После завтрака мы решили пойти погулять.

Анна Ивановна велела нам без старших не купаться.

Об этом она могла бы и не говорить. Во-первых, дома мы занимались в бассейне. Я — год, а Костя — целых два года.

А во-вторых, мы не собирались залезать в их грязный пруд. Потерпим до города, а там можно будет на пляж сходить.

Мы закивали:

— Не, мы не будем!

Она говорит:

— И не ходите далеко.

Мы обещаем:

— Не пойдём!

Она поглядела на нас в сомнении и говорит:

— Отправлю-ка я с вами Пальму! И мне спокойней, что вы с провожатым, и Пальме радость. А то сидит на привязи — забыла, когда бегала…

Но если Пальма и забыла, то теперь сразу вспомнила, как бегают. Она так и летала мимо нас, вперёд-назад по улице. То скроется далеко впереди в облаке пыли, то уже мчится нам навстречу, громко дыша. Налетает на тебя со всей скорости, ты так и садишься в пыль. А она тычется в тебя, пасть открывает. Ты жмуришься от страха — и чувствуешь, как Пальма тебя вылизывает. А ты барахтаешься, поднимаешься кое-как, просишь: «Пусти!» — и вдруг видишь: нет её! Только что здесь была, а уже — только облако на дороге.

Моргнёшь — а Пальма уже навстречу по улице бежит, снова издалека — к тебе.

Улица была длинная, прямая — по такой только и бегать. Мы тоже немного пробежались, но с Пальмой нам было не тягаться.

Так мы — всё прямо, прямо — дошли до магазина.

У магазина на скамейке сидели несколько старушек. Они велели нам занимать очередь за ними: скоро свежий хлеб привезут. Но мы сказали, что нам только посмотреть, и вошли вовнутрь. А Пальма ещё побегать осталась.

В магазине стоял полумрак. Летали мухи. С потолка свисали жёлтые ленты, сплошь обклеенные мухами. Несколько мух сели мне на руки и коленки. Я согнала их, но они сразу же уселись снова. Так что всё время надо было подёргиваться, пока рассматриваешь, что там есть в магазине.

По левую сторону от входа громоздились консервы, мешки с крупой и бессчётное количество бутылок, в ящиках и на стеллажах, рядами. По правую сторону прямо на полу стояла коробка с мылом, рядом — деревянный ящик, полный гвоздей. В углу были горой навалены галоши. Висели ситцевые платья, стояли кастрюльки, чашки. На полке под потолком блестели стаканы и графинчики. И к этой самой верхней полке были пришпилены два белых банта, какие носят первоклассницы. Ну, знаете, такие — каждый размером с полголовы?

На всём этом хозяйстве была одна только продавщица. Худая и в очках (мы с Костей даже переглянулись: совсем как мы!).

Я хотела спросить чёрные шорты. Вечером мы бы зашли с мамой и купили. Но продавщица всё не замечала и не замечала нас. Она беседовала с какой-то женщиной, как будто никого кроме них двоих и не было. Женщина стояла, навалившись на прилавок — крупная, целая гора, втиснутая в обрезанные джинсы и в майку.

От женщины-горы остро пахло потом. Голова её была обвязана платком.

Я стояла рядом и думала, как не идёт ей платок. Неужто она никогда в зеркало не смотрится?

— Спрятала бы ты эту красоту, пока её не засидели мухи, — между тем учила крупная женщина продавщицу. — А то обидно будет, если такие банты мухи засидят.

— Но тогда их никто и не увидит, — возражала худая продавщица. — Кто же их купит, если их не будет видно?

— А их и так никто не купит, — предсказывала крупная женщина. — Кому их покупать? Детей-то — считай нет! Мой, да ещё Шурик Малинин, да Серёга Ужов. Все мальчики. Катька Малинина — так та невеста уже, ей помаду покупать, а не банты. И всё. Дети-то в деревне не больно родятся. Вырастут наши — кто останется?

Тут продавщица не согласилась с ней:

— Как так — детей нет? А Макар? Макарка? Про крестника забыла?

И гостья в ответ ей расплылась, заулыбалась:

— Да, как же, Макар, Макарчик, да, крестник мой… Но ведь он мальчик, ему банты незачем!

И тут же пустилась рассказывать:

— Знаешь ведь, Настасья, как так вышло, что он Макарка? Это уж я племяшей умолила, Юрку с Галкой, чтоб если мальчик, то назвали бы Макаром. В память моего Макар Михалыча…

Женщина громко всхлипнула.

— Да мне рассказывали, Наталья, — поспешно сказала продавщица. — И Валька Петрова у меня была, и баб Галя рассказывала, как ты к ним ходила…

Наталье видно, не понравилось, что её перебивают. Она шумно вздохнула и сменила тему.

— А банты всё ж таки ты, Настя, убери. Испортишь ведь. Мухи засидят, не отстирается.

И стала возмущаться:

— Понавезут вечно, что не нужно! Девочек нет — а банты привезли. Нет, чтоб сандалий привезти! У моего Лёньки сандаля порвалась. Он её ленточкой подвязывает. Видала, нет? Так ведь и ходит с ленточкой.

Настя предложила:

— А ты бы в Собакино сходила в магазин. Или в Кувакино. Там в универмаге обувной отдел…

Наталья махнула рукой:

— Без Лёньки-то не сходишь, обувь мерять надо. А Лёнька что ни день — с утра до ночи на работе. А бывает, там в хозяйстве у Михал Григорича и ночевать останутся, с Шуркой Малининым.

И тут же сообщила доверительно:

— Но и платит он хорошо, по совести, Михал Григорич…

Мы с Костей сами могли бы продолжить — рассказать, что неизвестному нам Лёне купили на заработанные деньги в прошлом году. Мы уже поняли, что это мама того мальчика, про которого Катя вчера горячо говорила: «Он не мой, не мой!» — и голос у неё прерывался. Всё совпадало. И отца звали Матвей Михалычем — а сейчас его больше нет. И… всё остальное.

Странное дело! В деревне что, положено всё подряд рассказывать — и друг про друга, и про самих себя?

Нам с Костей надоело ждать, и мы вышли из магазина. Никто так и не поинтересовался, что нам надо было.

Зато Пальма как нам обрадовалась! Она уже устала дожидаться, и теперь прыгала, как олень, на длинных ногах. И я, увидев её, сама не заметила, как тоже стала прыгать и хлопать в ладоши. А Костя закричал, как кричат индейцы:

— У-ва-ва-ва-ву!

Когда кричишь громко и хлопаешь ладонью по губам, так получается. Это сигнал индейцев, папа нам показывал. В детстве они играли так, папа с друзьями…

Тут же за ближним забором показалась женщина. Вышла на сигнал.

Спрашивает:

— Это вы, что ли, к нашей баб Ане приехали? К Анне Ивановне-то? Я слышала, у неё остановились городские…

И облокотилась о перекладину в предвкушении разговора.

Мне сразу стало тоскливо.

Тут Костя ей скороговоркой ответил:

— Приехали! К Анне Ивановне!

И, спохватившись, добавил:

— Здравствуйте!

Схватил меня за руку — и мы бросились вперёд по улице.

Пальма — за нами.

Но, конечно, она сразу вырвалась вперёд.