, более возвышенное. Место, где от его Воли будут зависеть многие Миры. Его чутье говорило ему об этом.

Но сперва – последнее испытание.

Что охрана откроет огонь без предупреждения, Михаил не ожидал, и первые две пули попали в цель, взбив у него на груди пуловер. Полыхнуло болью, дыхание зашлось. Он вскинул руки к шарфику, и вывернувший сбоку третий охранник, огромный, как стена, угостил его целой очередью. Монголоид Алана – это был он – жал на спуск, видя перед собой человеческую фигуру, а шесть пуль впились уже в трехголового чудовищного пса.

Не впились – коснулись. И исчезли в нем, не причинив вреда.

Крайней головой зафиксировал Игната, онемевшего, застывшего, с искаженным лицом. Белее мела, Игнат глядел на возникшую рядом химеру. Подсечка хвостом – чтобы ненароком не задело.

Вздыбил змей ошейника, оскалился всеми тремя пастями, прыгнул на противника. Там еще прибавилось, двое влетели со двора, двое из боковой двери, один ссыпался вслед по лестнице, но, едва увидя, с воплем кинулся обратно. Это только в кино запросто воюют с призраками и ожившими кошмарами.

Монголоид – молодец, отчаянный, либо наоборот, до последнего тупой – послал удар стопой в правую голову. Быстрота удара была невидима человеческому глазу: десятые, сотые доли секунды. Правая голова следила за плавно приближающейся подошвой ботинка с подковкой на каблуке. При желании Зверь мог бы посчитать рубчики на подметке. Клыки нехотя, как зависшую в воздухе, перекусили щиколотку. Отделившаяся нога в ботинке взлетела, кувыркаясь. Монголоид грохнулся под лапы Зверя.

Охранники поливали очередями с трех сторон, пальцы просто свело на оружии. Пули, что не поглощались телом Зверя, разносили массивные панели стен, перила, витражи в простенках, цветочные вазоны, бра, свисающие над центром холла хрустальные сегменты длинной люстры, миниатюры, фотографии в рамках, рикошетировали от верха стен и потолка, вышибали снопы искр о металлические детали отделки. Упала пальма в кадке, драгоценные китайские вазы в рост человека, раскрошенные, обрушились сотнями черепков. У одного из стрелявших был сбалансированный «абакан», полностью лишенный отдачи, охранник водил им, как водяным шлангом, пули со смещенным центром тяжести, разлетаясь, творили страшное.

Зверь дождался, пока кончатся патроны, и в несколько движений нейтрализовал всех. Он даже не убивал, не калечил. Хватило оплеух, наносимых, правда, так, что у одного все же лопнули позвонки. Один из «мальчиков» Антонины, самый румяный и здоровый, кровь с молоком, упал в обморок, как только средняя голова посмотрела ему в глаза своими плошками.

«Игнат?!»

Тот лежал, где свалился, пальцы на затылке, лицо в ворсе ковра по самые уши. «Вставай, отец Игнатий, так и быть, не оставлю, хоть и не нужен ты мне. Вперед, к машине, мне оборачиваться еще рановато…»

Игнат почувствовал, как его толкают, переворачивают. Чудовище стояло над ним, возвышалось в сизой пороховой гари. Не помня себя, Игнат встал сначала на четвереньки, затем, машинально пригибаясь, выпрямился в рост. Больше не стреляли. Холл был разбит. Тела по углам. Фантастическое чудище подталкивало его огромной лапой. Игнат вжал голову в плечи, закусил кулак, чтобы не закричать.

Зверю надоело. Он согнул кистевой сустав, чтобы не задеть когтями, и отвесил Игнату пинок, от которого тот пролетел к самым дверям. Одновременно Зверь очень по-человечески мотнул средней головой, указывая на выход. Что-то мешало ему. Это волочилось тело монголоида, что вцепился в ошейник. Вздувшиеся почерневшие до локтей руки оплетены змеями, раз за разом всаживавшими ядовитые зубы в плоть, которая уже дымилась. Он отвалился, когда Зверь ударил боком о дверной косяк. Так и не издавший ни звука Будда, с полуобугленными руками и хлещущим кровью обрубком ноги, был еще жив.

На воротах никого. Игнату, подгоняемому Зверем, пришлось самому откатывать створки перед «Чероки». Он почти ничего не видел, его шатало от тошнотворного неконтролируемого ужаса.

Второй раз Игнат оказывался во власти этого отвратительного состояния, тем более мерзкого, что видел себя, ударившегося в панику, как бы со стороны. Видел и ничего не мог поделать. Потому что опять его настиг такой Зверь. Почти такой. Страшнее.

Из всех оставшихся наверху оружие было только у Пантелея, но и его узкий и тонкий спецназовский «М-13» не понадобился. Пантелей держал его в опущенной руке, сам выглядывая вниз сбоку занавеси из желтой парчи. Алан стоял у соседнего окна.

– Какой… отдал приказ стрелять?

– Что там? – подал голос Роман из-за кресла, куда спрятался.

– Быстро он их. Похоже, всех до единого. Вылезайте, он только что ушел. Из ворот выезжают, слышите?

– Быть не может! – Антонина. – Да мои мальчики кого хочешь…

– Ручонки у твоих мальчиков коротки. Но я посмотрел. Марат предупреждал не зря. Черт побери, где Марат?

Марат Сергеевич, бледный, зажимая плечо, ввалился в дверь. Из рукава черного пиджака текло, кровь казалась особенно алой.

– Пантелей, – прошептал он серыми губами, – Пантелей, не вздумайте его останавливать.

К нему бросились, усадили.

– Не вздумайте, – шелестели губы. – Вы и представить не можете, что…

– Могу, не беспокойтесь! Куда вас? Тоня, воды, да пиджак с него снимите!

– Нет, – упрямо проговорил Марат Сергеевич, – никто из вас… – Богомолов не сумел сдержать стон, когда руку с раздробленным локтем попытались освободить из рукава.

– Поздно, – сказал Алан, который смотрел наружу. Все подняли головы, и даже Олег, сидевший безучастно во время стрельбы. – Поздно. Посмотрите. – Отдернув парчовую гардину, Алан указал в окно.

Несмотря на осветление столовой, все увидели зарево, разгоравшееся в черноте за стеклами. Фасадом, куда выходили окна столовой, дом был повернут к Москве.

– Конечно, Валентина Михайловна, не беспокойтесь, – в десятый раз повторила Инка, стоя в прихожей. Она никак не могла распрощаться.

– Как же мне не беспокоиться, Инночка, как не беспокоиться! Что творится? Что происходит? Зачем нужно было срываться, лететь? Ты не ребенок, в конце концов, могла бы и сама… А у тебя на самом деле все хорошо?

– Да все нормально, Валентина Михайловна, все нормально.

– Нет, я не понимаю, зачем это было нужно. Всего на одни сутки, тратить такие деньги…

Инка снова начала видеть, и голос уплыл. Растаяли стены в красных обоях с безобразными золотыми цветами, полированные лосиные рога-вешалка, поделки из березового капа, натыканные повсюду. Снова появились эти металлические конструкции, узкая лестница, выгнувшаяся аркадой, далекая вода внизу, огромный протяженный короб с грохотом внутри; звуки сверху; грязная изнанка бетонного полотна; убегающая в темноту совсем не человеческая фигура, которую надо догнать, только вот где

все это происходит? А рядом прыжками летит могучий Зверь, не издавая ни шороха, мелькают соединенные в клетки железные балки и трубы; она изнемогает от погони, и Зверь подхватывает ее на спину; твердое жаркое тело можно обхватить руками, бедрами, прижаться животом, грудью… Уже виденная картинка, о которой она ему ничего не сказала. Но и другое было в этом калейдоскопе: черные площади, заполненные народом, сполохи огня, ревущее небо, шатровые башни (Кремль?), осыпающиеся на мокрый блестящий камень…

– Инночка! Инна! Ты побледнела. Детка, тебе нехорошо?

– Нет. – Инка с усилием изгнала своих призраков. – Подташнивает иногда. Никак что-то у меня не прекратится. Значит, завтра в десять прямо там. Я буду под табло о прилетах.

– Почему ты не хочешь поехать с нами? О, Инночка, что это у тебя, я и не заметила? Ор-ригинальная вещица. Какой-то амуле-ет?

Инка освободила оберег из чужих пальцев с перстнями.

– Это просто так. Отец подарил.

– Почему он не звонит? Ты что-то скрываешь. Когда кончится его командировка?

– Он звонит, Валентина Михайловна. Он мне звонит, но редко. Я объясняла. У него сейчас самая работа.

– Ох, Инночка, что творится, что творится! До свидания. Что творится, я не знаю! Зачем сюда прилетать?…

За дверью Инка медленно выдохнула сквозь зубы, постояла так. Потом освободилась от теплого шарфа, которым была повязана вокруг талии под свободной кофтой.

Игнату пришлось выходить, чтобы отодвинуть полосатый шлагбаум-рельс. При проезде сюда это делал охранник. Сбежал?

Михаилу надоело ждать, пока Игнат возится. Он бросил «Чероки» на обочину, перевалил кювет и вновь выбрался на дорогу за шлагбаумом. Куртка, под которой Михаил спрятал «сбрую» при въезде в дачный поселок, валялась у задней двери в багажном отделении. Пистолет давил на крестец за поясом сзади.

– Что-то горит там… – Игнат, запыхавшись, упал на сиденье рядом. Первые слова его от самого дома. – Неужели в Москве?

– Вся не сгорит, а кое-что, в профилактических целях, – можно. Вы б назад все-таки пересели, Игнатий Владимирович.

– Не понял.

– Чего понимать. Из школьной физики припомните, какой пробег у самых тяжелых, бета-частиц? От меня чего только не исходит. Индикаторы не покажут, пока я здесь. Зато потом…

– Потом – вообще будет что-то? Или ставим жирный крест?

– А вы внимательно слушали. Там, – Михаил показал головой назад.

– Я понимаю, глупый вопрос, особенно среди того, что происходит, но… один из двоих, кому назначено… вы говорили Богомолову, один Юрченко, а другой – все-таки я?

– Стыдно-с, господа офицеры! На полу наблевано-с, дух как в бардаке-с! В подштанниках изволите щеголять, штаны проиграли-с! Удручен, что имею честь командовать бандой сволочей-с!… Кгхм. Извините. Я хотел сказать, что кое-что вы все же упустили из виду. Я ведь там тоже был, нет?

– Другой – вы? Как это понимать? Вы же…

– Как хотите, так и понимайте. Только я не «другой». Я всегда первый. – Михаил покосился на свою грудь, где в ткани пуловера махрились дырки от первых двух пуль. «Дьявол раздери все эти феномены!» – Так не поделитесь перипетиями встречи с Ангелом Смерти? Воля ваша. Сегодня повидаюсь, сам спрошу. А пересесть рекомендую, сведения мои- из самых достоверных источников. – Он едва не прибавил – откуда, но решил: хватит с Игната. «Бледнеет он феноменально, это да. А держится молодцом. Нормальный парень».

– Вон где горит!

Огненный смерч вился на месте бензозаправочной станции. Пламенем были охвачены высокие пролеты заездов на заправочные места, крыша, перекрывающая их, само здание, фирменный знак «ЛукОйл» на высоком шесте. Искры наполнили темное небо. Озеро огня разлилось вокруг, в нем угадывались два-три скелета автомобилей.

– Символическое приветствие…

Шоссе еще не перекрыли, но могли вот-вот. С двух пожарных «Уралов» били пенопушки, отгоняя огонь от трассы. Наверное, они подоспели только что и заработали с ходу. Поток машин из города прервался. Михаил лишь сейчас сообразил, что движение в основном шло из Москвы.

Он нажал на газ, и «Чероки», взревев, метнулся мимо скапливающихся автомобилей. Кордон – ПМГ-«Мерседес», красный «уазик» пожарных и почему-то машина ВАИ – стоял аж за эстакадой, в черте города. Его миновали спокойно. В отдалении по ходу светились огни микрорайона Крылатское. Привычная картина, как будто ничего особенного не происходит в этом лучшем из Миров. Может быть, действительно в лучшем?

И в этот миг огни начали гаснуть.

На расстоянии это выглядело, как взмах гигантской незримой руки. Вооруженная широкой кистью маляра, но несущая не игру веселых красок, а непроглядную тьму, рука прошлась по улицам и кварталам – и выключились цепочки фонарей, мигнув, исчезли окна, пробежав быстрой лентой, тьма укутала здания, растворила их в себе.

Игнат охнул, выругался.

– Спокойно, подполковник, – сцепив зубы, выдохнул Михаил и включил дальний свет. – Только одна подстанция. Сейчас врубят аварийную. Смотри, в Строгине все о'кей.

И верно, слева позади, за темным массивом Серебряного Бора можно было рассмотреть отдельные огоньки. «Чероки» въехал в жилые кварталы, фонари вновь загорелись фиолетовым накалом, вспыхнули окна и витрины. Напуганные, люди вновь заспешили по своим вечерним делам.

– Ну вот.

Движение оставалось свободным. Михаил то притормаживал, то прибавлял скорости – из-за плотного встречного потока, что очень часто выбивался на правую полосу.

– Бегут… Кто может – спасается. Что ж, все верно. Кто может.

Развернувшись у Кунцева, они попали на проспект Гречко, где едва не наткнулись на хвост бесконечной – насколько это можно было рассмотреть вперед – колонны бронетранспортеров. Эти двигались в город. Невзирая на снежок, люки были открыты, из них торчали головы мальчишек в черных шлемах со слезящимися от ветра глазами. Михаил пошел на обгон, благо тут места хватало. Появление бронетехники могло удивить его лишь постольку поскольку. Оно укладывалось в схему. Не его схему, не его логику – логику этого Мира. Даже конкретней – этой части Мира.

Об Игнате такого не скажешь. – Что… что это? Почему? Откуда?

– Да, да, вы правы. Действительно – откуда? Как же так? Что ж такое? Таманская дивизия вошла бы по Ленинградскому шоссе. Непорядок. Ай-яй-яй!… Что вы хотите, Игнат, – продолжал он, отбросив шутовской тон, – большая заварушка – это ли не время сведения всех и всяческих счетов? По-вашему, конец света пройдет без сучка без задоринки, недаром репетировали не единожды за последние десять лет? Так это вам не стальная «дер гроссе Дойчланд» – ди эрсте колонне марширт, ди цвайне колонне марширт. Русский мальчик, помните, как немецкому сказал? «А у нас занятнее!» Могли у министра обороны сдать нервы? Да у кого помельче – у командующего сухопутными войсками, у комдива, когда его третьим «ударом» шарахнуло.

Справа, через силуэты БТР, мелькнули окна последнего высокого длинного корпуса на углу Давыдовской, протяженного, как океанский лайнер. Следовал километровый отрезок с лесом и старыми садами по сторонам. Под одним из фонарей расположилась частная лавочка «Автозапчасти». Ее владельцы – двое крупных парней – стояли возле своего стенда с флягами и полиэтиленовыми бутылями, стопой покрышек, баллонами с автолаками. Они смотрели на проходящую технику.

– Ну прямо как в нестарые недобрые времена!

– Конец света – кто мог подумать, что он будет таким? Таким… привычным, что ли. Я плохо помню

девяносто первый, но тогда тоже была техника, и почти никто внимания не обращал. Знаменитая баррикада у «Белого дома» – смешно, по колено.

И пьяные все. Михаил… когда это… это случится? Не отвечая, Михаил вдруг резко взял вправо, сблизился с ближайшим БТР борт в борт и, выждав секунду-другую, заставил «Чероки» буквально прыгнуть сквозь строй бронированных утюгов. Позади раздался мгновенный скрежет, джип слегка развернуло. Загромыхал, уносясь назад, сорванный бампер. Игнат всем телом повернулся.

– Высадите меня здесь, – отрывисто попросил он.

– Желаешь встретить крайний час Мира наедине?

Бронетранспортеры шли по Кутузовскому. Горела как ни в чем не бывало подсвеченная прожекторами Триумфальная арка. Даже вечерняя иллюминация оставалась в городе. Людей лишь было мало.

Редкие прохожие жались к стенам, за которыми во всех этих добротных домах испуганные жители смотрели в окна, ловили тревожные новости и тоже, наверное, вспоминали.

Михаил проехал на малую дорожку прямо поперек газона с корявыми яблонями. Колеса джипа пропахали черные колеи в незамерзшей почве, присыпанной снегом.

– Погоди, Игнатий, не провожай Мир до полуночи хотя бы, чтоб все по правилам. – Михаила очень подмывало сказать, и он подумал: почему нет? Подождал, пока Игнат выйдет. – А вот небезызвестной Инне Аркадьевне все от меня идущие излучения – ну никакого урона. Прислушайтесь, Игнат, я редко бываю абсолютно серьезен и говорю чистую правду. Поразмыслите за оставшиеся до двенадцати… сколько там? два часа неполных, – с чего это? – И уехал, вновь пустив «Чероки» напролом, словно демонстративно отказываясь от правил и проложенных путей.

Все двадцать минут, что Игнат ждал машину, он почему-то прилежно, как школьник задачку, решал именно заданный Михаилом последний вопрос, но, конечно, ничего не решил. Серый «Форд» шел за ними от самой Романовой дачи-дворца. Он не отважился повторить убийственный трюк Михаила и пропускал колонну. Садясь, Игнат услышал в небе над головой сдвоенный могучий рев. Со свистом винтов над крышами пронеслась пара тяжелых вертолетов. За ними еще одна. Их не было видно, они шли без всяких огней, даже без проблесков. Но по звуку Игнат определил, что это не обычные машины, разрешенные к полетам над городом.

Михаил их не слышал. Отчаявшись найти музыку среди перебивающих друг друга голосов по радио (о введении войск – ни слова), выключил приемник, сунул в щель кассету. До самой Октябрьской наслаждался «Пер Гюнтом».

Перевозчик чувствовал, что больше случая послушать Грига ему не представится.

«Если он опоздает хоть на минуту, я уйду. Если хоть на полминуты задержится. Если его не будет ровно в половине одиннадцатого…»

Инка вновь спустилась в переход, где торговали, шли люди, играла музыка, переминались перед занятыми таксофонами, ожидая очереди позвонить. Тинейджеры пили колу и пиво из банок и стреляли глазами по сторонам. Два парня и девчонка с гитарами играли и пели, положив перед собой раскрытый гитарный футляр. Витрины ломились. Торговали сигаретами с рук. Патруль проверял документы у кавказцев. Из глубины сдвоенного тоннеля торопились, плелись, в нем просто стояли у стеклянных стен с товарами. Раздавался смех. Музыка из колонок то и дело перекрывала поющих ребят. Прошли пьяненькие старички с красными бантами на драповых пальто.

«Что же они? Так и будут ни о чем не думать, ничего не подозревать? Деловые – мотаться, крутиться, «мейк мани». Растяпы – подбирать куски, экономить гроши, пускать слюни. Дураки – верить, умные… умные – ненавидеть. Им все равно, стрелять начни над ухом, разбегутся по щелям, а назавтра снова повылазят.

«Нет, ну если он опоздает хоть на минуту…»

Вопреки совету Михаила, Инка по сторонам смотрела. Все новое, что она увидела из окошка такси, возвращаясь сюда из Свиблова, обозначалось, начиная со слова «Не…».

Не взлетела металлическая ракета перед ВВЦ, и самого цоколя в блестящей чешуе зеркальных листов не было. Не светились, вообще пропали с фасада толстые буквы в неоне «КРЕСТОВСКИЙ», а на мрачном здании не горело ни единого огонька. Пропал отрезок проспекта от Рижской до Сретенки, и Сухаревка открылась сразу, и будто не было ни зданий, ни людей, ни километров асфальта и электрических проводов, ни чаши «Олимпийского», ни транспарантов поперек над проезжей частью, ни деревьев в вырезанных квадратах тротуаров. Из хорошо знакомого фильма, изученного до черточки и царапинки, каждого движения героев и шероховатости ленты (Инке частенько доводилось проезжать проспектом Мира – «Надо же, и название-то как нарочно! Мир – это ведь вам не просто частный случай отсутствия войны. Мир – это…») вдруг оказался вырезан, исчез целый кусок.

«И что я вижу – крохотную часть?»

Выкатившись по Знаменке, Инка сперва почувствовала запах – снова курила, приоткрыв окно, – а потом увидела танки с заведенными моторами, стоящие у Троицкой башни и вдоль западной стены Кремля. Их выхлопы казались плотными, сизо-черными в искуственном свете фонарей.

– Главное, откуда взялись – неясно! – сказал шофер. Он все поглядывал на красивую девчонку с блестящими синими глазами. Яркие, расширенные, уж не на дозе ли. И зыркает в окошко, как будто с Луны свалилась, впервые Москву видит. – Я с утра сегодня кручу, БТРы видел на Минском, скоро тут будут, а эти? В Кремле, что ли, их держали? Нет, сейчас все Садовое опять забьют, как было. Вас вот отвезу – и в стойло. Срочное погружение, ложимся на грунт.

– Не страшно?

– Девушка, мы такое уже видали! Пересидим, пока без нас разберутся. Гражданам теперь – общественный транспорт. Или собственный вертолет, у кого есть. Мы еще хорошо проскочили, а так лучше бы на метро. Ничего, пройдет неделя-другая, и устаканится все. И политики, и вояки, и матушка-природа с ее коленцами непонятными. Вот вы что об феноменах считаете?

Инка боялась спускаться в метро. Ей было страшно увидеть и на плане-схеме многочисленные «не». Таксисту она не ответила. Она не терпела, когда говорят «феномен». Жизнерадостный водила согласился везти только когда она показала ему бумажку в сто долларов.

«…Нет, если его сейчас не будет, я уйду. Если он задержится хоть на четверть минуты…» Инка вновь поднялась в высокий портик. Было уже без двенадцати одиннадцать. «Нет, если еще хоть на вот на такусенькую секундочку…»

Возле ближайшей троллейбусной остановки кучковались молодчики самого неприятного вида. Инка отвернулась, но это не помогло.

– Девушка! Такая красивая, зачем скучаете? Он все равно не придет.

– Нехороший человек, – подхватил другой, – девушку поздно вечером ждать заставляет…

– Девушка, присоединяйтесь к нам, у нас весело и безопасно!

– Красивая, имеем «экстаз» в неограниченном количестве.

– И во всех видах! – Подонки заржали. К ней протянулись руки.

Инкины ноздри раздулись, она рванула застежку на сумке.

– Чш! – сказал Михаил, перехватывая движение. – Тебе где велели стоять? Извини, я сегодня без цветов.

Приобняв ее, спокойно вытащил из-за спины большой черный пистолет, поднял, щелкнув предохранителем – отведенный назад ствол стал на место, – и таким же неторопливым движением направил пистолет на молодчиков.

– Брысь, – сказал он, делая четыре выстрела, от которых у Инки заложило уши. Из-под ног молодчиков полетели куски асфальта.

Михаил отвернулся и повел Инку прочь еще до того, как от них побежали – молодчики и немногие очевидцы. «Чероки» стоял за рядом остановок.

– Нас же сейчас…

– Угу, – подтвердил Михаил. – Непременно. «Чероки» заложил длинный вираж, пересекая проезжую часть наперекор движению. Машины тормозили перед ним. И еще раз Михаил нарушил, сворачивая вниз, к Садовому, по проезду, замкнутому красным светофором. Он умудрился вписаться до потока машин навстречу.

К удивлению Инки, за ними еще никто не гнался. На Михаиле не было его шарфика-повязки. Лента, охватившая горло, поблескивала в темноте. Инка постаралась справиться с жутью.

– Когда я был человеком, – сказал Михаил, и зубы его тоже блеснули, – я был ужасно законопослушным. Ты не поверишь.

– Ну вот, – сказала Инка, следя за своим голосом, чтобы не дрожал, – теперь оттянешься вволю.

– Один маньяк знаешь что сказал, когда его наконец поймали? «Мне всегда хотелось делать такие вещи». Я, впрочем, безобиднее. Да и оттягиваться – сколько можно? Укатали сивку крутые горки. Во, смотри, – указал пробитый пуловер, – гипноз – как ты выражаешься.

– Михаил, нам ехать… Я тебе неправильно указала…

– Знаю. Ты перенимаешь от меня наихудшие черты. Я подразумеваю привычку врать, когда надо и не надо. Пришлось доверяя – проверять.

– Так ты за этим ездил? Врать я сама умею хорошо. Игната бросил?

– О, об Игнатии-отце, я боюсь, еще услышим.

Улица Косыгина осталась, она пронизывала теперь темный парк, без намека на особняки высших государственных лиц десяти-двадцатилетней давности, что стояли на ней. Всего один жилой дом-башня слева. Справа – сплошная стена проносящихся деревьев. Комплекс гостиницы «Орленок» на месте, дальше – проспект и метромост.

– Михаил, я поняла. Время вернулось назад. Не всюду – пока маленькими очагами, точками, кое-где, и там, в этих местах, поменялось все! Стало, как было до, ты понимаешь? По городу, по планете, в Мире!

– Точно. Особенно вот эти новейшие аргоновые фонари. Газоразрядные лампы в них – из далекого прошлого. Но общее направление мысли – небезынтересно… Выходи! – От резкого удара по тормозам «Чероки» клюнул, его нос занесло. Здесь был последний предел, где еще можно изменить решение.

– Выходи! Тебе там нечего делать, Инесс. Спасибо за помощь.

– Я не пойду.

– Давай, давай, не серди меня. Маленьким девочкам в этом часу пора спать.

– За каким тогда!… – Инка принялась ругаться. – Зачем ты меня тащил с собой, если тебе и так было известно? Зачем было меня дергать? Зачем звать? Ты!… Вали на свой мост, лови кого там тебе нужно! Ты!

– Все? – Михаил спокойно смотрел на нее. Инка сникла.

– Все. Поцелуй меня на прощание, – тихо попросила она. Закрыла глаза и доверчиво потянулась, подставляя губы. Михаил перегнулся через валик.

Проворная рука выдернула у него из-за пояса «беретту». Два пистолетных зрачка смотрели ему в лоб.

– Я не выйду, Зверь. Если хочешь, можешь оборачиваться прямо сейчас, только не забудь, что тебе нужно сохранить свой последний раз не для меня! Я поеду с тобой и буду там, где ты. Я должна быть там. Я так видела.

«Что ж, она сказала сама. И значит, так тому и быть. Она тебе еще пригодится, Перевозчик. Кто-то мне уже говорил: я тебе пригожусь».

– Инесс, что ты говоришь особо занудным клиентам?

– В лучшем случае я им говорю: «О Гос-споди!»

– Считай, я тебе это сказал. – Михаил тронул машину. Моральный долг выполнен. Да и если у него ничего не выйдет – не все ли ей равно, сейчас или чуть позже, со всем Миром?

«Не очень-то он надо мной довлеет, мой моральный долг. Здесь мы со «вторым» схожи».

Михаил впервые разрешил себе подумать, как это будет выглядеть. Долгожданное свидание. Он совершенно не представлял себе деталей.

«Снова – вперед, Перевозчик? Главное, ввязаться в драку, а дальше посмотрим… Цитированием гермафродита Наполеона ныне мало кого удивишь. Река. Где же ты, моя Река?»

Он увидел реку.

Что движение по мосту прекращено, он понял, только оказавшись на нем. Широкое пустое асфальтовое пространство меж двух рядов оранжевых фонарей, как будто зависших в ночном пустом небе. Снежинки роем пролетали вокруг, появляясь из небытия и исчезая. Тонкий слой их успел улечься на дороге, куда добрый час не допускалось ни одной машины. К краям он был ровнее, в середине с проплешинами из-за всеми проклятой, но все равно разбрасываемой соли.

«Час? Больше. Я ушел от Ветрова и компании без чего-то девять или в десятом. Тут сразу и начали, подготовленные». Ему пришла невозможная мысль, что введение в город бронетехники тоже, может быть, устроено из-за него. Но это, разумеется, не так.

– Ты можешь смеяться? В эту минуту? – Инка

сжимала пистолет, другая рука пряталась на груди. На обереге.

– Отдай, я все равно со взвода снял. А от невзведенного проку что от незаряженного. Рекомендую запомнить.

Он медленно вел «Чероки», приближаясь к осевой. Пересек ее наискось. У противоположной обочины, у края узкого пешеходного прохода стояла одна-единственная машина. Михаил узнал ее, хотя никогда прежде – именно эту – не видел. Выровняв рядом с бордюром, выключил мотор, предоставив джипу катиться последние метры. Теперь радиаторы машин разделяло шагов двадцать – двадцать пять. Лег щекой на руль. И почувствовал, как Инка тычет в него пистолетом, забыв повернуть рукояткой вперед.

– Пристрели его, – бормотала она, не глядя на Михаила, а глядя вперед, на эту «Вольво», темно-вишневую, тоже только что подъехавшую, с тающими снежинками на теплом капоте. – Попробуй… сделай что-нибудь… пристрели его, Зверь, ну же, может, еще…

Выделялись только эти потемневшие, без выражения глаза на очень белом и очень красивом женском лице.

– Зверь! Убей, слышишь!

– Как вы все уже привыкли, как это для вас просто – убей, и кончены проблемы. Если бы тебя не колотило как припадочную, ты бы и сама сумела, нет?

Он отобрал «беретту», отобрал «вальтер» – на всякий случай, чтоб не вздумала палить со страху.

– Не ходи за мной.

Было холодно, ветер в полусотне метров над Москвою-рекой пробирал до костей. Запуржившая ночь закрывала город, в котором происходило непонятное, закрывала Мир, который пошатнулся.

Ночь закрывала и тех, кто наблюдал за происходящим с обеих сторон закрытого метромоста.

«Арена. Добрый шериф идет навстречу Плохим Ребятам».

Водительская дверца «Вольво» открылась. Хозяин был совсем не такой плюгавый, каким показался тогда, у Инки в квартире.

– Ты не можешь меня убить.

– Почему? – сказал Михаил. Пистолеты он держал за спиной. – Я и не собираюсь, с чего ты?

– Я осуществляю здесь Миссию. Мне никто не должен препятствовать в этом.

– Да Бога ради. – Михаил большим пальцем правой руки снял предохранитель с «беретты» – она щелкнула, левой, исхитрившись, перевел на огонь «вальтер». «Чего я тяну, спрашивается?» – Как ты сюда попал? На мост, я имею в виду. Все закрыто в связи с военным положением.

– А ты? Меня вели две машины. Только тут отстали. Твоя работа?

– Почти.

– Что тебе надо? Кто ты?

–  На последний вопрос, если тебе не объяснили, отвечать нет смысла. А ты не пробовал подумать, что бывает, когда ты только своею волей извлекаешь отсюда душу и отсылаешь ее… куда? Как нам всем потом с нею? Чем это отзывается тут? С какими Мирами вошел в соприкосновение этот, чтобы начало происходить то, что происходит? Ты не берешь на себя ответственности?

Михаил очень хотел бы сказать что-то еще, сказать многое, но его «записная книжка» отозвалась на привычное прикрывание век ровным пустым светом. Он выработал и этот свой ресурс.

Подойдя вплотную, ударил ногой по номерному знаку под хромированной решеткой, которую пересекала диагональная полоса. Пластина с цифрами и. буквами «Э-898-МК» отвалилась. У нее были магнитные края. И весь фокус.

– Нам дают беспрецедентно долго общаться.

– Я не знаю, кто ты, но твоя подруга там, в машине… я давно извещен о ней. Я извещен, если ты понимаешь.

– Еще как понимаю.

– О себе извещен тоже. О моей роли, о предназначении.

«Второй», выговаривая это, имел невероятно значительный и надутый вид. Михаил бы расхохотался, если бы не пронизывающий ветер.

– Прощай, – сказал он. – Мне жаль, что все так получилось. На самом деле жаль. Мы могли бы…

«Могли бы… что? Не обольщайся, Перевозчик, а делай свое дело».

Рукоятки пистолетов. У «беретты» с продольной насечкой, у «вальтера» с диагональной. Бледно-лиловое пламя, стук выстрелов, из спины «второго» летят клочья, он валится, валится…

Михаил даже не посмотрел, как пистолеты долетят до поверхности черной воды.

– Миша!!!

Инкин крик заставил его обернуться на тело, что должно было лежать под распахнутой дверью «Вольво». Его руки сами метнулись к блестящей ленте на горле, мозг не давал им этого приказа.

– Ты не можешь меня убить, – прозвучал голос пополам с хрипом рычания, слышимый только Зверю, в которого Михаил обратился. Но теперь Зверей было двое. – Не можешь, и не пытайся.

– Почему ты так решил?

– Взгляни на меня. Ведь я твой двойник. Я выполняю ту же Миссию, что выполнял ты. Я - твой брат. Я- Орфо!

«Второй» обратился в Зверя, подобного «первому». То же поджарое четвероногое тело в переливающихся жгутах мускулов, та же стальная крепость когтей и клыков, те же глаза – продолговатые светящиеся плошки.

Но не три головы, а две. Ошейник – не кольцо свирепых змей, а широкая кованая пластина с крупной проушиной для цепи. Орфо выше, мощнее своего брата – адского сторожа, но одновременно и мягче, прирученней, одомашненней.

Он стоит, напружиненный, готовый к прыжку, к битве. Но не нападает.

– Ты хотел убить меня потому, что не знал, что мы братья. Я прощаю тебе.

– Зачем же ты говорил, что не понял, кто я?

– Я сомневался. Теперь вижу, что напрасно. Я все равно показался бы тебе. Хотя бы потому, что наконец-то добрался до этой женщины.

– Ты ничего не сможешь ей сделать. И ты даже не догадываешься - почему.

– Увидишь сам. Это не происходит в ту же минуту, но Воля и Идея уже ударили в нее. Таково мое свойство. Мне достаточно лишь оборотиться и нацелить свою Волю.

– Ты большого мнения о себе, Орфо. Ты долго сидел на привязи, и когда тебя все-таки отвязали, оказалось, что ты не боец. Ты хорошо умеешь делать вид, будто добросовестно охраняешь свое стадо, но, оказываясь по дальнюю сторону круга, который пробегаешь, норовишь цапнуть золотого бычка. Втихомолку. Пока никто не видит. А это нельзя. И Миссия тут ни при чем. Избрав тебя, просто ошиблись. Впрочем, может статься, просто не было другой кандидатуры. Прощай. Мне жаль.

Они сшиблись грудь в грудь. Инка вновь не слышала слов, что они сказали друг другу, и ей из «Чероки» было очень плохо видно. Клубок из двух дерущихся химер перекувырнулся несколько раз, взметая тонкий липкий снег, ошметки летели в стороны. Почти в первые же секунды, стоило телам сплестись, вцепляясь в глотки, Инка перестала различать, кто там кто. Они задели дверь «Вольво» – та ударила, это был единственный звук, что донесся. И еще одно мгновение она различила трехглавый силуэт своего Зверя, залитый блестящими потеками, полосами темного, с пульсирующим фонтанчиком того же темного на широкой груди, под средней шеей. Он возник вдруг у самого парапета, чуть видимый на фоне абсолютной тьмы, и двуглавый Зверь кинулся, ударил в него, и оба скрылись за чересчур низким для них, не задержавшим ограждением.

Что-то происходило с машиной. Джип наполнился беззвучным, и вместе с тем нестерпимо оглушительным звоном. Обжигающим жаром и мохнатым холодом. Все его соединения начали потрескивать, стекла будто задуло морозным узором, бахромой инея – это, хрустя, возникли мельчайшие паутиновые трещины. Машина закачалась, скрипя как лодка в шторм.

При этом Инка очень четко отдавала себе отчет: лично с нею, ее самочувствием и рассудком, ничего губительного не происходит. Что необходимо немедленно выбираться, она осознала с пугающей невозмутимостью. Пожалуй, ничто ее уже не смогло бы испугать после виденного, а собственный голос, раздавшийся внутри: «Надо выбираться, или я сейчас умру», только подтолкнул к действию.

Она осталась безмятежно спокойной. И рассудительной безмерно. Отошла от «Чероки» на десяток шагов, остановилась, наблюдая, как черный металл корежится, брызгают пылью стекла, резина протекторов расползается, как гнилая банановая кожура. Снежок промокал разливающимся топливом из бака, ставшего решетом.

Когда от прекрасной машины осталось мерзкое черное пятно, Инка, держась за парапет, проковыляла к месту схватки. Она продолжала быть бесстрастной и абсолютно спокойной. Налипший снег не таял на ее пальцах, она заметила это, поднеся руки к лицу. Перегнулась через бетонный парапет в месте, где подходили последние следы.

– Зверь… Зверь!!

Он висел, вытянувшись, застряв задней лапой в металлических прутьях ограждения. Узкая длинная лестница сбегала полукругом, проложенная по верхней кромке несущей арки моста. Тело Орфо с обеими свернутыми шеями едва виднелось на ребристом металле крыши обводного тоннеля, благодаря которому – временному – поезда метро уже полтора десятка лет минуют закрытую станцию «Ленинские горы».

Висящее тело раскачивалось над переплетением конструкций, а прямо под ним – Инка рассмотрела, выбравшись на внешнюю сторону ограждения, – чернела щель далекой воды. Инке показалось, что Зверь шевелится. Застрявшая лапа вывернута под прямым углом, держится еле-еле.

Кромка тротуарной дорожки нависала козырьком, от нее до металлических перил в точке, где арка поднималась к самому верху, метра полтора или меньше. Но этот метр надо преодолеть, повиснув над пропастью с крутящимся снегом.

Всхлипывая, Инка опустилась на колени, легла животом на камень. Одной рукой удерживая столбик ограды, ногами попыталась нащупать опору. Не доставала. Нужно было повиснуть на руках и качнуться внутрь.

Она перехватилась. Пальцы чуть не сорвались с обложенного кровельным железом края. Вцепилась что есть мочи. Она была совершенно спокойна.

Сперва залитое слезами лунатически отрешенное лицо скрылось за карнизом в темноте. Потом разжалась одна рука. Потом вторая.

За происходящим на мосту наблюдали с шести точек. Но лишь две из них обеспечивали полный обзор, находясь выше уровня автодороги Комсомольского проспекта, хотя и были наиболее удалены. Сорокакратные телевики в сочетании с ПНВ – приборами ночного видения – позволяли получить картинку в ярко-зеленых тонах как бы с десяти метров, хотя расстояние до места событий превышало полкилометра.

Получив сообщение, что «Вольво» благополучно проследовала и проспект со стороны центра также перекрыт, Пантелеймон Григорьевич Иванов кивнул стоящему рядом с ним генералу в пятнистой форме с эмблемами ВДВ. Позади между машинами находилось еще несколько военных и штатских. Три развернутых поперек БТР перекрывали проспект Вернадского на пересечении с улицей Хохлова. Проехать вдоль реки вперед, где на месте городка МГУ в новом, исказившемся Мире остался небольшой парк (чему никто, повторим, не только не удивился, приняв как должное, а и сомнения не закралось, что здесь могло быть что-то иное), джип с Гостем также не мог. Ловушка захлопнулась.

– Пусть ваши подходят. Это не продлится долго.

Генерал поднес к губам микрофон рации.

– Пантелеймон Григорьич, ты уверен, что это так необходимо? – незаметно оказался рядом штатский. В нем можно было узнать Семена Фокича. Ему не удалось, как он говорил своему молодому Сергею-молдаванину, выйти из дела. О его участии, разумеется, знали и потребовали предоставить отчет и подключиться к операции. Кроме того, он был лично знаком с Ивановым и даже знал его настоящую фамилию. Черноусый Сергей сидел сейчас в микроавтобусе рядом с БТР, битком набитом его специальной аппаратурой. Пантелеймон Иванов тоже предпочитал подстраховаться и доверяя – проверять, тем более что Роман оказался от Гостя практически отключен.

А вот искажения, случившиеся в Мире, аппаратура не показывала. Для нее, сработанной по здешним законам, все то же осталось, как было.

– Пантелей, откуда в городе войска? Что стряслось? Почему этой операцией занимаешься ты и твоя контора? – продолжал настаивать Семен Фокич. Но говорил он вполголоса.

– А потому, что я и моя контора занимаемся здесь своими прямыми обязанностями. Охраняем Президента и всех вас остальных заодно. Вернитесь на свое место, вы там нужнее.

Рация Иванова прохрипела.

– Картинка пошла. Гость вышел из машины. Мониторы в большом автобусе «Фольксваген» – мобильном центре слежения – показывали шесть вариантов схватки над Москвой-рекой. Военные и штатские сгрудились у крайних. Когда на месте двух людей, из которых один выстрелил в другого, возникли невероятные многоголовые чудовища, постояли друг против друга и сцепились, по присутствующим прошло движение. Кроме Пантелея, никто не ожидал увидеть кадры фантастического боевика. Кое-кто повернулся к нему. Пантелей и генерал ВДВ смотрели на экран.

– Запись отсутствует, – доложил сидящий за пультом. Он что-то быстро делал руками на своем огромном столе. Молниеносно подключал и снимал усиление, пробовал разные системы, менял головки. Дублирующий экранчик перед ним оставался темен, по нему медленно проплывали одна за другой широкие полосы. – Запись не ведется, – повторил он взволнованнее. – Отказ всех рекордеров.

– Не отказ, – сквозь зубы пробормотал Пантелей. – Группам на крыше метро – срочный отход! Генерал…

Звери полетели с моста. Лишь на одном экране видно, как все это происходило. Оператор дал максимальное приближение. Трехголовый Зверь, улучив миг, свернул крайними пастями шеи двуглавому, средняя же голова вгрызлась между шей противника. От удара оба не удержались, но трехголовый зацепился на середине и повис.

– Генерал, отдавайте приказ, – потребовал Пантелей. Ему становилось все хуже. Ему с самого начала было плохо, когда он примчался сюда, к кордону на Вернадского, едва не застряв при пожаре у трассы. Это началось еще на даче, когда Зверь оборотился в первый раз. Теперь Иванов ощущал негативную энергию даже от телеэкранов. Глубже его паранормальные способности также были отсечены, но и этого хватало.

Мониторы показали Инку, развалившийся в аморфную массу джип, то, как Инка идет, смотрит за ограждение вниз.

– Генерал!

Тот медленно покачал головой, протягивая микрофон Пантелею.

– У вас достаточно полномочий, – сказал десантник. – Только под вашу ответственность. Машины на боевом заходе.

Выругавшись, Пантелей отобрал у него рацию, назвал себя, свой номер, свой код, код приказа.

Пантелеймон Григорьевич Иванов вовсе не хотел задерживать Гостя в Мире. Богомолов невольно выдал Михаилу скорее свои собственные намерения.

Инка полезла вниз. Монитор продолжал давать крупную картинку. Все видели, как фигурке удалось сползти с края моста на стальную аркаду, как яркий силуэт начал неловко пробираться вниз по дуге, к другому яркому, крупнее, висящему вниз головами.

– Тридцать секунд, – сказал генерал ВДВ.

Пилот «К-50», «Черной акулы», что шла ведущей звена, выдал по частоте цифровое сочетание, означавшее «Делай, как я», и заложил поворот, заходя по-над изгибающейся неосвещенной полосой реки, где снизился к самой воде. Ему нравилось выводить свою машину на прямой выстрел, тогда он по-настоящему ощущал себя громовержцем-разрушителем. Он, летчик, повторял, что исповедует первую заповедь морской пехоты: «Помни, ты должен не только победить своего врага, но и убить его!»

Этот майор, воевавший в Таджикистане, в Абхазии, в Чечне, любил свое дело, свою машину, способную одним бортовым залпом выжечь квадратные километры площади или разом накрыть танковый батальон. Он любил летать, воевать и побеждать, разрушая. Это единственное достойное мужчины занятие, и он умел это делать очень хорошо.

Показать свое умение не где-нибудь, а над самой столицей, было его затаенной мечтой, хоть он и не думал, что ее объекты станут взрываться и гореть как-то по-другому, чем, например, в Грозном.

Полученный приказ давал ему эту возможность. Изображение цели в координатной сетке, с бегущими цифрами дальномера и светлым зайчиком совмещения проецировалось прямо на лицевое стекло его шлема, черного, как название его машины, хотя вертолет был в камуфляжной раскраске. Две ракеты «воздух – земля» сорвались из-под брюха, и майор сразу увел «Акулу» в сторону вверх и завис. Здесь можно было забыть о тактике боя на малых высотах. Здесь было как на стрельбах на полигоне.

Выпустив каждый по две, звено из четырех машин зависло, продолжая поливать рушащийся метромост из подвесок НУРСами. Ночь осветилась. Пионы взрывов расцвели по всей боковой стороне Лужниковского моста, обращенной к Центральному стадиону. Похожий на морскую звезду или тарантула зал «Дружба» замерцал отсветами. Пролетающие насквозь снаряды рвались дальше, взламывая камень набережных, взбивая воду реки, разметывая деревья на берегу. К счастью, в этой части берега не было застройки. От грохота вылетали стекла даже на верхних этажах крайних домов по Фрунзенской набережной, стоящих в отдалении. С самого моста разлетались сбитые фонарные столбы, металл стенок обводного тоннеля срывался и падал в закипевшую воду. Вторым залпом ракет, направленных ниже, вся конструкция проломилась, станция метро разбитыми секциями в пене, огне, скрежете рухнула в реку между быками моста. Шоссейное полотно, украшенное многочисленными пробоинами, завалилось набок и съехало гигантским ножом, сокрушая все, что не успели разбить ракеты и снаряды.

С первого выстрела прошло шестьдесят секунд. Да тридцать после отдачи приказа – генерал знал, что говорил. Итого полторы минуты.

«Акул» укрыла ночь. В нее, вернувшуюся взамен пламени, поднимался гигантский столб дыма. Лужниковского метромоста более не существовало. В отличие от неощутимых действий над-Мировых сил, он был обрезан по берегам и превращен в груду обломков людьми.

– Антихрист изгнан, – подытожил Семен Фокич, доставая свою трубочку и не закуривая. В кабине микроавтобуса было душно.

– Который из них – Антихрист-то? – отозвался Сергей из глубины салона, загроможденного стендами, экранами, проводами, гудящими и перемигивающимися панелями. Здесь на экранах тоже была видна картинка с места, где был мост и все предыдущее. – Если их двое, значит, один кто-то – ненастоящий? Может, он наоборот – Спаситель? Уж не его ли только что…

– Ты богохульствуешь, это ясно даже мне. Собирайся, Сережа, сейчас все отсюда двинут. Надо бы про Марата узнать, он, говорят, под пулю подвернулся, но не до смерти. Так ведь еще неясно, какая чехарда в городе творится…

– Дьявол! – перебил его восклицанием Сергей. Он лихорадочно щелкал переключателями, пальцы бегали по клавиатуре. Сергей делал примерно то же, что и оператор в большом автобусе, на центральном пункте четверть часа назад.

И с тем же результатом.

– …Смотри сам, Пантелей Григория, – втолковывал Семен Фокич, пробившись к Иванову и отведя в сторону, – если «вторичный след» не читался, пока Гость был здесь, а возникал только с его уходом, так должно быть и теперь. А «следа» нет. И видеозаписи у тебя нет, хоть появиться тоже должна была! Это может означать одно: Гость каким-то об-

разом остался. Я не знаю, перешел в иную форму, смылся пересидеть в астральной сфере, в некросфере, спасся в последний момент, в конце концов. Но он в данный момент пребывает тут! – Семен Фокич стукнул пальцем в борт автобуса. – И если ты хотел от него избавиться таким образом, то ты ничего не добился!

– Тут… – Иванов обхватил затылок, примял седые кольца волос, замер, словно прислушиваясь к себе. – Может быть… У меня по-прежнему – ничего или очень мало. И я по-прежнему чувствую… Но – спасся? Откуда? С моста он со своей девкой

спрыгнул, что за девка, между прочим?! Как мне прикажешь их искать? Распятия тащить? Попов с иконами? Где я теперь их найду?!

– Я знаю, где она может быть, если они спаслись, – раздалось рядом.

Игнат, в разодранном донизу плаще и с царапиной во всю щеку, стоял, задыхаясь, перед ними. Он еле прорвался. Его серый «Форд» был прострелен. В последний момент ему еще и досталось от охраны, а перед тем – от десантников в первом оцеплении.

Он смотрел поверх голов на клубящийся дым.

– Если только она спаслась, я знаю.

– Кой черт!… – сказал Иванов и тоже посмотрел на дым. Там занимались сполохи огня. За БТР в городе начали стрелять.

Некоторые события 7 ноября 1997 года. (Окончание, время «Ч»)

Невиданные полярные сияния в невиданных широтах – за 65-м градусом к Экватору. Отчетливый ярко-синий цвет сменяется отчетливым ярко-оранжевым.

Полное прекращение муссонов над Южной, Юго-Восточной Азией. В сезоне дождей в странах, расположенных вдоль побережья Бенгальского залива и Южно-Китайского моря, Индонезии неожиданная и повсеместная передышка.

Появление рекордного числа пятен на Солнце, вспышек, выбросов. Магнитные шквалы обрушиваются на планеты и пространство.

Под влиянием ворвавшихся, пробивших плотину в Мир незримых сил исказились самые физические законы Мира.

Испущенный фотон стал пробегать меньший путь за тот же промежуток времени – уменьшилась скорость света – и сдвинулись цвета, краски, спектры. Нарушилось зрение, ориентация, засбоила и отказала оптика.

Электрону для возбуждения потребовалась большая энергия, поток которой вдруг словно стал утекать через невидимые раскрытые шлюзы, – губительно затянулись биологические процессы, сломалась технология, выстроенная на электричестве.

Взаимоотношение «гравитация – масса» изменилось – всколыхнувшись, начали сходить с орбит небесные тела.

Мир рушился целиком, весь, картина его уничтожения оказалась сродни диаграмме развития человечества, если представить ее километровым отрезком. На нем так называемое «цивилизованное» состояние приходится на последние десять метров, а «современное» – вообще на крайние шаги и пяди. Люди входили, познавали и покоряли свой Мир по экспоненте, и вызванные ими силы собирались погубить его так же.

В 21 час 56 минут 19 секунд по Гринвичу 7 ноября один из факторов в точке, нарушающей стабильность, устранен.

Пока этого достаточно для сохранения равновесия в этом Мире.

Время «Ч» не отменено, оно лишь отложено.