Нe знаю, зачем берусь за эти заметки. Множить и без того обширную литературу о «Гамлете»? — По-моему, занятие это бессмысленно и даже вредно. Столько уже о «Гамлете» написано, так каждый автор стремится присвоить право на единственную истинность своего взгляда на трагедию Шекспира, что продолжать и дальше эту путаницу нет, кажется, никакого резона, тем более, что сам я в этом отношении не более безгрешен, чем все остальные интерпретаторы.

Но ведь поставлен спектакль! Поставлен и уже умер. Ему отдано несколько лет жизни, масса сил, а показать его не удалось даже большинству из того узкого круга людей, кого люблю, кому верю, с кем хочу говорить. А найденное в пьесе кажется почему-то таким важным и ценным, что похоронить его вместе со спектаклем нет сил. И бесконечным повтором приходят на память слова из замечательной статьи И.И. Соллертинского: «Гамлет Шекспира 1603-1604 годов и мифы о Гамлете XIX столетия – далеко не совпадающие явления. Гамлетизм не есть Шекспирово изобретение. Он происхождения значительно более позднего времени./…/Советские постановщики, обращаясь к Шекспировой трагедии, должны освоить подлинного Гамлета, а не последующий европейский миф о нем. Этот подлинный, незамутненный позднейшими интерпретациями Гамлет, которого создал гениальный английский драматург, является более жизненным и полнокровным, нежели бледные отражения его облика в философствующих умах комментаторов».*

Какой же он, этот подлинный Гамлет? – Мне кажется, что я увидел его. Пусть не узнал, что-то до сих пор не понял, но увидел! Не скажу, что открывшаяся картина оказалась очень привлекательной, напротив мне показалось, что я заглянул куда-то, куда обычно проникать не полагается, увидел нечто такое, от чего лучше было бы стыдливо отвернуться. Но и красоты открылись неизведанные. И, главное, появилось ощущение, что все увиденное – Правда!

Так что же, молчать?

Кроме того (и это, может быть, самое важное) – метод исследования, позволивший пробиться, как мне кажется, к первооснове трагедии, вполне универсален; пользуясь им, многое можно понять и в других вершинах мировой литературы, до сих пор воспринимаемых нами сквозь призму всяческих концепций и истолкований, а отнюдь не в их первозданной прекрасной и живой подлинности. Уже одно это стремление внедрить метод действенного анализа в практику литературо-,театро-, и прочих «ведений» – может послужить каким-то оправданием моей безнадежной попытки включиться в тысячеголосую полемику о смысле и загадках Шекспировой трагедии…