Господи, какая же получается абракадабра!

Читать написанное было невыносимо. Будь на то Алисина воля, она начала бы все переписывать начисто, но… Сроки… Чертовы сроки, установленные «сверху»! Приключения-то получались до такой степени глупые, что удовлетворили бы даже самого наиглупейшего из читателей. «Да фиг с ними», — отмахнулась Алиса. Дело в другом. В словах. Она же раньше получала наслаждение, играя с ними, почему же теперь слова отказывались ей подчиняться? Стоило только сделать робкую попытку придать фразам осмысленность, они начинали бунтовать. То, что она писала сейчас, любой человек посчитал бы бредом. «Мир перевернулся, — подумала Алиса. — Почему они это читают? А почему они все время жуют «дирол»? Приметы времени, моя дорогая! Мыльные оперы и жвачка…»

— Может быть, я исписалась, — хмуро пробормотала несчастная Алиса. «Что за зануда, в самом деле?» — подумала она и написала это: «Что-за-зануда-черт-меня-побери…»

Как ни странно, фраза оказалась кстати и придала написанной белиберде смысл.

«Что за зануда, черт меня побери, — подумала Элайза, наблюдая за пальцами Роберта, — все мысли — исключительно о сексе, как будто больше думать не о чем…»

Алиса рассмеялась.

— Так вот и становятся концептуальными писателями, — прошептала она, потягиваясь, чтобы размять немного затекшую спину.

Больная спина — это профессиональная хворь писателей и программистов… Интересно, кто Алиса больше? Иногда ей начинало казаться, что мозг из головы уже давно вынули, поместили в маленькую стеклянную колбу до лучших времен, а вместо мозга вживили крошечный компьютер последней модели. Так что теперь внутри Алисы постоянно присутствовала Элайза. Алиса все чаще ловила себя на мысли, что она думает, как Элайза. Говорит, как Элайза. Вот только внешность не получалась такой же — а в сущности, внешность — это было то единственное, что Алиса у непроходимой тупицы Элайзы взяла бы с радостью.

«Да и то — зачем? Вся беда в том, что я не люблю своих героев… — призналась себе Алиса. — Я не люблю их, и поэтому они мстят мне. Они же не виноваты, что их создали на заказ…»

Алиса тихо пробормотала:

— «Ты их лепишь плоховато, ты их любишь маловато — ты сама и виновата, а никто не виноват»…

Грустно ей стало, обидно, и так захотелось, чтобы Элайза перестала быть надменной красавицей и приобрела нормальные человеческие черты… А мерзкий Роберт стал похожим на Лизиного Пафнутия… Такой рыжий, длинный, нескладный — и с настоящей любовью во взгляде, с постоянным страхом потерять свою Елизавету.

— Кому они такие нужны? — сказала Алиса. — Кто про это будет читать? Человечество, как всегда, хочет получить конфету в ярком фантике, и не важно, каково будет содержание.

Она посмотрела в окно. Туман властвовал над городом, туман пытался съесть город, как кит Иону. Туман съедал Алисины мысли, проникал внутрь, собирался проглотить и ее. Вместе с городом. Вместе с миром. «День был похож на старую, усталую шлюху», — написала она. И тут же стерла, сама испугавшись собственных строк. «Она шагнула к балкону, исчезая в темноте ночи, позволяя замкнуться на своей тонкой шее сладким объятиям темноты…» Это не нравилось Алисе, но нравилось «трем толстякам». Толстяки платили деньги, и бедняжка старательно изображала из себя «мастерицу любовных романов». То есть «переводчицу» бессмертных творений Сары Мидленд.

— Которой может и не быть, поскольку быть не может, — проговорила Алиса, задумчиво глядя на монитор, запечатлевший свидетельство ее маразма. Знали бы наши дамы, что Сара сидит в районе Девятой линии, в скромном старом особнячке — не путайте с нуворишскими! Рядом с компьютером — клетка с попугаем, на коленях — огромный кот Фаринелли, а на кресле мирно дрыхнет его престарелая мать, Леди Маргарет. Вот такая Сара Мидленд, причем если Сара не сдаст завтра новую «шедевру», придется жить на дедулину получку… Дедуля у Сары служил в храме священником, и его получка была скромной, как любой результат бескорыстного служения. Дедуля по этой причине смотрел на Алисины «греховные» писания сквозь пальцы. Иногда, впрочем, на него находила «стихира», и тогда он начинал робко рассуждать о «зарытом в землю таланте». «Де-ду-ля, — отвечала ему Алиса. — Пусть уж тогда Господь устроит так, что людям надоест читать всяческую бурду про Элайзу, ага?» На такое замечание обычно ни дедуля, ни Господь не отвечали. Справиться с публикой, желавшей узнать побольше о златокудрой красотке, они не могли.

«Раскинув руки, Элайза упала на диван, подумав: «Хорошо бы мне стать птицей, черт побери!» Птицей она стать не успела, поскольку обнаружила себя мирно лежащей на полу, и единственной мыслью, оставшейся в испуганном сознании, была: «Когда я успела так нализаться?»

Прочитав написанное, Алиса засмеялась. Кот поднял голову и уставился на нее с испугом: «Господи, да это у тебя в мозгах замкнуло, дорогая Алисочка!»

Конечно замкнуло, согласилась Алиса с легким вздохом. «Ничего удивительного, если учесть, что я сижу над этим любовным шедевром уже вторые сутки. В конце концов, я же все-таки не компьютер!»

— И не Сара Мидленд, — сказала она, стирая написанное. — И вообще, я исписалась. Я перевоплощаюсь на глазах в Тома Шарпа, чтобы спасти остатки разума!

Спасти остатки разума она могла только одним способом: включить хорошую музыку и сварить кофе. «Хорошая музыка» отчего-то созданию эротоманки Элайзы не способствовала. Дивная героиня хорошо писалась под попсовый аккомпанемент.

Ох, как же Алисе стало себя жалко! Бедная Алиса, дитя, старательно воспитанное на музыке Баха и Моцарта, потом полюбившее в тусовке хиппи «психоделический рок», должно включить «МУЗ ТВ» и вкушать «попс-гамбургеры», чтобы…

— Для создания «шедевры» масскультуры надо самой стать частицей массового разума, — пробормотала Алиса. — А вообще-то — есть ли он, массовый разум? Вот стадные чувства есть, я знаю… А — именно разум?

Она так и не смогла решить для себя этот вопрос. Для того чтобы заработать, Алиса должна была лишать себя собственного разума. Она прекрасно знала, что получает лишь четверть того, что платят издатели за постоянное насилие над ее, Алисиным, разумом. Как же ей это надоело!

Обида на жизнь была чересчур сильна. В носу предательски защипало, и ей стало очень жаль несчастное создание по имени Алиса Павлищева. Что у нее за жизнь? Сидит круглыми сутками, таращит глаза в компьютер, тогда как вся остальная часть человечества наслаждается отдыхом…

Где-то рядом заиграла музыка. Музыка была громкой, навязчивой, она доносилась из машины, остановившейся неподалеку. Нестройный хор пьяных женских голосов старательно подвывал:

— Мадам Бро-о-ошкина! А я такая — разтакая-вся-такая…

Точно наяву, предстала перед мысленным взглядом Алисы эта самая бессмертная мадам — она отчего-то стояла в бигуди, в дорогом махровом халате, а в ладонях сжимала самую главную драгоценность — книжицу с изображением чертовки Элайзы. И сама при этом чувствовала себя копией Элайзы, и, что самое главное, была совершенно права.

— Какая тоска! — вырвалось у Алисы. — Получается, что я Франкенштейн какой-то!

Может, и в самом деле последовать примеру несравненной Элайзы, рвануться к окну и сгинуть во мраке? Сил больше нет писать историю о страданиях красавицы с зелеными глазами и золотистыми кудрями!

— Вот если бы у Элайзы были, скажем, проблемы с обменом веществ, — мечтательно пробормотала Алиса. — Или она начала бы терять волосы или зубы… Гораздо стала бы симпатичнее! Или вдруг иногда позволяла бы себе грязные ругательства… Если подумать, какая разница между ней и этой Брошкиной? Ни-ка-кой… Так что, раз уж от меня постоянно требуют реалистических подробностей, почему я должна игнорировать их в контексте Элайзы? Скажем так: Элайза, закончив филологический факультет, не смогла найти работу с достойной оплатой. И пошла продавать книги. Там от мороза кожа на ее лице огрубела, денег на дорогую пасту не хватало, поэтому зубы Элайзы были поражены кариесом… Постоянные холода зимой приучили Элайзу согреваться с помощью ста граммов водки, и каждый день доза возрастала все больше и больше… Грязным ругательствам Элайзу научила жизнь в лице книжных воришек и грубых мужланов, одним из которых, несомненно, был сэр Роберт… Вот такой менталитет. А душа у Элайзы была красивая, добрая, нежная. В общем, белая и пушистая. И она мечтала о любви, чистой, нежной, мечтала о том времени, когда ее страдания закончатся. Или хотя бы о том, что сегодня вечером ей не вырубят свет и она успеет пожарить путассу… Потому что каждый вечер в городе происходили веерные отключения…

Образ Элайзы теперь показался Алисе более человечным, забавным и трогательным. Ах, если бы она набралась решимости и так вот все и написала!..

Но несравненная Элайза не собиралась терять ни зубов, ни волос, и если у нее были проблемы с кожей, плодовитая Сара Мидленд про то обязана была помалкивать.

Алиса подперла щеку ладонью и пригорюнилась, уставившись в окно, за которым сгущались дождливые сумерки. Одна, совсем одна, даже мысли куда-то сгинули!

Разве что верные Марго и Фаринелли не покинули ее… Она покосилась на трехцветную кошку, бесстыдно спящую на диване. Алисины проблемы ее не занимали. Вздохнув, она снова уставилась в окно.

А за окном творилось невесть что. Дождь лил и лил. Сырость проникала в душу, и где-то в недрах этой самой души отчетливо нарождался отвратительный насморк. Ну и тоска! В такую погоду умные люди заворачиваются в пледы и, сидя перед камином, мечтательно наблюдают, как язычки огня отплясывают странные и затейливые танцы, да лениво потягивают грог из глиняных кружек, вспоминая дни своей юности… В дождь работать глупо и грешно. Да и вообще — трудовые порывы не были Алисиной стихией. Алиса по натуре была человеком ленивым, меланхоличным, склонным скорее к философским рассуждениям на диване, чем к трудовым подвигам. А когда за окном сутки напролет моросит мелкий и противный дождь, о какой работе может идти речь? Вздохнув, она снова обратила внимание на компьютер и несколько минут тупо смотрела на белый экран. Гениальные мысли не спешили выливаться в слова, точнее, они вообще не спешили. Шлялись где-то в свое удовольствие.

Алиса снова скосила взгляд в сторону уютного дивана, расположенного прямо напротив телевизора. Хорошее местечко, уютное, так и манит в свои сладкие объятия: приди, дорогая, забудь об Элайзе, о толстяках, о работе, не думай о такой тщете, как деньги…

— Что есть деньги? — вопросила Алиса, обращаясь к спящей Марго. — Тщета!

Хм, какие-то мысли в голове остались. Правда, в основном вредные для работы, поскольку оторванные от реальности. Это грозные толстяки — реальность, как и деньги, без которых жить все-таки скучновато… Что ж, придется собрать волю в кулак…

Талант просыпаться не спешил, подражая Марго.

— Заснул талант, не выдержав насилья, — проворчала Алиса. — Похорони ж его под грудой тщетных мыслей!

Компьютер тихо и не очень довольно урчал, ожидая продолжения.

— Все, дорогой. Тайм-аут. Госпоже Саре Мидленд придется подождать, — объяснила ему Алиса. — Надо выпить кофе. И выкурить сигарету. И подумать, как нам обойти этот подводный риф, именуемый эротической сценой. Сам понимаешь, брат, отчего-то у нас с этими эротическими сценами вечно случаются незадачи…

Она плюхнулась в кресло, закурила и уставилась в начинающие чернеть небеса, словно вымаливая помощь у какого-нибудь свободного божества. Черт, и почему у нее совсем не получается ничего сладострастного? Вот Джудит Макнот — у нее через каждые пять страниц случается «секс-тетрис»… Алисины же мысли убоги, скучны и робки, как у монахини… Так комплекс неполноценности можно заработать! Кстати, есть ли в природе эта Макнот? Последнее время Алиса начала думать, что нет на белом свете никого. Только Алиса, Елизавета и еще сотня-другая идиоток, согласных работать днями и ночами на толстяков…

Думать Алиса могла сколько угодно. Хоть сутки напролет. Совершенно бесплатно. Поскольку в конторе платили лишь за оформленные на бумаге результаты мыслительных процессов. Придется тебе, Алиса Павлищева, снова садиться за компьютер и вымучивать сцену…

Придется. Завтра надо сдать этот отрывок в издательство, иначе Паршивцев сообщит Алисе, что она не соответствует его понятиям о хорошем писателе. Господи, и почему она не Щепкина-Куперник? Переводила бы сейчас Лоуренса… Впрочем, у Лоуренса тоже хватает любовных сцен. Ну, тогда трудилась бы над экзистенциальными опусами Айрис Мердок. Скромная леди. Совсем как Алиса. Денег только за нее не платят.

Из комнаты доносилось бормотание радио. Диджей сообщал, что отправляется пить кофе. Алиса встрепенулась. Кофе! Вот что ей надо… Кофе, как известно, стимулирует творческие порывы. Диджей тем временем, позвякивая в эфире ложечкой, молол языком. На него явно снизошло вдохновение. А что же она теряет время?

— Это идея… Может быть, у меня тоже после кофе начнется просветление, мысли хлынут, как водопад, не должно же такого быть, чтобы их совсем в моей голове не осталось… — решила Алиса. Она тряхнула головой, словно проверяя, остались ли там мысли. — Впрочем, от такой работы их запросто могло не остаться, — рассудила она трезво. — Когда долго общаешься с глупым человеком, и сам становишься глупым. Глупость и жадность заразны… Элайза же, несомненно, глупа. А я последнее время больше всего времени провожу именно в ее обществе.

Алиса встала и отправилась на кухню.

Ее кошка Марго, доселе мирно дремавшая в кресле, расценила Алисин поход в сторону кухни неправильно и тут же начала путаться под ногами, всячески намекая, что ей пора пообедать.

— И откуда только у тебя столько энергии? — посетовала Алиса, накладывая в миску рыбу и наблюдая, с каким ажиотажем Марго встречает это радостное событие.

Марго накинулась на рыбу, Алиса занялась кофе. Вспомнила, правда, что кофе она уже пила, а мыслей как не бывало. Алиса приуныла. Что ж, никто не нарушит ее одиночество? Может, отправиться куда-нибудь? Посмотрела в окно. Дождь… Нет! Сначала — дело. Остальное — потом.

Включив кофеварку, Алиса вернулась к компьютеру и к разнузданному сэру Роберту. К тому моменту сэр Роберт окончательно дозрел и вознамерился сотворить с несравненной Элайзой нечто непристойное:

«— У тебя такое нежное тело. — Роберт разлил вино по бокалам».

О, совсем не плохо! Похоже, появилось вдохновение. И несмотря на то что вдохновение стоило строго по тарифу триста пятьдесят рублей, Алиса счастливо улыбнулась.

Глотнув вина, сэр Роберт с похотливой улыбкой принялся мучить бедняжку Элайзу. Сексуальная атака явно затягивалась. Сэр Роберт отказывался подчиниться Алисиной воле, твердо решив понравиться Паршивцеву.

Алиса застонала.

— Яду мне, яду… — пробормотала она тоскливо. — Ведь все равно завтра не жить…

Знала бы она, что ей уготовано судьбой, точно бы выпила яду! Но в тот миг ей казалось, что самое страшное с ней происходит именно сейчас.

Образ свирепого Паршивцева подстегивал воображение, пальцы ее проворно забегали по клавиатуре — прочь, стыдливость, прочь!

О Паршивцев, страшный и ужасный! С очами Зевса-громовержца, неуместными на благодушном, круглом личике, обрамленном косматой бородой и жидкими кудрями! Алиса чувствовала себя рядом с ним маленькой и беззащитной, хотя не далее как вчера утром была выше на целых две головы. У страха, как говорится, глаза велики, — что же говорить об ужасе?!

— Все, Павлищева, — пробормотала Алиса себе под нос, молотя по клавишам. — Пока не напишешь пятьдесят строк самого разнузданного, самого похотливого текста, рассчитывать тебе не на что. Пощады не жди.

С кухни доносилось бульканье кофеварки. Алиса налила кофе, устроилась на кухне в стареньком кресле, пододвинула к себе телефон и решительно набрала Елизаветин номер.

В трубке раздавались длинные гудки, телефон занудствовал, пытаясь убедить Алису в том, что Елизаветы нет дома. Но чутье подсказывало обратное: вряд ли ее подруга в такую дождливую погоду отправится по делам. Скорее пошлет их куда подальше. Елизавета — большая любительница откладывать дела в долгий ящик. Она даже к Паршивцеву не являться находит убедительные доводы. То нога подвернется очень кстати, то голова закружится, а то и вовсе одолеют человеконенавистнические настроения, которые негоже выплескивать на любимого начальника… Паршивцев терпит все ее выкрутасы стоически, поскольку в своем деле у Елизаветы равных нет. Так что, попивая кофе маленькими глоточками, Алиса терпеливо ждала, когда подруга все-таки соблаговолит обратить внимание на телефонные гудки. И терпение ее было вознаграждено.

— Алло, — недовольно буркнула Елизавета.

— Привет.

— Алиска, солнышко! — обрадованно завопила Елизавета. — Как мило с твоей стороны, что ты позвонила! Я как раз намеревалась рвануть к тебе, чертова проблема одолела, а в голове — ни одной путной мысли!

Ну, слава богу… Не только у Алисы проблемы с головой…

— Что случилось?

— Не знаю, куда мне спрятать труп, — деловито сообщила подруга.

— В подвал, — также деловито посоветовала Алиса.

— Банально… Придумай что-нибудь еще, а?

— Спрячь в кухонный шкаф.

Алиса посмотрела на свой «пенал». Глупость какая-то. Разве ж поместится нормальный труп в кухонном шкафу? Там и места-то нет… Сплошные кастрюльки и банки…

— Бред, — отмела и это предложение Елизавета. — Как и у меня. Говорила я тебе, Павлищева, что мы в конце концов начнем расплачиваться за собственную меркантильность! Вот он — час расплаты, не заставил себя долго ждать. Станем глупыми и пошлыми. Ты, кстати, никуда не собираешься?

— Нет. Не рискну показаться в таком виде на улице…

— Я сейчас приеду, — обрадовала ее Елизавета. — Может быть, вдвоем мы что-нибудь придумаем?

— Ну, Павлищева, добилась своего, — сказала Алиса своему отражению.

Отражение скорчило кислую мину. «Теперь-то уж ты застрахована от работы — Елизавета постарается отвлечь тебя до глубокой ночи. Мало тебе было своей несравненной Элайзы, теперь будешь решать Елизаветины проблемы с трупом».

— Ну и прекрасно, — сказала Алиса и показала отражению язык. — Лучше уж чужие проблемы, чем мои. А от одиночества, между прочим, люди с ума сходят.

Отражение взглянуло на Алису с укоризной. На его месте она бы помалкивала в тряпочку. Такую зануду, как Алисино отражение, днем с огнем не сыщешь. Одно расстройство от него, нет чтобы хоть разок утешить. Каждое утро Алиса подходила к зеркалу с надеждой увидеть в нем роскошную блондинку с сияющими изумрудными глазами, и каждый раз отражение подсовывало ей черт знает что. Не то чтобы все было так уж плохо — справедливости ради придется признать, что бывают физиономии и похуже, по Алисины желания по поводу собственной внешности ни родители, ни небеса явно не учли. Вот нос… Алиса бы выбрала ровный, умеренной длины, а не такой короткий и вздернутый, как у нее. И никаких веснушек! Губы вроде бы ничего, вполне сносные, но и не зовущие к поцелуям, как ей хотелось бы… С этим тем не менее можно смириться. Не зовут так не зовут…

Но волосы!

Алиса предпочитала это безобразие закручивать в узел на затылке, чтобы не привлекать к нему излишнего внимания. Благодарить за огненный цвет шевелюры она могла только одного человека на свете — своего бедного дедулю, поскольку у ее родителей по странной и причудливой прихоти Фортуны с волосами все обстояло нормально. Они были брюнетами. Их никто никогда не обзывал «морковками», «рыжими ведьмами», не обвинял в том, что они убили дедушку садовым инвентарем!

Будь Алиса истинной дамой, как жена ее брата, увлеклась бы косметикой, и тогда все ее «изъяны» были бы надежно закамуфлированы. Но вот беда — Алиса никак не могла понять, как Верочке удается каждое утро наносить на себя всю эту пакость. Такого терпения у Алисы отродясь не было, она ограничивалась легкими штрихами, не слишком обременявшими ее внешность.

От самосозерцания Алису оторвал какой-то странный звук. Она прислушалась. Звук повторился. Он доносился из комнаты дедули.

Алиса обвела глазами кухню. Марго здесь, посапывает, сытая и довольная. Фаринелли рядом с ней… Алиса поежилась. Считалось, что ее дом находится в черте города, но на самом деле до ближайшего жилья нужно было идти и идти. Когда-то, еще до революции, на этом месте был дачный поселок, не роскошный, но вполне респектабельный, здесь любили проводить летние месяцы врачи, адвокаты и прочая интеллигентная публика. С тех пор много воды утекло, большинство домов кануло в Лету, а этот остался. Старый нелепый дом с мезонином. С одной стороны — лес, с другой — луг, а за ним — река. От трамвайной остановки минут пятнадцать пешего ходу, не так уж и много, но в дождь… Бедная Елизавета!

Из комнаты дедули снова донесся непонятный звук. Алиса вздрогнула. Воображение услужливо нарисовало злоумышленника в черной шапочке «а-ля киллер». Сквозь прорези засверкали глаза графа Дракулы.

Алиса схватила в руки увесистый том «Старше-младшей Эдды» и, впитав в себя героический дух викингов, бросилась в комнату. Распахнув дверь, ощутила, что ее героический пыл иссяк: дедуля не выносил верхний свет, а потому люстры у него в комнате попросту не было. Чтобы добраться до настольной лампы, ей пришлось бы преодолеть всю комнату, а в ней вовсю властвовали сумерки, придавая мебели зловещие и смутные очертания. С воображением у Алисы все было в порядке, так что стул в углу комнаты немедленно перевоплотился в злого горбуна. Более того, стул откуда-то разжился огненными глазницами и принялся ей подмигивать! Чертово воображение… Алиса иногда завидовала людям, обходившимся без оного! Занавеска плавно взметнулась вверх, и на какое-то мгновение Алисе почудилось, что рядом с окном кто-то стоит. Не стул-горбун — с ним она уже разобралась: это были не глазницы, а окна в доме Алисиного соседа-гоблина. А там, за занавеской, стоял вроде как человек, и это было пострашнее горбуна-уродца! Пытаясь разглядеть очертания силуэта, все больше и больше напоминавшие Алисе человеческую фигуру, она хрипло прошептала:

— Кто здесь?

Занавеска зловеще колыхнулась. Зажмурившись, Алиса шагнула вперед, выставив, словно щит, увесистый фолиант. В защиту его она не очень-то верила: слово, конечно, оружие, кто спорит, но вдруг злодей, спрятавшийся за дедулиной занавеской, не умеет читать?

Алиса добралась до стола и включила лампу.

Уф!

— Вот видишь, — объяснила она Марго, которая была тут как тут и с бестактным любопытством наблюдала за Алисиными маневрами. — Никого нет. Просто дедуля забыл закрыть окно на шпингалет… Всего лишь сквозняк, а мы с тобой черт знает что напридумывали…

Марго снисходительно посмотрела на хозяйку, будто намекая, что глупые мысли пришли не в ее голову, и принялась умываться. Алиса принялась ликвидировать последствия сквозняка: вся комната была усеяна листами бумаги, спланировавшими с письменного стола; ваза с цветами лежала на боку, на полу валялась газета с вырезанной статьей: Алиса удивилась, прочтя незнакомое название, и пробормотала:

— Интересно, почему дедулю потянуло на светские газеты?

Покончив с уборкой, она закрыла окно. И тут задребезжал дверной звонок.

Елизавета предстала перед Алисой в весьма плачевном виде.

С нее ручьями стекала вода, а в глазах застыл немой укор, слегка приправленный восхищением собственной жертвенностью.

— Что-то ты долго раздумывала, впускать меня или нет, — проворчала она, входя и отряхиваясь, как кошка. — Вы вместе со своим Богом явно решили меня утопить… Мало того что на улице Всемирный потоп, еще и ковчег заперли и не спешат пускать бедную, дрожащую тварь, у которой даже нет пары… Где дедуля? Я выскажу ему все, что думаю по поводу его разгильдяйства! Разве он не знает, что, если в твои дом стучится мокрый странник, надо бросать все дела и кидаться навстречу несчастному? Наверняка пристает к Господу? Пристает к Господу, да?

— Его нет, — улыбнулась Алиса.

— Как нет? — искренне удивилась Елизавета. — Это говоришь ты, внучка священника?! Вот так в лоб заявляешь: Бога нет! Куда катится мир?!

— Да не Бога, а дедули нет, — поправилась Алиса.

— У тебя прямо по Булгакову, — усмехнулась Елизавета. — Чего ни хватишься, ничего нет! Ни Бога, ни дедули… А с дедулей-то что? Еще не воротился из дальних странствий? — В голосе подруги появилось что-то похожее на отчаяние. — А я так надеялась, что хотя бы сегодня не лягу спать голодной… Ведь от тебя, дорогая Павлищева, не дождешься, что ты рванешь на кухню готовить ужин? Уж твой дед точно изобразил бы скромненький кулинарный шедевр.

— Рвану, — пообещала Алиса. — Творческие порывы нынче в дефиците. Так что жареная картошка тебе обеспечена.

— Да ты ангел! — посветлела Елизавета. — Так и быть, останусь у тебя ночевать. Не выгонишь?

— Под такой ливень? — ужаснулась Алиса, искренне радуясь тому, что сегодня ей не придется ночевать одной и вслушиваться в пугающие звуки.

Елизавета стянула с себя свитер и потребовала замену.

Ее вымокший до последней нитки «шедевр народного творчества» — широкий и бесформенный уродец, украшенный на груди огромными красными пятнами, выдаваемыми Елизаветой за райские яблоки, — они вывесили сушиться на кухне. В Алисином свитере Елизавета поместилась едва ли не с головой.

— Хорошо иметь высокую подругу, — удовлетворенно мурлыкнула она. — Конечно, гулять с тобой по улицам не очень выгодно. Рядом с тобой меня можно принять за карлу, которую вывели на прогулку. Зато можно разжиться свитером, в котором некоторые особы могут спрятаться с головой.

— Могла бы не бить по больному месту, — проворчала Алиса. — Впрочем, разве тебе понять? У тебя-то с ростом все в порядке!

— Ага, — хихикнула подруга. — Муж может носить меня в кармане…

Пафнутий, благоверный Елизаветы, и впрямь отличался высоченным ростом: он был выше двух метров. Зато сама Елизавета с трудом дотягивала до полутора метров, так что вдвоем они являли весьма примечательную парочку.

— Он может спокойно носить тебя на руках, — завистливо напомнила Елизавете Алиса.

— Хватит меня успокаивать, — отмахнулась подруга. — Я же не мешаю тебе предаваться комплексам, вот и ты мне не мешай… — Она запела, растягивая слова: — «Мой Лизочек так уж мал, так уж мал… Что из сигаретной пачки сделал он крутую тачку — и катал!» Здорово? — поинтересовалась Елизавета, закончив петь.

Алиса кивнула.

— Сегодня написала. Сама, — похвасталась довольная подруга. — Гениальность, мой друг, проявляется во всем. Даже в малом.

— Кстати, о гениальности… Что ты там решила со своим трупом?

— В платяной шкаф засунула, — отмахнулась Елизавета.

— Вообще-то там обычно прячут живых любовников, — засомневалась Алиса.

— Пусть там побудет мертвый любовник, — ответила Елизавета, жадно допивая кофе. — И не суди мои гениальные озарения… Если разобраться, такой поворот сюжета наполнен философским смыслом. У англичан есть поговорка: «У каждого в шкафу есть свой скелет». — Она замолчала и загадочно уставилась огромными карими глазами в окно.

— Ну? — спросила нетерпеливо Алиса. — Философский смысл — в чем?

— Павлищева, — печально проговорила Елизавета. — Я думаю, любовные романы Сары Мидленд лишили тебя последних мозгов. Не видишь ты скрытых смыслов. Тебе надо срочно переходить на триллеры! Сама посмотри — я сижу на триллерах и усматриваю связь между трупом в шкафу и сложностями человеческой натуры, а ты не усматриваешь!

— Почему не усматриваю? — возмутилась Алиса. — Если человек кого-то убивает, наверное, это вызвано какими-то сложностями с натурой, то есть с жертвой.

— Поверхностно, — постановила безжалостная подруга. — Ты, кажется, говорила что-то о жареной картошке? С тех пор как мой дражайший супруг отправился в неведомые края, я голодаю. Оставил целую кастрюлю гречневой каши и пачку сосисок, но гречку я ненавижу, а сосиски стрескала сразу, стоило любимому раствориться в пелене дождя…

— Вчера дождя не было, — заметила Алиса.

— Какая разница? — меланхолично отозвалась Елизавета. — Дождь шел в моем сердце…

— Пафнутий послезавтра вернется.

— И обнаружит мой бездыханный труп! Отвечать бы ему за мою смерть: любимая жена поперхнулась ненавистной гречкой! Но жена у него не обычная курица, а гениальная — дотумкала нагрянуть к тебе, вместо того чтобы давиться.

Алиса хотела возразить, что, если бы Пафнутий был женат на обычной курице, та никогда не подавилась бы гречкой, поскольку у нормальных женщин нормальные отношения с плитой.

Это Елизавета боится и ненавидит плиту, предпочитая все есть в холодном виде. Даже чайник ей пришлось купить электрический! Но Алиса промолчала. Спорить с Елизаветой решится только сумасшедший.

— А по моему прекрасному некогда лицу, уже обезображенному дыханием смерти, ползают маленькие белые червячки… — продолжала невыносимая Елизавета. — Туда-сюда, туда-сюда… Представляешь, что стряслось бы с Пафнутием? Тронулся бы умом! Господи, какая удача для него, что он женился именно на мне, и я нашла выход из создавшейся ситуации! Теперь он может спокойно возвращаться, не опасаясь провести остаток дней в психушке! Так что там у нас с картошечкой?

— Сейчас будет, — пообещала Алиса.

— Давай я пока тебе помогу с твоей Мидленд. — Насладившись собственной жертвенностью, Елизавета преисполнилась великодушия.

— Да ладно, — отмахнулась Алиса. — Сама управлюсь…

— А в чем проблемы?

— Как всегда, — вздохнула Алиса. — Не могу нормально отписать любовную сцену… Спотыкаюсь… Начинаю — и становится или смешно, или противно, или то и другое вместе!

— Это потому, что у тебя нет богатого сексуального опыта, — поставила диагноз подруга. — Внутренний аскетизм не позволяет тебе раскрепоститься… Ты боишься откровенностей. Может быть, тебе переписать эти сцены из творений «мастеров жанра»? Впрочем, у них тоже с фантазией не все в порядке!

— А по-моему, у них все в порядке с эротическими сценами, — попыталась Алиса вступиться за великих писательниц, по Елизавета послала ей долгий снисходительный взгляд.

— Ага, в порядке, — презрительно фыркнула она. — Ты других почитай — вот у них в порядке… Такое напишут, что волосы поднимаются дыбом от мысли, что ты пропустил в жизни самое интересное! В общем, так. Ты идешь чистить картошку, а я пытаюсь спасти твою похотливую Сару.

С текстом Алиса тянула уже месяц, и Паршивцев, стоило ей только появиться на пороге его кабинета, начинал угрожающе краснеть и дергать правой бровью. Алиса подозревала, что завтра он не выдержит и швырнет в нее стулом.

— Послушай, может быть, тебе все-таки стоит перебраться на триллеры? — спросила Елизавета. — Там нет повышенного эротизма… Сиди себе спокойно и пиши про неразумных маньяков! Согласись, это куда проще! Конечно, надо все логически связывать, выстраивать сюжет, а самое ужасное — заключительная часть, в которой следует разжевать все таким образом, чтобы даже дубу было понятно, отчего на этих самых маньяков напала такая охота убивать своих ближних…

— Там трупы, — отрезала Алиса. — И потом, твоя драгоценная Таня тоже гиперсексуальная. Ничем не лучше Элайзы. Найдет парочку трупов — и быстрей в постель, особо не разбирая с кем! То с ментом, то с киллером… Элайза, по крайней мере, строга с сэром Робертом. А Танечка… Только с трупом не попробовала…

— Чем тебе трупы не угодили? — возмутилась Елизавета.

— Мне вообще не хочется последнее время ничего описывать, — призналась Алиса. — Может быть, я не писатель… Последнее время у меня при виде включенного монитора сразу головокружение начинается. Хочется развернуться и убежать куда-нибудь в пампасы, где нет компьютеров. Я мечтаю стать ночным диджеем… Или рок-звездой.

— Для рок-звезды ты уже состарилась, — безжалостно вернула Алису на землю Елизавета. — И дедуля не одобрит. А быть ночным диджеем ты тоже не сможешь. Там надо все время разговаривать и ставить попсу.

— Какая разница? Сейчас я ее пишу, потом буду просто ставить…

— Тебя одолела мрачная меланхолия! Вот если бы ты писала триллеры, смотрела бы на жизнь веселее…

Алиса задумалась, как триллеры могут даровать душе блеск оптимизма.

— По Ясперсу, «пограничная ситуация» помогает мобилизовать внутренние ресурсы психики, — сообщила умненькая Елизавета. — Без встряски психика застывает. А так как сама ты наотрез отказываешься побыть в роли жертвы или убийцы…

Алиса вздрогнула. Ей почему-то не хотелось быть ни жертвой, ни убийцей.

— Не надо так трепетать, — заметила Алисино состояние Елизавета. — Я как раз тебе говорю о «фантазии». Лучше про это написать. К тому же ты получишь потом деньги, от которых твой тонус наверняка повысится! Просто и доступно!

В принципе последний Елизаветин постулат был исполнен смысла. Скорее всего, Алисин сплин был вызван именно тем фактом, что Паршивцев, Мерзавцев и Гориллов под различными предлогами уже четвертый месяц отказывались выплачивать ей гонорары.

— Господи, — вздохнула она, устыдившись собственной прозаичной меркантильности. — Даже в мелочах ты удивительно банальна, дорогая!

Два года назад Паршивцева звали не Паршивцевым. Два его друга в те времена тоже звались по-другому. Только вот вспомнить их настоящие имена уже никто не мог: так плотно прикрепились к ним прозвища. Не последнюю роль сыграла в этом Алиса. Именно Алиса с Елизаветой придумали им клички, в чем, к слову сказать, ни та ни другая не раскаивались ни капли!

С Елизаветой Алису связывала столь давняя дружба, что они принимали друг друга если не за альтер эго, то по меньшей мере за сестер. Вообще-то сестер поначалу было классическое число — три, еще имелась Нюша. Они учились в английской спецшколе, а потом судьба развела их. Нюшка всегда грызла гранит науки с восхитительным упоением, школу закончила с медалью, после чего шокировала учителей, объявив, что вся эта идиотская филология у нее в печенках сидит, а потому она отправляется прямиком на мехмат. Алисины с Елизаветой успехи были куда скромнее, они с большой охотой предавались всяким сомнительным развлечениям, свойственным юному возрасту, поэтому, когда Елизавета заявила, что с английской филологией порывает раз и навсегда, никто не загрустил. Рассудив, что самое ее любимое занятие — валяться на диване с книгой, она потопала на русское отделение филфака с радостной надеждой, что там никто от нее никаких усилий не потребует. «А потом и муж приличный нарисуется, — делилась она с Алисой планами. — За те десять лет, которые я промучилась, пытаясь понять, чем инфинитив отличается от презент перфекта, мое здоровье пришло в полную негодность. Мне нужен отдых. Желательно — на всю оставшуюся жизнь…» На филфаке ее ожидало крупное разочарование. На несчастную Елизаветину голову обвалился целый ворох совершенно ненужных, на ее взгляд, предметов — латынь и лексикология, диалектология и старославянский! Да и муж не спешил появиться на горизонте. Так что с отдыхом бедняжке пришлось повременить. Алиса поступила куда банальнее: пошла на факультет романо-германских языков, решив, что раз уж промучилась десять долгих лет, еще пять вполне можно потерпеть. Нюшенька времени зря не теряла и где-то на третьем курсе снова всех удивила: вышла замуж и забросила учебу. Замуж она вышла со свойственным ей математическим расчетом за скромного мальчугана из экономического. Мальчуган в ту пору был невзрачный, худенький, маленький и нескладный. Никто не мог бы угадать в нем будущего бизнесмена, но у Нюши с теорией относительности все было в порядке, и теперь она жила беззаботно, растила двоих очаровательных детишек и мирно толстела в собственное удовольствие. Алисе с Елизаветой пришлось самим биться за собственное благополучие. Закончив свои университеты, они попытались поработать в школе, но ничего хорошего из этого не вышло: они напугали детей, а дети напугали их. Кроме того, Елизавета завела легкомысленный роман с собственным учеником и впоследствии вышла за него замуж, дождавшись, когда Пафнутий окончит школу. Конечно, такого безобразия в школьных стенах потерпеть не могли, и Елизавету с работы уволили, а Алиса ушла из солидарности, поскольку сердцу не прикажешь, и уж если случились высокие чувства, нечего стоять у них на пути. Некоторое время они искали работу без всякого успеха. У них даже возникло нездоровое желание посвятить себя многоуровневому маркетингу, но, слава Богу, однажды Он послал разочарованным подругам скромное объявление, отчего-то в траурной рамке, что некое загадочное издательство приглашает на работу авторов для «создания заказных произведений».

— Интересно, что бы это значило? — спросила Елизавета, рассматривая непонятное объявление. — Порнуха, что ли?

— Почему порнуха? — удивилась Алиса. — Раньше, например, надо было мемуары писать за генеральных секретарей.

— Сейчас нет генеральных секретарей, — напомнила Елизавета.

— Зато есть губернаторы. Может быть, надо им писать мемуары…

— Тогда лучше бы это была порнуха, — вздохнула Елизавета. — Все-таки интереснее. Давай попробуем, — предложила она. — В конце концов, всегда можно отказаться…

— А ты уверена, что у нас с тобой еще есть способность связывать слова в предложения? — усомнилась Алиса в правильности данного решения.

— Я же говорю — попробуем! Тебе что, не интересно?

Раньше чем Алиса успела что-то ответить, Елизавета набрала номер, поговорила и торжественно объявила, что завтра, в двенадцать часов, они должны быть на собеседовании.

* * *

Они долго думали, как им произвести впечатление людей, максимально приближенных к богеме. Поэтому принарядились соответствующим образом: Алиса напялила на себя лосины красного цвета и широкий Елизаветин свитер с «райскими яблоками», повязала на голову бандану с черепушками, а Елизавета надела легкомысленный и фривольный костюм, состоящий из кожаных шортиков и ковбойской куртки с лохмотьями на рукавах, и довершила туалет черной шляпой с высокой тульей, позаимствованной из Нюшиного гардероба, недавно обновленного в Англии. В таком нетривиальном виде подруги предстали перед изумленным взором скромной девушки-секретарши. Она так очаровалась Нюшиной шляпой, что все время их визита посвятила созерцанию этого странного предмета. Зачем Нюше понадобилась такая уродина, созданная для любительниц острых ощущений, Алиса до сих пор понять не могла! Шедевр был черного цвета, похож на цилиндр, украшенный яркими белыми горошинами. Но Елизавете шляпа безумно понравилась, и секретарше Наденьке тоже, потому что отнеслась она к ним с неожиданной симпатией.

— Я чувствую себя несчастной Суок, — прошептала Елизавета. — Как ты думаешь, они — личные советники губернатора?

— Почему они советники? — удивилась Алиса.

— А ты что, не видела табличку у входа?

— Нет, не видела, — призналась Алиса.

— Тут находится приемная губернатора, — шепотом сообщила Елизавета.

Отреагировать на сие ужасное известие Алиса не успела. Большая дверь, обитая кожей, отворилась, и оттуда с неожиданной грациозной прытью вылетел невиданных размеров молодой джентльмен с небольшой бородкой.

— Вы ко мне, — сказал он утвердительно, радостно потирая руки. — Проходите в кабинет, будем знакомиться…

* * *

Вот так они и оказались в «Экслибрисе».

На работу их приняли. Елизавета до сих пор была уверена, что Мерзавцев пленился ее шляпой. Алиса вообще смутно помнила первую встречу, потому что все время опасалась, что появится губернатор, сядет за небольшой столик и примется рассматривать Алису так пристально, что она окончательно испугается. «Ну что ж, — задумчиво скажет губернатор. — Пожалуй, вы попробуете написать небольшой кусочек — на пробу… Опишите мое босоногое детство в селе Дубиновка-Раздербаны!» Алиса даже зажмурилась, представив себе будущий кошмар, — и прослушала очень важную часть разговора, в котором рассказывалось о том, что писать надо под чужим именем, поскольку так выгоднее и проще. Чем это было выгоднее и проще, Алиса так и не поняла, потому что, когда до нее дошло, что губернатором тут и не пахнет, она начала опасаться порнухи.

— По этой причине мы и придумали неких писательниц, — закончил рассказ Мерзавцев, подозрительно посмотрев на Алису: та сидела, сжав руки, и старалась справиться с вечной проблемой «заикания на нервной почве».

— Н-да, — пробормотал он.

Алисе показалось, что диагноз, который обычно ставят писателям и поэтам, в большинстве случаев оказывается правильным. Подняв с недовольно скрипнувшего стула свое грузное тело, Мерзавцев достал книгу с очаровательной блондинкой на обложке и молча протянул ее Алисе. Елизавете досталась другая — с длинноногой особой в кожаной мини-юбке и черных очках. Особа держала в руках громадный наган, по размерам больше напоминающий широко известный по фантастическим романам бластер, и нехорошо улыбалась. До сих пор Алиса не может понять, каким образом он так верно угадал их натуры? Елизавета поддерживала с Мерзавцевым светскую беседу, а Алиса молчала, рассматривая фотографию «придуманной» тетки с насмерть перепуганными глазами на Елизаветиной книжке. На ее книжке вообще не было ни одной фотографии, только имя — Сара Мидленд. Подругам было велено все прочитать и написать что-нибудь в том же духе.

— Бедняжки, — сочувственно вздохнула Елизавета, когда они вырвались из псевдоприемной губернатора на свежий воздух.

— Кто? — удивилась Алиса.

— Эти тетки на обложках, — пояснила Елизавета. — Мало того что им придется пожизненно отвечать за написанную нами дребузню, так и жизнью рисковать придется стопроцентно…

— Почему им придется рисковать жизнью? — испугалась Алиса. Ей совсем не хотелось, чтобы кто-то рисковал ради нее жизнью!

— Вспомни «Мизери», — начала проявлять свой недюжинный триллерный талант Елизавета. — Там писателю надоело описывать эту дуру Мизери, а психованная читательница уже не могла без этой дамы жить. И тогда она начала устраивать ему каверзы. Вот надоест мне расписывать злоключения этой Барбареллы, психи-почитатели меня не найдут и начнут разбираться с этой несчастной, ни в чем не повинной леди… — Проникшись ужасным будущим «автора», Елизавета расчувствовалась. На минуту Алисе даже померещилось, что Елизавета сейчас заплачет — таким горестным был ее взгляд.

Алиса робко дотронулась до Елизаветиной руки и попробовала ободрить ее:

— Может быть, нас еще не возьмут… Для того чтобы писать книги, талант нужен. Ты уверена, что он у нас обнаружится?

— Если ты вознамеришься стать господином Пушкиным, может, и не обнаружится, — задумчиво сказала Елизавета. — Но я так думаю, им пушкинский талант ни к чему. Им нужно попроще.

Она притормозила возле книжного развала и наугад взяла книгу.

— Это хороший детектив, — обрадовался продавец. — Прямо нарасхват идет… Говорят, наша отечественная Хмелевская… Будете покупать?

Он так сладко улыбался, что Алисе захотелось провалиться сквозь землю: денег-то не было, да если бы и были — она никогда не стала бы покупать эту книгу. Рядом лежали «Хроники Нарнии». Вот их бы она непременно купила!

— «Да я с тобой… не сяду на одном поле», — зачитала Елизавета, опустив одно слово. — А еще на Пелевина ругаются… Вон как крепко наши домохозяйки заворачивают! Да, Алиска, чего-то расхотелось мне писать прозу. Ты думаешь, употребление таких слов обязательно в современной отечественной литературе? — Она положила книгу на место.

— Не будете брать? — огорчился несчастный продавец.

— Нет, друг мой, — ответила Елизавета. — В наше время писатели были скромнее… Был, конечно, протопоп Аввакум, позволяющий себе употребление крепкого слова, но у него это как раз не резало многострадальный читательский слух. А в этом «контексте» сие слово выдвигается вперед и мешает по достоинству оценить стиль Хмелевской отечественного разлива…

Они отошли от прилавка, но, пройдя несколько шагов, Елизавета остановилась:

— Знаешь, Алиска, придется все-таки ее купить… — Она принялась рыться в карманах, пытаясь отыскать двадцать рублей, нашла только пятнадцать и уставилась на Алису. — У тебя пятерка есть?

Алиса достала смятую десятку, и Елизавета быстро вернулась к продавцу.

— Значит, вы утверждаете, что эту книгу хорошо покупают?

— Очень, — стал радостно убеждать Елизавету парень. — Каждый день уходит, без остатка… Берете?

— Беру, — вздохнула Елизавета. — Должна же я понять общественное сознание. Все как-то было недосуг, а теперь буквально приперло к стенке…

Парень протянул книгу и забрал деньги.

Алисе такой обмен показался несправедливым и даже глупым — куда лучше было бы купить бутылку пива или две порции итальянского мороженого… Но Елизавета опровергла все Алисины протесты:

— Это наш ключ к успеху… Так что лучше помолчи. Через месяц мы начнем пить пиво, есть мороженое, и проблемы материального характера наконец-то разрешатся, и знаешь, что самое удивительное? Материальные проблемы мы решим с помощью того самого интеллекта, который до сей поры казался нам чем-то бесполезным и даже обременительным! Гип-гип-ура! Мы станем богатыми и знаменитыми!

— Ага, — кисло согласилась Алиса, не очень-то уверенная в том, что ее интеллект может принести средства к существованию. — Богатыми… знаменитыми… — И, не удержавшись, процитировала любимого Лизкиного Пелевина: — «Слух обо мне пройдет, как вонь от трупа…»

— Доля истины в этом есть, кстати, — безмятежно отозвалась Елизавета, уже погрузившаяся в скромный «шедевр» новорусской словесности. — В триллерах очень важно присутствие энного количества трупов… — Она так нехорошо улыбнулась, что Алиса поежилась.

«Иногда писатели сходят с ума, — подумала она, с опаской глядя на подругу. — Кто знает, вдруг у Елизаветы началось умопомешательство? Правда, она еще пока не стала писателем. Хоть бы нас не приняли на работу, честное слово!»

— Все равно не пойму, зачем надо было покупать эту книжку, — проворчала Алиса. — Честное слово, не понимаю… Нам же дали по книге: сиди себе, читай, если так хочется наслаждаться отечественными детективами!

— Я хочу стать лучшей, — заявила Елизавета. — Можешь сейчас прочитать мне проповедь о смирении, гордыне и хорошей литературе, меня эго не тронет! Бог знает, до чего я устала жить на гроши, которые кончаются сразу, стоит только им появиться. Ты слышала, сколько нам будут платить? Целую тысячу за жалких семь листов откровенного бреда, который ты напишешь левой ногой!

— Я не хочу писать ногами! — запротестовала Алиса.

— Не хочешь — не надо, — пожала плечами Елизавета, почти утратив интерес к старомодной особе. — Продолжай подыскивать себе местечко под солнцем в районе Славянского рынка. Можешь еще пристроиться в местную газету. Рублей триста в месяц заработаешь… Надо было пять лет таскаться в университет и сушить мозги над «Гаргантюа и Пантагрюэлем»!

* * *

Ведя бесконечную словесную игру, начатую еще в начальных классах, они шли по проспекту и были вполне счастливы.

Начальство тоже было счастливо: те литературные опусы, которые принесли на собеседование девицы, были тут же изучены, и теперь они сидели, обсуждая «новых дурочек».

— Ты бы видел, как у темненькой челюсть отвисла, когда я ей сказал про тысячу…

— Мог бы назвать цену поменьше, — сказал задумчивый джентльмен с красивым, породистым лицом. — Ты, дорогуша, еще пообещал, что будешь поднимать планку через каждые три книги…

— Да ладно тебе, — отмахнулся тот, который вел собеседование. — Они через три книжки успеют забыть, что им было обещано…

Про тот разговор девушки не знали, а потому сохраняли полнейшую уверенность в завтрашнем дне.

Точно так же было уверено в грядущих переменах к лучшему их начальство. Тогда еще бедное начальство не знало, что раз в неделю ему будут обеспечены скандалы и капризы с Елизаветиной стороны, поскольку ее триллеры будут пользоваться бешеным спросом. А Алиса…

Придя домой и открыв книгу, Алиса принялась постигать «стиль и язык». Сначала ей показалось, что предложения в тексте напоминают школьное изложение. Нарочито односложные, они усваивались, как простые блюда. «Элайза проснулась рано. Утро было пасмурным. Красный цвет шелковых простыней померк. Элайза закрыла глаза. «Я не хочу сегодня просыпаться», — подумала она. На душе скребли кошки. Роберт сегодня не придет. Он уехал».

Алиса закрыла книгу. «Я не смогу так писать», — подумала она и почувствовала облегчение. Раз она так писать не сможет, на работу ее не возьмут… Она достала разрозненные листы с печатным текстом — это было ее, Алисино, давнее творение. Воспоминание о ее, Алисиной, первой любви, так внезапно и трагично закончившейся:

«Мышка стояла на остановке, глядя вдаль. Сигарет не было, солнца не было, смысла в жизни, на ее, Мышкин, взгляд, не было тоже. Прямо перед ней с красного плаката хитро улыбался Ленин, и отчего-то в Мышкину глупую голову притащилось воспоминание о Галкином дяде Валере. Она называла его Гуру Вар Авера. Этот гуру как-то сказал, что красный цвет — цвет безрассудного и необузданного секса, и, хотя все другие идеи Галкиного дяди Мышка подвергала сомнению, эта ей показалась не лишенной смысла. «Ленин — секс-символ социализма», — подумала она и тоскливо огляделась».

Прочтя собственный опус, Алиса рассмеялась, потом вздохнула и отбросила его в сторону.

— Это никому не нужно, — сказала она жестоко. На минуту ей стало жалко своих незадачливых героев. Она достала забытую, пыльную машинку. Машинка была ужасно тяжелой — все-таки «Украина», — и Алиса дотащила ее до письменного стола с трудом. Отдышалась, вытерла со лба капельки пота, села, задумчиво изучая подзабытую клавиатуру.

«Я уже сто лет ничего не писала, — вздохнула она. — Черт его знает, получится ли у меня что-нибудь путное…»

Путного у нее ничего не получилось.

«Элайза проснулась. Свет лился из открытого окна. «Мне не хочется сегодня просыпаться, — подумала Элайза, снова закрывая глаза. — Жизнь теряет смысл, когда рядом нет Роберта…»

Алиса осталась недовольна собственным «шедевром». Она хотела уже выбросить листок в мусорное ведро, но передумала.

— Все в руке Божией, — внезапно решила она. — Не примут на работу — значит, так и надо. Не всем же суждено стать писателями…

На следующий день Алиса отнесла несколько листков супермаразматического бреда в агентство.

А еще через неделю ей позволили и приятным женским голосом известили, что она, Алиса Павлищева, принята на работу.

* * *

Очистив очередную картошку, Алиса вырвалась из плена воспоминаний и с тоской взглянула в потолок — в данный момент кухонный потолок выполнял функцию вечно молчаливых небес. Алиса, увы, продолжала вести скромный образ жизни, она трусливо помалкивала о том, что ее гонорар отчего-то не растет уже целый год. Она настолько застряла в объятиях английской писательницы с ее романом о несравненной Элайзе, что стала относиться к ней как к близкой родственнице, и надежд на расставание с Элайзой у Алисы уже не осталось.

У Елизаветы, напротив, дела шли в гору: триллеры она выдавала без особенных затруднений, делала это весьма талантливо и пользовалась у читателей популярностью и спросом. От успеха у Елизаветы началась легкая мания величия. Она утверждала, что, если бы ей предложили собственное имя, она бы гордо отказалась. К чему ей это, говорила она, ссылаясь на собственную скромность, но Алисе все-таки призналась, что надеется, когда решатся материальные проблемы, написать что-то большое, великое и вечное. Именно по этой причине Елизавета позволила налепить на последнюю страницу обложки невесть откуда появившуюся фотографию, на которой была изображена объемная дама, с трудом поместившаяся в медальон, и, внимательно изучив морданцию с заплывшими маленькими глазками, удовлетворенно сообщила Мерзавцеву, что именно так, по ее мнению, должна выглядеть женщина с именем Авдотья Зырянская.

Уф! Картошка была очищена, дело Сары находилось в надежных Елизаветиных руках, за окном темнело, а нескончаемый дождь не перестал действовать Алисе на нервы.

«Уйду в редакторы-составители», — пришла ей в голову светлая мысль. Так она и сделает: будет себе спокойно и мирно расписывать рецепты, а если повезет, напишет сонник какого-нибудь Миллера… Конечно, им меньше платят, но и работы поменьше… К тому же не надо жить придуманной жизнью, забывая, где правда, а где вымысел, где Алиса — а где Элайза…

Стоп. Что за нытье? Впереди ее ожидал приятный вечер, и незачем было вспоминать о собственном глупом страхе и сопутствующих ему неприятных ощущениях. В холодильнике обнаружилась початая бутылочка «Черного лекаря», и мир показался уютным и приятным местечком — может быть, впервые за сегодняшний день.

— Зараза! Это нарочно, да?! — послышался из комнаты вопль Елизаветы.

Удивительно, как это поднос не выпал у Алисы из рук от этого вопля?

— Что — нарочно? — осторожно поинтересовалась она.

— Они нарочно меня засыпали! — взревела, как труба, Лиза. — Гады какие гадские, а? Нет, ты только на их рожи посмотри! Вылитые наши три толстяка! Только и думают, как покруче надуть бедную Авдоню!

Алиса посмотрела. «Добрая самаритянка» Елизавета, пообещавшая воплотить богатый сексуальный опыт на бумаге, играла с тремя противными толстячками в «девятку». На ее счете было «минус сорок», толстячки заметно обогатились и выглядели немного обиженными Елизаветиными злобными наветами.

— Кажется, ты хотела мне помочь, — напомнила Алиса.

— Успею, — мрачно пообещала Елизавета, явно раздосадованная Алисиной бестактностью. — Любишь ты, Павлищева… — начала она было долгую обвинительную речь, в которой основная часть обычно уделялась Алисиным нравственным несовершенствам, но, заметив принесенные яства, сменила гнев на милость. — Картошечка, — умилительно протянула она. — И вино. Алисочка, ангелочек ты мой! Напишу я тебе сцену, ей-богу напишу!

Поразмыслив, Алиса решила поверить подруге на слово. Честно говоря, не хотелось писать эту идиотскую сцену.

Может быть, Елизавета права? Все дело — в отсутствии опыта? Опыта у Алисы и вправду почти не было… Как-то так получилось, что ей любимое большинством народонаселения занятие сразу не очень понравилось — было скучно, утомительно, а хороших впечатлений почему-то совсем не осталось. Не то чтобы Алиса была пуританкой, просто ее лень родилась если не вперед ее, то вместе с ней, и тратить огромные силы на всякую ерунду Алисе не хотелось… Принцы на белых конях упорно разъезжали не по Алисиной улице, а на компромисс она не могла согласиться! «Раз уж мои мечты не могут стать реальностью, — думала она, — и нет на этом свете исполненного ума и благородства, тонкой иронии и нежности, красивого, с загадочными серыми глазами и светлыми волосами Принца, я предпочитаю одиночество». Окружавшие ее «кандидаты в принцы» никаким образом не отвечали Алисиным эстетическим требованиям. Общалась-то она в основном с собратьями по перу да с бандитами, которые жили в этом районе, а отыскать среди них что-то похожее на нарисованный Алисиным пылким воображением портрет было крайне сложно.

Пока она задумчиво грустила по этому поводу, Елизавета преспокойно слопала всю картошку и теперь сидела с бокалом вина, как заправская светская львица, томно полузакрыв глаза, вытянув стройные маленькие ножки, на которые Алиса всю жизнь смотрела с завистью: тридцать четвертый рядом с тридцать девятым, согласитесь, явно выигрывал.

— Нюшки не хватает, — вздохнула Елизавета. — А то бы детство вспомнили…

— Мы все-таки в детстве не потребляли алкоголь, — заметила Алиса.

— Все равно, — отмахнулась Елизавета. — Значит, вспомнили бы юность.

— Да и так можно, без Нюшки, — заметила Алиса.

Елизавета с ней согласилась, и они немного повспоминали юность. Потом что-то странное случилось с глазами — они стали слипаться, да еще Елизавета заразительно зевнула, и девушки решили, что надо и честь знать. Тем более что Елизавете предстояло оформить Алисин бред в непристойную сцену. Лиза отправила Алису спать в дедулину комнату, а сама осталась в обществе компьютера, не забыв напомнить, как Алисе повезло, что у нее такая хорошая подруга — скромная, склонная к самопожертвованию и к тому же гениальная.

— Как Пушкин, — проговорила она, мечтательно глядя в окно. — Вот, бывало, придет Александр Сергеевич, а у его друга Дельвига поэма не слагается. Дай-ка, говорит Пушкин, выручу товарища по перу… Всю ночь сидит, гусиным пером скребет… А Дельвиг спит себе, в ус не дует.

— Ага, — сонно откликнулась Алиса. — Я-то думаю, с кем бы нас сравнить… И правда, вылитые Пушкин и Дельвиг… И пишем так же. Скромность украшает нас все больше и больше…

— Не трогай Пушкина, — меланхолично отозвалась Елизавета. — Пушкин — это наше все… Во всем ты, Павлищева, склонна усматривать личную выгоду. Так нельзя. Ты все-таки инженер человеческих душ. Тысяча дам разного возраста «чистят» себя под Элайзу-прекрасную… Слушай, а кто появился сначала? Элайза или кукла Барби?

— Барби…

— Жалость-то какая. А то можно было бы с них штраф взять. За использование нашей Элайзы в качестве прототипа. А так придется промолчать. Поскольку получается, что это мы взяли да воплотили Барби в Элайзу!

Алиса с подругой во всем согласилась, даже не стала возражать, потому что спать ей хотелось ужасно, да и Елизавета могла обидеться.

В дедовой комнате было тихо и спокойно. Алиса устроилась на диванчике, Марго улеглась ей на живот. Алиса сделала робкую попытку прочесть хотя бы страничку из Борхеса, но поняла, что ничего не соображает: буквы странно прыгают, мутнеют, а уж до смысла написанного так трудно добраться, что лучше это безнадежное предприятие вовсе прекратить. Она не заметила, как перешла границу сна, и очень скоро бродила по развалинам вместе с дедулей, а он говорил Алисе: «Вот сейчас, сейчас я тебе ее покажу…»

Дед ее был помешан на археологии, он каждый год копил деньги, чтобы отправиться на поиски какой-нибудь доисторической штуковины, но до сих пор ему отчаянно не везло — самым большим его трофеем был глиняный горшок, кажется, скифский. Алисе он почему-то казался «ночной вазой», но она не знала, были ли у скифов ночные вазы, а дедуля утверждал, что не было. В истории дед разбирался лучше Алисы, и она ему поверила.

Что дедуля хотел Алисе показать, узнать было не суждено.

Вдруг раздался ужасный крик, просто вопль, и они с дедулей вынуждены были прекратить блуждания во сне.

Кричала Елизавета. Алиса посмотрела на часы. Было уже три часа, и она подумала, что Елизавета, закончив сочинять эротическую сцену, опять ругается с партнерами по виртуальной «девятке».

Только крик был какой-то истошный, полный настоящего ужаса. Алиса резко вскочила, накинула на себя кофту и бросилась к своей подруге.

Подруга сидела на кровати, тупо уставившись в окно, и дрожала.

— Лиза, что с тобой?

Лиза обернулась. Взгляд ее был способен напугать кого угодно.

Алиса щелкнула выключателем. Лизка зажмурилась от яркого света, попыталась заслониться рукой.

— Там… — Она показала рукой на окно.

— Что — там?

Алиса посмотрела в окно, но ничего криминального не обнаружила. Окно как окно. Темное, каким ему и положено быть ночью.

— Там была рожа, — объяснила Елизавета.

— Во сне? — терпеливо спросила у подруги Алиса.

— В каком сне? — тоненьким голоском прошептала Елизавета. — Господи, как это я решила в твой бандитский поселок поехать? Рожа! Мерзкая… Прилипла к стеклу и пялилась. Прямо на меня! Нет, ну ты посмотри получше, — снова запричитала она через некоторое время, и Алиса посмотрела туда, куда был направлен безумный взор Елизаветы.

Ни-че-го… Ветка дерева царапает по стеклу как ни в чем не бывало, и дождь, конечно, кого угодно сведет с ума…

— Это дождь, — решительно заявила Алиса. — Знаешь, я перед твоим приходом тоже испугалась… Окно открылось, что-то такое в дедовой комнате стукнуло, и шаги человеческие послышались…

Елизавета отвлеклась от окна и с интересом уставилась на подругу, правда, Алисе этот ее интерес совершенно не понравился. Да что там Елизавета — у Алисы так талантливо получился замогильный голос, что и сама она поддалась тому же чувству страха. Впору хватать все, что можно унести, и бежать куда глаза глядят из родного дома!

Да еще ветки эти… Отчего-то Алисе их царапанье по стеклу теперь напомнило о бренности человеческого существования — что-то было в этом поскрипывании тоскливое и безнадежное, как погребальный звон или пение монахинь…

Подруги некоторое время сидели молча, как будто пытались осмыслить сложнейшую философскую проблему. «Если не отвлечься немедленно, — подумала Алиса, — невесть до чего можно додуматься!» Она попыталась сменить тему разговора:

— Как, кстати, у тебя с Элайзой? Пристроила ее в объятия Роберта?

Елизавета мрачно кивнула и спросила, явно не желая возвращаться в реальный мир из своих гробниц и подземелий:

— Так что там было, в дедулиной комнате?

— Ничего. Призрак бродил, — отмахнулась Алиса, пытаясь перевести все в шутку. — Такой белый весь, в саване и веригах…

Словно в ответ на ее неуместную остроту, в дедулиной комнате что-то стукнуло. Алиса замерла, а Елизавета, вконец обессиленная бесовскими обстояниями, прошептала:

— Господи! Павлищева, и зачем я к тебе пришла ночевать?

Марго на эти зловещие звуки давно устала обращать внимание. «Наверное, мы тоже в конце концов к ним привыкнем и будем продолжать мирно дрыхнуть», — подумала Алиса с невыразимой тоской. Говорят, что люди, живущие в замках с призраками, начинают относиться к ним как к домочадцам.

— Надо сходить посмотреть, — предложила Алиса.

— Надо, — согласилась Елизавета.

Они переглянулись, посидели еще несколько секунд, но никаких стуков больше не повторилось, только акация продолжала скрипеть по стеклу.

Мысль, что они сидят себе как ни в чем не бывало, а в дедулиной комнате хозяйничает призрак, Алисе не понравилась, и она решительно поднялась:

— Пойдем!

— Куда? — ужаснулась Елизавета.

— Нельзя же этому привидению все позволять! Мало ли что ему в голову придет… Напакостит там, все переломает…

— Хорошо, если это призрак, — пробормотала Елизавета, покорно поднимаясь. — С призраком я еще как-нибудь договорюсь. Молитву прочитаю… А если бандит? Вряд ли на бандитов молитва действует.

— Нет, на них точно не действует, — согласилась Алиса. Чего-чего, а опыта общения с бандитами у нее было достаточно. Вокруг стояли бандитские особняки. И поэтому Алиса имела высочайшую честь быть представленной в бандитском свете.

— Тогда надо на всякий случай вооружиться. — Елизавета осмотрелась в поисках какой-нибудь достойной звания оружия вещи.

Алиса по привычке взяла свою «Эдду», Елизавета вооружилась старой лыжной палкой, и они понуро, мелкими шажками, двинулись навстречу страшной опасности, которая поджидала их за дверью дедулиной комнаты.

* * *

— Ни-ко-го…

Алисе показалось, что в интонации, с которой Елизавета это произнесла, сквозило не только облегчение, но и едва заметный оттенок разочарования.

— Тебе что, хотелось увидеться с призраком? — не удержалась она от язвительного замечания.

— Да нет, что ты, — заверила Елизавета. — Просто я думаю…

— А что тут думать, у нас обыкновенные, милые галлюцинации, — пробурчала Алиса. — Напились «Черного лекаря» — название-то какое сатанинское! — вот и стало мерещиться черт знает что… А это просто форточка брякнула. То ли дед окно не закрыл, то ли я форточку плохо заперла.

— А рожа? — с большим сомнением возразила Елизавета.

Про рожу Алиса уже успела забыть. Да и не относилась она к этой роже серьезно: скорее всего, Елизавете она приснилась.

— Что — рожа? Ветки сплелись, а тебе кошмар снился…

— Ну, во-первых, я и заснуть-то не успела, — запротестовала Елизавета. — Я до половины третьего делилась своим сексуальным опытом. Чтобы тебя завтра наш Зевс-громовержец не сильно распинал. Потом попила чаю, покурила и собралась спать. У меня, кстати, такое ощущение, что эта самая рожа там просто сначала таилась, ждала, когда я свет выключу… Потому что стоило мне это сделать, как вот она тебе, здрасте! Явилась не запылилась!

Последнее было сказано прямо в зловредное окно с таким выражением, что Алиса невольно обернулась, опасаясь увидеть рожу. Никакой рожи не было — Алисе явно не везло! Или Елизаветина рожа Алису избегала, или Елизавете это все-таки привиделось.

— А тут никакой древней чашки нет? — спросила Елизавета, оглядывая с пристрастием дедулину комнату.

— Какой древней чашки?

— Я-то откуда знаю, чего он недавно раскапывал? — ответила вопросом на вопрос Елизавета. — Скифской, например…

— А зачем тебе?

— Чаю хочу из нее попить, — сообщила она. Может, рожа эту чашку разыскивает…

— Ага, — согласилась Алиса. — Шастает у меня но саду древний скиф, потому что дедуля выкопал его чашку! Хочет свою чашечку назад получить. Ты, Лизка, явно помешалась на своих триллерах!

— Помешалась, между прочим, не я. А ты. Потому что я никаких древних скифов в виду не имела. Эта чашка стоит наверняка бешеные деньги, и рожа хочет ее у дедули притарить — а мы ему мешаем. То ты по дому мотаешься, то я разваливаюсь на диване…

— Между прочим, это мой дом, а не его, — заметила Алиса. — Если он не древний скиф, он на нашу чашку никаких прав не имеет…

— Так чашка есть? — наседала Елизавета.

— Нет никакой чашки, — отмахнулась Алиса. — Была ночная ваза, но дедуля ее отнес в краеведческий музей… Так что пусть твой скиф там разгуливает, если у него возникла надобность в ночном горшке!

— Повесь объявление, — посоветовала Елизавета. — Может, он от нас отстанет?

— Лиза! Никто тут не ходит! — взорвалась раздраженная Алиса. — Просто мы с тобой натуры художественные, склонные к фантазиям… — Алиса остановилась. Голос звучал громко, но неубедительно.

— Ну конечно, — кивнула Елизавета. — Я же не протестую. В конце концов, это твой дом, твой дедуля. Я даже могу героически посторожить тебя, пока он не вернется из своих исторических скитаний.

— Ты настоящий друг, — обрадовалась Алиса. — А то тут одной и впрямь неуютно… Ладно, — нашла она соломоново решение. — Давай наши споры оставим на утро. Завтра вставать рано, то есть вставать нам уже сегодня и легче совсем не ложиться…

— Ну уж нет, — отрезала Елизавета, — то я твою Мидленд обучаю сексу, то мне в окно рожи заглядывают, теперь ты предлагаешь до утра какие-то бдения устраивать! Спать я буду, пускай и микроскопически мало. Единственное, что я тебе хочу предложить, — давай ляжем в одной комнате. А в другой свет включим!

На этот раз Алиса ничего возразить не могла. Предложение Лизы показалось ей вполне разумным и заслуживающим внимания.

Так они и сделали: Елизавета перебралась к Алисе, в дедулину комнату, а в Алисиной комнате оставили включенным свет. Елизавета подумала и включила на полную мощность приемник, а занавески плотно задернула.

— Пускай он думает, что спать мы вообще не собираемся, — зловредным голосом проговорила она. — Собрались две подруги и развлекаются по полной программе… Вино пьют, музыку слушают. Вспоминают былые времена, когда небосклон был чист и светел и все бандиты сидели по тюрьмам. Не дождется он, когда мы угомонимся и дадим ему возможность украсть нашу скифскую вазу! И потом — с радио нам не страшно… Там музыку веселую передают…

Засыпать они должны были под музыку из «Х-файлов», которая не замедлила явиться, подобно призраку, и придала «ночи кошмаров» еще более загадочный и мрачный оттенок. Алисе стало немного не по себе, и она жалобно взглянула на Елизавету.

— Сейчас, — вздохнула Елизавета и перевела приемник на другую волну.

Раздался жуткий собачий вой. Алиса вздрогнула и прошептала:

— Собака Баскервилей…

— Что? У вас тут и торфяные болота неподалеку имеются? — ужаснулась Елизавета.

— Да нет, это микс на музыку из фильма… Я под нее точно не засну! От этой мелодии мне не по себе…

Алисино воображение немедленно нарисовало в окне морду, на сей раз собачью, с горящими глазами и зубами, и она вскрикнула. Лиза чертыхнулась, встала, прошлепала в соседнюю комнату, перевела приемник на какую-то станцию, специализирующуюся на отечественной попсе, и убавила громкость.

— Ради твоих драгоценных соседей со слабыми нервами, — проворчала она, устраиваясь рядом с Алисой. — Хотя, если подумать, именно рожа одного из твоих соседей и мелькала намедни в моем девичьем окне…