1

се собрались в Крестовой. Сели по лавкам: князь с княгиней, бояре — Галицкий, Чешко, Морозов, отдельно — Иакинф Слебятев. Это новый человек среди митрополичьих бояр, возвышенный Фотием. Говорил осторожно, поминутно поглаживая русую бороду, призадумывался. То, что именно он отправлен в Звенигород, подчеркивало важность дела.

Князь утер навернувшуюся слезу, задал печальный вопрос:

— Государя-брата похоронили?

Слебятев оповестил:

— Погребение отложено в ожидании твоей милости и Константина Дмитрича. Он, переезжаючи в Москву, завершает дела в Новгороде. Завтра должен прибыть.

Юрий сызнова поднес платок к глазам. Представил последнюю встречу с братом Василием. Ах, зачем она кончилась так нелепо? Вместе выросли, многое совершали сообща.

— Каковы еще твои слова к нашему князю? — помогал Иакинфу Галицкий высказаться до конца.

Посол заговорил торопливо:

— Его высокопреосвященство святитель Фотий хочет поручить Юрию Дмитричу старейшинство великого княжения…

— То есть, — уточнил Морозов, — богомолец наш признал права старейшего на стол московский?

Слебятев прояснил:

— Святитель разумеет под старейшинством первое место в Великокняжеском Совете при юном государе Василии Васильиче, что унаследовал престол согласно завещанию родителя.

Повисла тягостная тишина. Молчал сам князь, молчала и его княгиня. Борис сказал, прямо обращаясь к господину:

— Святителев боярин сделал свое дело. Он может быть отпущен. Как повелишь, государь?

Услышав обращение к себе, до сих пор более приличествующее старшему брату, Юрий Дмитрич встал:

— Поезжай, Иакинф. Испроси моей семье благословения у богомольца нашего. Храни тебя Господь в пути.

Все поднялись. Посол откланялся.

Затем князь первый покинул Крестовую, за ним — княгиня и их присные. Супруги удалились в Юрьев деловой покой. Жена не оставляла мужа. Он опустился в кресло и закрыл лицо руками.

— Брата моего… старшего брата… больше нет!

Анастасия опустила руку на мужнее плечо:

— Утешься, свет! Наберись духу. Ты отныне старший!

Князь, не поднимая голов, молвил:

— Он был мне вместо отца.

Княгиня, сев на подлокотник, обняла супруга, горько прошептала:

— Теперь тебе вместо отца — племянник.

Юрий долго безмолвствовал.

Анастасия оторвалась от его брезжущих сквозь смоль седин, пересекла покой, остановилась перед образом Спасителя. Усердно принялась шептать молитву. Князь в ее шепоте узнал седьмой псалом Давидов:

— Господи Боже мой! На Тебя уповаю: спаси от всех гонителей и избавь… Если я что сделал, если есть неправда в руках моих, если платил злом тому, кто был со мной в мире, я, который спасал даже того, кто без причины стал моим врагом, пусть враг преследует душу мою и настигнет, пусть втопчет в землю жизнь мою и славу повергнет в прах. Господи, во гневе, подвигнись против неистовства врагом моих, пробудись для меня на суд… Суди, господи, по правде моей… Вот нечестивый зачал неправду, был чреват злобою и родил себе ложь, рыл ров и выкопал его…

— Настасьюшка, — взмолился Юрий, поднимая голову, — нет сил! О ком ты?

Она продолжила молиться, сомкнув уста. Потом оборотилась:

— Враги твои — Васильевы бояре. При брате-государе ты был для них всегда далек. При государе же племяннике будешь отодвинут еще дальше. Сегодня у тебя нет сил. Теперь до конца дней держи в тесноте сердце, свяжи душу. Оковы уже поданы…

Князь поглядел на образ, на величественный лик жены и почему-то на свои трясущиеся, ставшие морщинистыми руки. Резко поднялся, выпрямился и воззвал глухо, внутрь себя:

— Душа моя, душа моя, восстань, что спишь?

Княгиня бросилась, надеясь поддержать, ибо ей показалось: он тотчас упадет.

— Любимый господин мой! Свет-совет! Окстись. Забудь неумные мои слова. Трижды окстимся при малейшем искушении. Я — женщина и мной владеет прежде всего чувство. Заложим сани, поспешим отдать последний долг твоему брату, моему деверю, ведь он бывал к нам добр. А далее все вытерпим. Как Андрей, Петр с женами. Как Константин, в конце концов.

Юрий поцелуями отнял возможность продолжать. Затем сказал совсем другим голосом другую речь:

— Андрей, Петр, Константин — одно, а я… иное. Покуда жив, топор власть предержащих все время будет над моим челом. Меня не станет — над челом Андрея. Нет, не поспешу на государевы похороны. Отдам брату последний долг здесь, в Звенигороде. Наш преосвященный Даниил отслужит…

— Зело стар, — вставила княгиня. — Не сможет…

— Игумен Савва, — вспомнив о больном епископе, переиначил Юрий.

Княгиня постояла молча, спросила:

— Стало быть, в Москву не едешь?

Князь попросил:

— Узнай, не разошлись ли ближние: Морозов, Чешко, Галицкий. Пусть соберутся в Столовую палату: там светло и просторно. Пришло время больших решений.

Анастасия удалилась. Юрий наедине долго молился.

Раздумчиво взошел к сидящим ближним за пустым большим столом, предназначенным для многолюдных трапез и пиршеств. Светильники по причине пасмурного дня были зажжены. Можно продолжать соборование, как только что в Крестовой. Верные советчики не разошлись, а задержались спорами в сенях, взбулгаченные происшедшим. Сейчас с готовностью вновь поклонились князю. Он заметил: нет Настасьюшки. Сказал:

— Позовите на совет княгиню.

Сел во главе стола.

Выдержав время, объявил:

— В Москву не еду.

Бояре не спросили о причине, но у всех в глазах возник этот вопрос. Ответила жена Юрия Дмитриевича:

— В Москве князь может быть подвергнут принуждению.

Даниил Чешко не поверил:

— Ужель рука подымется…

Семен Морозов усмехнулся:

— Еще как! Не будем углубляться в тьму годов. Вспомним недавнее. Родитель Юрья Дмитрича Иваныч позвал Тверского князя Михаила, якобы решить наследственные распри. Сам митрополит ручался за безопасность такой встречи. И вот соперники сошлись. Михаил тут же был взят под стражу, разлучен с боярами, которых тоже заточили…

— Что ж, — вздрогнул Галицкий, — наш господин прав, что осторожен.

— Несколько лет Тверской был в тесноте, — довершил рассказ Морозов. — Выпустили, принудив крест поцеловать, что повинуется противнику. Говорят, тогда Орда вмешалась. Сейчас там распри: не вмешается.

В недавнем прошлом, как в зеркале, отразилось завтрашнее. Князь всматривался в лица близких, пытаясь угадать: не каются ли в том, что свои судьбы связали с его судьбой? Не опрометчиво ли Чешко стал инокняженцем? Не лучше ль было бы Морозову трудиться в Чудовом монастыре, а не дрожать в Звенигороде? Про Галицкого речи нет, он бывший дядька. Однако Юрий успокоился. Горящий взор Данилы обнаруживал решимость. Лик Семена Федоровича напряжен думами: какое подсказать решение? Борис сощурился, что-то замышляет. Хотя не трудно догадаться что. Подергав залихватские усы, изрек:

— В Звенигороде, княже, быть тебе не след. Он близок от Москвы.

— Куда же нам? — поднялась бровь Анастасии.

Юрий встал, сказал, как отрубил:

— В Галич!

Бояре, выходя, продолжили:

— Там стены прочнее.

— Народу больше.

— В крайности помогут и датчане. Наш князь жил с ними хорошо!

При выходе Асайка Карачурин догнав бояр:

— Данилу и Борису Гюргибек велел вернуться.

Галицкий с Чешком вновь явились в княжеской Передней.

Юрий сидел на лавке, тяжко задумавшись. Пригласив кивком вошедших сесть, начал речь:

— Как скажешь, друг Борис, кто из бояр готов меня поддержать против племянника?

Галицкий прикинул:

— Кто, кто? Старейшие, пожалуй, станут за тебя. Илья Иваныч, сын знатного Ивана Родионыча Квашни. Еще Петр Константиныч, что наместником в Ростове. Ну и Иван Никитич: хотя древен, да не слаб.

— Так, — пристукнул пальцами по лавке князь. — Кто против?

Знаток вельможеских пристрастий перевел дух:

— За супротивниками дело не станет. Внук Четов Шея, Красный-Снабдя, братья Плещеевы, Белевут с Полем, воевода Юрий Патрикеич, заехавший многих маститых. И, конечно, два Ивана: Кошкин сын, а с ним…

— Иван Всеволож, — подсказал князь. — Самый умный, самый хитрый, оттого самый опасный.

Галицкий наклонил голову.

Юрий Дмитрич в явном смущении промолвил:

— Мне потребны верные послы к молокососу, на чью голову сегодня возлагают золотую шапку. Задача опасная. Язык не поворачивается послать. Ведь не перед куклой-государем предстоит править посольство, а перед его великомощным окружением. Слова для оглашенья жесткие. За ними может ждать темница. А еще хуже — смерть.

Князь замолчал. Примолкли и бояре. Данило Чешко, чего трудно было ожидать, холодным голосом изрек:

— Ты, княже, нас позвал, стало быть, сделал выбор. И выбор правильный. Кто, как не мы? — Он подтолкнул Галицкого локтем: — Верно, Васильич?

Тот кивнул с таким спокойствием, как будто отправлялся с поручением спросить о государевом здоровье:

— Ехать так ехать.

Оба глянули на князя вопросительно.

Юрий Дмитрич глухо и с большой медлительностью изложил суть:

— Я, как старейший из потомков Иоанна Даниловича, внука Александра Невского, по отеческим и дедовским законам надеваю золотую шапку великого князя Московского. Сыну моему, племяннику Василию, готов оставить свой удел. Коли Совет бояр великокняжеских, а с ними богомолец наш владыка Фотий против исконной правды, готов стоять за нее всеми своими силами. Не словом, так мечом. И пусть нас Бог рассудит!

Данило и Борис согласно закивали. Первый деловито уточнил:

— А ежели Совет отважится на брань?

Юрий развел руками.

Галицкий прищелкнул пальцами:

— Однако, — он погрозил в пространство, — есть одна маленькая хитрость: станут за мечи хвататься, мы, господин, предложим небольшое перемирие. Надо ж собраться. И тебе, и им. Главное — нам! Снарядить местичей в войско — не овец согнать в отару.

Юрий оценил эту предусмотрительность. Прощаясь, бывший дядька заговорщически обещал уже в сенях:

— Бросят в темницу, отыщем ниточку уведомить о всех переговорах. Будь надежен!

Князь попросил:

— Пусть сыновья любыми способами будут в Галиче. Спешу туда!

Споспешники ушли, остался один. Взялся за виски: страшная смута затевается! Вспомнил себя у высоченноскальных стен Смоленска. С земли на заборола глянь — шапка отвалится. По обе стороны — вверху, внизу — свои, русские: без толмача переругивайся. Опять он на сей раз внизу. Откроют ли ворота? Возьмет ли крепость?

Есть иной путь: покориться. Не мальчишке, нет, не младышу великокняжеского рода Калиты, а подколенникам, заносчивым холопам, что по смерти венценосца растащили меж собой высшую власть. Ивашка Кошкин да Ивашка Всеволож станут свысока шпынять законного невенчанного государя, словно выродившегося удельного владетеля. Посылать куда-нибудь начнут, хотя бы в Новгород наместником, как Константина. Боже правый!

Вот он, новый устав наследования, так опрометчиво введенный татунькой! Софья в свое время не дала наследника, государь не в свое время помер. На троне — малолеток, а воистину сказать, никто! Ибо кучка грызущихся между собой временщиков — не власть, а потерявшая пристойный вид тень власти.

Представилось, как могло быть иначе. По старому испытанному праву страной владел бы вслед за татунькой Владимир Храбрый, за ним — братец Василий, теперь — он, Юрий. Бразды правления ни на минуту бы не выпали из освященных Божьим Промыслом единых, мужественных рук. Сейчас их друг у друга рвут временщики. Внушительно кричат, поглаживая детскую головку: «Да здравствует великий князь Василь Васильич!» Глумотворцы!

Юрий взялся за грудь утишить внутреннюю бурю и спохватился: что еще скажет Орда? Кажется, там после многих дрязг прочно воцаряется потомок Тука-Тимура Улу-Махмет. То есть Большой, в смысле Старший Махмет. Как слышно, он внимательно следит за московскими делами, ищет повода вмешаться. Однако же главнейший опекун отрока Василия старец Витовт простер клешни своей десницы к самой Первопрестольной. То ли оберегает, то ли держит за горло. Улу-Махмет покуда не захочет иметь дело с великим литвином, помогшим ему в свое время стать царем ордынским, что бы ни случилось, будет в стороне.

Учитывая эти обстоятельства, Юрий незаметно для себя стал размышлять спокойно. Чувства уступили место разуму. Когда Анастасия вошла, то увидела не государева брата, скорбящего по невосполнимой утрате, а государя, обдумывающего завтрашние поступки.

— Я выстроил в Звенигороде мощные крепостные стены, Настасьюшка, — гордо сказал он, — однако галичские стены мощнее. Не Звенигород, Галич — наш Смоленск. Там — главная опора.

Жена сообщила:

— Сборы в дорогу идут к концу. Из Рузы прибыл молодой воевода Василий Борисович Вепрев.

Князь оживился:

— Вели позвать!

Княгиня вышла. Вскоре порог княжеского покоя переступил коренастый крепыш в воинской одежде. Юрий слышал от Галицкого об этом военачальнике удельного уровня, но по отсутствию ратных надобностей, не встречался с ним. Теперь, после здравствований, усадил нового служебника на лавку. Вепрев четко доложил:

— В Звенигороде и Рузе конных набрана тысяча. Пешие останутся для защиты здесь. В Галич им быстро попасть не можно. Да и путь могут перехватить. Из-за Волги твой тамошний тиун Ватазин со дня на день должен подать весть о ратной готовности. Еще я послал ямским гоном ловкого человека в Вятку…

— Да ты — ума палата! — радостно прервал Юрий.

Чудовищные замыслы стали казаться будничным государственным делом, требующим спокойствия и обдуманных действий.

Едва князь отпустил Вепрева, к отцу вошел младший сын Дмитрий Красный. Ясные очи затуманены, кудрявая голова поникла, красивый лик искривлен отчаянием.

— Что с тобой, милый отрок? — оторопел Юрий Дмитрич.

— Тата, — взмолился Дмитрий, — не воюй Москву. Ты же не Тохтамыш, не Темир-Аксак, не Эдигей.

— Я прирожденный великий князь московский, — сказал отец.

Сын покачал головой:

— Ты добрый, мягкий человек. А государь должен быть злым и жестоким, чтобы его боялись. Тебя не испугаются.

Юрий смутился:

— Разве зол был дядюшка твой Василий Дмитрич, Царство ему Небесное?

Сын напомнил:

— Ты сам рассказывал, как он отнял отчину у вашего двуродного деда Бориса Нижегородского и тот умер. Ты же вспоминал, как он без всякого суда казнил семьдесят новоторжцев. А тебя к повиновению не приневоливал? Даже не назвал среди опекунов наследника!

— Дмитрушка, — омрачился Юрий, — шел бы в свою светлицу да сел за книгу. Тебе ли учить родителя?

— Как велишь, тата. Я только думал…

Не договорив, повесив голову, младший сын вышел.

Ох, скорей бы вернулись из Москвы старшие!

День окончился все теми же хлопотами по отъезду в Галич. Ночь прошла без снов, с четырьмя краткими пробуждениями. Пятое было долгим: Анастасия села на постели и стала креститься. На вопрос, что стряслось, сослалась на дурной сон. Упорно не открывала, в чем его дурь. Наконец, призналась: видела мужа мертвым в блестящей, начищенной золотой шапке.

Он уныло откликнулся:

— Ну зачем мне венец? Вынужден! Заставлен! Иначе жизнь не в жизнь! Или будь первым, или последним, среднего не дано. А я-то средний!

— Будет, будет! — успокаивала княгиня. — Что за слова? Одумайся!

Думы мешали сну. Рано поутру князь встал с тяжелым чувством, будто уже прожит новый трудный день: дело как бы к ночи и нет воли ни на что.

Однако некоторое время спустя он уже скакал в окружении молодых споспешников, во главе большой конной рати, окольными лесными путями, минуя Москву, на Дмитров, Переяславль, Ростов и далее к Галичу. С воинским обозом утепленные кареты несли княгиню и ее челядь. Погода обещала весну. Мартовское солнце освободило от снега лес: он возвышался по сторонам, мокрый, черно-зеленый.

Молодой Вепрев на первой же стоянке поделился ратными заботами:

— Если мы, господине, не наберем хотя бы пять тысяч конницы, нам с московской силой не совладать. Кого на нас пошлют? Красного-Снабдю? Стар! Ивана Кошкина? Не воин. Слыхивал, набирает вес новый воевода Федор Товарков. Он мне неведом.

— Ты, — подал голос дьяк Федор Дубенский, — думал бы лучше не о том, с кем драться, а рассуждал, с кем мириться. Мир — лучший вид брани.

Князь помалкивал: у него было мало надежд на мир.

Когда прибыли в Ростов, зима напомнила о себе поздним снегом и вьюгой. Расположились на отдых в кремнике у великокняжеского наместника Петра Константиновича, издавна весьма расположенного ко второму сыну Донского героя Юрию. В теплом тереме пахло воском и ладаном по особой набожности хозяина. Молился он не в Крестовой, а в обустроенной домовой церкви, где ежедневно шли службы. Изрядный иконостас был и в Столовой палате. Дорогие гости подгадали к Великому посту. Молитву перед вкушением пищи Петр Константинович читал долго, сопровождая краткими песнопениями. Начав «Спаси Господи люди Твоя», большое чувство вложил в слова: «Победу благоверным людям Твоим на супротивные даруяй». Юрий вздрогнул, не предвкушая возможности победить супротивников с малым удельным воинством.

— Небось, государь, — вещал наместник, покончив с гороховой лапшой и принимаясь за пшено с маслом, — к тебе потянутся многие вящие из нашего брата. Слава Богу, жив еще Михаил Андреевич Челядня. Жаль, преставился Данило Феофаныч, но здравствует Лыков! Да и не только ему поперек горла два Ивана. Ишь, разбоярились при недоростке Васильевом! Митрополит же Фотий норовит тому, кто горластее. Грек, что поделаешь! Родился в городе, — язык сломаешь! — Монемвасии. Воспитывался в пустыни, готовился к безмолвию. Патриаршье назначение на Русь иноку, почти отшельнику, — гром Небесный. Наша страна ему тяжельше пустыни: отдаленная, иноязычная, холодная.

— Мыслишь, можно сладить с племянниковым окружением? — Юрий был озабочен завтрашним днем. — Чем разрешится противостояние? Словом? Мечом?

Петр Константинович, прищурясь, покачал сединами:

— Успешно разрешится лишь одним — хитростью!

Какой, не пояснил: считал огласку преждевременной.

Хранил упорное молчание на вопросительные взоры князя. А тут еще и обстоятельства прервали застольную беседу: в дверях подал голос челядинец:

— К его милости прибыли бояре из Москвы. Данило и Борис. Хотят лицезреть господина немедля.

Юрий вскочил:

— Чешко и Галицкий! Послы мои к племяннику!

Петр Константинович велел слуге:

— Веди сюда, как есть!

Вошли в унтах и полушубках. Борисовы усы, Данилова бородка — хоть собери в кулак да выжми. За поясами — кнуты: видать, гнали, как на пожар.

Все, выйдя из-за стола, столпились вокруг. Чешко начал:

— Бояре с великим князем приняли нас, как должно. Однако стали на своем. Мы — тоже. Спор был без пользы: не вышло на ковре, выйдем в поле. Пусть Бог рассудит.

Юрий опустил голову на грудь. Петр Константинович уставился в потолок, как провидец. Видно, пытался угадать: куда повернет, чем кончится, кто будет вверху? Хотелось: пусть тот, с кем дружески мед-пиво пил.

У Галицкого загорелись очи:

— Главное не сообщил Данило! Мы предложили перемирие до Петрова дня: они согласились. Всем надо собраться с силами. Братья Плещеевы назвали их разумными.

Князь вскинул голову:

— Еще четыре месяца! Это хорошо!

Застолье, как бы само собой, поспешно закруглилось. Решено было лечь с курами, встать с петухами и — в дорогу. Князь, однако же, никак не засыпал.

— Отринь непокой, мой государь, — пыталась усыпить княгиня. — Еще четыре месяца, сто двадцать дней!

— И каждый приближает кровь! — застонал Юрий. — Лучше бы их не было!

До Галича путь занял две недели. Задержка в Ярославле: поиск свежих коней. В Костроме чинили кареты. Слава Богу, галичский тиун Ватазин встретил доброй вестью: рать собирается, хотя и медленно, две пушки куплены, хотя и старые, гора мечей накована, хотя из плохой стали.

— А за четыре месяца еще нашьем доспехов огненных, чтоб у московских лежебок полопались глаза. Трус красного боится! — ободрял Ватазин.

Князь засмеялся, даже немного успокоился. Ходил смотреть на ратные учения. Вспомнил Осееву науку побеждать. Сам даже поорудовал мечом, пока не запыхался.

Терем в Галиче — не чета звенигородскому. Строен на века: бревна — в два обхвата, потолок — подпрыгнешь, кончиком среднего пальца не достанешь. Этот терем своей прадедовской крепостью вселял надежды: праотцы одолевали супостатов, правнук тоже одолеет! Дело-то всем поколениям святое, общее!

Настасьюшка была бодрее мужа, крепче верила в успех. Стала в Галиче распроворной хозяйкой: отдает приказы, руководит посыльными. Ее забота — прочный кормовой запас для воинов и их коней.

Усталые супруги, занятые под завязку, иной раз вечеряли отдельно, встречались в княгининой спальне, а то и в мужней — кто вперед уйдет спать. Спали как убитые: поутру снов не помнили.

Однажды князь проснулся как обычно. Нет, не как обычно: в окне темно. Светает же к весне задолго до того, когда проспишься. Стало быть, ночь еще, а терем ожил. Девки верещат. Кого-то не хотят в спальню к госпоже допустить. Князь у жены: надобно выйти. Отчего топот по хоромным переходам? И вдруг крик:

— Отец! Отец!

Вышел, закутанный в корзно. Пред ним — старший сын Василий. А за ним второй — Дмитрий. Явились из Москвы. Вот радость! Но зачем неистовствовать? У обоих лица, будто бы их душат.

— Вася! Митя! — выступила Анастасия следом за мужем. — Где так изорвались, растрепались?

— Татунька, спеши! Матунька, крепись! — волновался Василий Косой.

Дмитрий Шемяка произнес спокойнее:

— За нами гнались. Пришлось рыскать лесами. Слушайте: кремлевские бояре со своим Васькой упредили вас, нарушили перемирие. Московские войска идут к Костроме. Их ведут наши дядья Андрей Можайский, Петр Дмитровский…

— Вот почему так давно не было вестей из Москвы! — прошептала княгиня.

— И Константин Дмитриевич! — дополнил перечень воевод Василий.

Юрий откликнулся дрогнувшим голосом:

— И Константин?

2

Рухнули все надежды, как песочная крепость. Сперва надеялся: московские бояре погомонят, да уступят, примут его государем на великом княжении, ведь есть же в татунькином завещании слова: «А по грехам отымет Бог сына моего князя Василия, а хто будет над тем сын мой, ино тому сыну моему княж Васильев удел». Не согласились, отвергли. Даже отважились: меч на меч! Еще надеялся на четырехмесячный мир. Собрать силы, собраться с духом. Вместе с московскими единомышленниками выступить за правое дело. Нет мира! Обманули. Нарушили. Последняя надежда была не остаться в одиночестве. Брат Константин, казалось бы, тверд как кремень. Сам же Юрия призывал к твердости. Теперь — по другую сторону бранного поля. Что с ним произошло?

Князь ходил по покою, как пардус по тесной клетке. Истекает слезами по оконной слюде апрель. Должно быть, весь снег растопил. Конная и пешая рать соперника приближается к Костроме, а там — рукой подать! — к Галичу. С чем к ней выйти? С оружием или… с хлебом-солью?

Сын, средний Дмитрий, пришел оповестить о после от племянника:

— Семен Филимонов. С неприязненной речью. Прикажи, тата, оковать дерзкого и — в яму.

Юрий Дмитрич знавал молодого боярина Филимонова. Семен Федорович Морозов приходится ему дядей. Два Семена, два родича, и — ничего общего. Старый — весь в книгах, молодой — весь в потугах занять место повыгоднее среди кремлевских придворных.

— Посла, каков бы он ни был, нельзя ввергать в тесноту, — возразил отец. — Ибо речи, даже пренеприятнейшие, принадлежат не ему, а его пославшим. Пусть ждет меня в сенях.

Надев парчовый кафтан с оплечьем, князь вышел к прибывшему. Филимонов, тонкоусый, скудобородый, известный в Кремле как заядлый щеголь едва, согнулся в поясном поклоне. Заляпанная одежда, — не отличишь от простой, — никак не вязалась с высокомерием. Юрий Дмитрич без здравствований спросил:

— Что скажешь?

— Надобно тебе, князь, — затараторил Семен, — негожие умыслы отложить, вины свои принести государю и жить спокойно.

Юрий настолько презирал этого человека и его поручение, что не призвал никого из ближних присутствовать при столь важной встрече. Неопытный же в посольских делах Семен смутился.

— Передай боярам и племяннику, — сдержанно молвил князь, — что договора нарушать не гораздо. Пусть угомонят прыть, отведут силу от моего удела. После Петрова дня встретимся, тогда и рассудит Бог.

Филимонов неприлично возвысил голос:

— Опомнись, князь Юрий! Родные братья идут на тебя!

Галичский властитель круто повернулся и кликнул стражу:

— Выпроводите этого человека из наших пределов. Без урону и без охоты соваться вновь.

Мрачные думы уединившегося в своем покое князя вскоре развеял вбежавший сын Василий:

— Тата! Радость-то, вот так радость! Вятский приятель мой Путила Гашук, ныне воин, прибыл из Хлынова с тысячью конных и оружных вятчан. Молодец к молодцу, как на Фряжских листах! Мы со щитом, тата!

Юрий Дмитрич, как попутным ветром подхваченный, живо поднялся. И… стал в раздумье.

— Сынок, нам на щит еще предстоит карабкаться. С вятской тысячей у нас — десять, а у бояр с незаконным государем-тезкой твоим — все двадцать пять. Однако же надо поглядеть на подмогу.

Выехали, не спеша, верхами, окруженные почетной стражей копейщиков. Сын, едучи с отцом, запальчиво разглагольствовал:

— Каков Сёмка Филимонов против дяди своего Семена Морозова, таков и племянник твой, юнец Васька, против тебя. Ничтожность против величия! Разумеется, бояре князьям не чета, а все-таки твой племянник… ну, как Семка против Семена Федорыча.

— Он — твой двуродный брат, — напомнил Юрий Дмитрич.

— Младший! — уточнил сын. И прибавил: — Вредный, ленивый, двомысливый. На занятиях у Ивана Дмитрича Всеволожа поправлял каждый мой ответ: дескать, он лучше знает, я хуже.

Отец спросил:

— Иван Дмитрич — решительный мой противник?

Сын мрачно откликнулся:

— Не только решительный, самый сильный!

На городском посаде, возле соборной Церкви Преображения, что на поле у озера, выстроилась конная тысяча вятчан. Одеты разношерстно, но вооружены справно. Предводитель Путила Гашук, коего князь помнил парнем, а встретил мужем, подскакал, спешился, отвесил поклон. После здравствований протянул свиток. Писал Левонтий Макарьянич: просил извинить, что услышав просьбу о помощи, посылает лишь тысячу, а не более, да и то молодых, охочих ребят. Чтобы мощную силу снарядить, нужно время. В заключение уверял: вольные вятчане рады пойти всеми своими головами за доброхота-князя, от коего знают лишь хорошее. Да утвердится он на Московском Великом княжении!

Перемолвившись с Гашуком, Юрий Дмитрич оставил с ним сына и повернул коня в кремник. Тут от охраны отделился Асай Карачурин и легким кивком указал простолюдина, что прохаживался у прилавка в торговых рядах. Нет-нет да стрелял чужак взором в конную силу на площади, будто оценивал число воинов.

— Елисей Лисица, — молвил татарин.

Ему ли было не узнать ездока в карете, спасшего обмороженных господина и слугу на пути во Владимир.

— Точно, Елисей, — подтвердил князь. — Сдается мне, на сей раз это не спасительный попутчик, а вредный лазутчик.

— Ведет счет нашим силам, — вздохнул Асай.

Князь жестко повелел:

— Пусть будет пойман и тут же представлен мне.

По пути в кремник Юрий Дмитрич навестил тиуна Ватазина, у которого застал Вепрева. Оба удивились посещению господина и обрадовались. Не могли сойтись в споре: выходить ли навстречу московской рати, затвориться ли в Галиче.

— Он советует выходить, — мотнул головой Ватазин в темный угол.

Там князь увидел не примеченного третьего участника спора: острые, внимательные глаза, бородка буквой «мыслете». Новичок склонился, коснувшись перстами пола.

— Кто? — спросил Юрий Дмитрич.

— Боярин Иван Котов, — назвал Ватазин. — Прибыл с князьями Василием Косым и Дмитрием Шемякой, сыновьями твоими. Инокняженец.

— Посоветуемся у меня втроем, затворясь, после полуденной трапезы, — решил Юрий Дмитрич, отвернувшись от Котова: не понравился ему этот человек.

При выходе ждал Асай, объявил что пойманный Елисей Лисица посажен в воеводской избе. Отправились туда.

Юрий Дмитрич, войдя, устроился против задержанного на лавке.

— Поклонился бы тебе, княже, — сказал Лисица, — да повязан по рукам и ногам.

Галичский князь вздохнул:

— Вот как удалось на сей раз свидеться с тобой, Елисей. Стар ты стал, опрометчив. Не боишься, что за такую услугу молокососу-племяннику велю оковать тебя, пытать и казнить? Ведь лазутничество перевесит все прежние, добрые до меня поступки.

Лисица покачал седой головой:

— Не боюсь, княже. Во-первых, служу тому, кто признан на Москве государем. Признают тебя, буду тебе служить. Во-вторых, своему делу во вред меня накажешь. Как лазутчик, сообщу противникам о прибытии в Галич хлыновской конницы. Возможно, такая новость ошеломит твоих братьев, Васильевых воевод. Не напугает, так хотя б остановит.

— Не напугает, — согласно закивал князь. — Их силы и теперь почти вдвое больше. Так остановит ли?

Старик прищурился:

— Ратятся не числом, а уменьем. Вятчане добрые воины!

Князь кликнул Асая.

— Развяжи его.

Лисица расправил занемевшие члены.

— Прощай, Юрий Дмитрич! Будь благополучен.

— Дай Бог видеть тебя другом, а не врагом, — прозвучало пожелание вслед уходящему.

Солнце перевалило за полдень. Не снявший воинскую сряду, князь трапезовал вдвоем с женой. Анастасия ела молча, но в конце концов нарушила молчание:

— Свет мой, ощущаю себя так, будто накануне хищнического захвата страшными литовцами Смоленска.

От неожиданности князь выронил баранью кость из пальцев.

— Уф! Я уже не свет твой, — заговорил горько. — Я твоя тьма. Вот недавно, стоя на заутрени в ночь Светлохристова Воскресения, вместо молитв думал грешным делом: как быть? Покойный государь-братец назвал опекуном сыну алчного Витовта, захватчика Смоленска. Тот, слышно, аж подпрыгнул на своих старых ногах. Ему такое звание чрезвычайно близко к сердцу: можно сказать, Москва положена к его ногам. Софья Витовтовна шныряет не без дела туда-сюда меж сыном и отцом. Мое же противостояние мальчишке бесит старика. Даже при небольшом вооруженном столкновении он к нам по праву вторгнется, будто унять усобицу, на деле же сглотнуть еще кусок земли. Вот этого, единственного, я, как огня, страшусь. И не знаю, поднимать ли меч иль прятать в ножнах до последней крайности.

Княгиня с каменным лицом молчала. Не находила, что сказать.

— О Галиче, — продолжил разговор Юрий Дмитрич, — не помышляй, любовь моя, как о Смоленске. Галич не будет взят. Я здесь оставлю мощную оборону. Отчину свою не обреку огню, грабежу и полону. Да и не понадобится она кремлевским заправилам. Преследователи охотятся за мной, а не за галичанами. Меня же здесь не будет. Так птица, отлетая от гнезда, хранит его, уводит за собой хищников.

Трапеза окончилась, как началась, в молчании. Княгиня встала и поцеловала супруга.

— Все правильно. Все верно и умно. Только, — она длительно вздохнула, — куда же мы, к кому пойдем, где станем…

Юрий Дмитрич нарушил обычай: не предался послеполуденному сну. Времени было в обрез. По уходе княгини вышел в Переднюю, где договорился встретиться с соратниками. Его ждали. Ватазин грыз перо, что всегда держал за ухом. Вепрев, пристроившись к подоконнику, чертил что-то на клочке пергамента. Борис Галицкий, Данило Чешко, Семен Морозов сидели рядком на лавке в задумчивости. Сыновья, Василий со средним Дмитрием, попросившие дозволения присутствовать, шептались в уголке с Путилой Гашуком, как, бывало, в Вятке перед сборами на охоту.

— Друзья верные мои, — обратился к ним князь, — какая у каждого из вас дума?

Морозов и Чешко почти в один голос высказались:

— Затвориться в Галиче.

Ватазин продолжал грызть гусиное перо и молчать.

Вепрев было раскрыл рот, однако его нетерпеливо и неучтиво перебил Василий Косой:

— Мы с братом и Путилой так мыслим: выйти в чистое поле, учинить бой не на жизнь, а на смерть, покончить все одним разом. Тебе, татунька, — большой полк, Вепреву — правое крыло, Гашуку — левое, а мы с Митей — в засадном полку.

Воевода густо рассмеялся. Даже слезы выступили на глаза от смеха.

— Василь Юрьич, Дмитрий Юрьич, подумайте: какая разница между отчаянностью и отчаянием? А ты, Путило, подсказал бы им быть осторожнее. Или вышел летами, не разумом… — Вепрев махнул рукой, обратился к князю: — Согласен с боярами, господине. Надо отсиживаться и вылазками истощать врага.

— Что ты помалкиваешь, Борис? — взглянул князь на Галицкого.

Бывший дядька тяжело встал, опершись о подоконник, и неуверенно молвил:

— Дума моя нелепа. Однако же иной нет.

«Стареет сокол! — скорбно решил Юрий Дмитрич. — В дворцовых кознях он, как щука в воде, в воинских же делах, как карась на суше!»

Галицкий удивил:

— Оставим оборону в Галиче. Идем с главными силами к Нижнему. Московская рать — за нами. Движение займет время. Нижний поближе к Вятке. Помощь придет быстрей.

К такой думе присутствующие отнеслись по-разному: старшие с недоумением, младшие с осуждением. Князь хлопнул в ладоши:

— Да будет так!

И удалился первый.

Начались торопливые сборы, ибо приказ был выступить с утра, до приближения противника. Семейство Юрий Дмитрич брал с собой. Снаряжались кибитки для женской челяди. Поскольку Вепрев решил взять пушку, встал вопрос об огненном зелье. Дело опасное: недавно при производстве пороха в клочья разнесло мастерскую и несколько домов около. Потребность созрела, умение — еще не очень.

Почивать князь пришел на княгинину половину, дабы успокоить жену. Анастасия послушала лишь начало заготовленных им речей.

— Не трать слов, государь мой, — перебила она. — В Хлынов с тобой ездила, в Нижний доеду как-нибудь. Много с детства видала бед, к старости испытаю лучшую.

— Лучшую? — удивился Юрий. — Беду?

Жена подтвердила:

— Лучшую, ибо с тобою общую.

Утром князь видел свою супругу за хозяйственными распоряжениями на каретном дворе. С тех пор долго не доводилось быть рядом.

Войско вышло из Галича в солнечный майский день. Небо девственно голубело, будто после зимы заново родилось. Леса еще голые, скинув снежную одежду, ждали весеннего оперения. Поля чернели в белых нашлепках: наследило перед уходом суровое время года! Дорогу — не назовешь дорогой: болотная полоса беспутья. Кони вязли по бабки, телеги и кибитки — по ступицы. Этак недалеко уйдешь. Одна надежда — на ветер: пусть быстрей сушит!

Ватазин остался оберегать Галич. Решено было жечь посад лишь в том случае, если разведчики донесут: московская рать идет к городу. Князь Юрий верил: такого не будет. Не за Галич тревожился, а за свой сторожевой полк. Не сели бы на хвост Андрей с Петром Дмитричи, супротивники-братья. И Константин. Ужели все-таки Константин?

Поход шел то ходко, то хило: на рысях — где по косогорам посуше, шагом — где в низинах повязче. Тряска в седле, стоянки в курных избах под соломенной крышей. В деревеньке Выбуть князь проведал жену, спросил, как и где спала. Ответила: «Хорошо. На голбце». На каком голбце? Оказалось, это в избе помост между печью и полатями.

Наконец, миновали Гороховец. Там наместник великокняжеский разрешил отдохнуть, но просил не задерживаться. Ушли, не ссорясь.

Теплело до середины месяца. Уже посуху подошли близко к Нижнему, стали в старом городке, что вверх по Оке, на берегу.

Здесь когда-то сползла гора с лесом и засыпала сто пятьдесят дворов. Эту слободу поставили еще великие князья Суздальские. Они ходили на разыскание: где рубить город, откуда распространять княжение по всей Низовской земле за Волгой и Окой. Леса здесь великие, населенные мордвой: пришлось потеснить. Все это рассказал Юрию заиндевелый от многих лет старик, промышляющий бортничеством. Он дал княжеской семье приют.

— Ненаглядные места! — любовалась заволжскими далями Анастасия. — Вот где воссиял бы стольный град ярче, чем Москва!

— Воссияет! — не перечил жене князь. — Дай время.

На широкий двор ступил усталый Вепрев, привязав кобылу у ворот. Дмитрий Юрьич ждал его:

— Ну, что, Борисыч?

— Худо! — мрачно молвил воевода. — Наместники великокняжеские, князь Федор Долгоглядов и литовский выходец прозвищем Юшка Драница, затворились в городе, не захотели допускать нас в Нижний. «Служим, говорят, признанному государю московскому, сыну Василия Дмитрича. Дядю же его, мятежника, не приемлем, даже как гостя». Так и сказали, господине. Передаю грубость слово в слово.

Князь задумался, потом велел:

— Покличь всех ближних для совета.

Когда пришли бояре, он сидел на наковальне, подложив седло. Разговор начал Борис Галицкий:

— Разведчик доносит, княже: московские полки, минуя Галич, от Костромы пошли к Нижнему.

Данило Чешко рассудил:

— Вот почему здешние правители к нам плохи.

Князь, не вставая, снизу вверх глянул на соратников с немым вопросом. Вепрев сказал:

— Не оточать же крепость. Татары осаждали без успеха. Мы слабее. Ждать подхода московлян — класть голову на плаху в ожиданье топора.

Морозов поднял гневный взор на воеводу:

— Негожие твои слова!

Князь встал, решительно произнес:

— Идем отсюда. И подалее!

С уходом войска галичан из-под неприветливого Нижнего, погода резко изменилась, кропил с утра до ночи дождь. Грустно шли кони топкими путями. Черные погосты в несколько изб давали приют князю и его ближним, воины же спали под открытым небом. Стал истощаться кормовой запас, людской и конский.

— Камо грядеши? — услышал князь однажды под вечер божественный вопрос Семена Федоровича Морозова.

Нет, он не ощущал себя апостолом, бегущим от опасности. И здесь отнюдь была не каменистая дорога, мощенная рабами Рима. Однако Юрий Дмитрич вздрогнул от известного вопроса и ответил, будто виноватый:

— Стремлюсь ближе к Орде. Туда они не сунутся.

Боярин молвил откровенно:

— У чужих спасаться от своих — не дело.

Шли правым берегом Суры. За зарослями тальника черная гладь реки легла границей между братьями, между неизвестностью и поражением, между гордостью и позором. Небо придавливало низкими тучами. Войско шло в полном молчании под чавканье копыт, храп коней. На луговине показался погост всего-то в одну избу. Видимо, когда-то здесь был пожар: болтались остатки от еще нескольких жилищ. Князь приказал княгиню поместить в избе, себе же наскоро соорудить шалаш.

Ночью был сильный дождь. Проник сквозь лапник. Одежда отсырела почти насквозь. Мысли были об Анастасии: как она в курной избе?

Спящие рядом сыновья, Василий с Дмитрием, проснулись и зашевелились. Слава Богу, Дмитрий Красный в Галиче: не перенес бы отрок столь беспросветно мрачного похода.

Едва Юрий кашлянул, старший сын затеял речь:

— Тата, разглядел ли на противоположном берегу костры?

— Еще б не разглядеть! — откликнулся отец.

— Московская сила! Сура пока что разделяет нас.

— И будет разделять, — подал голос Дмитрий. — Перебраться через такую реку — не шаг шагнуть. Кто начнет переправу, будет бит еще на воде.

— Зато, — развил братнюю мысль Василий, — стоит нам отойти от берега, московляне тут же сядут на хвост.

— Так и будем стоять? — растерялся Шемяка.

— Спите! — оборвал отец. А сам не выдержал, подумал вслух: — Хоть бы знать, какой брат во главе войска, Андрей иль Петр?

— Дядя Андрей, — попытался угадать Шемяка.

Василий предложил сесть в лодку и с белым платом поплыть к противнику: там узнать все. Средний брат возразил, что переплыть дадут, а назад не пустят. Пришлось князю вновь приструнить княжичей, чтоб доспать ночь.

Утром — туч как не было. Рассвет явил чистое небо. Заря зажгла восток, засияло солнце.

Продрогший Юрий Дмитрич подошел к костру, стал греться. Огонь разложен был у крутого берега. Галицкий был уже тут как тут, сухой, выспавшийся.

— Кто тебе, господине, ставил шалаш? Мне Ивашка Светёныш.

Князь не ответил, глядел из-под руки. От противоположного берега отходила лодка с белым полотнищем. Ну все по словам сына Васеньки. Только в лодке не галичане, а московляне. Два гребца и… Кто же третий?

— Вот тебе на! — выпрямился Галицкий. — Переговорщики. Ого! Не просто кто-нибудь: сам воевода! Над ним знамя!

— Андрей? Петр? — гадал, как юноши-сыновья давеча, всматривался, привставал на носках близорукий Юрий Дмитрич.

И вдруг услышал от глазастого Галицкого:

— Константин!

Юрий уже и сам разглядел: Константин!

Сбежал на берег по крутой тропе. За ним — боярин Борис, кликнувший людей. Юрий сделал знак, чтобы остались все наверху. Лодка ткнулась носом в землю. Вышел воевода, гребцы застыли у весел.

Братья сошлись на прибрежном галечнике, обнялись крепко-накрепко. Юрий заметил на щеках Константина капли. То ли слезы, то ли речные брызги.

— Очи невольно плачут, созерцаючи тебя, брат, — признался младший из Дмитричей.

Старший спросил:

— Где Андрей с Петром?

Константин начал издалека:

— Всем ныне заправляет дщерь Витовтова и этот — как его? — литовский выходец, одноименец твой, Наримантов. Затмил самых именитых бояр. Верховодит! Я, Петр и Андрей умышленно были посланы против родного брата, дабы доказать свою верность племяннику. От безвыходности подчинились, ибо Витовт изготовился для прыжка. Софья пока что отговорила отца от немедленного вторжения. Дескать, ты, брат, не имея достаточных сил, скоро утихомиришься. Так что Витовтовых опекунских усилий пока не требуется. Я, соображая все обстоятельства, заключил ряд с мальчишкой, живу в Москве. А что делать? Всё бы сопротивление мое под Витовтовым кулаком выражалось в отсиживании у новгородцев. Они, конечно, не выдадут, да дело ли бессильно прятаться у друзей за пазухой? Андрей с Петром, как ты знаешь, отказались от своих прав еще при покойном Василии.

Он замолчал. Юрий не торопил. Чувствовал: витиеватые объяснения тяжелы для прямого, честного Константина.

Когда же вынужденный воевода племянника продолжил речь, князь был огорошен его известием.

— Пока мы шли к Костроме, а ты — к Нижнему, два ордынских отряда во главе с царевичем и мурзой с ходу врасплох захватили Галич. Ватазин бежал в леса.

— А Дмитрий? — вскрикнул Юрий. — Мой сын Дмитрий Красный! Он не с нами. Он — в городе.

— Стало быть, увезен Ватазиным, — успокоил брат. — В городе его нет: я там был. Галич изрядно пожжен и пограблен. При нашем приближении татары ушли в сторону Рязани, Андрей и Петр бросились вдогон. Мне же выпала горькая доля преследовать тебя. Настичь, разбить, доставить в Москву на судилище скорое и неправое: таков наказ.

— Галич!.. Галич! — горько повторял Юрий, глядя на противоположный берег. — Ужель Дмитрий увезен татарами?

— Галич освобожден, а о младшем твоем я не ведаю, — молвил Константин. И в сердцах прибавил: — Князья дерутся… Татары грабят… Земля страдает…

Юрий задумался:

— Куда мне теперь? На что решиться? Как поступить?

Константин, полагая, что речь о борьбе с племянником, посоветовал:

— Сейчас твоя надежда — Улу-Махмет, хан ордынский.

Юрий же думал о сыне. Упоминание о хане отвлекло его:

— На врага надеяться?

Константин возразил:

— Улу-Махмет, как я думаю, не разбойник. Мурза с царевичем поступили по своей воле. Оба будут наказаны.

— Наказаны! — откликнулся Юрий. — Нет, это я наказан!

Младший брат изложил свое предложение:

— Возвращайся в Галич, проси у племянника мира на год. Бояре по нежеланию воевать уступят. Уговорят Софью с Наримантовым. Временщик, хотя и воинствен, однако любая битва — палка о двух концах. Требуй третейского суда. Не найдешь судью лучше Улу-Махмета. Такой выход увлечет всех: ордынец будет иметь случай мирно вмешаться в жизнь непокорного русского улуса; Софья с сыном удвоят посулы мурзам и бекам, чтобы великокняжеская казна затмила твою, удельную; Витовт поскрипит зубами, да стерпит…

— А я… чем я одолею? — перебил Юрий.

— Сильными мира сего, — молвил Константин. — Есть твои верники близ великого хана?

— Есть, — вспомнил Юрий Кавергу с Ширин-Тегиней. Оба, он слышал, крупные люди в Больших Сараях. Первый — темник, второй — беклярибек.

— Сейчас главное — не спешить, — развивал свою мысль младший брат. — Время на твоей стороне. Витовт делами силен, а годами слаб. Того и гляди помрет. Новые лица, обретшие силу при малолетнем великом князе, вызывают неприязнь старых. Со временем это во что-то выльется. Между тем твоя рать может увеличиться. При двух равных противоборных силах боярам будет из кого выбирать.

Юрий обеспокоился:

— Ты-то с чем сейчас возвратишься? Настиг, да отпустил. Пособник!

Константин пощипал ус:

— Литвин так мне и скажет. А у меня — отговорка: весенний разлив Суры. Нет способа в переправе. Оно отчасти и так. Но с тобой мы пришли к договору: ты, замирившись, уходишь в Галич, якобы распускаешь рать, просишь годовой передышки…

Юрий Дмитрич в раздумье походил по низкому берегу. Сура была мутной, текла беспокойно, от нее исходили холод, неприязнь. Не хотелось не только касаться такой воды, даже плыть по ней на дощанике. Младший брат совершил это ради старшего.

Константин на виду у московлян с галичанами как встретился, так и простился с мятежным братом крепким объятием.

По его отплытии князь призвал Вепрева:

— Срочно шли гонца в Галич. Скорейшим гоном, на сменных. Пусть узнает: где мой младший сын Дмитрий? Пусть нарочные о поисках ежедневно сообщают мне один за другим, немедля! Княгине об этом — ни полсловечка!

3

Галич встречал своего князя уныло. Юрий вернулся, как возвращаются на щите: без трубных звуков, без военной добычи, почти без войска. Вятская тысяча ушла еще с пути к себе в Хлынов. Галичские ратники были распущены по домам, едва оказались в родных пределах. Княжеский въезд никем не приветствовался. А князь был весел: еще за озером, в селе Пасынкове, встретил его младыш Дмитрий, живой, невредимый, давно прибывший с Ватазиным из лесов. С коня он пересел к матери в кибитку, дабы поведать ей о татарском набеге.

Когда Юрий Дмитрич в виду города заглянул при остановке к супруге, Анастасия весело сообщила:

— Митенька говорит: татары без нас тут набедокурили. Да, слава Богу, ушли, с чем пришли.

Остались позади выгоревший посад, земляной вал. Поехали разоренными улицами. Колокола не трезвонили, большие барабаны-набаты не били. Толпы не высыпали навстречу, хотя на Торговой площади изрядно собралось глазеющего народу. Взирали на прибывших мрачно. Лишь один бородач в заломленном колпаке одиноко крикнул:

— Князю Юрию слава!

Показалось: лицо этого человека знакомо. Однако вспоминать не хотелось. Мысли — не в прошлом, а в будущем, которое выглядело как небо с наплывающей тучей.

Пришлось задержаться в воеводской избе. Поезд проследовал в кремник, а князь должен был выслушать донесение тиуна Ватазина. Тот говорил долго, — откуда слова брались? — хоть ничего существенного, чего бы Юрий не знал от брата Константина, не сказал.

В кремнике пришлось поблагодарить каждого из ближних сподвижников за напрасно претерпенные тяготы. Для пира повода не было.

Князь обратил внимание на отсутствие Бориса Галицкого. Оказывается, тот умчался вперед еще загодя, проверить готовность княжего терема к приезду хозяев. Вместо него неожиданно и уж совсем неприятно пред княжьи очи предстал, — тьфу на него! — даже в голову не могло такое взбрести! — Елисей Лисица. Его, пешего, подвел к княжескому коню Асай Карачурин.

— Прости, Гюргибек! Смени гнев на милость, не поставь во грех, обороти в смех, — и прочие, обычные в таких случаях, русские выражения лопотал татарин, подталкивая перед собой когдатошнего спасителя, затем врага, а ныне, похоже, друга.

— Лазутчик? — невольно отпрянул Юрий Дмитрич.

— Ты знаешь меня, господине, не только в такой ипостаси, но и в других, лучших, — молвил Елисей. — На службу к тебе пришел. Литовским выходцам служить не могу.

Князь велел Асайке-оружничему обустроить Лисицу и привести для беседы по первому требованию.

В своем тереме, наскоро сходив в баню, Юрий отправился на шум голосов в Столовой палате, где уже собрались все домашние.

— Боже мой! Как это могло статься? — услышал, еще не переступив порога, голос Анастасии.

Каково же было изумление Юрия Дмитрича, когда за столом он узрел того самого бородача в заломленном колпаке, — сейчас, конечно, простоволосого и седого, — которого видел на площади кричащим своему князю «славу».

— Ты кто?

Галицкий, восседавший рядом с юными Юрьевичами и своим братом Федором, высоко поднял брови, передернул стрелками усов:

— Ужли не опознал, господине, давнего слугу, воскресшего из мертвых, Глеба Семеновича?

Сразу вспомнился неудачливый участник переговоров в Хлынове, плохой воитель в Заволочье, исчезнувший где-то среди северных рек. Думалось, убит язычниками.

— Глеб Семенович нам поведывает свои злоключения, — оживленно сообщила Анастасия.

Князь был рад хорошему настроению измученной походом княгини. Благосклонно выслушал краткую повесть, подробно рассказанную до его прихода. Оказывается, Глеб попал не к язычникам, а к ушкуйникам, проще говоря, разбойникам. Перебив его четверых товарищей, тати восхитились воинской ловкостью пятого и взяли к себе в ватагу. С ними незадачливый муж попал в Господин Великий Новгород в самый разгар очередной распри между Софийской и Торговой сторонами. Вящие люди софийцы поднялись на посадника Есипа Захаринича, ворвались к нему во двор, хоромы разверзли и разметали, зазвонили в вечевой колокол. Есип убежал за реку в Плотницкий конец. Вся Торговая сторона встала за него. Начали новгородцы друг друга лупить, перевозчиков через Волхов бить, и их суденышки рассекать. Тут-то увидел с торгового берега Глеб Семеныч, как сбросили с моста в реку с камнем на шее какого-то человека. Кинулся в реку, нашел утопленника, освободил от камня, разрезав веревку ножом, откачал нахлебавшегося и спрятал в своей каморке в урочище Нередицах на Торговой же стороне. Спасенным оказался то ли колдун, то ли волхв прозванием Мина Гробов.

— Ох! — испуганно вскрикнул князь.

Болярец, приписав испуг упоминанию о колдуне, продолжил:

— Той же осенью пошли мы Волгою в десяти лодьях. Болгары отделались откупом в триста рублев. К Большим Сараям подходили уже в пятьдесят лодей. Атаманом был смолянин прозвищем Прокофий. Гостей-христиан грабили, гостей-басурман грабили и убивали. Под Сараями в битве Прокофий пал костью. Выбрали на его место Рязана. Пришли в город Хазиторокань или по-нашему Астрахань. Говорят, в старину он именовался Хазарем. Тамошней землей после хазар владели ясы от устья Волги и до Дербента. Оставив лодьи, вошли конными в страну, именуемую у нас Грузией. Местичи же свое отечество называют Картли: по имени Картлоса, праотца, сына Ноева. Для персиян эта страна — Гургистан. Для дагестанцев — Гуржем. Для греков — Георгия. По имени великомученика Георгия, коему Бог поручил защищать здесь живущих. У Картлоса было шесть сыновей: Мцхетос, Кахос, Бардос, Кавказос, Лесгос, Егрос, их именами зовутся разные тамошние пределы. Отчего родилось имя Кабарды, куда мы потом попали, не знаю. Некогда она принадлежала грузинским царям, исповедывала христианство, истребленное после татарами.

Застолье, благодаря Глебу-путешественнику, затянулось.

— Расскажи, как сюда вернулся, — попросил утомленный князь.

— Благодаря все тому же волхву Мине Гробову, — не утерпев, вставил прежде осведомленный Борис Галицкий.

После этого Юрий Дмитрич ни разу не перебивал рассказчика.

Выяснилось, что по возвращений в Новгород уставший от кровавых дел Глеб решил отстать от ушкуйников. Разыскал старого волхва — своего спасёныша. Тот уж оправился от купания в Волхове и жил справно. Он-то посоветовал идти в Галич к князю Юрию: попадет-де со временем бывший удельный боярин в состав боярства великокняжеского. Такому пророчеству Глеб не поверил, но решил совету последовать, тем более что во Пскове и Новгороде стала свирепствовать моровая язва, завезенная из Ливонии. Возникал синий или багровый пузырь на теле. Синий обещал на третий день смерть. Багровый же выгнивал, и недужные оставались живы.

— Как же ты уцелел, Глеб Семеныч? — ужасалась княгиня.

— Не могу изъяснить, — развел руками тот. — Скажу только, что Мина Гробов водил меня к новгородскому знахарю именем Галактион Хариега. Тот колол стеклянной иглой, вливал в кровь мутную жидкость, которую сам составил и назвал сывороткой. Я ни в чем не перечил. Не ведаю, снадобье ли помогло, или Божья воля.

Из-за стола встали поздно. Князь, скорее в угоду княгине, нежели по личному убеждению, позволил Глебу остаться в ближнем окружении, служить, как прежде. Борис Галицкий поручился за каждый шаг подопечного, обещал за ним постоянный пригляд.

Княжеская семья, помолившись в Крестовой, удалилась почивать.

Анастасия, вздрагивая то ли от пережитого, то ль от услышанного, прильнула к могучему телу мужа, будто от него все еще исходила сила. Он же ощущал: силы нет!

— Отчего ты, свет мой, так охнул при имени какого-то новгородского волхва? — недоуменно спросила супруга. — Ведь в Новгороде что ни человек, то волхв.

Юрий Дмитрич не хотел пересказывать колдовское предвидение, лишь намекнул:

— Я мог бы переиначить: в Пермской земле что ни женщина, то Золотая баба.

Анастасия притихла в его объятиях, оба незаметно заснули…

Утром отдохнувшую супружескую чету разбудило солнце. Оно будило все первые дни во возвращении в Галич. А дни пролетали, как часы, в известиях, трудоемких делах и снова в известиях.

Большое и нужное предприятие немедля затеял опытный Елисей Лисица. Вызванный на беседу, он сообщил об отъезде из Москвы младшего брата Константина. Воистину тот был прав, когда предрекал Юрию о себе, что временщик-литвин Наримантов назовет его за мирный уход с берегов Суры «пособником» старшему брату. Не стерпел Константин злого слова, тем более что великая княгиня Софья с государем-сыном смолчали: ни звука в его защиту! Обиженный отбыл в Углич, удел, пожалованный ему юным Василием.

Елисей уединился с князем в его деловом покое, скреб длинными ногтями седую бороду, морщил переносье, видимо, собирался еще высказаться о чем-то.

— Вот я сижу теперь и рассуждаю, — откровенничал князь, — на что отважутся Витовтова дочь и сплотившиеся вокруг нее бояре относительно моей непримиримой особы. Ты в их среде терся до последнего. Как мыслишь, станут ратиться или каверзы измышлять, или вовсе махнут рукой?

Лисица задумчиво покряхтел. Речь повел не спеша:

— Что тебе сказать, господине? Я хоть и терся, да ведь чаще бывает так: трешься снаружи, а не вотрёшься внутрь. Самые главные разговоры идут тайно. Из противоречивых, туманных слухов явствует одно: на тебя, княже, в Москве не махнут рукой. Однако и на военные действия у Софьи с литовским выходцем Патрикеичем духу недостанет.

— А что, Наримантов имеет большую силу в стенах златоверхого терема? — спросил о литвине Юрий Дмитрич.

Елисей подтвердил:

— Настолько большую, что за старика выдали сестру юного Василия, великую княжну Марью. — Лик князя вытянулся. Лисица поспешил успокоить: — Сила в верхах и в визах — вещи разные. Патрикеич боится быть во главе великокняжеской рати. На твоих же братьев надежда, сам знаешь, какая. Стало быть, светлым головам еще думать и думать. А нам эти думы звать!

Юрий Дмитрич поправил:

— Не знать, а только гадать. Угадывать!

Старик возразил:

— Без знатоков прогадаешь. Хотя и знание и гадание почти одних денег стоят. — На недоуменный господский взгляд он напрямую задал вопрос: — У тебя, княже, деньги есть?

— Что ты хочешь? — не понял Юрий Дмитрич.

Лисица начал деловой разговор:

— На Ивана Дмитрича Всеволожа, известного тебе знатока всех событий, трудятся, не жалея живота, несколько десятков верных людей. Есть они и в Литве, и в Орде, и в Новгороде со Псковом, и в Твери, и в Рязани, короче, везде, где нужно. Их следует содержать конными, на свой лад с оружием и всегда располагающими тугой калитой. Все эти люди способны на разные дела, главнейшее же — быстрые вести о самом важном. Я был одним из них и знаю многих. Если бы ты расщедрился, могу поручиться: глаза, уши, а, коли надо, недрогнувшая рука будут у тебя всюду, где повелишь.

Юрий Дмитрич невольно вспомнил всеведущего, вездесущего Галицкого. Одиночка, увлечения ради не жалеющий собственной невеликой мошны! Теперь перед князем сидел охотник, держащий на сворке целую стаю гончих.

— Сколько потребно? — спросил Юрий.

— Полушестьминадцаты тысячи рублев, — не задумываясь назвал Лисица сумму, — деньгами в отчет, серебром в отвес.

— Добро, — также без раздумий молвил князь. И отпустил воспрянувшего к большим делам споспешника.

После задумался: полу… шестьми… надцаты — это сколько же тысяч? Ага: тринадцать! Как будто по средствам.

Не минуло и месяца, а вести потекли сперва ручейком, затем весенним потоком, наконец, разливанной рекой. В Твери от язвы один за другим скончались великий князь Иван Михайлович и его сын Александр Иванович. Внук Юрий Александрович княжил месяц и тоже умер. Теперь на тверском престоле брат его Борис. Он тотчас же взял под стражу дядю своего Василия Михайловича Кашинского.

Соперничество властителей в объятой язвой Твери не очень-то занимало мысли галицкого князя. А то, что язва уже достигла Москвы, испугало и повергло в уныние. Там свирепый недуг лишил жизни трех сыновей Владимира Храброго — Андрея, Ярослава, Василия. Следовало поставить непроницаемые заставы на всех границах Галицкой земли.

Елисей Лисица получил разрешение входить в княжеские покои по собственному почину: не застанет в тереме, застает в бане. В субботний день, взойдя из предбанника, банщик Устин доложил о его прибытии. Князь, ополоснувшись, вышел, закутанный белой простыней. Добытчик вестей сидел у двери, свесив голову.

— Что, — спросил Юрий, — не обрадуешь?

— Сперва обрадую, — мрачно произнес Елисей. — Витовт, опекун твоего племянника, все же не утерпел, вторгся на Псковщину с большой ратью, подступил к городу Опочке.

— Обрадовал! — вздохнул князь.

— Не гляди в начало, гляди в конец, — пробурчал Лисица. — Опочане встретили пришельца с дикой яростью, с несусветным свирепством, изобретали военную хитрость за хитростью. Осаждающие или умирали в муках, или попадали в плен, что было еще страшней. От литвина ушли бывшие с ним богемцы, волохи, татары. Сам он отступил к Вороначу, удовольствовавшись небольшим выкупом.

— Слава Богу! — заключил князь, вытягиваясь на лавке.

— Еще не все, — продолжал Елисей. — Витовт, уладившись с псковитянами, устремился к Новгороду. Придрался, что, когда шел спор с новгородцами о границах, те назвали его бражником и изменником. Теперь они понадеялись на свои непроходимые болота и посмеялись над угрозами литвина: мы, дескать, для тебя уже мед варим!

— А на московскую помощь не надеялись? — подал голос князь.

Лисица махнул рукой:

— У Москвы против тебя-то нет сил, а против Витовта…

— Каковы вести из Кремля? — хотел услышать более важные вести Юрий Дмитрич.

— Дозволь извещать по череду, — попросил Лисица. — Твой возможный враг хотя и стар, да не дряхл. Он проложил путь своей силе сквозь опасные зыби так называемого Черного леса. Десять тысяч воинов шли впереди с секирами, гатили дорогу срубленными деревьями. Прошла даже самая большая пушка Галка, изготовленная немецким мастером Николаем. Ее везли на сорока лошадях. Выстрелила она по крепости Порхов, снесла каменную башню, а также стену церкви Святого Николы. Но сама разлетелась на части. Много Витовтовых ратников умертвила осколками, даже своего создателя-мастера и еще воеводу полоцкого. Пришлось все же новгородцам заплатить большой выкуп. Каждые десять из ста десяти тысяч платящих подати внесли в казну рубль серебром.

— А Москва молчит, — повторил Юрий Дмитрич.

— Вот теперь огорчу тебя, — перешел к главной вести Лисица. — В златоверхом тереме состоялся совет. Великая княгиня Софья Витовтовна призвала бояр и сообщила им предложение своего отца отправить к тебе митрополита для увещаний. То есть церковь вмешать в твою распрю с племянником.

Юрий живо вскочил:

— Фотий… приедет… в Галич?

Елисей встал и молвил значительно:

— Он уже в Ярославле.

4

Юрий Дмитрич сидел как на иглах, советуясь с Семеном Морозовым. Дел много, хоть разорвись! Как на зло, отсутствует Борис Галицкий: отправлен в Звенигород досмотреть, все ли благополучно в ближней от Москвы вотчине. Даниил Чешко уехал на Белоозеро с княжеским вкладом в возникшую там Ферапонтову обитель в пятнадцати верстах от Кирилловой. Все хлопоты по встрече почетного гостя пришлось возложить на тиуна Ватазина. Особое беспокойство вызвал обветшалый святительский дом, запустелый после того, как Галицкая епископия была соединена с Костромской. Нужно было быстро обиходить, прибрать хоромы. И эту заботу взяла на себя княгиня Анастасия Юрьевна.

Морозов рассуждал о тонкостях предстоящего разговора с митрополитом: будет сложно!

— Фотий сошлется, — предполагал боярин, — на завещание твоего отца, передавшего власть не брату, а сыну. Ты, княже, возрази: блаженной памяти Владимир Серпуховской был не родной, а двуродный брат Дмитрия Ивановича и не мог занять старшего стола по отчине, ибо отец его никогда не был великим князем. Василий же Дмитрич завещал старшинство сыну мимо родных братьев, нарушив бесспорные права их по старине.

— Складно излагаешь, — внимал морозовской речи князь.

— А что хорошего выходило из нарушений прав? — продолжал развивать свою мысль Семен Федорович. — Ныне старший отстаивает свое, прежде же поднимали замятию младшие. Вспомним борьбу Михаила Московского с дядей Святославом.

— Далеко хватил! — напряг память князь.

— Возьмем чуть ближе, — согласился боярин. — Сын Невского Андрей Городецкий — против старшего брата Дмитрия Переяславского. Сколько крови зря пролилось? А Юрий Московский — против Михаила Тверского? Все это было назло порядку, закону, как исключение. Теперь делают из исключения правило. Дерзкое начало!

— Когда ему будет конец? — вздохнул Юрий.

— Прости за еще большее углубление в прошлое, — произнес Морозов, — но губительная война Изяслава Мстиславича с дядей Юрием Владимировичем за Киев длилась более двадцати лет. Побеждали поочередно. В конце концов оба умерли, не вкусив как следует вожделенной власти.

Князь смутился:

— Не хочешь ли сказать: не стоит игра свеч?

Морозов пояснил:

— Отвечаю на твой вопрос. Что касается нынешних споров, не забудь еще одно: племянник почти впятеро моложе тебя. Стало быть, это борьба за первенство не крепкого витязя против немощного, а дитяти против матёрого. На самом же деле — кучки самовластных бояр против законного государя. Не пресечь такое — обезглавить страну! Владыка должен понять и рассудить здраво.

Соборование нарушил вошедший по собственному почину Лисица с самыми свежими новостями:

— Высокопреосвященный близко!

— Как… уже? — вскочил Юрий Дмитрич.

Елисей доложил подробнее:

— Он прибыл в Ярославль на Рождество Предтечево, немного помедлил: ужинал у тамошнего князя Ивана Васильевича. Тот молил его, чтобы переночевал, а утром отслужил обедню. Митрополит не послушал: на ночь глядя, продолжил путь в Галич.

— На ночь глядя! — повторил князь.

— Безотлагательно! — заключил Морозов.

Юрий Дмитрич распорядился немедленно выслать навстречу крепкую стражу во главе с Вепревым.

— Пойду собирать княгиню и сыновей. Встретим первосвятителя всей семьей.

С этими словами князь в крайнем возбуждении удалился во внутренние покои.

— Дело суть великой важности и требует многих средств! — пробормотал, уходя, Лисица.

Морозову долго пришлось ожидать господина на большом теремном крыльце.

А солнце все поднималось, зной все усиливался, народ на улицах все прибывал. Галичане, с утра напитанные слухами, жаждали лицезреть представителя русской церкви, прибывающего из далекой Москвы. Теплый месяц май подготовил сухой, торный путь. Один из последних весенних дней на пороге лета, весь в свежей зелени, весь в сиянии, вселял радужные надежды на торжество света над мраком, тепла над холодом, а если сказать выспреннее, — добра над злом. На сей раз стар и млад стремились не к сердцу Галича — кремнику, а на посад, к полю у озера, где возвышалась соборная церковь Преображения. Ее голосистые колокола наполняли малиновым перезвоном город, воспрянувший от близнецов-будней к редкому празднику. Никто не объявлял, но все знали: здесь, перед многоглавым собором, князь встретит митрополита. Вот выехали на поле княжьи охранники, за ними — карета. Всадника Юрия Дмитрича отличили издали: могуч, дороден, мягкая, струящаяся по груди борода. А что за удальцы его сыновья! Хотя и безусые, да мужественные. Всеобщее внимание привлекли двое старших. Младший — позади них. Совсем еще отрок. Не могуч мышцей, не широк плечьми, зато красен-распрекрасен! Кудри — кольцами, уста — маков цвет, глазищи, как у матери, — взглянет, рублем одарит! Сенные девки княгинюшку извлекают из златохрустального терема на колесах. Нет, не хочет, чтоб извлекали, сходит сама. Дебела, дородна, красива, — ну, всем одарена! Пышный распустившийся цвет, неподвластный летам, чудесно неувядаемый!

Прибытием своих властителей любовались до того поворотного мига, когда на задворках толпы возник крик:

— Едет! Едет!

Опять-таки прежде всего показались всадники, потом колымага. В седлах не только воины, но и чернецы. Перед княжеской семьей кони стали. Чернический хор запел «Спаси, Господи, люди твоя». Служки помогли первосвятителю снизойти на землю. Все головы — в его сторону. Ближний к нему край толпы в лучшем положении, нежели тот, что созерцал князя. Одни передавали другим увиденное. Задние плохо слышали.

— Грек.

— Грех? Он будет судить наш грех?

— Благословляет… нет, не благословляет князя, княгиню, княжичей.

— Ужели и нас не благословит?

Митрополит был в клобуке, покрытом белой мелкочешуйчатой тканью. Манатья на нем из зеленого бархата, с украшениями из золотосеребряного кружева. Скрижали малиновые. На верхних — кресты четвероконечные двойные. Большие, а на них малые золотые, украшенные яхонтами и изумрудами, обведенные по краям жемчугом. На нижних — четвероугольные звезды, унизанные драгоценными камнями. Манатья подложена камкою лазоревою. Все это передавалось очевидцами из уст в уста. Однако вскоре послышалось и другое:

— На горе…

— На какой горе?

— При въезде в город, на Московской дороге…

— Что? Кто?

— Ряженые! Ряженые!

Тем временем случилось необъяснимое. Князь сел на коня, владыка — в свою карету. В окружении конных чернецов и княжеской охраны двинулись вон из города. Толпа смутилась. Кое-кто пешими бросились вслед. Расстояние небольшое: улица, луг, огороды на задах поперечного переулка и — вот он, земляной вал. Все остановились. Князь в седле — у распахнутой дверцы митрополичьей кареты. Первые, прибежавшие из толпы, остановленные на дострел стрелы от вящих мужей и гостей, услышали грозные слова:

— Сын князь Юрий! Не видывал я никогда столько народа в овечьей шерсти.

Владычная выхоленная рука протянулась, указуя. Сотни глаз устремились туда. Однако же не все поняли неудовольствие Фотия. На земляном холме плотным строем теснились чернедь-мужики из окрестных сел и деревень. Всего-то навсего любопытные! Такую ораву в город не пустят, а поглазеть желательно. С холма весь торжественный въезд как на ладони. На что осерчал его преосвященство?

Купец из первых рядов осанисто выпятил бороду перед несведущими горожанами:

— На мужиках дешевая шерстяная одежа от непородных овец. Вот владыка и усмотрел намек: он, мол, пастырь овечьего стада!

Купцу возразил старый мастеровой, по-литовски обритый:

— Надобно быть приглядчивее. Не трудно заметить: на холме — ни баб, ни детей. Одни мужики, и у каждого копье, палица или сулица. А кое у кого даже меч. Вот митрополит и осадил князя, мыслившего его напугать: смерды, дескать, не воины, сермяги — не латы.

Тем временем гость с хозяином возвращались в город. К общему разочарованию, Фотий и князь, словно не замечая народа, уединились в бывшем епископском доме.

С Юрием Дмитричем был только Семен Морозов, с Фотием — Иакинф Слебятев и еще несколько чиновных чернецов.

Тщетно галицкий князь, шествуя с архипастырем, предлагал перенести беседу в терем, где для столь важной встречи приготовлены подобающие яства и пития. Обедал же митрополит в Ярославле! Переступив порог Крестовой, Фотий изрек:

— Я прибыл делать дело.

Юрий Дмитрич, замешкавшись в переходе, спросил Морозова:

— Кто собрал и вооружил крестьян на горе?

Семен Федорыч тихо отвечал:

— Не ведаю.

Едва сели, помолясь, Фотий начал речь:

— Подпиши, сын мой, вечный мир с племянником. Грамоту я привез.

По его знаку Иакинф Слебятев извлек и развернул свиток.

Князь пробежал глазами, возвратил, промолвил:

— У нас на пол го да перемирие. Я оное соблюдаю.

Митрополит сказал строже:

— Подпиши вечный мир для спокойствия христиан. И я благословлю тебя, твою семью, твой народ.

Юрий Дмитрич впал в раздумье. Возникло ощущение, что над ним, по дедине и отчине первым человеком Московской Руси, возникла иная власть. Ее не знал отец, по своему разумению выбиравший глаз церкви. Невольно вспомнилось временное изгнание Киприана. Не знал иной власти над собой и старший брат Василий. Сейчас же духовный пастырь мирскому не советует, а приказывает. Не разобраться приехал, даже не спорить о правах на великокняжеский стол, а велеть. Всуе были совещания с Морозовым: на какой вопрос как ответить, против каких слов что возразить. Нет ни встречных речей, ни поисков истины. Одно голое, предвзятое требование: прими, дядя, племянника вместо отца. О несогласии и думать забудь!

Юрий встал. Промелькнула мысль: озлобился Фотий за неуспех своего боярина Иакинфа, который не привез старшего Дмитрича из Звенигорода в Москву. И еще: кто выставил на холме встречь гостю тьму вооруженных смердов? Для чего? Показать княжью силу? Глупо!

Митрополит тоже встал. Большие греческие глаза не сулили никакой доброты. Посох, на который опирался, был тяжел, несгибаем, каким и должен быть.

— Не молчи, сын мой, — как будто бы примирительно сказал высокочтимый монах. А закончил сурово: — Мне достойно не твое молчание слушать, а ответ.

Уязвленный столь явным нажимом, князь упрямо сказал:

— Ответ прежний: перемирие на пол года, а там пусть нас Бог рассудит.

Владыка без дальнейших слов вышел. За ним — все его чернецы.

— Грецкий болдырьян! — с сердцем произнес Морозов.

— Пошто лаешься? — осудил Юрий Дмитрич.

— Ни Боже мой! — смутился Семен. — Название сие — значит букиш, то есть столиственница, растение-бронь.

Князь тяжело вздохнул:

— Бронь, говоришь? Похоже на брань.

Самое неприятное было сойти с крыльца бывших епископских хором. На площади у собора все еще стояла толпа. Стояла и не таяла, как ледяная в морозный день. Все наблюдали отъезжающую митрополичью карету с чернецами. Наблюдали безмолвно.

— Домой! — приказал Юрий Дмитрич охране.

В теремных сенях встречали княгиня с княжичами.

— Уехал Фотий? — сцепила руки на груди Анастасия Юрьевна. — Не благословил ни нас, ни народ!

— Этот грек вгонит в грех! — сострил Дмитрий Шемяка.

— С каких пор чернецы перед князьями фуфырятся? — возмутился Василий Косой.

Отец отправил сыновей. Надо было дух перевести после неудачной встречи и успокоиться. Первому же попавшемуся под руку челядинцу велел немедля призвать Ватазина, Морозова отпустил. Княгиню привел к себе во внутренние покои, стал перед ней, вопросительно глядя, не зная, что говорить. Она сама начала речь.

— Свет-совет мой любезный! Вижу, чую, сопереживаю твою боль. Такая скорбь от непосильной обычному человеку тяжести. Далеко, очень долго оную приходится нести. Но ведь ты не обычный. По месту, принадлежащему по праву, — великий! У кого сегодня об этом не шевельнутся уста, те завтра во всеуслышание назовут тебя великим князем! Правда восторжествует. Тогда и Фотию придется переменить гнев на милость.

Юрий Дмитрич взял теплые руки жены:

— Хорошо, хорошо…

Поскребся в дверь и вошел Ватазин.

— Кто додумался собрать на валу вооруженных смердов в сермягах? — с порога оглушил его вопросом князь.

Тиун поднял брови, разинул рот:

— Э… э… это Глеб Семеныч подсказал. Мол, знай наших!

Юрий Дмитрич поморщился:

— Чужой дурак — смех, а свой дурак — смерть!

Гневно глянул на Ватазина:

— Хотя нет в тебе злобства, но глупства много! И Вепреву от меня передай: он дурак, глупый воеводишка! А крутоломца Глеба чтоб через час не было в Галицком княжестве. И не возникал бы впредь! Постоянный злотворец! Скверной своей корысти ловитель!

— Успокойся! — подошла к мужу княгиня.

Ватазин выпятился задом и прикрыл перед собой дверь.

Однако она тут же распахнулась во всю ширь. В покой торопясь вошли лекарь Вигунт и знахарь Еска, взятые в Галич из Звенигорода.

— Беда, господин! — воздел руки немец. — В Галиче объявилась язва.

— Гнев Божий! — подхватил знахарь. — По отъезде митрополита на Торг прибежали две женки. У их мужей вздулись пузыри на теле. Я призвал Вигунта. Говорит, те самые, что он видел в Новгороде Великом.

Лекарь свесил руки и голову:

— Те, те самые…

Оба целителя, до сих пор враждовавшие, теперь объединились общим несчастьем. Юрий Дмитриевич ошеломленно спросил:

— Что же делать?

Немец начал уныло перечислять: очистить Торг от людей, посыпать землю гашеной известью, перекрыть все дороги в город, имущество больных сжечь…

— При язвах, — заявил Еска, — пересекают мертвецу путь: перед погребальным шествием рубят косарём дорогу.

Князь глянул на одного, потом на другого, осенил себя крестным знамением, взял за руку княгиню, отвел в ее спальню, велел никому из прислужниц не переступать порога женской половины терема.

Анастасия, пока шла, повторяла:

— Божий гнев! Божий гнев!

Снизойдя во двор, Юрий Дмитриевич закричал:

— Коня!

Не успела челядь сообразить, куда князь, зачем и с кем, как он уже вылетел за ворота, пересек площадь, промчался улицами посада, оставил позади избы подградия. Тут, на торной Московской дороге, можно было коню дать шпоры. Ветер ударил в лицо. В глазах замелькали два цвета: синий, зеленый. По левую руку — озеро, по правую — лес.

Князь летел, как на крыльях. А в голове на разный лад звучали одни и те же слова: гнев Божий, наказание Божие, кара Божия! Сам бы пострадал — стерпел. Невинные за него пострадали, — какое уж тут терпение? Тот же Кирилл Белозерский, на которого после выздоровления Настасьюшки Юрий Дмитрич молиться рад, очень верно мыслил о сильных мира сего. Блаженной памяти государь-братец показывал грамотку, присланную с Белоозера чудным иноком. Если смертельную ошибку совершит простой человек, — поучал подвижник, — то по Божьему попущению погибнет он сам. Если ошибется кормчий, полководец, любой начальствующий, погибнут неповинные люди. Как же сурово должно воздастся на том свете душе такого вождя!

Виновный князь летел на крыльях раскаяния. Лес — справа, озеро — слева. Вот-вот дорога сделает поворот, за озером волнами соломенных крыш взгорбатится село Пасынково.

У деревянной церковки, у трехпрясельной звонницы чернела толпа всадников, стояла карета. С ближнего двора монахи несли в кожаном мешке баклагу с водой, запасались питьем в дальний путь.

Князь подскакал. Охрана узнала, не посмела остановить. Распахнул дверцу. Фотий высунулся:

— Чего?

Юрий Дмитриевич пап на колени:

— Смилуйся, богомолец наш! Прости мое окаянство! Из-за меня, грешного, мор напал на Галич. Свирепствующая всюду язва объявилась и в нашем крае, сразила двух человек. Сегодня двух, завтра им не будет числа. Умилосердись, отче, вернись, благослови моих галичан и мое раскаяние!

Фотий молча жевал губами, наконец, сухо произнес:

— Подымись с колен, сын мой. Сядь на конь. Я последую за тобой.

Солнце после Предтечева Рождества одолело новую высоту и сияло гордо. С тем же победным чувством зазвонили колокола. Поле у собора Преображения вновь стало заполняться народом. Митрополит возвратился! Он стоял на высокой паперти, воздев руки, сложив персты для благословения. Меднокудрый, меднобородый иеродиакон, митрополичий глашатай, медным басом большого колокола возглашал творимую владыкой молитву, дабы слышали все.

Карета княгини остановилась невдалеке от паперти. Сама же Анастасия с княжичами у нижних ступенек ждали владычного благословения.

Князь, простоволосый, приближался к первосвятителю по проходу, отжатому охраной в плотной толпе. Шел, как майский пеший черный жук с короткими накрыльниками. И слышал слова молитвы:

— Владыка, Господи Иисусе Христе, Боже наш, долготерпевый о наших согрешениях и даже до нынешнего часа приведый нас…

Люди во всей многоликой массе не перемолвливались, не перешептывались, только дышали. Дыхание галичан, казалось, колыхалось волнами в ушах Юрия. Народ дышал, как единый кузнечный мех необъятным глазу размеров, дышал надеждой.

Князь подошел под благословение при последних словах молитвы:

— …Ты бо еси воистину истинное веселие… И Тебе славу воссылаем… ныне и присно…

Когда благословленный Юрий Дмитриевич отошел, к нему протиснулись и приникли лекарь Вигунт и знахарь Еска.

Первый прошептал в самое ухо, перекрывая колокольный звон, иеродиаконский бас:

— Больных больше нет. Мор остановился.

Второй утешил:

— У двух заболевших оказались багровые, а не синие пузыри. Багровые на третий день вытягивают. Приходит выздоровление.

Звенигородский и галицкий владетель дожидался владыку, опершись о сквозной церковный заплот. Чудо отступило? Бог смилостивился? Гора с плеч!

Фотия от соборной церкви к хоромам святительским служки повели по проходу, который стерегла княжеская челядь. Юрий Дмитрич присоединился к митрополиту.

В Крестовой, как давеча, сели друг против друга, как будто и не было никакой размолвки. Иакинф Слебятев вновь подал тот же свиток. Князь сызнова пробежал его хмурым взором. Чернец протянул заточенное писало, только что обмакнутое в орешковую жидкую краску для письма. Фотий наблюдал за Юрьевой рукой. Вот она решительно вознеслась, но не опустилась, задумчиво застыв над серым пергаментом.

— Высокопреосвященный владыко, — тихо промолвил князь. — Мне, сыну Дмитрия Ивановича, героя Донского, никак не можно навек, добровольно отказаться от своих прав. Дабы желаемое тобой приобрело законные основания, нужен третейский суд, коему я подчинюсь безусловно. Кто из наивящих особ может стать третейским судьей? Прежде мы привыкли уважать волю ханов ордынских. Сейчас правит в Больших Сараях Улу-Махмет. Не кажется ли тебе уместным обратиться к его суду? Не к Витовту же, не к Ягайле, латынам?

Фотий поморщился, потом усмехнулся в аспидно-черную бороду:

— По-твоему, басурман приличнее?

Князь тоже отвечал улыбкой, как можно более доброжелательной:

— Что бы там ни было, все-таки это наш басурман!

Митрополит велел своему боярину:

— Внеси исправление в грамоту.

Слебятев в оберегаемой всеми торжественной тишине склонился над свитком. Древние стены дома почти неслышно, как бы потусторонне, потрескивали. Капля воска упала на медь подсвечника.

Князь, приняв исправленный лист, узрел, что отныне он признает старшинство племянника, обязуется не искать под ним великого княжения сам собою. Но искать ханом. Кому хан даст ярлык, тот и будет великим князем. До тех пор между сторонами заключается нерушимый мир.

Юрий, завершив чтение, немедля приложил к свитку свою руку.

Фотий поднялся, тяжело опираясь на посох.

— Я, богомолец наш, завтра же пошлю в Москву двух бояр, — пообещал князь, — для заверения племянника в покорности и любви. Пока хан не рассудит нас.

Митрополит кивнул одобрительно, еще раз благословил. Ночевать в Галиче решительно отказался, отговорясь обилием неотложных церковных дел.

Юрий Дмитрич проводил его поезд до села Пасынкова и вернулся в свой терем.

В сенях ждали княгиня и сыновья, слава Богу, благословленные еще у собора первосвятителем.

— Што?.. Как?.. Все кончено? — спросила мужа Анастасия.

Юрий Дмитрич опустил голову на грудь:

— Отказался от прав до третейского суда хана.

Рассудительная жена предрекла супругу:

— Теперь будем ожидать этот суд до своей гробовой доски.

Княжичи же восприняли огорчительную весть как радостную, лица их прояснились. Старший, Василий Косой, со свойственной ему прямотой даже отважился произнесть:

— Давно бы так, татунька!

5

Ближайшим подручным слугой Юрия Дмитрича стал с недавних пор Ивашка Светёныш. Постоянно и окончательно, ибо соединило их одно горе. Без долгих приготовлений, без изнурительной, неодолимой болезни, как-то вдруг ушел из земной юдоли боярин Борис Васильевич Галицкий.

Ушел, будто дверью хлопнул. Пять лет назад, после памятного посещения Галича митрополитом Фотием, князь, как и обещал владыке, послал в Москву тех же Галицкого и Чешка, дабы подтвердить подписанную прежде грамоту о вечном мире с племянником, вернее сказать, о нерушимом до той поры, пока хан Улу-Махмет не рассудит их. Сам князь в Первопрестольную не поехал. Даже, когда сообщили о смерти родного брата Петра Дмитриевича, отговорился лихоманкой, трясовицей после простуды. Потом узнал: кремлевская боярская братия шутила по его поводу: трясется дядя от страха перед племянником! Услышав, махнул рукой: все не так! Настасья не отпустила, сославшись на моровую язву, что еще свирепствовала в Москве. Страх подумать: перемерли все сыновья дядюшки Владимира Храброго. Потом вот — Петр. Кто поручится, что Юрия Дмитрича избегнет чаша сия? Хотя про себя, в душе, он был более чем уверен: не столь язвы боится осмотрительная княгиня, сколь приставов, что именем отрока-государя, на самом же деле волей бояр, схватят мятежного удельного владетеля, ввергнут в тесноту, а затем… занемог заточенник и поминай, как звали! Однако с мужем о таких мыслях — ни полслова! Самолюбив князь! Не стыдно беречься Господней кары, зазорно страшиться козней людских. Так и ограничилась связь Галича и Москвы посылкой бояр. По возвращении Борис с Чешком разминулись: Данило поехал с докладом к князю, Галицкий завернул по личным делам в Звенигород. Обещал быть оттуда вскоре. Но, как после поведал Федор Галицкий, встретил он старшего брата «зело отягощенного черными мыслями». Борис, отходя ко сну, пожаловался: не может простить себе, как довел Господь до срама оказаться «на щите» в поединке с мальчишкой-племянником. Тщетно брат убеждал: судьба — оборотень, сегодня мачеха, завтра матунька, сейчас так, а через час — иначе. Борис не слушал, потому что не верил. Лик его был, — краше в гроб кладут. Братья по настоянию Федора легли в одной спальне. Ночью младший услышал вскрик. Вскочил: старший мертв! При обмывании оказалось на шее за левым ухом красное пятно.

Федор Галицкий, похоронив Бориса, обретается теперь с молодыми Юрьичами в Москве. Возмужавшие сыновья не вмешиваются в распрю отца с двоюродным братом. Посещают празднества в златоверхом тереме, занимаются с Всеволожем. Младший Дмитрий остался в Галиче. Старший же уговорил отца заслать сватов к князю Дмитрию Васильичу Заозерскому. Он твердо решил жениться на Софье Дмитриевне. Пришлось поближе узнать семейство, с которым выпало породниться. Елисей Лисица представил все сведения. Княгиня — единственная наследница: брат ее Андрей, почувствовав суетность мирской жизни, двадцати лет постригся в Спасском монастыре под именем Иоасафа. Покойный государь по какой-то причине не жаловал, не приближал к себе Заозерских. Сын его воспринял к ним отцовскую нелюбовь. Бояре только и ждут возможности присоединить Заозерье к Московскому великому княжеству. Сватовство среднего Юрьича произошло вовремя. Князь Заозерский при малой охране поехал в Орду и по пути был убит татарами, совершавшими очередной разбойный набег из Дикого Поля. На помин его души княгиня Мария отдала сельцо Куштской обители, что в густом лесу на озерах, близ рек Кушты и Сянжемы. Вдова часто приезжала сюда с припасами и с жаждой благословения от пустынников. Однажды вошла в деревянную церковку, где один из подвижников, преподобный Александр, читал Псалтирь в простоте пустынной, с обнаженной грудью, которую терзали насекомые. Он весьма огорчился безвременным посещением и сказал: «Не следует тебе, княгиня, назирать за нашим убожеством и недостоинством». Мария смиренно попросила прощения, а вскоре тяжко занемогла и прислала к пустыннику за молитвами. Александр отвечал: «Пусть готовится к вечной жизни». Сказал так отнюдь не в связи с давешним случаем, а единственно по предвидению. Спустя двадцать дней княгиня скончалась. Княжна Софья осталась круглой сиротой. Юрию Дмитричу следовало поспешить со свадьбой среднего сына, дабы окруженье племянника не обидело беззащитной наследницы.

Все эти заботы и думы не давали покоя. А тут еще вместо язвы, от которой выжившие стали тщедушнее и слабее, явился голод. От сильной засухи воды истощились, земля и боры горели. Люди среди густых облаков дыма не могли видеть друг друга. Звери и птицы умирали в лесах, рыбы — в реках. Князю и его ближним по целым дням приходилось рассчитывать накопленные запасы, чтобы сегодня накормить страждущих и оставить на завтра. Вот где сказалось отсутствие бывшего дядьки Бориса. Его никак не могли заменить Ватазин и Вепрев, не говоря уж о тугодуме Даниле Чешке, о книжнике Семене Морозове. Единственным деятельным помощником оказалась княгиня. Она насаждала свои глаза и уши во всех житницах, во всех закромах. Мздоимцы и воры карались без милосердия. Ни зерна не пропало.

И вот тяготы позади. На удалении от громких бед, казалось бы, расслабь волю в тихих домашних радостях. Был бы Юрий не старшим в калитином роду, Анастасия — не его половиной, так бы оно и вышло. Однако даже за отдыхом нет покоя.

На дворе осень. Изо дня в день непогода. Слюдяные оконца едва пропускают скудный дневной свет. Выйдешь из терема, проникаешься грустью: гонит ветер над черным бревенчатым городом желтый лист с дождем. Княжеская семья греется при свечах в палате не только печным теплом, но и занимательными рассказами Семена Федорыча Морозова из старины давней.

— Проездом, — повествовал боярин, — будучи в Муроме, посетил я тамошнюю обитель, где показали мне список «Жития» местных князей полуторавековой давности. Правда, заменены имена владетелей. Князь Давид Юрьевич назван Петром. Видимо, потому, что истина в «Житии» соседствует с вымыслом.

Морозов начал повесть с того, что до Петра в Муроме властвовал Павел. Его княгиня была весьма хороша собой. И вот к ней повадился летать некий змей-искуситель, принимавший вид мужа. Никто, кроме жены, не мог усомниться, что с нею Павел.

— Страсти какие! — всплеснула руками Анастасия Юрьевна.

Слушая баснословие, Юрий Дмитрич незаметно задумался о своем. Вспомнил невольно прошлую ночь, что провел с женой. Настасьюшкины кудри кое-где стали отливать серебром. На собственные-то он давно уж махнул рукой: бел, как гриб-дождевик. И борода потеряла былую окладистость, черную величавость. Всё это перемены последнего пятилетия. Внешне время текло спокойно, внутренне бушевали бури. Права, ох как права оказалась Анастасия, сказавшая после отъезда Фотия, что с ханским судом племянник и его присные будут тянуть до скончания века. Мир был достигнут, а условия мира легли под спуд. На каждый спрос — отговорка, на каждый срок — перенос. На каждое обличение — вранье, вранье и вранье. Лазутчики Елисея Лисицы извещали: говорят, государь-племянник занемог — только что поехал на богомолье; говорят, у боярина Всеволожа горлом шла кровь — до сих пор на охоте в приокских лесах; говорят, сам Витовт собирается посетить Москву — властелин литовский к себе созывает гостей в город Троки. Юрий Дмитрич негодовал без всякого толку. Войско исподволь было набрано и снаряжено в строгой тайне. Левонтий Макарьянич сообщал из Хлынова, что на конь готовы сесть уж не тысяча, а пять тысяч. Какой от этого прок, если до ханского суда мир с племянником и пальцем не тронь? «Скорее жизнь наша кончится, чем что-либо переменится!» — сокрушалась Анастасия. Вот и завелось под платом серебро. Вот и сам сед как лунь.

— Княгиня не скрыла от мужа обман змея-оборотня, — продолжал повесть Морозов. — Князь посоветовал лестью выведать у коварного, отчего тот может умереть. Она исхитрилась и узнала: «От Петрова плеча и Агрикова меча».

Анастасия отказывалась понять:

— Мудрено чрез меру!

Семен Федорыч улыбнулся:

— Ничего мудреного! У Павла был младший брат Петр. А в муромской обители, в алтарной стене, между керамидами, в каменной скважине был спрятан меч, нарицаемый Агриков. Его и показал Петру отрок-инок. С ним-то и пришел юный витязь в покои свояченицы. Там как раз находился змей в образе Павла. Сходство было столь велико, что Петр не мог поднять меч.

— Не убил оборотня? — возмутилась Анастасия.

— Убил, удостоверившись, что брат сидит в своей спальне, — успокоил Морозов.

Юрий Дмитрич слушал, откинувшись в мягком кресле, прикрыв глаза. Слушал одно, мыслил и видел совсем иное.

Пять лет для Юрьева дела промелькнули без перемен. А в то же время прошли не зря. Теперь его не заставишь бежать из Галича в Нижний. Сам накопленной силой может понудить племянника бежать из Москвы. И в то же время не может. Договор? В конце концов — тьфу на договор! Связывает по рукам и ногам иное. За хрупкой особой отрока-государя темнеет страшный старик Витовт. Черти заждались его на том свете. Проклятый же внуков опекун чем старше, тем могущественнее. Вестоноши Елисея Лисицы приносят последнее время вести главным образом из Литвы. Недавно дед пригласил внука в Торки. Юный Василий отправился вместе с митрополитом Фотием. Восьмидесятилетний властитель принял их, окруженный сонмом вельмож литовских. Весьма знаменитые гости съехались к нему: князья Тверской, Рязанский, Одоевский, Мазовецкий, хан Перекопский, господарь Волошский, послы императора греческого, великий магистр Прусский, ландмаршал Ливонский и, наконец, сам король Ягайло. Гости удивляли хозяина великолепием одежд, многочисленностью слуг, а он изумлял лучшими в Европе пирами, для коих ежедень отпускалось по семисот бочек меду, не считая вина и пива, по семисот быков и коров, около полутора тысяч баранов, сто зубров, столько же лосей и кабанов. Семь недель праздновали сперва в Торках, а потом в Вильне. Вместе с тем занимались и важным государственным делом: помогали Витовту добыть венец литовского короля из рук папского посла. Все шло на лад. Цезарь Священной Римской империи Сигизмунд поддержал, обнадежил великого литвина. В Торках родилось общее согласие, в Вильне ожидалась пышная коронация.

Елисей Лисица, не в силах перенесть мрачности своего господина, лично отправился в Литву, дабы своими глазами видеть происходящее. Теперь, Юрий Звенигородский и Галицкий, жди-пожди для себя благоприятного времени. Его и прежде не давал Витовт — великий князь, теперь же Витовт-король отнимет всякую надежду, заставит раз и навсегда забыть все притязания. И еще много хуже того! «Не прозябание нам грозит, а месть коронованного врага!» — вконец расстроилась Анастасия от недавнего дурного известия. Сейчас Юрий Дмитриевич рад был видеть, как успокаивает ее занятная то ли быль, то ли сказка, живо излагаемая Морозовым.

— Пораженный мечом обольститель-змей окропил победителя, князя Петра, кровью своей, — делал пугающие глаза Семен Федорович, — и покрылось княжеское тело от этой крови гнойными ранами. Тяжело страдал Петр и бессильны были лекари. Во все концы княжества поскакали нарочные в поисках ведуна, кто бы оздоровил господина. Один из посланных отклонился далеко в глушь, попал в лесную деревню с добрым названием Ласково, вошел в крайнюю избу. Там сидела дева за ткачеством, а перед ней прыгал заяц. «Плохо быть двору без ушей, дому без глаз», — сказала ткачиха при виде вошедшего. Не поняв, он спросил, где хозяева. Ответ был еще более странен: «Отец с матерью пошли в заём плакать, брат же через ноги на смерть глядит».

— Тут опять ничего не пойму, — призналась Анастасия рассказчику.

Семен Федорыч пояснил:

— Дворовые уши — пес, коего у ткачихи не было, домовые глаза — мальчик-слуга, что смог бы предупредить о незваном госте. В заём плакать, — как деньги одалживать. Будет и у тебя горе, тогда вернут плачный долг. Что же до брата, то он был бортник, собирал дикий мед на деревьях, лазил на высоту, стало быть, через ноги глядел на землю: сорвется — смерть!

— Отыскали лекаря в конце концов? — хотел Юрий Дмитрич добраться до дна рассказа.

Морозов понял и завершил:

— Дева-ткачиха сама оказалась целительницей. Ее звали Феврония. Согласилась помочь, если князь женится на ней.

— На сестре бортника, дочери наймитки-плачей? — возмутилась Анастасия Юрьевна.

— Петр думал так же, — кивнул боярин. — Несколько раз он пытался обмануть свою врачевательницу и заболевал вновь. Наконец ответил условием на условие. Феврония применяла снадобье, которое следовало втирать, попарившись в бане. Князь послал прядь льна со словами: «Коли хочет стать княгиней, пусть из этого льна сошьет мне сорочку, порты и полотенце, пока буду мыться». Феврония прислала обрубок дерева и ответную просьбу: «Пусть князь, пока чешу его лен, сделает деревянный станок, чтоб было на чем ткать полотно». Петр волей-неволей женился на деревенской неровне.

В палату заглянул немногословный Светёныш:

— Лазутка прибыл.

Юрий Дмитрич встретил в сенях Елисея Лисицу. Боже, какое зло стряслось с престарелым разведчиком? Под глазами будто два язвенных пузыря, синий и багровый, — таковы еще не зажившие ушибы. Нос сломан. Лучше б не улыбался: передние зубы выбиты.

— Где тебя? Кто тебя? — растерялся князь.

— С опозданием я, — повинился несчастный вестник. — Плохо ездить стал, сберегаю гроши на охране. На Смоленской дороге, в Волковском лесу, как с неба свалились тати. Отдал калиту. Мало! Неделю пытали: кто, куда и зачем. Едва ночью ушел, растреножив чужого коня. Зато весть привез! — он поднес щепоть к устам и причмокнул. — Во!

Нетерпеливый Юрий Дмитрич тут же усадил пострадавшего, как он есть, и стал слушать.

Оказывается, виленским пиршественникам, предвкушавшим торжества коронации, подложили свинью польские вельможи. Испугались паны, что Литва, сделавшись королевством, вновь станет самостоятельной, отойдет от Польши. Ягайло пил, ел да помалкивал, наверняка зная мысли своих мужей. А те, ничтоже сумняшеся, обстоятельно обо всем отписали Папе. Вот отчего задерживался римский посол, а потом и вовсе не появился в Вильне. И еще поляки перехватили в пути Сигизмундова гонца с короной, на случай, если Витовт захочет венчаться без папского согласия. Римский же епископ запретил литвину даже мечтать о королевском венце. Многолюдные пиры в Вильне сменились неожиданной болезнью хозяина. Все смущенно разъехались.

— Ох! — встал радостный Юрий Дмитрич. — Это все-таки… ну хоть что-то!

Отпустив Елисея, послав к нему Вигунта с Еской для облегчения ран, князь пригласил княгиню к совместной вечере, если освободилась. Не бесконечны же побасенки Морозова!

В этот вечер в Столовой палате княжеская чета устроила не вечерю, а пиршество. Анастасия не меньше мужа радовалась неуспеху Витовта с королевской короной.

— Так ему, ненасытному честолюбцу! Так ему, неуёмному захватчику! — приговаривала она.

Почивать удалились поздно. Долго не могли заснуть, тревожимые все-таки беспросветным будущим: Витовт остается Витовтом, дочка его и бояре московские будут и далее тянуть с третейским судом. Где же выход?

Дабы отвлечься от тягостных рассуждений, Юрий Дмитрич спросил:

— Чем закончил Морозов? Как сложилась супружество Петра и Февронии?

— И хорошо, и плохо, — оживилась княгиня. — Умер князь Павел. Муромский стол занял Петр. Однако бояре не хотели видеть княгиню в Февронии, жен своих ради: не служить же боярыням дочери и сестре древолазца! Пытались оклеветать — безуспешно. Неистово и бесстыдно заявили Петру: пусть берет добра, сколько хочет, и уйдет, куда хочет, а он женится на другой, благородной. Князь — наотрез. Тогда они начали, как псы, лаяться, ибо каждый в уме своем помышлял о княжеской власти. Петр не выдержал, назвал эту власть помётом и уехал с женой из Мурома.

— Тем все и кончилось? — разочаровался Юрий Дмитрич.

— Нет, — возразила Анастасия. — Вельможи муромские в борьбе за власть перебили друг друга. Муромчане послали за Петром и Февронией. Оба вернулись, княжили справедливо и умерли в один день.

— Так завершается баснословие, — подытожил князь.

— Это истина! — возразила княгиня. — Главное было дальше. Вопреки желанию умерших, их погребли в двух разных гробах, а не в одном, заготовленном при жизни. На следующий день обнаружилось, — оба вместе. Так продолжалось трижды, и вельможи, наконец, уступили: в муромской княжеской усыпальнице теперь стоит один двойной гроб. Ты не заснул ли, мой свет?

Анастасия Юрьевна изготовилась последовать за супругом в царство сна, да шум, голоса и топот испугали ее.

Громче, ближе. Яснее ясного: шли на женскую половину терема. Но отчего мужские шаги?

— Нельзя! Нельзя! — завизжала Васса.

— Бу-бу-бу! — возражал густой голос, не поймешь что.

Княгиня нащупала руку князя, принялась трясти:

— Юрий, встань! Беда!

Села, укрывшись до подбородка покровом. Князь вскочил в белой до пят сорочке, зажег свечу, схватился за меч, что всегда был рядом.

— Эй, кто там? Стража!

Осоловело глядя, возник в двери Ивашка Светёныш. Этот слуга на сей раз изменил обычной своей молчаливости:

— Витовт помер! — закричал он. — Упал с лошади и помер. Только что прискакал к Елисейке гонец. Сам Лисица ожидает в сенях.

Князь неповинующимися ногами последовал за Светёнышем. При виде главного разведчика, обмотанного повязками после разбойных ран, князь открыл рот, собираясь задать самый важный вопрос, еще не зная, о чем. Лисица опередил господина:

— Новый великий князь в Вильне, на престоле литовском… — начал возглашать он, как бирюч. — Внемли, господине, и возблагодари Господа… Новый литовский великий князь — Свидригайло Ольгердович, твой любительный давний приятель!

6

Тихая, гладкая, ничем не колеблемая жизнь в Галицком княжеском тереме вдруг вскипела, будто под ней разожгли огонь. В тот же день, когда Елисей Лисица возвестил смерть Витовта и вокняжение Свидригайлы, Юрий Дмитрич отправил Морозова и Чешка в Москву с грамотой о том, что все прошлые договоры с племянником расторгаются. Вместо толчения воды в ступе он указал два исхода продолжительной распри: или немедленный суд в Орде, или пусть Бог рассудит, то есть — война!

— Не излишне ли резко? — заметил Морозов, когда князь подписывал грамоту.

— Резко, да веско! — проворчал Юрий Дмитрич. И присовокупил: — Устал я от всего этого. Надобен хоть какой-то конец.

По отъезде послов сидели в Крестовой вдвоем с княгиней.

— Всю ночь не могла заснуть, — сетовала бледная Анастасия. — Мысли сражались в голове. Одолевала та, что племянник, как пять лет назад, пошлет войско и мы снова побежим к Нижнему.

Муж возразил:

— Не посмеет. Я за пять лет стал впятеро сильней.

Жена сомневалась:

— Ужели мальчишка отважится сунуть нос в Орду? Там, по разведке Елисея Лисицы, ох как неспокойно. Два татарских хана поднялись против Улу-Махмета. Да еще в половецких степях не прекратилась чума.

Юрий Дмитрич тяжко вздохнул:

— Наше время пришло. Нынче — или судиться, или сражаться. Завтра может быть поздно.

Княгиня подошла к иконе Владычицы, пала пред ней на колени. Князь, опустив голову, продолжал мыслить вслух:

— Силы у меня — через край, а казны — на дне. Одно другого стоит! В Орду же ехать — не с пустыми руками. Где взять серебра и золота? Звенигородские и галицкие купцы, мои дойные коровушки, уже пусты. Вятчане не пожалели для меня силы, грешно покушаться на их богатства. Данило Чешко обещал одолжиться у московских купцов. Да кого он уговорит? Знаю, есть там Ермолины, потомки сурожанина Василия Капицы, прибывшего еще до Донского побоища. Есть Ховрины и Антон Верблюзин. Богат Андрей Шихов, потомок Ивана Шиха. Но, помнится, он всегда ссужал средства покойному государю-братцу Василию, а теперь, стало быть, подсобит его сыну.

Приподняв голову и заметив, что жена молится, князь тихо покинул Крестовую.

Взойдя по узенькой витой лестнице на верх терема, вышел на вислое крыльцо. Оттуда был виден весь Галич. Вдали сияет под солнцем озеро. Улицы звездными лучами сходятся к дубовому кремнику. Местами желтеют скошенные луга. Дома, богатые и бедные, большей частью зажиточные, покоятся в золоте осенних дерев под соломенными, пластяными, а то и чешуйчатыми кровлями. Стены не у многих жилищ темны, чаще желты, ибо недавно ставлены. Князь живо вспомнил, как в горький год, когда он с войском отступал к Нижнему, а московская рать еще шла к Костроме, два татарских отряда врасплох захватили город, месяц свирепствовали, опустошили и Костромскую землю, и Плёс, и Луг. Тогда племянникову приспешнику Андрею Дмитричу пришлось воевать не с братом, а с грабёжниками, которые в конце концов были настигнуты и разбиты в Рязанском княжестве. Теперь к горлу подступил ком: предстоит искать правду у тех же татар. Одно утешало: ордынские князья и царевич разбойничали без ведома великого хана. Улу-Махмет осыпал их укоризнами. Юрию же клянется быть справедливым третейским судьей.

Князь сошел вниз, едва часомер на угловой башне пробил время вечерней трапезы. Любопытно бы знать, какие обеты хан загодя дает шестнадцатилетнему Василию и его боярам. То, что в Литве сейчас властвует не Васильев дед Витовт, а Юрьев друг Свидригайло, позволяло надеяться: вряд ли великий хан, окруженный недругами, захочет видеть на московском столе беспомощного юнца, а не умудренного жизнью мужа.

Княгиня вечеряла молча, погруженная в невеселые думы.

— Что так ненастна, любовь моя? — обратился к ней князь.

Анастасия молвила тихо:

— Не переживу неудачи.

Юрий Дмитрич сказал:

— Видел, как ты молилась. Я в свою очередь хочу обрести несокрушимую твердость в молитве. Завтра отправлюсь в Сторожевскую обитель. Припаду к мощам старца Саввы. Пусть благословит, пусть наставит.

Княгиня кивнула в знак одобрения.

За ночь князь не отдохнул, а промучился в своей постели. Пожалел, что не пошел спать к жене: от нее исходят благотворные токи, погружающие в сладкое небытие. Не помнишь сна, встаешь, как заново родившийся. А тут, предоставленный самому себе, погрязаешь в дурных предчувствиях, в скверных мыслях. Если и забываешься, попадаешь в такую катавасию, что вскакиваешь с криком. То тебя бьют, то низвергают в бездну, то оставляют в тесном загоне с рыкающим диким зверем. Ивашке Светёнышу, почивающему в Передней, дурные вскрики князя всю ночь испортили.

Утром, уже сидя в седле, окруженный охраной Юрий Дмитрич по пути в свой Звенигородский удел тряс тяжелой головой, не замечая осенних лесных красот. Листья казались не золотыми, а ржавыми, небо блеклым, солнце тусклым. На стоянках, даже в справных избах, мерещился гадкий запах. Еда была невкусна, питье не гасило жажды.

В Звенигороде посетил могилу бывшего дядьки Бориса. Раскрошил береженое еще со Христова дня яйцо, возжег у деревянного креста свечку. Не успел отойти, крошки склевали птицы, свеча погасла. Ветрено было на кладбище. Кроны вётел в немой укоризне покачивались, будто бы желая укорить: эх, князь!

Звенигородский княжий терем без Настасьюшки был неуютен и пуст, как во время ее поездки в Москву для обманной встречи с покойным родителем-грешником. Юрий Дмитрич поспешил на гору Сторожу.

Он еще не видел обители без игумена Саввы. Получив горькую весть о кончине старца, не решился покинуть Галич, побоялся: перехватят в пути. Скорбел у себя в Крестовой, отбивая тысячу земных поклонов вместе с княгиней. Теперь удивленные очи его узрели не юную обитель, а возмужавший монастырь. Знал: деятельный игумен при жизни успел воздвигнуть белокаменный собор Рождества Богородицы. Слышал: сторожевский храм послужил образцом Троицкого собора Сергиевой Лавры. А все же воспринял увиденное величие, как неожиданное, неведомое.

По длительном осмотре подошел к паперти, где, как указал новый настоятель, установлена плита над могилой преподобного Саввы. Приник в земном поклоне к гладкому, холодному камню. Вслушался в себя: не подаст ли бывший духовник мысли, как поступить, как быть. Нет, кроме творимых самим молитв, ничего не услышал.

Посетил колодец под горой, собственноручно вырытый старцем, испил чистейшей, не земного, а райского вкуса, воды. Она утолила жажду, но не печаль в мыслях. Пешим прошел за версту от обители, спустился в овраг, где игумен Савва выкопал себе пещерную келью для безмолвных подвигов. Все здесь осталось, как при нем: утлое дощатое ложе, аналой с книгой, монастырского письма икона Спасителя без оклада, много недогоревшая свеча в самодельном березовом поставце. Некоторое время князь оставался в келье один, однако же вышел без ощущения, что благословлен старцем на трудный подвиг.

Отстояв службу, прощаясь с иноками и новым игуменом, услышал:

— Огорчительная весть, княже, только что пришла из Москвы.

— Ш-што? — дрогнул Юрий Дмитрич: не имеет ли это к нему касательства.

Монахи, не ожидая княжего страха, переглянулись. Игумен поспешил с сообщением:

— В Чудовом монастыре, в церкви, построенной за одно лето более полувека назад, во время литургии верх от ветхости обвалился. Однако бывшие в алтаре священники остались все невредимы.

Князь вспомнил сообщение незабвенной мамки своей Домникеи о рухнувшей церкви в Коломне. Это случилось накануне Донского побоища. Он трижды осенился крестом:

— Все невредимы, слава те Господи!

Обратный путь в Галич прошел быстрее, чем в Звенигород. Без внешнего мрачного созерцания, без внутреннего тягостного непокоя. С мысленными молитвами. С воспоминаниями о преподобном Савве, который трудился не покладая рук, клал силы не для себя, только для Бога и для людей.

Галич встретил мрачного князя утренней зарей. Пол неба озолотилось, готовя солнечное восшествие. И вот брызнули лучи, ослепили, пригрели. Состояние духа сразу улучшилось. А тут еще и встречающая Настасьюшка прильнула к мужней груди:

— Сон добрый привиделся нынешней ночью: будто украшаю главу цветами, а поверх надеваю венец с дорогими каменьями. Это предвещает, что все наши дела окончатся счастливо, благополучно.

Юрий Дмитрич прикоснулся к душистому челу жены:

— Дай Господь!

Окончательно же сорвало с его смятенной души пелену ненастья сообщение Чешка и Морозова. Оба прибыли за полдень, когда князь, отпаренный в бане, накормленный по-домашнему, вкушал послеобеденный сон. Светёныш разбудил господина, провел бояр в его покои. На вопрос князя Чешко первым обрадовал:

— Приняли нас спокойно и отпустили без обид. Юнец-племянник ломким голоском сам предложил тебе ехать к царю Махмету, будто ты прежде не предлагал того же.

Морозов вставил:

— Назначили встретиться у дорогамина московского Мин-Булата, в его улусе. Далее продолжать путь вместе в Большие Сараи.

Юрий Дмитрич вновь помрачнел:

— С московским баскаком Булатом у меня дружбы нет. Дружен он с мальчишкой Василием — водой не разлить. А где его улус?

— По Камаринской дороге, у границы Московского княжества, — пояснил Морозов.

Чешко ободрил:

— Дружбу отольешь в серебре. Мы твоим именем одолжились изрядно у купца Весякова, что имеет двор рядом с Богоявленским монастырем в Китай-городе.

При таком важном известии у князя окончательно отлегло от сердца.

Немедленно начались сборы в путь-дорогу. Юрий Дмитрич занимался подбором стражи, коней и оружия. Все нужно проверить самому. Конечно, оружничим Асай Карачурин, боярином-советником — Морозов. Поедет и молодой дьяк Федор Дубенской. А сыновья… Ах, сыновья! Трое сыновей и — ни одного рядом. Старшие так и не прибыли из Москвы. Младший — в Галиче со своими книгами. Посмотрел на него отец и махнул рукой, лишний раз поскорбев о Борисе Галицком. Его брат Федор в своем любимом Звенигороде, да и не чета он Борису.

Посреди сборов князя застал тиун Ватазин:

— Только что прискакал из Москвы человек Дмитрия Юрьича именем Иван, прозвищем Котов. Говорит, твой сын, княже, просит взять его с собой.

Смутные, неприятные воспоминания шевельнулись в княжеской памяти. Так и не вспомнил, кто такой Котов. Рассерчал на среднего Дмитрия: сам — в сторону, посылает чужака.

— Пусть Котов убирается восвояси.

Поздно вечером, перед сном, господина задержал Елисей Лисица:

— Мои люди, княже, друг за дружкой летят из Москвы. Докладывают каждый шаг твоего племянника. Ямской гон — дело скорое: одна нога там, другая здесь.

Сидели друг против друга на лавках в княжем покое. Юрию Дмитричу нравилась хватка старого знакомца, нового слуги. Не лисья, а кошачья готовность к молниеносному действию выражалась в лице Лисицы.

— Так что же мой супротивник?

— Раздал церквам богатую милостыню, — начал Елисей. — С горестным сердцем оставил Первопрестольную. Перед тем отобедал на Великом Лугу близ Симонова монастыря. Когда смотрел на блестящие главы храмов, пустил слезу. Бояре его утешали, что никто из князей московских не погибал в Орде. Отец Васильев был там в чести и ласках. А он: «Отдать себя в руки неверных! Упасть к ногам варвара!» Мрачнел, скорбел слабый юноша.

— Нельзя что-нибудь поважнее? — перебил князь.

Старый разведчик многозначительно помолчал.

— Самое важное для нас плохое: ум, глаза, уши и речь мальчишки Василия будет представлять у великого хана хитрый, искательный, велеречивый боярин…

— Иван Дмитриевич Всеволож, — догадался князь.

Лисица подтвердил кивком.

— Он из кожи вон полезет, ибо великая княгиня Софья Витовтовна в случае успеха клятвенно обещала женить венценосного сына на боярышне Всеволоже.

— Добро, — запохаживал по покою Юрий Дмитрич. — Добро!

Елисей встал, чтобы откланяться. Князь вплотную подошел к нему, возложил руки на плечи..

— Распроворен ты, друг мой! Хочешь отличиться и возвеличиться, получить, чего и на уме нет?

Старик понурился:

— Жизни мало осталось. Одинок. Бессемеен.

Юрий Дмитрич искательно попросил:

— Поезжай со мной. Будь моей подмогой.

Лисица удивил быстрым ответом:

— Тотчас соберусь, господине. К утру буду готов.

На том расстались ко взаимному удовлетворению.

Юрий Дмитрич пошел к жене. Анастасия уже спала. Он разоблачился, улегся поодаль, дабы не потревожить ее. Княгиня не пробудилась…

Прощались, запершись в спальне, поутренничав. Князь был уже в походном опашне на тафтяной подкладке, в красных сапогах мягкой кожи. Во дворе и у Торга на площади его ждали конные в полной готовности. Княгиня не могла ни рук, ни уст оторвать от мужа, успокаивала, что все с Божьей помощью получится хорошо, что она будет терпеливо ждать и молиться. Он обещал непременно, чаще возможного, извещать о всех тонкостях дела, просил правдиво, начистоту отписывать о здоровье. Ее шелковый платок промок от слез.

— Не плачь, радость и надежда моя. Прогоняй слезы смехом, — говорил князь.

— Прежде умела, — оправдывалась княгиня. — С годами становится труднее. Сейчас не могу.

Они долго держали друг друга в нерасторжимых объятиях.

— Верю в нашу судьбу, мой свет! Большая у нас судьба! — пришептывала княгиня.

Князь грустно улыбнулся, целуя ее напоследок:

— Старые мы с тобой, Настасьюшка!

Она огладила жаркой ладонью его сухой лик:

— Старые, но еще живые!

7

Гостеванье у друзей — радость, у недругов — одно раздражение. Двор Мин-Булата, московского дорогамина или баскака, широкий, стены крепкие, стража надежная. Однако посланный вперед Асай Карачурин объявил, что помещения для Юрия Дмитрича и его людей отведены плохие, потолки низкие, лавки без полавочников, вместо свечей жирники. Да и с едой закавыка: не баранина, а конина, и молоко только кислое. Можно было и оправдать хозяина: племянник со своим окружением прибыл первым, вот ему все лучшее и досталось. Однако, когда ордынцы Булатовы потребовали у Юрьевых воинов при входе во двор сдать оружие, князь воспротивился, велел своей охране расположиться табором в поле и себе построить шалаш. Поневоле вспомнил печальное стояние на берегах Суры. Немногие друзья, что были при нем, старались по мере возможности ободрить. Морозов примерами из минувшего: дядя Юрий Суздальский спорил за великое киевское княжение с племянником Изяславом двадцать два года и все-таки победил. Елисей Лисица через своих людей заблаговременно связался с Кокордой, как еще называли свою столицу ордынцы: беклярибек Ширин-Тегиня предупрежден о скором приезде князя, великий темник Каверга тоже знает. Так что благоприятная для Юрия Дмитрича подготовка к третейскому суду уже началась.

Князь, стоя у шалаша, любовался степным закатом. Подскакал на вороном коне Асай:

— Поторопись, Гюргибек! Прибыл после полудня, а поклона Булату еще не сделал. Осерчает, боюсь.

Пришлось входить безоружным к баскаку, предварительно распорядившись, чтобы Вепрев держал охрану в боевой готовности. Унизителен княжий пояс без меча, а приходится терпеть ради будущего.

Ордынский чиновник сидел в большом пустом помещении на кошме.

— Здравствуй, Мин-Булат, — склонил голову князь.

— Здравствуй. Здоров ли? — равнодушно спросил баскак.

— Благодарствую. Ты здоров ли? — в свою очередь спросил Юрий Дмитрич.

— Осень теплая, — почмокал ордынец. — Солнышко светит. Дождика нет.

— Да, хорошо, — кивнул князь. Еще постоял. — Я пойду, пожалуй.

— Иди, пожалуй, — разрешил баскак.

И ни слова про обустройство прибывшего, про неудобства. Можно сказать, вообще ни о чем ни слова. Пришлось подавить обиду. Да в конце концов тьфу на этого дорогамина! Однако в самых дверях гортанный голос остановил:

— Каназ Юрьи!

Князь обернулся.

— Каназ Юрьи, мирись с Василием!

Князь молча вышел.

У себя в шалаше лег на медвежью шкуру, стал сосать сорванную по пути былинку. Вечерело, воздух заметно похолодел. Асай снаружи развел костер, а внутри поставил жаровню с красными угольями.

Кто и зачем занес его сюда? Сидеть бы подле Настасьюшки в Галиче. Или строить новый терем в Звенигороде. Дело везде и всюду найдется. А для слишком уж громких дел годы пошли не те.

Чу! Что за шаги, что за разговор? Голос будто знакомый.

— Гюргибек, к тебе гость. Выходи к костру, — невесело пригласил Асай.

— Какой гость?

— Боярин Всеволож. Иван Дмитрич.

Князь вздрогнул всем телом, усилием заставил себя подняться. Меньше всего сейчас хотел видеть учителя своих сыновей, самого сильного и коварного супротивника в споре с племянником. А не откажешься, не отсидишься в шалаше от непосильного поединка. Вышел.

Иван Дмитрич встретил спокойно, сидя на сложенном конском потнике. При появлении князя встал, склонился:

— Здрав буди, княже! Как можется?

— Спаси Бог. Как тебе?

— Благодарствую. Княжичи твои учением радуют. Старший не весьма, средний более. Жаль, не отдал младшего.

— Робок, — отозвался отец о Дмитрии Красном.

Всеволож помолчал, глядя на степную вечернюю зарю, разлившуюся по чистому небу. Князь не нарушал молчания.

— Вижу пожар, — вдруг сказал Иван Дмитрич. — Над всей Русью пожар!

Юрий Дмитрич молчал.

Всеволож снова заговорил:

— Отчего, княже, по прибытии не пришел спросить о здоровье нашего государя?

— Он мне не государь.

— По его отцовскому завещанию государь, — напомнил боярин. — Ведь как у Василия Дмитрича сказано в духовной: «А даст Бог сыну мое великое княженье…»

— А по моему отцовскому завещанию — не государь, — стоял на своем князь Юрий. — У Дмитрия Ивановича в духовной сказано: «А по грехам отымет Бог сына моего князя Василия, а кто будет под тем сын мой, ино тому сыну моему княж Васильев удел».

Боярин на это молвил очень тихо и очень веско:

— О тебе там не упомянуто, имени твоего не названо. Эх, если бы было имя, и спорить бы не о чем!

Так это у него вырвалось, будто в глубине души хотел добра Юрию. Да с чего?

Всеволож откланялся. А уходя, оставил противника с безысходно-удручающим словом:

— Нет, князь Юрий, не на твоей стороне будет приговор третейского суда, ох, не на твоей!

Пыль уже рассеялась за удалившимся всадником, когда пришел в себя, шлепнул ладонью по лбу, пожалел, что сразу не оспорил витиеватые разглагольствования. Имени нет! А «кто будет под тем сын мой»? Это ли не выражение имени? Никто как Юрий «под тем сын»! Ах, крючкотвор!

Князь долго не мог заснуть: до полночи спорил в уме с боярином. Укрепился неотразимыми доводами, которым непременно сразит его на ханском суде.

Покинул баскака ни свет ни заря. От свежести — сна ни в одном глазу. А вокруг, куда ни глянь, — голая земля, жухлая трава, ни деревца, ни жилья, ни речки, ни ручейка. Дикое Поле — одно слово.

Жизнь, однако, кипела. Высоколетные, крыластые птицы парят, камнями падают наземь, взвиваются с добычей, ищут места для трапезы. И не назовешь пространство безлюдным. Нет-нет да промелькнут на выносливых лохматых лошадях ордынские гонцы с колокольцами. Нет-нет да покажется конный разъезд, мелькнет издали и исчезнет: не по зубам ему вооруженная встреча на равных. Разведка доложила, что и племянник покинул гостеприимный кров Мин-Булата. Движется в стороне от дяди.

Отдыхали на солонцах. Утренничали всухомятку, ибо не из чего было разжечь костров. Московляне не появлялись, вознамерились сохранять расстояние. Радовало, что солнце еще не скупится на тепло и ветра не столь знобко пронизывают. На небо посмотришь — лето, на травы… уже осень.

А несколько дней спустя и трава стала получше. Появились отары овец, табуны коней. Асайка мотнул головой вдаль, на цепочку мазанок:

— Сабанчи!

— Что? — не понял князь.

— Ордынские пахари.

На сей раз отдых был не простолюдинским — голова на седле, а господским — на кошме. Ели лепешки, пили кумыс, слушали домовитое лопотанье хозяев.

С тех пор поселения стали чаще, крупнее, пути многолюднее. Однажды Асай торжественно объявил:

— Скоро Кокорда. Выехали на прямую дорогу.

Дорога была торная, широкая, крытая дресвой, хорошо утоптанная. Ее оживляли не только всадники, но и повозки с грузом.

— Что везут? Откуда? — любопытничал князь.

— С юга. И кое-что с востока, ибо переправа выше столицы, — со знанием дела пояснял Карачурин. — Из Тавриды ввозится глина. Сарайские мастера делают по тамошним образцам кружки, миски и прочее. Из Азии везут хлопок-сырец для ткачества.

— Знаю, мастеров у великого хана много, — согласился князь.

— В столице большие участки заняты мастерскими. А как же? — вошел во вкус рассказчик Асай. — Кузнецы, кожевники, оружейники. А сколько фабрик изготовляют разные орудия для скотоводов и сабанчи! Здесь ты можешь купить, Гюргибек, бронзовые и медные сосуды, каких у нас нет. А кожа тончайшей выделки? А шерстяные ткани, не чета немецким?

— Однако же немцы в Больших Сараях построили много зданий, — возразил Юрий Дмитрич.

Асайка вздохнул:

— Они умеют из камня. Здесь нету дерева, а то бы строили русские.

— И слава Богу, что нету дерева! — засмеялся князь.

Он заметно повеселел, приблизившись к цели своего путешествия.

Веселье перешло в радость, когда его отряд встретился с другим, меньшим, более нарядным. Одежды были не русские, лица тоже. Но впереди на гнедом коне ехал Каверга.

Старый знакомец крепко обнялся с князем.

— Твой человек назвал время и место, где мы можем повстречаться.

Князь и великий темник поехали стремя в стремя.

Когда дорога резко пошла на спуск, Юрий Дмитрич невольно остановился: залюбовался широкой, золотой в утреннем солнце Волгой. В сторону от нее — голубая ветвь Ах-тубы. А перед водной красотой — уйма кровель, как ракушек на берегу: и плоские, и горбатые, и башенные, и зубчатые. Между ними на беспорядочных улочках люди кишмя кишат. Легкая мгла вздымается над этим скопищем жизни. Слух улавливает необъятный шум, состоящий из мириадов звуков.

— Более полутора веков живет и процветает наш царственный город, — сказал Каверга. — Даже урочище близ него именуется Царевы Воды. Я здесь родился и вырос.

Они спустились в подградье, миновали одно за другим отличные друг от друга жилища. Великий темник называл:

— Черкесская слобода… Аланская… Русская…

Юрию Дмитричу захотелось угодить другу.

— Хороша столица Синей Орды!

Каверга взъерепенился:

— Почему Синей, князь? Синяя на востоке. Здесь, на западе, Белая. Мы — Белая Орда: Ак-Орду. Синяя — Кек-Орду.

— Добро, добро, я запомню, — смиренно пообещал далекий от этих тонкостей звенигородский владетель. И, чтобы переменить тему, спросил: — Куда едем? К великому хану?

Каверга рассмеялся:

— Ты там, в своих лесах, до старости не повзрослеешь, князь Юрий. Все тебе просто, как в златоверхий терем попасть. Здесь не Галич и не Москва, а Большие Сараи! Великий хан полгода будет охотиться, кочевать по степи, принимать послов из Египта, Персии, империи греков, а тот, кому до него дело, будет жить в чужом, многоязычном городе и ждать, ждать, ждать…

Князь даже натянул поводья:

— Ты хочешь сказать, мой друг…

Каверга дотронулся до его руки:

— Хочу сказать, что мы едем к другому твоему другу, беклярибеку Ширин-Тегине. Одному из очень могущественных людей Великой Кыпчакии. Он уже знает о тебе, ждет в гости и сам все скажет.

Кони стали у высокого каменного забора. Морозов, Вепрев, Лисица приблизились к своему князю.

— Господин, — сказал за всех Елисей, — каждого из нас обустраивают здесь вполне прилично: так по крайней мере обещано. Охрана при оружии будет расположена подобающим образом. Связь с тобой станем поддерживать постоянно. Будь спокоен и отдыхай во здравии.

То же сказали и остальные. Юрию Дмитричу оставалось проститься с подвижниками. Огромные, обитые железом, ворота затворились, при князе остался Асай, как толмач.

Дом Тегини напомнил латынскую ропату, какие Юрий видел в Великом Новгороде. Там молятся, здесь, по-видимому, грешат. А строили и то и другое немцы, кто во что горазд. Крыша остроконечная, высоченная, окна узкие, вход сводчатый, крыльцо широкое из цветного камня. На нем и встретил давнего своего спасителя Тегиня в шелковом дорогом халате всех цветов радуги. Простер объятия…

В доме никакой мебели: только ковры, подушки, низкие поставцы для посуды. Князь был разоблачен, сопровожден в восточную баню, откуда вышел с размятыми костями, истолченными мышцами, напоен прохладным кумысом, брызжущим пузырьками в нос, устроен на мягких подушках.

Каверга вскоре, сославшись на неотложные дела, исчез.

Князь и мурза остались одни. Сперва с удовольствием вспоминали прошлое: Эдигеев стан, рязанскую окраину, прогулки в лесу. Ширин-Тегиня показался Юрию Дмитричу не тем, которого помнил. Тот настороженный, оглядчивый, рассуждавший, хотя и самоуверенно, однако же очень трезво. Этот, убаюканный властью, купающийся во всеобщем повиновении, рассуждающий тоже самоуверенно, однако слишком поспешно. Подбородок вскинут, взор насмешлив.

— Я давно все знаю через твоего человека. — При этих словах князь мысленно похвалил: «Молодец Лисица!» — Я говорил с саин-ханом, — небрежно молвил Тегиня. Он величал Улу-Махмета саином, то есть хорошим, мудрым. — Суд будет в твою пользу. Но не скоро. Покуда Сын Неба занят другими делами. У него появились соперники Саид-Ахмад и Кучук-Махмед. Хотят разорвать Великую Кыпчакию на куски. Ничего, как вы, русские, говорите, им скоро покажут, где раки зимуют. Пусть твой племянник Василий пока проедается в Кокорде. Потом получит отказ. Какой толк от мальчишки нашему саин-хану? Ты — человек проверенный, я тебя знаю, этого достаточно.

— Нужно уважать заветы отцов, — начал было приводить доводы в свою пользу Юрий Дмитрич.

— Зачем тебе проедаться в Больших Сараях? — перебил Тегиня. — Мы завтра отправляемся в солнечную Тавриду. Лучшее место на земле: такого ты не видел. Мне нужно поддержать тамошнего правителя, своего родственника, Ширина. Бывший таврический хан Давлет-Берди, убежавший в Литву, хочет снова захватить город Крым, харалуг ему в печень! Ты же, мой друг, отдохнешь, как горный барс на вершине. Старший брат долго держал тебя в напряжении, а теперь — племянник. Надо отдохнуть. Ой как надо!

Задушевная беседа продолжилась и за полуденной трапезой, и далее, после княжеского краткого сна, и за вечерей. Тем временем, судя по приказам, отдаваемым Тегиней, шли сборы в дорогу. Юрий Дмитрич не противоречил мурзе, положился на его опыт в делах ордынских. Велено ждать, подождем. Велено исчезнуть до урочного часа, стало быть, нужно, — исчезнем.

Во дворе Тегини не было деревьев: везде — камень. Гулко отдавался в гранитных стенах крик муэдзина. Князю показалось, что уловил слабый звук колоколенки из русской слободы.

Засыпал с мучительными думами о Настасьюшке. Две грамотки послал ей со степных постояний. Ответа, конечно же, еще нет.

С утра началась невообразимая скачка. Коней меняли чуть ли не на бегу. Юрий Дмитрич, мастак в верховой езде, быстро стал сдавать: не равняться ему со степняками-ордынцами. Грудь сдавливало, сердце рвалось наружу, горло душила незримая рука.

— Тебе плохо? — придержал скакуна мурза.

— Ничего, — едва выдавил Юрий Дмитрич.

— Нет, ты как обожженный. Не привык ты ездить по-нашему. — Тегиня пояснил: — Поселения здесь не частые, а в голой степи — не отдых, вот и скачем от юрта до юрта.

На стоянках, в душных мазанках, лежа бок о бок на кошме, князь слушал рассказы о юге:

— Таврида — край лазури и изумруда, где земля обнимается с морем. В незапамятные времена там жили тавры, народ дикий, жестокий и кровожадный. В жертву своей богине-деве приносили пленников и пловцов, выброшенных бурей на берег или собственной волей приставших к нему. Сохранились курганы со скорченными, окрашенными красным костяками и грубыми глиняными горшками. Затем пришли азиатские племена, частью пастухи, частью пахари. Построили первые города. С ними стали торговать греки, создавшие здесь свои поселения. Шли века. Возникали и рушились царства. Полуостров подпадал под влияние то греков, то персов, то римлян. Из Азии продолжали приходить новые народы: пал Рим, Тавриду заняли готы, их сменили сарматы, а тех аланы, и наконец, пришли гунны. А шестьсот лет назад почти весь край захватили хазары. Соседи стали его называть Хазарией.

— Однако хазар давно нет, — вставил князь.

— Четыреста лет тому назад, — уточнил Тегиня, — их вытеснили печенеги, которые торговали здесь русскими пленными.

— Потом пленные стали завоевателями, — проявил свои познания Юрий Дмитрич. — Одно время даже Черное море именовалось Русским, а Таврида — Таврикией.

— Ты осведомлен, — похвалил друга Тегиня. И дополнил: — Русское влияние на полуострове уничтожили половцы, по-нашему говоря, кыпчаки.

— Что осталось от половцев? Великая Кыпчакия? — вздохнул князь.

— Мы совсем позабыли про венецианцев и генуэзцев, — не пожелал Тегиня вступать в спор. — Они тоже проникли с торговлей на прекраснейший полуостров.

— А потом пришли вы, — попытался завершить рассказ Юрий Дмитрич.

— Да, — охотно подтвердил Тегиня, — наш полководец Субудай овладел Тавридой. Одно время Ногай пытался создать здесь самостоятельную Орду: при нем был построен город Салхат или Крым. Сейчас это столица всего тамошнего улуса с мечетями, медресе, караван-сараями, дворцами, банями…

Князь сонно перебил:

— Что такое Крым?

— Ну, — стал объяснять Тегиня, — это большой и глубокий ров, выкопанный вокруг Солхата. Есть в соседней долине еще один крупный город Эски-Юрт…

Мурза не стал продолжать, ибо заметил, что утомленный Юрий Дмитрич спит крепким сном…

Утром путешествие продолжилось, но уже не показалось князю столь трудным. Населенность степи стала гуще, а стоянки чаще. Однако князь не мог взять в толк, где тут может быть «лучшее место на земле», обещанное Тегиней. Глядя на скучные, выжженные солнцем равнины, солончаковые пятна, до боли напрягая глаза в поисках хотя бы единого деревца, можно было счесть обещание близкого земного рая весьма легкомысленным.

В короткие часы отдыха мурза делился с русским другом сокровенными мыслями. Ему очень хотелось выговориться. Чаще всего ругал бывшего хана Девлет-Гирея, по его выражению «литовского выкормыша», сбежавшего опять-таки в Литву, когда престол захватил близкий родственник Тегини — Ширин. Родственник, настолько близкий, что, посвящая князя в государственные дела полуострова, Тегиня говорил о тамошнем правителе не «он», а «мы».

— Мы договоримся с оттоманскими турками. Мы возьмем Кафу и прогоним оттуда греков и генуэзцев. Мы создадим независимый улус Крым. У нас своя тамга — гребень или трезубец, а в Великой Кыпчакии — стремя. Мы обособимся. Пусть собака Девлет сунет нос, с головой откусим!

Юрию Дмитричу показалось, что его покровитель втайне боится возвращения изгнанника из Литвы, оттого и ругается. Хотя князю до всего этого не было никакого дела. Он потерял счет дням, когда, наконец, увидел вдали невысокие горы.

— Перевал, — объявил Тегиня.

Каменистая дорога резко пошла вверх. И вот уже князь на гребне гор. Стал и замер. Он видел не раз в своей жизни бесконечную необъятность лесов. Созерцал степь без конца и края, ровную, как стол. Но никогда и нигде не видел необозримую, во всю ширь, гладь воды. Издали она голубела, будто небо сходилось с небом. Сверху чуть светлее лазурь, снизу чуть-чуть темнее.

Князь до того растерялся, что невольно спросил:

— А тот берег есть?

— Персидский берег, — кивнул мурза. — Недавно захвачен турками. Очень далеко, ничего не видать.

Стали спускаться в край непостижимой, невиданной, ни единым стебельком не родной, растительности.

— Ива, — показал Тегиня.

Князь взглянул и… отшатнулся: сказочно богатырские зеленые водопады!

— Вавилонская ива, — уточнил мурза. Ткнул пальцем в другую сторону: — Мамонтово дерево.

Юрий Дмитрич пожал плечами:

— Мамонтову кость видел. Покупал чётки из нее. А вот дерево…

Поместили гостя в белом каменном тереме. Из огромного, пробитого без учета зимних холодов, окна было видно Черное море. Князь вдосталь полюбовался им, потом чудной зеленью берега под окном и задал себе вопрос:

— Ужель здесь, среди этой ненаглядной красоты, жили грубые, жестокие тавры? Не могли занять на земле более подходящего для себя места?

Вскоре Тегиня пришел звать на пир к родственнику эмиру. Князь только-только попробовал вкус морской воды и чувствовал себя неуверенно.

Пиры с этого дня стали чередоваться, как сутки. Проходили они в похвальбе, неумеренном питии кумыса, или, как можно было подозревать, араки, хотя лишь подозревать, ибо князь не пробовал ни того ни другого. А еще в несвойственных русским теремным нравам веселостях с плясками полуобнаженных дев под чуждую сердцу музыку. Пусть трапезные речи непонятны были Юрию Дмитричу, но по выражению лиц, по голосам понял: они заключаются в самовосхвалении, в легкомыслии. Да, совсем иной Тегиня встретил князя в Больших Сараях, не такой, как в лесах, а еще хуже он был здесь, среди близких родственников. Многажды Юрий Дмитрич спрашивал: не затянулись ли их гостины? Не переменит ли Улу-Махмет принятое решение?

Тегиня отвечал:

— Потомки Чингисова золотого рода своему слову хозяева.

И просил обождать: плохо ли здесь другу? Обещал показать гору Демерджи, где одной силой ветра созданы удивительные каменные люди. Предлагал съездить, посмотреть водопад Джур-Джур. Собирался сводить, — ну, совсем недалеко, — подивиться на здешнюю сосну, которая вовсе не похожа на северную. Однако шло время, а благие намерения пропадали втуне. Мурза в промежутках среди пиров по горло был занят здешними неурядицами. Юрий Дмитрич одиноко гулял по берегу, объятый тяжкими думами. Он уже не верил Тегине, но все же надеялся, что в страшный час суда, если великий хан склонится в другую сторону, друг замолвит веское слово.

Иной раз князь видел на водном поле косой парус. В нем чудилось отражение собственного одиночества. Однажды вдали возник двухпарусный корабль. Юрий Дмитрич еще сильнее затосковал по Настасьюшке. Носят их волны житейского моря туда-сюда и никак не прибьют к доброй пристани.

Асай Карачурин, часто исчезавший по неведомым надобностям, наконец, — слава Богу! — сам нашел князя. Появился взъерошенный, будто из-за угла мешком пуганный. Рот открыл, а ничего из-за шума волн не слыхать. Пришлось пойти в дом.

— Буря, что ли, собирается? — глянул Юрий Дмитрич в большое окно на небо.

Асай с порога заговорил:

— Я, Гюргибек, как только мы сюда прибыли, по настоятельной просьбе Елисея Лисицы послал в оказии письмецо с точным названием нашего места. И вот минуту назад прибыл из Кокорды гонец. Ждет за дверью.

— Ну так впусти! — с недобрым предчувствием велел князь.

Вошел недоросток, грязный, пыльный.

— Кто ты?

— Лука, сын Лукин, прозванием Лук.

— Врешь ведь.

— Елисей Саныч подтвердит.

Князь указал, где сесть, сел и сам.

— Дай послание.

Лук ткнул себя пальцем в лоб:

— Оно здесь. Никто не отберет, не прочтет.

— Говори, — махнул рукой Юрий Дмитрич.

— Ты зимуешь тут, господине, — воспроизвел гонец речь Лисицы, — а враги-то не дремлют. Иван Всеволож за это время перевернул в пользу твоего племянника сердца всех вельмож. В особенности настропалил влиятельных при дворе эмиров Булата и Айдара. Они очернили тебя в глазах ханских. А заодно и твоего споспешника Тегиню. Улу-Махмет мыслит теперь не о тебе, а о юнце Василии. Сиденье у моря, когда суша в огне, — большая ошибка! Следует быть в Кокорде немедля. Вот все слова Лисицы, — перевел дух Лука.

Князь по его уходе схватился за голову. Проклятый Крымский улус! Тегиня — болтун, каких не знал свет. Весь терем надежд рушится, — не удержишь!

Тегиня пришел под вечер звать на пир. Ох и сорвался Юрий Дмитрич. Тегиня терпеливо ждал, скрестив руки на груди. Когда Юрий Дмитрич окончательно выдохся, он заговорил:

— Страх — плохой советчик. Горячность — плохой помощник. Одно держи в памяти, друг: отец принимает сторону того сына, кто входит к нему последним. Мы войдем последними. Завтра выезжаем чуть свет.

8

В день третейского суда Юрий Дмитрич спешился у большого белого шатра. Улу-Махмет по случаю первого настоящего весеннего дня расстался с городским дворцом и по обычаю венценосных джучидов выехал на простор, в пробуждающуюся степь, подышать полной грудью. Солнце расплавляло в душе все темное, лазурь очищала мысли, живительный воздух будоражил воображение.

Зимы для князя как бы вовсе и не было. Соленые брызги моря, порывы сырого ветра, хмурая даль, — вот и вся зима. Непростительно загостился в стороне от схватки, как неразумный нойон, избегающий поля завтрашнего сражения. И вот пришло это завтра. Враг заранее торжествует. Иван Всеволож мимоходом раскланялся по пути в царский табор: «С пользой ли отдохнул, князь Юрий?» Отвечать нечего. Едва прибыл в Большие Сараи, узнал неприятные подробности от Елисея Лисицы. Оказывается, хитроумный боярин нашел такой большой камень, что, метнув его в своего осадного порока, сразу же сокрушил защиту Юрия Дмитрича. Он стал нашептывать великоханским вельможам о крайне опасном для Улу-Махмета тройственном союзе: крымский хан Ширин-Тегиня плюс его ставленник Юрий. Великий московский князь плюс новый властитель Литвы, друг Юрия, Свидригайло Ольгердович… К чему это приведет? Вся знать Великой Кыпчакии склонится перед Ширином, сам хан станет смотреть из-под его руки, ибо за его спиной будут северная Русь и Литва. Эта речь, как стрела, уязвила сердца вельмож. Мурзы Булат и Айдар поспешили к Улу-Махмету и долго втайне заседали. На чем порешили, Лисица не знал.

Передав оружничему коня, Юрий Дмитрич пошел к шатру об руку с Морозовым.

— Все будет хорошо, надейся на Бога, — успокаивал Семен Федорович. И прибавил: — Иван Всеволож уже ходит государевым тестем. Дочку видит великой княгиней.

— Что ж, — пробормотал Юрий Дмитрич, — сам он ведет род от князей смоленских, женат на внучке великого князя Нижегородского.

На самом же деле его меньше всего занимало семейное будущее боярина. Суд с неведомым приговором висел дамокловым мечом над головой.

После обязательного дворцового этикета здравствования с ханом все расселись по своим местам и суд в белом шатре начался.

Выше других восседал Улу-Махмет. Трон его был покрыт пластинами позолоченного серебра. Более в шатре — никаких излишеств. На троне словно бы не великий хан, а амир яргу, то есть главный судья. У правой его руки — битикчи, по-русски сказать писарь, отражающий на длинных листах все сказанное. Вокруг восемь яргу, или судей, — мурзы и беки, среди которых Айдар, Булат, Тегиня. Лица, как у божков, — ни одной живой черточки, не догадаешься ни о чем, ничего не поймешь.

Юрий Дмитрич вспомнил, как Тегиня по-хозяйски распоряжался в Крыму. Около семи лет назад почти весь полуостров захватил двуродный брат Улу-Махмета Девлет-Берди. Враждебный двуродный брат! Вскоре хан вытеснил его и водворил своего человека из местных татар Ширинов. Тегиня, кажется, метит на место этого близкого родича. А Девлет бежал к Свидригайле. До сих пор он — угроза и для Улу-Махмета, и для Ширинов. Ишь как все перепуталось! Что же до тройственного союза, то… Юрий Дмитрич попытался представить: возникни этот пресловутый союз и Юрий Московский, объединясь со Свидригайлой Литовским, посадят в Крыму Ширин-Тегиню, который вполне может оказаться вторым Мамаем или — Эдигеем. Тогда не обрадуются в Больших Сараях. Ах, сукин сын, Всеволож! Не простую честную стрелу, а коварную глубокую занозу всадил в великоханских вельмож и в самого потомка Тука-Тимура. Нашел же что и куда всадить!

Битикчи был одновременно и толмачом. Хан знает русский, но не изрядно: потому, а может, для пущей важности, прибегает к посреднику.

— Пусть говорит князь Василий, — повторил битикчи слова великого хана.

На середину выступил шестнадцатилетний племянник. Узкий, чуть удлиненный лик заметно подергивался левой щекой. Начал, запинаясь, довольно путано доказывать свое право на престол новым уставом государей московских, по которому сын после отца, а не брат после брата должен наследовать великое княжение.

Круглолицый, скудобородый Улу-Махмет, поникнув чалмой, насупясь, пытался поначалу вникнуть в сбивчивую речь юноши, потом буркнул что-то своему писарю. Тот изрек:

— Пусть говорит князь Юрий.

Пришлось вмиг собрать всю силу духа, все мужество.

— Я, — бодро начал князь, — отвергаю братний устав, самовольный и самочинный. Я, как мои предшественники, следую уставам дедовским и отцовским, где престолонаследие предусматривается по старшинству. Отец мой первый завещал великое княжение сыну помимо брата двуродного, который не мог занять стол по отчине, ибо родитель его никогда не был великим князем. По смерти моего брата Василия в отцовской духовной предусматривался не сын его, а следующий брат, то есть…

Тут произошло неожиданное. Боярин Иван Всеволож вышел вперед, стал перед Махметом, затмил собой Юрия и перебил громким голосом:

— Хан верховный! Молю, да позволишь мне, смиренному холопу, говорить за моего юного князя.

Юрий Дмитрич был до глубины души возмущен, но не знал, как остановить наглеца. Мурзы молчали. А Ширин-Тегиня? Ни один мускул на его лице не дрогнул. Уста были сжаты, как неживые.

В голове князя всплыло недавнее, еще утреннее событие. Нынешним утром он, как обычно, трапезовал в доме друга. Здесь для него готовили русские яства. Тегиня ел свое: извлекал из фарфоровой чашки длинные, узкие мясные куски, как лапшу, и отправлял в рот. По прибытии в Кокарду он все усмехался, приговаривая: «Поглядим, чья возьмет!» Добивался встречи с Улу-Махметом один на один, но пока не добился. Ему обещано было видеть царские очи перед самым судилищем. Только-только поутренничали, взошел без спросу важный ордынец в богатом азиатском халате, очень похожий на самого Тегиню. Довольно долго длилась беседа. Юрий Дмитрич не понимал, в чем суть, однако же замечал, что от слова к слову лицо друга ненастится, и вот оно мрачней тучи. Уходя, князь спросил: «Кто это?» Тегиня ответил: «Ханов постельник, земляк мой, Усеин». О чем шла речь, расспрашивать было не прилично. Одно не осталось незамеченным: до самой последней минуты, пока не расстались, отправляясь на суд, друг ни разу не усмехнулся, не пообещал: «Поглядим, чья возьмет!»

— Боярин не дал мне закончить речь! — как к высшему судье, обратился оторопелый Юрий Дмитрич к Улу-Махмету.

Великий хан сам произнес по-русски:

— Говори, боярин.

Дерзкий нахал заговорил:

— Князь Юрий ищет престола по древним правам российским. А мой государь — только по твоей милости. Ведь Русь — твой улус. Отдашь власть над ним, кому хочешь. Один требует, другой молит. Что значат летописи, эти мертвые грамоты, когда все зависит от воли ханской? Не она ли утвердила завещание Василия Дмитриевича, вручившего Московское великое княжение сыну? Шесть лет юный Василий Васильевич на престоле. Ты не свергнул его: значит, сам признал государем законным. О чем же сегодняшний ханский суд? Токмо о подтверждении твоей высшей воли!

Возникло всеобщее торжественное молчание.

Улу-Махмет встал со своих подушек. Выставил руку с указующим перстом в сторону юного Василия, крикнул по-русски:

— Ты — великий князь! А он, — метнул гневный взор в сторону оцепеневшего Юрия Дмитрича, — пусть ведет под тобой коня!

Известен был на Руси этот древний азиатский обычай: так выражалась власть государя над всеми его подручниками или зависимыми князьями.

Всеволож шепнул нечто на ухо своему пестуну. Тот сделал шаг вперед и сказал:

— Благоволи, хан великий, чтобы мне не уничижать дядю. Я все-таки уважаю его. Добрый брат моего отца!

Махмет махнул рукой. Ему поднесли два листа и печать. Должно быть, два ярлыка на Московское великое княжение, заготовленные заранее. Один — для Юрия, другой — для Василия. Один положили перед царем, подали писало, предварительно обмакнув в краску.

Тегиня до сих пор так и не сказал ни слова. Более того, когда все мурзы в знак согласия с приговором закивали головами, он тоже кивнул. Вот так Тегиня!

А сейчас, перед подписанием ярлыка, кладущего дерть и погреб на все наследственные права Юрия Дмитрича, беклярибек вдруг припал к царскому плечу, быстро, тайно заговорил.

Князю невольно подумалось, что это и есть то самое: «Поглядим, чья возьмет!» Те решающие слова, после коих все в корне переменится. Подумалось, ибо так хотелось поверить в чудо.

Махмет не оттолкнул Тегиню, внимательно выслушал. Потом прокурлыкал что-то битикчи. Тот сказал:

— Великий князь Василий, отдай князю Юрию город Дмитров. Его владелец, князь Петр, умер бездетным. Наследовать некому. Отдай!

Лик юного победителя покрылся красными пятнами. Он сделал еще шаг вперед и звонко возразил:

— Как «наследовать некому»? Дмитров издревле отчина великих князей. Я наследую!

Иван Дмитрич Всеволож быстро подошел к Василию, крепко взял под руку и, с отеческим внушением на ухо, отвел к прежнему месту. Ответил сам:

— Нет спору, верховный хан. Дмитров, можно считать, присовокуплен к Звенигородскому и Галичскому уделам.

Улу-Махмет со своего трона погрозил пальцем юному Василию и, сузив щелки глаз, во весь рот осклабясь, выговорил по-русски:

— Пилимяник, дай дяде Дмитров!

Расходились весело. На лице Тегини не замечалось никакой грусти или досады: ханское решение всегда справедливо. А на справедливость можно ль досадовать? Будущий тесть с будущим зятем ушли, почитай, в обнимку, плотно окруженные ближними. Что их ждет? Пир у третейского судьи или скорый, нетерпеливый отъезд?

Елисей Лисица отыскал господина перед белым шатром, в многолюдном пространстве, еще недавно зеленевшем травой, а теперь утоптанном сотнями ног до твердокаменности торговой площади. Молча шли к коновязи. Князь велел:

— Покуда не посылай гонца в Галич.

Лисица уведомил:

— Княгиня перебралась в Звенигород.

Юрий Дмитрич понимающе склонил голову: Настасьюшка жаждет поскорее знать новости, потому и приблизилась к Москве. Слишком уж горячо принимает она эту последнюю схватку мужа за свои права. Пришлось отдать Лисице распоряжение:

— Не посылай и в Звенигород!

— А Всеволож уже послал в Москву, — сообщил старый разведчик. — Только что слухачи донесли. На сменных, во весь дух. Беспрерывным гоном. Коней не жалеть! Гонцам не спать! Со дня на день в Первопрестольной колокола зазвонят.

— Колокола! — вздохнул Юрий Дмитрич. — Не наша, а их взяла! Они спешат, а нам некуда. Отправь гонца узнать о здоровье княгини. Пусть оградят ее от кривых толков. Пусть о ее благополучии уведомят меня в пути.

Лисица обещал в точности исполнить, спросил о сроках отъезда. Князь решил:

— Немедля. Нынче же.

С малой стражей направился к дому Тегини прощаться.

Морозов, едучи с князем невеселой дорогой, пытался чем-то взбодрить. Юрий Дмитрич не слушал, в конце концов отослал его распорядиться отъездом.

Тегиня встретил друга в Передней, провел в помещение для трапез, пытался пригласить к угощению.

— Нельзя же так убиваться, Митрич! Сегодня ты без коня, завтра на коне. Не показывай виду. Хан велел передать тебе зов на пир. Попируй, будто беды не случилось. Видит Аллах, ничего нельзя было сделать!

— Зря ты увлек меня в Крым, — молвил князь.

Мурза начал раздражаться:

— Ну, зря не зря! Каверга тоже меня винит. Сгори огнем этот ваш боярин! Раньше надо предупреждать. А теперь, что я мог?

— Хоть бы слово произнес в суде, — укорил его Юрий Дмитрич.

— Слово? — прищурился Тегиня. — А знаешь что утром передал царский постельник Усеин, человек выше меры осведомленный. Он донес речь великого хана, сказанную перед всеми мурзами. Улу-Махмет обещал смертью меня казнить, если дерзну вступиться за тебя на суде хоть бы словом. Ты хочешь моей смерти?

Князь покачал головой.

— Ты не спасешь меня на сей раз от казни без пролития крови, — добавил Тегиня и усмехнулся.

— Это верно, — согласился князь.

И, сделав усилие, крепко-накрепко обнял невиновного мурзу. А великого хана попросил убедить, что вследствие телесной немоготы не может пировать. Молит Бога, как бы домой добраться.

— Прощай и не поминай лихом, — даже облобызал друга князь.

— Ты тоже не поминай, — провожал его беклярибек до самых ворот.

В тот же день конный отряд князя Юрия Звенигородского и Галицкого на рысях выехал из Больших Сараев. Обратная дорога домой не воспринималась князем, как путешествие. Он не глядел по сторонам. Проявлял полное безразличие к выбору места для постояний: то ли в степи, то ли в степном поселении, то ли в шалаше, то ли в чужом доме, — все было едино. Всем распоряжался Вепрев. Князь скакал и скакал, видя лишь конскую гриву да землю перед собой. В часы отдыха старался не заводить бесед. Морозова с утешениями отверг. Боярин, не в силах развеять княжеского ненастья, тоже ушел в свои думы. Единственно слуга смог потрафить Юрию Дмитричу: оружничий, Асай Карачурин ни на минуту не покидал господина. В дороге был молчалив, зато перед сном или после трапезы развлекал длинной, одной и той же, казалось, не имеющей конца байкой. Поначалу Юрий Дмитрич почти не слушал. Слуга же повествовал:

— Я тебе расскажу, Гюргибек, как батыр Шарьяр, живший среди необъятной Азии, убил дракона по прозвищу Аждарха.

Князь не ответил. Асай продолжил:

— Батыр ехал на лихом скакуне меж громадных хребтов и скал, мимо бездонных пропастей. Думал, что заблудился. В одном из ущелий, где в полумраке светлела лишь узкая полоска небес, услышал хруст под копытами. Наклонился с седла и в осколках желтых камней разглядел людские и конские черепа и скелеты. Ими было устлано все дно ущелья. А с ними лежали копья, изломанные клинки, куски щитов, секиры и шишаки — закопченный, ржавый металл. И повсюду чернела зола. Словно из-под котла, тянуло гарью. Что за страшный огонь сжег здесь несчастных воинов?.. Ты слушаешь, Гюргибек?

— Уже нет, — откликнулся князь. — Дай поспать.

На следующей стоянке он сам завел речь:

— Так что за огонь в ущелье спалил всех ратников?

— Этого не понял Шарьяр, — подхватил оружничий. — Хотел покинуть жуткое место. Но выход преградила скала, похожая на громадную голову. Не возвращаться же назад! Смельчак с досады ударил в нее тяжелым копьем. И вдруг голова засопела, как разъяренный вол, стала оживать, морщиться. Приоткрыла громадный глаз. Издала злобный рев, потрясший каменное ущелье.

Асей замолчал. Князь ободрил:

— Слушаю.

Байка продлилась:

— Сперва из раздувшихся ноздрей захлестал обжигающий суховей. Батыр успел заслониться щитом, отъехал подальше. Неужели перед ним Аждарха? Много слухов ходило о неистребимом драконе, порождении зла, позоре и беде всего края. Стало быть, он спал и вот пробудился. У чудовища львиная пасть, горбатый хребет и змеиный хвост. Он кровожаден и беспощаден. У него единственный глаз, зато семь тысяч клыков. Его жилье — горы. Здесь он сжег своим утробным огнем не одну тьму богатырей.

— Твой батыр не побежал назад? — спросил князь.

— Шарьяр зашатался и выронил меч от испуга, — отвечал на вопрос Асай. — Вот жгущий блеск огромного глаза! Вот ядовитый дым, языки пламени сквозь оскал клыков! Из-за выступа батыр выставил копье и острие его тут же раскалилось докрасна. А огонь уже подбирался к копытам лошади, к ногам богатыря… Тут уж или смерть, иль победа, которая кажется невозможной!

— Да, невозможной! — неожиданно с жаром подтвердил Юрий Дмитрич. — Победа часто выступает в таком обличье. Невозможная, — и хоть криком кричи!

Они лежали в глинобитном жилье степняка, в полной тьме. Князь на деревянном одре, оружничий на полу, на шкуре.

— Шарьяр спешился и пошел к страшной пасти с копьем наперевес, дабы вернее нанести удар. Шел, будто горящим лесом. Огонь и дым не давали дышать. Броня на груди раскалялась. В ушах — гул. Клочья кожи сползли с рук. Скрипя зубами от боли, кипя ненавистью, двигался батыр живым факелом прямо в пламя.

— Довольно, — попросил Юрий Дмитрич.

Сон ли сморил его? В дальнейшем, на протяжении многих дней, он не просил Асая закончить, словно напрочь забыл о вымышленной истории. Уже Дикое Поле осталось позади. Ехали родным русским лесом, когда однажды на стоянке князь вспомнил:

— Чем же завершилась схватка твоего земляка с драконом?

Оружничий с большим удовольствием закончил свою повесть:

— Прежде всего Шарьяр поразил глаз чудовища, омерзительный, жадный, злорадный. Ослепленный дракон издал оглушительный вой, будто пораженный громовой стрелой в самое сердце. Батыр упал на камень без сил, почти не дыша. Как будто душа навеки рассталась с телом. Сколько времени лежал? Может, долгие годы. Далекий от жизни, как облако от земли, он был у самой границы загадочной страны, где кончается свет, следы теряются во мраке, откуда нет надежд возвратиться.

Юрий Дмитрич согласился:

— С того света не воротишься.

— Если тебя не позовут так, чтоб ты услыхал, — убежденно уточнил Асай. — Шарьяр в забытье уловил вдруг зов: смутный, далекий, настойчивый. Это заржал его верный боевой конь. И вот, нате, пожалуйте! Вернулась в тело душа. Пригрел солнечный луч. Батыр встал с ложа, обнял за шею коня.

— Ах, если бы такое было возможно! — пробормотал князь.

— Только лишь тут, — завершил Асай рассказ, — разглядел победитель поверженного дракона. Аждарха более не существовал. Народ до сих пор вспоминает о стародавних мрачных временах, о чудовище, в единственном глазу коего жило сердце, и о поразившем его чудо-бойце. А ущелье зовется Драконовым.

При въезде в Московское великое княжество скачущий впереди князь углядел гонца. Нет, не того, что еще в Диком Поле был послан узнать о здоровье княгини, дабы успокоить супруга. Тот нарочный до сих пор не вернулся. Юрий Дмитрич узнал во всаднике Ивашку Светёныша.

Вся вереница всадников замерла перед одним встречным. Светёныш подъехал вплотную к своему господину.

— Здрав буди, княже… — начал он и осекся.

— Здоров ли прибыл… — спросил Юрий Дмитрич обычное. И внезапно обеспокоился: — Да что с тобой, Ивашка? На тебе лица нет!

Верного старого слугу душили рыдания.

— Княгиня, — еле выговаривал он, — княгинюшка наша… Анастасия Юрьевна, Царствие ей Небесное!

Более ничего не мог вымолвить. Да его и не спрашивали: все было ясно…

9

Юрий Дмитрич не помнил, как доехал до дому. Повторял, словно заговоренный: «Не верю!» Ни плачному извещению Светёныша, ни соболезнующим уговорам Морозова, ни благоразумным советам дьяка Дубенского, никому и ничему с непоколебимым упорством не верил, не внимал. На всех махал руками: «Подите прочь!» Елисею Лисице велел гнать нарочных, дабы доставили неопровержимую весть о княгине: если жива — послание, хотя бы из единого слова, если нет — частицу поминальной свечи. Ни один из посланных не вернулся, да и сам Елисей куда-то запропастился в конце концов.

По приезде в Звенигород слуги и ближние прежде всего сделали остановку у соборного храма. Князя подвели к свежей могильной плите. Надпись, выбитая на камне, содержала дорогое имя. Юрий Дмитриевич долго стоял с напряженным ликом, как бы прислушиваясь. Поднял руку осенить себя крестным знамением и, не довершив, опустил.

— Скорее! Скорее — в кремник!

Взойдя в терем, не замечая встречающих, ринулся, очертя голову, как при пожаре, на женскую половину, в ту спальню, где, бывало, делил с женой легкие и тяжелые ночи.

— Настасьюшка, — тихо позвал князь.

Подступив к ложу с деревянной резьбой на спинках, откинул покрывало, потрогал перину из гусиного пуха, покрытый алой индийской камкой, а под ним — войлок коровий. Долго гладил простыню из тонкого холста. Взбил подушки пуховые в наволочках из лазоревой тафты. Громче молвил:

— Настасьюшка!

Не получая ответа, огляделся. Заметил у стен короба осиновые, сундучки железные. Тысячекратно здесь бывал и не замечал.

А вот — памятная, знакомая утварь: поставец, изукрашенный красками; снизу вверх постепенно суживающиеся полочки, уставленные серебряной и золотой посудой; на поставце — кувшин, горшочки да барашки раскрашенные.

— Анастасия! — в полный голос произнес князь.

Подождал. Потом вышел в Передний покой, прошел в тесную мыленку, на неудобство коей так часто жаловалась княгиня. Здесь стоял медный рукомойник с лоханью под ним и большой кувшин для воды. Лохань еще была полна, а рукомойник уж пуст. На его верху — мыло костромское белое, простое. И здесь же — душистое, грецкое. Рядом на гвозде утиральные мягкие полотенца. На поставчике маленькое зеркало в костяном станке. Гребенки — роговая и из буйволовой кости. Щетка, обшитая медью.

— Юрьевна, Юрьевна! — горестно повторял князь.

Воротился в передний покой. Здесь пол поскрипывал старой доской, настланной «в косяк». Утомлял взор потолок, обитый красной яловичной кожей, зато успокаивали стены под зеленым бархатом. Вся эта красота была создана по приезде княжеской семьи из Москвы в Звенигород. Пришлось перекладывать круглую печь из глиняного жженого кирпича. По желанию самой княгини у печи, дверей и окон были повешены занавески.

Главное место в женином покое занимал стол из липы на резных ножках, посеребренный по резьбе, покрытый мраморной доской. В нем четыре выдвижных ящичка. На столе все еще лежали перья лебяжьи, стояла оловянная чернильницы, рядом — песочница. Тут же стоячий шандал с сальными свечами. По сторонам еще два стенных шандала. Князь задержался глазами на столовых часах: они были еще в Москве куплены у иноземцев за шестьдесят рублей. Медные, позолоченные, в деревянном черном станке. Супруга была весьма рада такому мужнину подарку.

А перед столом кресло точеное. На нем подушка, подложенная сафьяном, закрытая от пыли светло-зеленым сукном. В изножии лоскут песцовый.

Насмотревшись, прошел в красный угол к иконам «Воскресения Христова», «Успения Богородицы», к образам Иоанна Предтечи, святителя Николая Чудотворца. Здесь он с княгиней часто и подолгу молился на сон грядущий, даже после совместных молитв в Крестовой.

На аналое — толковая Псалтирь, десять тетрадей из Святых Отцов, Апокалипсис в лицах. Настасьюшка любила перед сном непродолжительное святолепное чтение. Князь взял одну из тетрадей и вслух прочел место, на которое упал взор:

— «Встань, о честная глава! От гроба твоего, встань, отряси сон! Несть бо умерла, но спеши до общего всем встания. Встань! Не умерла! Нелепо умереть, веруя во Христа — источника жизни всего мира! Отряси сон, возведи очи, чтоб видеть, какой чести Господь сподобил тебя на Небе, а на Земле оставил память о тебе сыновьям твоим».

Князь покивал, соглашаясь с известным поучением древнерусского первосвятителя Илариона, потом медленно, благоговейно закрыл тетрадь.

— Любовь бессмертная! — мучительно простер он руку. — Дай грешному осязать близость твою!

Осторожно, как сотканные из неземной материи, трогал князь предметы и вещи в покое Анастасии. Приблизился к ящику: высокому, покрытому флорентийским лаком, источающим черный блеск. Здесь хранилась вся одежда Анастасии. Юрий Дмитрич растворил дверцы. С нижней боковой полки взял снежной белизны порты из тонкой льняной ткани, с верхней — наручни для поддержания длинных рукавов платья. Пояс шерстяной, вязаный. Красную шелковую нижнюю рубашку, украшенную жемчугом, в ней Настасьюшка провела с мужем первую брачную ночь. Нередко надевала и вот эту панёву из клетчатой пестряди, и летник из камки. Отдельно висит сизая шубка из дикого, то есть серо-голубого, бархата с золотым шитьем и венедицкой камкой. Как бы вернул времена жизни в Хлынове княгинин летник с широкими рукавами. Однако уже московские посещения златоверхого терема напомнил опашень из дорогой франкской ткани — скорлата.

И вдруг в трепетных руках князя оказалась та самая лисья душегрея. Та, к которой так часть припадал долгими зимними вечерами истомленный суетной жизнью супруг. Теплая была душегрея, успокоительно грели слова ее обладательницы. И вот — мех холодный, теплота канула в небытие. Ужли не взойдет, не наденет любимая свой привычный наряд? Князь, более не владея собой, затрясся в бурных рыданиях…

Затих, внезапно ощутив руку на плече. Судорожно оборотился… Младыш Дмитрий Красный глядел матунькиными очами.

— Тата, — попросил тихо, — не убивайся.

Рука не отроческая, а уже мужская, очи полны ума, над верхней губой темнеет пушок.

— Братья вчера с Федором Галицким отбыли на охоту. А я как чувствовал, — ты сегодня приедешь. Поутру и вестоноша донес. Ждал тебя у матунькиной могилы, а ты, не замечая никого, — сюда. Что здесь теперь? Пустота.

Юрий Дмитрич впервые так крепко-накрепко обнял сына.

— Нет, не пустота. Здесь часть ее души во всем: в стоялой утвари, в одежде, в малых предметах обихода. Она касалась их и пользовалась ими, оставляя себя на металле, дереве, материи. Что я найду под каменной плитой? Даже подняв ее, извлекши домовину, не увижу в ней свою Настасьюшку, такой, какую знал. А здесь всем чувством, почти зрением ощущаю ее близость. Расскажи, как она ушла?

Князь сел в кресло княгини, сын стал пред ним.

— Матунька ежедневно ждала вестей. Даже, когда долго ничего не было, утешала меня: «Татунька весь в делах. Некогда ни пера обмакнуть, ни листов нарезать. Он издали извещает: все будет хорошо! Я верю и ты верь!» Глядя на ее спокойствие, видя ее твердость, я свято верил. А недавно, перед рассветом, прибыл нарочный из Москвы. Всю ночь проскакал на сменных. Привез от великой княгини Софьи Витовтовны список ханского ярлыка, подтвержденный рукой двуродного братца Василия и его боярина Ивана Дмитрича Всеволожа. Матунька прочла и сказала: «Мы побеждены!» Утром ее обнаружили в постели без признаков жизни. Лекарь Вигунт определил: сердце остановилось во сне. Братья, поскорбев, успокоились. Я же опомнился только за день до твоего возвращения. Пойдем в Крестовую, татунька, помолимся сообща о душе матуньки и нашим душам станет поваднее в этом мире.

Об руку с сыном отец пошел в увешанную образами Крестовую, где вместе с княгиней выслушивал Иакинфа Слебятева, возвестившего смерть государя-брата. Тогда у жены и мужа была надежда на будущее. Теперь без жены остался муж, лишенный всяких надежд.

К ночи вернулись старшие сыновья. Юрий Дмитрич не смог с ними говорить о происшедшем в Орде. Даже потрапезовать вместе не было сил. Одиноко вкушал вечерю в своем покое. Ел мало, выпил несколько кубков крепкого боярского меду, чтобы заснуть мертвецки.

Утром объявил, что не остается в Звенигороде. Едет в новую отчину — Дмитров, ханский кусок побежденному. На семейном совете было решено: старшие, Василий Косой и Дмитрий Шемяка, возвращаются в свой кремлевский терем, младшему Дмитрию — по пути с отцом, его Москва не влечет.

— Злодейке-литвинке еще отольются нашей матуньки слезы! — сгоряча пообещал Василий Косой.

— Софья Витовтовна — сосуд зла, — согласился Дмитрий Шемяка.

Младший усовестил старших:

— Не нам судить, братья, а токмо Богу.

Над его непротивлением злу еще потешались беззлобно, когда вышел в Переднюю с прощальным словом отец. Он с младышем покидал город первым. Благословил старших сыновей, к Шемяке обратился особо:

— Если созреет время свадьбы твоей с княжной Софьей Дмитриевной Заозерской, уведомь как-нибудь, да пораньше. Чтоб поразмыслить, где безопаснее для меня устроить брачную кашу.

— В Москве устроим, — пообещал Шемяка, — в собственном терему. Великий князь Васька и пальцем тебя не тронет!

— Ох, молодежь, голова без панциря, мысли с крылышками! — лишь усмехнулся в ответ Юрий Дмитрич.

Прощание отца с детьми прервал дворский:

— Тут, господине, просит твою милость сенная девушка Васса на одно слово.

Князь заметил прислонившуюся о дверной косяк женщину. Впервые встретил ее девчонкой, тонкой, как стебелек, веснушчатой, с белой косой: спускалась по сходням с судна на псковской пристани об руку с княжной Смоленской, будущей княгиней Звенигородской и Галицкой. Столько лет была рядом, как непременная тень его любимой Настасьюшки. Госпожа подчас ей завидовала: «Вкушаешь не менее моего, а телом не матереешь, тонка, как соломина!» Князь, бывало, посмеивался: сравнение невпопад. Соломина-то прямая, услужница же там, где надо, с припухлинкой.

Юрий Дмитрич показал рукой пройти с ним в пустую светёлку, притворил дверь. Стали друг против друга. И невольно князь вздрогнул: почувствовал, что теряет последнюю живую частицу, оставшуюся от Настасьюшки.

— Что, Васса? Хочешь покинуть нас?

— Пожалуйста, любезный мой господин, отпусти на родину, — виновато начала служанка. — Я ведь наполовину литвинка. Родители умерли. В Вильне живет мой младший брат, у него большой дом. Найдется и для меня местечко. Я же за тебя, князь, и за голубушку княгиню, — Царствие ей Небесное! — вечно буду Бога молить. Крещена и останусь в греческой вере.

Юрий Дмитрич согласно опустил голову:

— Пойдем, Васса.

В своем деловом покое вручил верной услужнице калиту с серебром. Поднял за плечи, когда та благодарно упала к его ногам. Облобызал отцовским лобзанием. Велел кликнуть дьяка Дубенского для составления грамоты и дворского для оснащения в путь.

— Охрану отошлешь назад вместе с извещением, что осталась благополучна. Дай Бог тебе мужа по достоинству!

Зардевшаяся Васса всплакнула и, стыдясь слез, поторопилась уйти.

Князь по ее уходе долго сидел оцепенев, как мертвый, и прожитое большое мирское существование случайными кусками, не столь уж важными, порой и вовсе пустяшными, давно забытыми, проходило перед его взором: вот конь на скаку припадает на левую заднюю, пришлось искать кузницу; вот Настасьюшка на лесной прогулке упала и не дает поднять себя, кричит, что встанет сама; вот маленький Дмитрий Красный взял склянку с уксусом для примочки, поднес к устам, Васса выбила из рук, зазвенели осколки…

— Тата, — отыскал отца младший сын, — поезд готов к отъезду.

Князь встретил у крыльца Ерофея Елина. Он был из местных детей боярских, его брал Юрий Дмитрич с собой в Дмитров в качестве тамошнего наместника. Здоровенный молодой усач, гордый должностью тиуна, глубоко поклонился.

Едва выехали, Юрий Дмитрич ощутил слабость во всех членах, головокружение, тесноту в груди.

— Плохо мне в седле, — пожаловался сыну. — Пусть пришлют карету.

Ждали в деревеньке Матигоры. Князь захотел ехать в карете один. Запряженная четвериком, она не отставала от всадников. Ездок дремал в пути и на стоянках. А, очнувшись ненадолго от дремы, проявлял равнодушие ко всему, молчал, как камень.

Дмитров не походил на Звенигород: посад на горе, кремник внизу. Хотя крепкий кремник. На высоченном земляном валу рубленые стены девятью башнями. И все это окружает глубокий ров, питаемый двумя ближними реками.

Над заборолами стен возвышается пятиглавие каменного собора. А с восточной стороны на горе видны стены обители и одноглавая церковь, напоминающая звенигородскую. Город понравился Юрию Дмитричу. Возникла мысль: дерево детинца заменить камнем. Положить на это остаток жизни. Тогда владетельных сыновей, Юрьичей, никакой самовластен из Москвы не достанет. И душенька Анастасии будет довольна.

Приободрившийся князь спервоначалу ощутил некий неуют в чужом княжем тереме. Тут ходил, коротал дни бездетный, вдовый брат Петр. Однако не просто ходил, кое-что и творил: чеканил собственную монету. Да еще и украшал город. Это ведь при нем возник одноглавый храм в Борисоглебском монастыре, так схожий с звенигородским. Юрий Дмитрич невольно вспомнил неосмотрительную выходку племянника на третейском суде: дескать, более века назад прадед Иван Данилович завещал Дмитров московским князьям! Ах ты, Господи! Ужли Юрий Дмитриевич не московский князь? Его теперь этот город, его! Ha-кося, племянничек, выкуси!

Княжеский отдых с дороги вскоре прервал Ивашка Светёныш:

— Рвется к тебе Елисей Лисица. Пускать, али обождать?

Новый дмитровский владетель проговорил устало:

— Елисея всегда пускать.

Сам же еще думал о прежнем: народ здесь его не встретил: чужой! Когда даст людям узреть дело рук своих, родным станет. Хватило бы только сил! И тут же обеспокоился: а ведь Лисица по пути в Звенигород из Дикого Поля как в воду канул. Где пропадал? С чем явился?

Старый разведчик с первого взгляда еще более постарел, а всего-то три недели не виделись. А новых морщин на лбу! А новой седины в бороде! Только глаза горят, как у молодого.

По здравствовании, рухнув на лавку, усталый Елисей повел речь:

— Как бы тебе все потоньше доложить, господине, чтобы и без того упавшего духом дополнительно не ушибить, а все же до твоей милости довести непригожие новости?

Юрий Дмитрич поморщился:

— Скажи прямо. Не ходи вокруг да около.

— Прямо? — собрался с духом Лисица. И выпалил: — Племянник, государь Василий Васильевич, точит нож на дядю. Не помирился с потерей Дмитрова. Мыслит силой отнять. А буде станешь противиться…

Юрий Дмитрич вскочил. Бурно стал ходить по полу от окна к двери. Ноздри дрожали, уста кривились.

— Что с тобой, господине? — испугался Лисица.

— С драконом борюсь, с одноглазым! — ответствовал князь.

— Для юного государя отдача Дмитрова… — хотел продолжать Лисица.

— Не стану противиться, — мрачно перебил Юрий Дмитрич.

— Еще одна неприятность, — жестко продолжил Лисица. — Вчера брат твой Андрей Дмитрич после длительной неведомой хвори ушел из жизни. Погребение завтра. Ждут Константина из Углича.

— И меня?

Ни одна мышца лица князя не дрогнула при вести о смерти брата: не было больше сил страдать.

— В Москве вслух сказано: и тебя, — сказал Елисей. — Но предупрежу: не езди! Есть люди в окружении отрока, Василья Васильича: ищут тебе какой-никакой, а гибели.

Князь близко наклонился к верному слуге:

— Знаешь, какие люди? Скажи, не скрытничай. Иван Всеволож?

Выведчик помотал головой:

— В моей душе от тебя ни один уголок не скрыт. Не ведаю точно, какие люди. Одно известно доподлинно: не Иван Всеволож! — И, глядя в удивленные княжьи очи, старик продолжил: — Государь с матерью надругались над спасителем своим, велемудрым боярином. Третьего дня свершилось обручение великого князя. Но не с дочерью Всеволожа, как было клятвенно обещано прежде, а с внучкой Донского героя Владимира Храброго Марией Ярославной.

— Дочкой умершего от язвы Ярослава Владимировича, круглой сиротой?

Елисей пояснил:

— Ее очень опекает бабка матери, вдова Федора Федорыча Кошкина-Голтяева, Марья. Голтяиха в большой дружбе с Софьей Витовтовной.

— А нарушение клятвы? — прищурился Юрий Дмитрич.

— Причина сказана, хотя весьма шаткая. Всеволожна, видишь ли, боярышня, а Марья — княжна. Иван Дмитрич, душу продавший за благополучие дочери, теперь рвет на себе власы.

— Кудерь у него густа, — молвил князь, вставая. — Впрочем, Бог Ивану судья. — И тяжело оперся о плечо верного слуги. — А с похоронами брата Андрея — твоя правда, Елисей: ехать не на собственную ли кончину? Вот как повязала меня кознями свояченица-литвинка! И Дмитров им отдай! Пожалуй, отсижусь я в Галиче.

— Стражу бери, как на рать, — посоветовал Елисей. — Я же буду стеречь дальнейшие московские замыслы, сообщать мигом…

Юрий Дмитрич в одном не послушался: выехал из Дмитрова с немногими, но надежными людьми. Путь держал не прямой, а извилистый, глухими просеками да тропами. Благо, лето началось: ни грязей, ни туманов. Но путь до Галича при такой езде увеличился втрое-вчетверо. Князь счел, что так верней: избежит засады или погони. И не ошибся: ни того ни другого не испытал.

В Дмитрове остался его наместник Ерофей Елин.

Галичский терем сызнова погрузил в тоску по Анастасии. Здесь все, как в Звенигороде, напоминало о ней. Однако сердечные сетования с бессонницей скоро были отодвинуты в сторону грозными, дурными событиями. Месяца не прошло, как явился в Галич тот же Ерофей Елин и сообщил, что был изгнан из Дмитрова по указу великого князя воеводой Товарковым. Город взят под руку Москвы. Такой оборот дела Юрий Дмитрич хотя и ожидал, но воспринял буйно: бегал из угла в угол, из покоя в покой, не находил места в тереме.

Ивашка Светёныш беспокоился:

— Ты чего, господине? Ты куда, господине?

Князь отмахивался:

— Сгинь!.. Я все борюсь и борюсь с драконом, клыкастым, хвостатым и одноглазым…

Остановила беспредельный неугомон важнейшая весть гонца, присланного Лисицей: боярин Иван Дмитриевич Всеволож отъехал от великого князя в Тверь, затем в Углич, оттуда взял путь на Галич. Не составило труда догадаться, какая именно причина тому, труднее было предвидеть последствия.

Юрий Дмитрич угомонился в своем деловом покое, дабы все спокойно обдумать, взвесить, принять решение: каково встретит Ивана, с чем тот едет, о чем будет разговор?

Потом по случаю субботнего дня князь попарился в бане, и тут вестоноша из предбанника объявил: московский гость за озером, в селе Пасынкове.

Юрий Дмитрич собрался вечерять, хотел, как заранее намечал, послать за Морозовым. И тут Ивашка Светёныш возвестил:

— Боярин в дорогом зипуне ждет в сенях.

Князь выступил в сени и увидел, как его враг, сильный не оружием, а словом и замыслом, рухнул перед ним на колени, громко молвил повинным голосом:

— Прости, государь Юрий Дмитрич! Не оттолкни, не прогони окаянного!

10

Они сидели один супротив другого, однако не супротивники, а союзники. Их разделял богатый яствами и питиями стол. Вечеря началась позднее обычного. Пришлось ждать, пока гость обиходит себя с пути. Кстати, баня была еще горяча и взятое у постельничего белье оказалось боярину впору, ибо с собой впопыхах он не взял ничего в запас. За Морозовым послано не было, беседа ожидалась из тех, кои не терпят никаких третьих лиц. Кубки сдвинулись, Всеволож произнес:

— Пью твое здравие, в справедливой борьбе одоление и в делах правительственных благополучие, государь мой Юрий Дмитрич!

Гость утолил жажду живительной романеей до дна, хозяин лишь пригубил.

— От твоей здравицы, — не сдержал горькой усмешки князь, — очи лезут на лоб.

Иван Дмитрич обиды не показал.

— Что бы ты ни сказал сейчас, — с полной откровенностью начал он, — все приму смиренно. Радуясь, что не изгнан с позором, а посажен за стол. Мы с тобой два магнита, отталкивающие друг друга. Однако, стоит лишь обернуться одному из них, так сблизятся, силой не оторвешь. Вспомни, князь, сколько раз нам, супротивничая, приходилось быть рядом. Ездили за государевой невестой во Псков, присоединяли Нижний к Москве, воевали булгар, скакали вместе на великокняжеский позов из Звенигорода, учил я твоих сыновей…

— Плечом к плечу стояли перед Улу-Махметом, — опять-таки с усмешкой подсказал князь.

Иван Дмитриевич поперхнулся словом:

— С-стояли. Не соратники — противники. Верно. Однако вспомни и порассуждай: где бы ни сходились, я по-человечески всегда был хорош к тебе. Нравилась твоя прямота, совестливость, открытость. Иное дело, мои должностные обязанности ставили нас порознь. Судьбе понадобилось распорядиться так, что ты враждебен был порой государю-брату, я же ему служил, как и твоему родителю. Теперь в пре с племянником, естественно, принял сторону сына Василия Дмитрича.

— Ты шел, Иван, во все тяжкие, — жестко упрекнул Юрий Дмитрич, — дабы дочь свою выдать за великого князя. Могу ль после этого быть спокойным, приняв такого споспешника?

— Еще как можешь! — не моргнув глазом, успокоил боярин. — Полная готовность на все ради государя, коему служу, разве не говорит в мою пользу?

Князь вынужден был согласиться, хотя и с колкой оговоркой:

— А вдруг сызнова поменяешь господ?

Тут боярин насупился:

— Порукой, что до конца останусь верен тебе, — произнес он мрачно, — дочь, опозоренная клятвопреступниками. К ним назад ходу нет.

— Слышь, моему старшему твоя младшая дочь очень пришлась по нраву, — как бы к слову молвил князь.

Иван Дмитрич, не откликаясь, продолжал о своем:

— Думал, служу юному наследнику, а выяснил — его матери. По смерти Витовта дщерь его никак не угомонится. Он был самовластец в Литве, она мнит самовластвовать на Руси. Сын — кукла в ее руках: вот в чем самое худое. Для власти надобны тонкий ум, ясновидящие глаза, глухие к неправде уши. У ней нет ни того, ни другого, ни третьего. Жестокость же, как у язычницы. Помяни мое слово, князь: много бед еще натворит сия фурия.

У Юрия Дмитрича вырвалось:

— Послала нарочного к моей княгине и тем убила ее.

Боярин осушил третий кубок, что нисколько не отразилось на ясности его взора, четкости речи.

— Ты прав, государь мой, — произнес он, — я душу не пожалел, истину вывернул наизнанку. А как осудить отца, ослепленного рвением сделать свое дитя счастливым? Обманутый и униженный, сдернул пелену с глаз. Разглядел все, как есть. Пришел к твердому убеждению: нельзя оставлять на троне ягненка под боком волчицы в овечьей шкуре. Направляющая звериная лапа и его покалечит. Нет, сие с моей стороны не месть, а долг лишить недостойного высшей власти во благо всем и ему самому. Так искуплю свой грех. — Иван Дмитрич перевел дух и прибавил: — Это наш общий долг! И мой, и твой, княже.

Хозяин вскинул брови, глянул на гостя, задал раздраженный вопрос:

— Чего добиваешься? Думаешь, по твоему желанию все может стать с ног на голову? Да, ты умен, хитромыслив, во всем осведомлен. Однако остерегайся к этим дарам присоединять вседозволенность: что хочу, то и ворочу! Когда я накопил силу, было сделано все, чтобы я вновь обессилел. И не без твоего участия. Теперь ничего не могу. Да и не желаю. Устал! — Князь помедлил. Боярин хранил молчание. — Прости, Иван. Я тебя понимаю. Со своей стороны пойми и меня.

Всеволож решительно отодвинул кубок. Привстал, поклонился через стол.

— Благодарю, Юрий Дмитрич, что понимаешь. А вот я никак не пойму. У тебя сыновья: ради них напряги остатние силы. Помню, в один из наездов в Москву Анастасия Юрьевна разузнавала о смерти батюшки, князя Смоленского, и повстречалась со мной. Много беседовали, до сих пор в голове золотые ее слова: «Мы строим столп благоденствия, радея о детях. Они возводят этот столп выше, в заботах о наших внуках, те — еще выше, памятуя о дочерях и сыновьях своих». Я задумался: вот единственно верная история человечества! Столп когда-нибудь соединит землю с небом, иначе говоря, людей с Богом. Вот тогда и наступит рай в грешной мирской юдоли.

Князь выставил руки перед собой:

— Дай время. Дозволь подумать. Не знаю, на что решусь.

— Думай, государь, думай, — опустился на свое место гость. — Я был в Твери у великого князя Бориса Александровича. Видался со старшей дочерью, вдовой его покойного брата, а ныне инокиней. Долго соборовал с ним самим. Борис, ежели ты подымешься, пришлет всю тверскую рать с пороками и пушками. Заглянул я и в Углич, к твоему брату Константину. Тот двумя руками за устранение молодого Василия, Софьи и их приспешника, литовского выходца, Наримантова. Ратников-угличан, правда, мало, зато Константин надеется привлечь новгородцев. Разреши, пока размышляешь, навещу Хлынов, узнаю возможность Вятки. Пусть будут наготове.

Юрий Дмитрич кивнул:

— Добро. Только я покуда не говорю ни «да» ни «нет». Вот вернешься, все решим окончательно.

На том застолье и завершилось. Час настал поздний, оба удалились почивать. А назавтра расстались, вместе поутренничали, но уже без споров…

Лето день ото дня становилось жарче. Комары улетучились, птицы спрятались, листья, как вяленые, обвисли. Жар проникал всюду, и не было от него спасения. Ивашка Светёныш мелькал по дому в одной рубахе, челядинки бегали по двору в тонких пузырящихся сарафанах. А Юрий Дмитрич сидел у себя в покое, не снимая кафтана, и весь дрожал. Не от холода, от внутреннего непокоя. И руки дрожали, и голова тряслась. Одряхлел? Нет, рано еще. Просто жилы настолько взбулгачились — не уймешь. Он должен воевать? Должен заставить себя смириться? Должен решительно поднять меч? Должен навсегда вложить его в ножны? Должен… что? Не было ответа. Анастасиюшка бы призвала отстаивать свои права до конца. Тем более отнят Дмитров. Тем более сама жизнь до сих пор в опасности: не сунься в Москву, берегись, едучи из города в город! Его как бы вынуждают к решительным действиям. Всеволож отрицает преступные замыслы златоверхого терема. Или скрытничает, или не ведает. Лисица лучше него. Побежденный князь Звенигородский и Галицкий небезопасен даже в своем уделе!

Оконная рама в покое притворена не от холода, от жары. И вдруг — легкое дуновение по лицу. Словно матунька, уходя в обитель, ненароком провела рукавом по очам слепого. А если нарочно? Если не Евдокия Дмитриевна, а Анастасия Юрьевна? Да, это она, бессмертная его любовь и совет, дала знать о себе, изрекла без слов: «Душа, встань, что спишь?»

— Встаю, жизнь моя! — повиновался супруг.

В покой взошел Дмитрий Красный.

— Татунька, дозволь говорить с тобой.

Князь опомнился, принял спокойный вид.

— Рад тебя слушать, Митя. Редко беседуем.

Сын завел речь о приезде боярина. Он уже знал про злополучный случай с дочерью Всеволожа. Земля слухом полнится.

— Иван Дмитрич стал инокняженцем. Хочет теперь служить тебе. Да ведь ведомо, тата: он сейчас в одержании, а злость — плохой советчик, обида — тоже. Как бы в нем здравомыслие снова не взяло верх. Будь осторожен. Памятуй: плохой мир лучше…

— Знаю, — перебил отец. — Твоя матунька посоветовала бы совсем иное. Она была воительницей всю жизнь, ты — нет.

Сын необидчиво пояснил:

— В земной жизни ее обуревали мирские страсти, в небесном же бытии… она согласна со мной.

Юрию Дмитричу стало жаль любимейшего из сыновей: зря попрекнул. Поспешил подойти и прижать к груди.

— Татунька, я не хотел тебя огорчить, — начал Дмитрий.

— Что это? — вдруг прервал князь. Он, невольно окунув лик в сыновнии кудри, ощутил себя отроком: вдохнул с детства памятный запах.

— Ах, — отпрянул он.

— Особенная душистость… полевыми цветами.

— Совсем из головы вон! — оправдывался Дмитрий. — Намедни купец-сурожанин пахучую водицу привез. Я взял на Торгу. Нюхнешь, — будто сахар вкушаешь. А тут… весь мокрый от жары. Думаю, дай дух перебью.

Он отошел в сторону. Князь сказал:

— Сколько лет прошло! Господи, какая махина лет! Когда-то, в далеком отрочестве ну совсем похоже удивила меня любимая мамушка Домникея, красивая и ласковая. Сказала: «Купец-сурожанин пахучую водицу привез. Нюхнешь, — будто сахар…»

Юрий Дмитрич не договорил. Сын, покраснев, выскочил из покоя.

Настроение князя в корне переменилось. Он вышел в переход и первому же челядинцу велел найти Елисея Лисицу, где бы тот ни был, без промешки представить пред княжьи очи.

Старый разведчик явился на пятый день. Был в Москве собственной персоной, вызнавал, что и как. Доложил: тишь да гладь, да Божья благодать. Все и вся предвкушают брачную кашу. Василий скоро будет венчаться с Марьей. Голтяиха ходит гоголем. Витовтовна возглавляет сборы, заносчивая, как сам Витовт перед битвой на реке Ворскле.

— Почему на Ворскле? — перебил князь. — Там он был наголову разбит татарами.

— Не знаю, почему, — сам себе удивился Лисица. — Так, к слову сказалось.

Короче, с возвращением Дмитрова Москва успокоилась. Молодые Юрьичи просят передать: будут у отца в Галиче после свадебной каши. Сейчас заняты нарядами, будто не княжичи, а княжны. Васенька даже намерен завить власы на польский лад. Митенька пропадает у заозерской Софьи. «Вот, — говорит, — оженится двуродный государь-братец, тогда и я на всю Москву закачу женитву!» Юный Василь Васильич клянется всеми святыми, что с дядиной головы, если приедет на свадьбу сына, и волос не упадет. А там — верь не верь.

— У меня большая надобность тотчас быть в Москве, — молвил Юрий Дмитрич. — Тебе бы, Елисей, вызнать: жива ли еще в Вознесенской обители инокиня Мелитина, бывшая моя мамка Домникея. А ежели, слава Богу, жива, потребно найти способ, чтоб я с ней свиделся.

Лисица понимающе закивал:

— Исполнить немудрено.

Пришлось князю ждать распроворного слугу еще десять дней. Явился в образе столь занятого дельца, что посторонний не подступись. Князь даже не решился расспрашивать, изготовился слушать.

— Инокиня жива и здорова, — доложил выведчик. — С привратницей Данилой есть уговор: в любой час, когда будет при деле, по первому слову призовет Мелитину. Однако на весьма малое время, чтоб никто не хватился.

Переживая мысленно первый успех, князь последующих вопросов не задавал. Елисей сам продолжил:

— Поедешь, господине, открыто. Поначалу мыслил, каликой перехожей преобразить тебя. Бояре отрока-государя непредсказуемы. Гадай, что им в голову взбредет. Да в превращенье отпала надобность. Литвин Наримантов едет с проверкой в Кострому: плохо стали там пополнять великокняжескую казну. Вот я и условился с атаманом Ядрейкой Взметнем стеречь его путь. Будешь ты пойман в Москве, будет взят и любимец Витовтовны. Хотя вы и разные величины, но для нее равноценные.

Юрий Дмитрич покрутил головой, дивясь изобретательности Лисицы, потом согласился:

— Будь по-твоему.

Поездка состоялась в разгар лета. Небо было солнечно и безоблачно. Хорошо, жара спала. Князь, сопутствуемый Лисицей, скакал, не зная усталости. На стоянках оставался задумчив, немногословен. Лишь однажды открыл верному слуге:

— Состояние мое непривычное. Жил доселе, как всадник, мчащийся вперед и вперед. А теперь конь мой будто бы пятится. Движусь назад, к тому времени, когда еще юнцом посещал с наследником-братом дальние лесные урочища, где бортники предлагали нам дикий мед. В ту пору мамка Домникея, хотя и отнятая от меня, приставленная к младшему Андрею, ежевечерне приходила перекрестить перед сном: «Спи, красавчик!» Стала мне ближе родной.

Конный поезд остановился перед первой московской рогаткой. Стражники, оповещенные Елисеем, подняли заграждение:

— Проезжай, княже Юрий Дмитрич! Храни тебя Бог!

Такая встреча согрела. Приятно было, что кое-кто из старых посадских узнавал на улицах, ломал шапку.

В кремлевском тереме, пожалованном еще государем-братцем, бурно встретили отца старшие сыновья. В их обществе пришлось ждать не один долгий день, пока придет черед Даниле сидеть в привратницкой. Юрьичам показалось странным рвение родителя свидеться на старости лет с бывшей мамкой, давно уж монахиней. Да стоит ли удивляться? Какая только своеобразная мысль в пожилую голову не взбредет! Василий Косой, впав в отрочество, вдохновенно поведывал, как собирал цветы для венка дочери Всеволожа в день обручения государя с княжной Марьей Ярославной. Такой неожиданно тяжкий день для боярышни и такой многообещающий для старшего Юрьича! Дмитрий же уговорил родителя посетить раннюю службу у Пречистой и показал тайно свою невесту, княжну Заозерскую. Девичий лик в шелковом черном платке князь нашел кротким, смиренным. Одобрил сыновний выбор.

Сообщение Елисея, что пришел час посетить обитель, смутило Юрия Дмитрича, прозвучало внезапно. Он изъявил желание ехать в карете.

При виде белых кирпичных врат вспомнились проводы матуньки на пострижение, затем последний приезд сюда в день ее кончины. Из глубин памяти извлеклась и единственная встреча здесь с инокиней Мелитиной.

И вот он опять в привратницкой. Монахиня велела ждать в своей каморке об одном окне. Деревянный стул, скобленый стол, сонм образов в переднем углу — и вся утварь. Князь ждал, стоя. Услышал шаги. В низкую дверь, сгорбясь, вошла инокиня. Откинула черный покров с лица, воззрилась на пришлеца.

— Кто ты? — поспешил спросить Юрий Дмитрич. И присовокупил: — Жду Домникею.

— Ангельчик! — прикоснулась старуха костлявой рукой к его плечу. — Домникеи твоей давным-давно нет. Я Мелитина.

«Боже мой! — наполнила голову князя горькая мысль. — Боже мой! Во что превращает нас долгое земное существование! Мы уже не мы!» Однако совсем иной голос задиристо произнес: «Нет, ты это, ты! Силен! Молод! Готов дерзать, действовать, преодолевать препоны! Ты полон сил и деятелен, каким всегда видишь себя во сне. А просыпаешься, — тело уже изношено: мышцы — лоскутья, кожа — ветошь, члены — хоть кукловода вызывай! Такова разница духа с материей». Пока длилась неоспоримая эта мысль, стоящая перед князем инокиня почти зримо преображалась: он стал видеть перед собой прежнюю Домникею, любящую и по-сыновни любимую. Стал слышать не шамканье, а сочный, сладостный голос:

— Ты всегда для меня красивый, всегда умник.

Юрий приник щекой к иноческому плату, пожаловался, как в детстве:

— Вразуми! Не хватает ума.

— Чем же я тебя вразумлю, неутихающая боль моя? — прошептала старуха.

— Когда-то спрашивал, — напомнил старый князь, — могу ли в крайности прийти, попросить совета. Ты разрешила: «В крайней крайности за советом приди». Вот и скажи: добиваться ли с мечом в руке своих прав? Любой ценой добиваться ли?

Инокиня, отпрянув, перекрестила князя:

— Боже упаси! Боже остереги! Многажды проливала слезы в молитве пред страстотерпцами Борисом и Глебом. Подолгу лежала ниц перед образом Богоматери. Одно думаю: в благоденствии и тишине житие свое доживи. Неуживчивого покарает Господь!

— Всегда говорила мне то же самое, — раздражился князь.

— Иного и не скажу, — устремила на него горящий взор Домникея. — Потому что больше ты ко мне не придешь.

Он хотел возразить, но вошла привратница, подала быстрый знак и инокиня Мелитина, кратко, но глубоко вздохнув, исчезла, словно бы обратилась в легкое, мимолетное дуновение.

Князь не задержался в Москве. Попрощался со старшими детьми, пообещавшими навестить его в Галиче после великокняжеских свадебных торжеств. На зов посетить златоверхий терем, поступивший от племянника с матерью, отговорился срочной необходимостью возвратиться к себе в удел. Извинился, дал слово вернуться вскоре.

И вот уже добрый конь мчит его домой, ветер освежает лицо, дальние дали постепенно становятся близкими. Хороша летом северная Русь! Сосновый воздух. Речная свежесть. Простые избы на взгорках кажутся чуть ли не уютнее теремов. Так и видишь: взойдешь, а проворная баба вынет из печи свежий хлеб, босоногая девка достанет из погреба жбан стоялого молока, снимет с него сметану, — обмакни хрусткую ржаную краюху и насладись!

Наконец, на рысях миновали Ярославль. Сделали стоянку у реки, заложив в подвешенные над кострами котлы свежей рыбы. Через придорожный стан проехал с вооруженными кметями литовский выходец Наримантов, возвращаясь из Костромы в Москву.

— Здрав буди, князь Юрий Дмитрич! — крикнул с коня.

— Здрав буди, князь Юрий Патрикеич! — ответствовал звенигородский и галицкий владетель.

Обошлось все, как между добрыми людьми. Словно и не враждовали. Перекинулись вместо беседы несколькими приветствиями при встрече, как бывает, коли недосуг.

В Галиче, в княжем тереме, хозяина прежде всех встретил Семен Морозов. Поздравствовавшись, сказал:

— Вид твой, Юрий Дмитрич, меня, будто праздник, радует. Выглядишь, как Владимир Храбрый после Донского побоища.

Князь, спешиваясь, молодцевато ответил:

— Одолел я дракона! Теперь заживем спокойно.

Ивашка Светёныш оповестил:

— Господине, боярин Всеволож в сенях ждет с утра.

Князь поспешил подняться.

Иван Дмитрич встретил с немым вопросом во взоре.

— Нет, друже, — еще не здравствуясь, вскричал Юрий Дмитрич, исполненный радостного волнения, — не сяду на конь, не вскину копье, не опояшусь мечом. Хочу дожить век в согласии с любым супостатом.

— А вятчане готовы, — упавшим голосом доложил боярин, — сорок телег оружия и табун коней. Путила Гашук с Левонтием Макарьяничем просят кланяться.

— Нет, нет и нет! — трижды взмахнул руками князь. — Пойдем-ка лучше, потрапезуем, друже, и помыслим об общем мире.

— Благодарствую за приглашение, — хмуро вымолвил Всеволож. — Не ведая часа твоего появления, я уже отобедал. Потороплюсь снова в Тверь к свойственнику Борису. Мыслю, твой мирный настрой недолог. Дай знать, коль понадоблюсь.

Юрий Дмитрич глядел на боярина. Гость приблизился к выходу. Хозяин в шутку преградил ему путь.

— Не поставь во гнев, друже, стороннее любопытство. Волей случая ты ездок по большим делам. Где же в настоящее время обретается дочь твоя? В Твери?

Лик Всеволожа стал вовсе хмур.

— В Москве она. В вотчинном терему.

Князь освободил путь:

— Всенепременно дам знать, дорогой Иван Дмитрич, коли возникнет нужда нам свидеться. Я тоже мыслю: возникнет она скоро.

— Дай Бог, дай Бог, — приговорил Всеволож и откланялся.

По его отбытии князь еще долго стоял у окна, глядел по-над городом в теплую золотую даль, наслаждался успокоительной думой: «Все пойдет как надо. Все сладится. Счастливы будут не только мой Дмитрий Шемяка с сиротой Софьюшкой. Пусть вкусит счастья старший, оторва Васька Косой. Вестимо, боярышня княжичу не чета, да зато душенька незабвенной Настасьюшки будет довольна!»

Спустя двадцать лет

В первом часу серого декабрьского дня, едва рассвело и стражники открыли уличные рогатки, промчался по Москве длинный поезд литовского посла Семена Едиголдова. В Кремль въехал через Фроловские врата. Остановился у высокой ограды из красного кирпича, занял боярский двор, по-видимому, давно лишенный хозяина и приспособленный для иноземных гостей.

Вскоре двор покинули: сперва всадник в кольчатом бахтерце поверх теплого полукафтанья, затем — карета с занавешенными оконцами. Первый — должно быть посол — отправился с охраной в златоверхий терем. Вторая — неизвестно кто — без конного сопровождения покатила в собор, к Пречистой, где совершалась обедня.

Нищие на паперти видели, как из возка с помощью служанок сошла старуха в шубе-бармихе и, осенившись крестом, скрылась в храме. Тут же поползли слухи, что с литовским вельможей прибыла на Русь его родная сестра, чего никогда и нигде не водилось. Вящие жены сидели по своим иноземным замкам, когда мужья правили посольство. А тут — сестра! Кто-то со знанием дела назвал ее чуть ли не московлянкой, ну ясно, не коренной, а когда-то здесь жившей, изрядно говорящей по-русски. Его оспаривали с пеной у рта. Однако спорщики посрамились, едва кончилась служба и гостья среди прочих знатных особ явилась на паперти, стала нисходить по ступеням. Да, она была стара, но еще красива. Очи — уголья, брови, будто писаны мастером, уста сложной резьбы. Сними с лица сеть морщин и любуйся мужским любованием!

Попрошайки потянули к ней алчущие руки. Она же подошла к старику, что, опершись о стену, свесив седые космы, безучастно глядел в свою шапку. Литвинка достала горсть голых денег… Вдруг ее рука задержалась, не дотянулась до нищего. Всех и вся заставила смолкнуть русская речь иноземки:

— Э-э… Светёныш? Ужли Светёныш? Ну-ка, глянь!.. Да Ивашка и есть!

Старик поднялся кряхтя, вперился в незнакомку и затряс головой:

— Васса!.. Ишь, как переменилась! Спрячь московки, достань полтину.

— Для тебя и рублей не жаль, — схватила литвинка бродягу за руку. — Айда в мою карету.

И всем на удивленье увезла убогого…

Перед полуденным приемом пищи нищий, отпаренный и приодетый, был введен в Столовую палату, где сидела хозяйка.

— Сядь. Поешь, попей. Да чур не упивайся, — пригласила Васса. — А то язык во рту спать ляжет.

Ивашка выпил пива, но не прикоснулся к меду.

— Важна стала! Вознесла тебя судьба!

— Брат был не в чести при Свидригайле и его преемнике, — заметила Васса. — Только при Казимире пошел в гору. А я давно скорблю душой по всему русскому: ведь прожила здесь четверть века. Вот с трудом напросилась…

— И ладно, что напросилась.

— По смерти голубушки княгини, Анастасии Юрьевны, как отбыла на родину, так и не знаю ничего про вас, — продолжила Васса. — Краем уха слышала, что Юрий Дмитрич, не дожив шестидесяти лет, покинул нашу грешную юдоль. А что его три сына? Отчего ты не при них, а одиночествуешь в конце жизни?

— О, — махнул рукой Светёныш. — Ты совсем неведомка! Воды слишком много утекло. Нет ни господина, ни Юрьичей. Все кончено!

— Как кончено? — не поняла Васса. — А что было?

Бывший княжий слуга откинулся на спинку кресла.

— Было разное! После тебя мы с Юрьем Дмитричем отсиживались в Галиче. Он замирился напрочно с племянником, нынешним великим князем. Даже Всеволож, — припомни-ка такого! — перешедши на нашу сторону, не мог сговорить князя на войну. Государь-недоросль обманул Всеволожа, не взял в жены его дочь, сделал из друга супротивника.

— И весьма сильного, — вставила Васса. — Помнится, матушка-княгиня почитала Всеволожа чуть ли не умнее всех.

— Дочь его в Кремле стала ничем, — взял новый пирог Светёныш, — а сыновья нашего князя, Василий да Дмитрий Юрьичи, сдружились с государем, даже были в числе первых на его свадебной каше. И тут-то на свадьбе случилось несусветное: великая княгиня-мать внезапно схватила князя Василья Юрьича за пояс и прилюдно объявила, что он украден из великокняжеского платья. Старый князь Петр Константиныч, бывший наместником в Ростове, внушил ей, будто этот золотой пояс, осыпанный каменьями, был подменен последним тысяцким полвека назад тому и путем наследования попал к Юрьичу. Враньё ради большой замятии!

— Да если б даже не вранье, — вставила Васса, — так не на свадьбе ж отнимать! Ой, харапуга Софья Витовтовна! Недаром госпожа моя ее на дух не переносила.

Светёныш все-таки испил чашу боярского медку.

— Не перенесли и Юрьичи, — продолжил он. — Тотчас отъехали. Привели в бешенство отца невиданным позором. Князь вызвал Всеволожа, вятчан из Хлынова, наш воевода Вепрев собрал галичан. Полки пошли к Переяславлю. Юный Василий ничего не ведал, пока тот же Петр Константиныч не сообщил, что супротивник близко. Послали уговаривать, да уговорщикам под Троицей указан был возвратный путь. На Клязьме дядя и племянник встретились. Набранный наскоро вооруженный сброд московский да еще, надо сказать, в подпитии, не выдержал первого натиска. Великий князь сперва бежал, потом отдался в руки победителю. Наш Юрий Дмитрич победителем вошел в Москву.

— Сам стал великим князем! — радостно прихлопнула в ладони Васса.

— Рано радуешься, — взял очередной пирог Ивашка. — Вместо того чтобы сгноить захватчика-племянника в темнице, Юрий Дмитрич тут же выпустил его с семьей и по совету своего боярина Морозова, вопреки воле старших сыновей и предостереженью Всеволожа, дал прощенному в удел Коломну.

— Наш князь всегда был добр сверх меры, — горестно подперла руками подбородок Васса.

Светёныш снова приложился к меду.

— Дядя был добр, племянник же хитер. Коломну сделал стольным градом Московского великого княжения. Все боярство, дьячество и духовенство начало туда перебираться из Первопрестольной. Москва — захирела. Граждане укрывались по своим жилищам и селам. Человек редко встретит человека. Все готовились к переселению.

Васса крайне удивилась:

— Ужли государь-недоросль так был люб?

Светёныш отхлебнул ухи из потрошков стерляжьих.

— Молодой Василий стал своим, а старый Юрий сделался чужим. Годами не бывал в Москве. Забыли здесь князя Звенигородского и Галицкого.

— И что за люди московиты! — кисло поморщилась литвинка. — Трудно представить жителей Вильны, покидающих свой город ради государя, что перебрался в Гродно.

— Старшие Юрьичи, — продолжил Ивашка, — освирепели, аки львы, на вредного советчика Морозова. Вломились к нему повечер и умертвили. Сами же, боясь отца, сбежали в Кострому.

Васса прижала ладони к щекам:

— Матерь Божья! Бедный Семен Федорыч! Ополоумевшие княжичи Косой с Шемякой! С виду — рыцари, с изнанки — хуже татей!

— Юрий Дмитрич ушел в Галич, уступил Москву племяннику, — уныло вздохнул Светёныш. — Да недолго длился мир. Старшие Юрьичи собрали войско и пошли против Василия Московского. Я в том походе был. Дядя со всеми сыновьями под Ростовом так расколошматил племянника, что он бежал к новгородцам, потом в Нижний, оставив и жену, и мать в нашем плену. Настропалился даже удрать в Орду, да ведь нечастному чужое горе помогает: наш государь всея Руси, великий князь Московский Юрий Дмитрич в одночасье, неизвестно отчего, скончался.

— Умер на престоле?

— Истинно так, — кивнул Светёныш. — Старший Юрьич занял его место. Да, как видно, не сложилось большой дружбы между братьями, и Косой бежал на север.

Васса подождала, пока Ивашка справится с ухой, запьет ягодным взваром. Насытившись, продолжил:

— Дмитрий Шемяка посетил Москву, дабы позвать Василия Васильича на свою свадьбу с Софьей Заозерской. А тот, враг знает почему, наверное по старой злобе, оковал его и отослал в Коломну.

— Дурак мальчишка! — не сдержалась Васса.

— Воистину дурак! — кивнул Светёныш. — Несостоявшийся великий князь Василий Юрьич собрал вятчан и галичан и встретил государя под Ростовом в селе Скорятине. Метил его пленить, да сам, разбитый в пух и прах, попался в плен. И тут свершилось страшное злодейство, какого на Руси три века не было.

— Его постригли против воли?

— Нет, — помотал головой Ивашка.

— Бросили в поруб и уморили голодом? — вздрогнула побледневшая литвинка.

Бывший княжий человек вздохнул:

— Не то. Василь Васильич молвил: «Велю очи выняти!» И несчастный его тезка Василий Юрьич был ослеплен.

— Двуродный брат? — вырвалось у слушательницы.

Светёныш, пожевав губами, опорожнил полкубка меду.

— Прожил слепец двенадцать годов. Родной брат отомстил. Икнулась кровью возмужавшему племяннику старая распря с дядей. Случилось так, что сыновья хана казанского внезапно вторглись в нашу землю. Под Суздалем произошло сражение. Василий-ослепитель был пленен татарами. Дабы освободиться, внес огромный выкуп. Тотчас поехал к Троице благодарить Бога за освобождение. Дмитрий же Юрьич Шемяка, к тому времени сидевший, затаясь, в своем уделе, вмиг собрал приспешников, вошел с оружием в Дом Сергия и взял под стражу государя прямо в церкви.

— Ох, не боятся Бога русские князья! — всплеснув руками, возмутилась Васса.

— Око за око! — погрозил пальцем Светёныш.

— Это не по-христиански!

— Око за око! — повторил старик. — В ту же ночь в Первопрестольной, на Шемякином дворе, указом захватившего великое княжение Дмитрия Юрьича смещенный государь Василь Васильич был ослеплен. Я там конюшничал, убирал стойла ночью и слышал, как ужасно он кричал.

— Господи Исусе Боже мой! — закрыла лик руками бывшая спальница княгини, матери Юрьичей. — Нет грехам меры! Зло порождает зло! Братья играют ослепительным ножом, как свайкой!

Ивашка долго набирался сил продолжить, мрачно молчал: переживал ту ночь в Шемякиной конюшне. Потом выпил пол кубка меду и стал краток:

— Год государствовал Шемяка. В Вологду, куда сослали свергнутого государя, прилетали частые гонцы. Бояре, воеводы ослепленного Василия сбирали силы. Врасплох была захвачена Москва. Дмитрий Юрьич бежал в отцову вотчину. А вскоре вспыхнула близ Галича братоубийственная битва. Я сражался, как ты понимаешь, на стороне Юрьича, природного своего князя. Меня ранили в грудь, долго лежал пластом. Когда Господь сподобил встать, узнал, что мой разбитый господин бежал в Великий Новгород и там, по тайному приказу слепца Василия, был отравлен. Княгиня Софья, бывшая сиротка Заозерская, теперь вдова, увезла малого сына в Литву. А я лишился всех своих господ и оказался на соборной паперти.

— Однако же не всех, — вспомнила Васса. — Где Дмитрий Красный, младший сын нашего князя?

Светёныш пояснил:

— Младыш почти не принимал участия в междоусобьях братьев. Он умер в Галиче, неясно, от какой болезни.

— Царствие ему Небесное! — перекрестилась Васса. — Жаль княжича. Такой кудрявый был красавчик!

Светёныш опустил главу на грудь. Он обогрет, напитан, накопленная издавна усталость клонила в сон.

Хозяйка молвила раздумчиво:

— Вот отчего ваш государь сегодня прозывается Василий Тёмный.

Ивашка не откликнулся.

В сенях и в переходах раздались шаги вернувшегося от посольских дел Семена Едиголдова. Сестра встала навстречу брату. Он, войдя в Столовую палату, с удивлением уставился на незнакомца.

— Это мой старый друг, — по-русски сообщила Васса, — ближний слуга князя Юрия Дмитрича, ныне бездомный и безденежный.

Брат что-то сказал по-литовски.

— Я так рада! — восхитилась Васса. — Сама хотела попросить: нельзя ли взять его с собой в Литву. Ты предложил. Я благодарна.

Тут Светёныш вздрогнул, вскочил, стал кланяться.

— Слушай, Ивашка… — улыбнулась ему Васса.

— Слышал, — перебил он кратко по своему прежнему обычаю. — Ты добрая. Однако не хочу я в Литву. Как-нибудь уж здесь… Ох, засиделся! Пора и восвояси. Пошел я, благодарствую на угощении.

— Постой, — схватила его за рукав литвинка, — провожу. Чуть-чуть подожди вот здесь. Хочу вручить поминок.

Васса сбегала и принесла тугую калиту.

Ивашка взял трясущейся рукой.

— Тут, — покраснела Васса, — ну хоть что-то. На первое время. Вот еще тулуп…

Сказала что-то по-литовски. Принесли ношеный, но крепкий тулуп. Старик надел, опять стал кланяться.

— Останься, — без надежды попросила Васса. — Трудно тебе тут одному.

Он тронул заскорузлыми перстами ее выхоленную руку:

— Милая и памятливая! Не осердись, скажу: лучше дома просить милостыню, чем на чужбине жить из милости. Позволь воздать за дружеский поминок постоянной за тебя молитвой. Прощай, добрая знакомка!

Васса, накинув шубу, вышла на крыльцо и видела, как распрямившись, твердыми шагами пересек двор старик Светёныш. Знала: в калите серебряных рублей хватит на его век. Молилась: дай ему Бог не утерять подарок и прожить оставшуюся жизнь благополучно.

Сентябрь 2001 — февраль 2002