Сентябрь 1397 года, Германия.

За те несколько месяцев, что Курт не был в тренировочном лагере, изменилось многое. Первая перемена была замечена им во время пробежки, и впрямь устроенной Хауэром после трапезы. Дорожка вокруг монастырского корпуса, и прежде не отличавшаяся ни ровностью, ни прямизной, обзавелась еще и парой ям, плохо видимых из-за травы и земляных холмиков, а потому выныривающих навстречу неожиданно. Наследник, за время своего пребывания в учебке уже имевший возможность изучить маршрут, готовился к каверзам ландшафта загодя, собираясь, как пес перед прыжком, задолго до очередного взгорка или провала. К немалому своему облегчению, Курт ни разу не сверзился ни в одну из ям и не скатился ни с одной из насыпей, каковой casus был бы весьма некстати, учитывая неотвязно следующего за наследником, а стало быть, и за ним тоже, барона Ульбрехта фон унд цу Редера. К чести самого охранителя жизни юного принца следовало заметить, что отставал тот ненамного. Некоторое время выдержав умеренный темп, Курт, которому уже начал прожигать затылок пристальный телохранителев взгляд, поддавшись какому-то ребяческому азарту, прибавил ходу, навернув два круга, пока Фридрих с бароном завершали один, и встретил их на плацу подчеркнуто безмятежным, скучающе сидящим на одном из камней, повсюду набросанных по тренировочной площадке. Некоторым утешением императорскому вояке должно было служить то, что Бруно пришел лишь чуть раньше, ненамного, но все же отстав от своего начальства. Хотя, если взглянуть на ситуацию совсем уж непредвзято, то помощник, по большому счету, проиграл барону — тому, все же, приходилось подлаживать ритм под шаг принца, и неведомо было, какие показатели смог бы выдать фон Редер, не виси на нем его подзащитный.

Глядя на то, как наследник, со свистом дыша, валится коленями в прошлогоднюю истоптанную траву, Курт невольно усмехнулся, припомнив самого себя семь лет назад — здесь же, в таком же точно виде. Правда, тогда майстер инквизитор наматывал по десять-двенадцать кругов ежедневно, императорский же отпрыск грозился отойти в мир иной после семи. Однако, если сделать скидку на возраст и отсутствие подобных нагрузок в прошлом, приходилось признать, что он не безнадежен.

— Па-адъем, — скомандовал Хауэр непререкаемо, и принц мотнул опущенной головой:

— Не могу…

— Это по-богемски? — уточнил инструктор едко. — Что-то слово незнакомое.

Барон зыркнул на него ожесточенно, однако промолчал, косясь в сторону Курта и пытаясь дышать ровно.

— Подъем, — повторил Хауэр, и на сей раз наследник послушно поднялся, упираясь в землю подрагивающими руками.

— Я пытаюсь не перечить, — проговорил Фридрих, задыхаясь, — однако тайна этого действа от меня ускользает, майстер Хауэр. Для чего мне обучаться гонять по полдня?

Хауэр тихо хмыкнул, бросив на Курта насмешливый взгляд, словно призывая его взглянуть со стороны на себя самого, каким он был семь лет назад, и вздохнул:

— О, Господь милосердный… Для кого я здесь читал лекции два месяца? Для ворон, как святой Франциск?

— «Озарение», — буркнул Фридрих недовольно, пытаясь держать себя прямо. — «Дыхание»… Дыхание в бою другое. А это — что-то бессмысленное. Ну, положим, я научусь бегать целый день, и что же мне с того? Быть может, бойцам зондергруппы это пригодится, не знаю, но мне…

— А, — протянул инструктор саркастически. — Будущему Императору зазорно перемещаться на своих двоих?

— Да не в том дело, — возразил наследник нетерпеливо, — просто — к чему? Ну, например?

— Пример, — кивнул Хауэр с готовностью. — Ваш замок захвачен, стража перебита, конюшни сожжены, родня в плену. Что вы станете делать? Правильно, Ваше Высочество: до ближайшего союзника драпать ножками. Через овраги, колючки, ручьи и грязь. А за спиной — погоня, потому драпать вы будете быстро и долго.

— Я бежать не стану, — бросил тот оскорбленно, и Хауэр кивнул с подозрительной торжественностью:

— Вот это правильно. Это по-королевски. С размахом. Пасть смертью храбрых на развалинах родового гнезда… Когда-нибудь в будущем какой-нибудь миннезингер сваяет пронзительную балладу о несостоявшемся Императоре, героически погибшем, но не поправшем бла-ародных рыцарских понятий. Так?.. Не так, — сам себе ответил он, когда Фридрих лишь поджал губы, промолчав. — Потому что к власти придут враги, и вас забудут, как вчерашний снег, и пришедшие вместо вас сложат баллады о себе. Вашей же памяти достанутся насмешки и ложь. Посему — вы, Ваше будущее Величество, будете бежать, будете прятаться, увиливать от драки, если придется, но — выживать, дабы не оставить Империю без правителя и не попрать чаяния десятков тысяч ваших подданных. А для выживания лишних умений не бывает. Вот он, ваш кумир, пусть скажет — я прав?

— Ты прав, — подтвердил Курт серьезно.

— Могу привести вам по десятку подобных примеров на каждое из ваших занятий, — продолжил инструктор, — однако понапрасну слов тратить не стану. Просто поверьте в то, что я знаю свое дело. Мне доверяют себя лучшие люди Конгрегации, в конце концов, и что ж — вы полагаете, что все они настолько тупы, чтобы из года в год приезжать сюда за моими тупыми советами и наставлениями?

— Нет, — вынужденно признал Фридрих, сумев, наконец, распрямиться, но все еще дыша тяжело и сипло. — Просто я хотел бы понимать смысл того, что делаю. Иначе не привык.

— В чем смысл существования человека на земле? — немедленно отозвался Хауэр, и тот, нахмурясь, переспросил:

— Что?

— Я, вроде, выразился по-немецки; уж прошу прощенья, иным наречиям не обучен.

— Это переходит все границы… — начал фон Редер недобро, и наследник вскинул руку, оборвав:

— Ульбрехт!

— Так в чем смысл человеческой жизни, Ваше Высочество? — повторил Хауэр настойчиво; тот пожал плечами с плохо скрытой растерянностью:

— Не знаю.

— Так отчего б не пойти да не удавиться? — предложил инструктор доброжелательно. — Если уж в ваших привычках не делать того, смысла чего не понимаете, что ж все еще живете на белом свете?

— Хорошо, — явно начиная злиться, кивнул Фридрих, скосившись в сторону Бруно. — Тогда так: смысл существования человека в достижении Царствия Небесного. Вот рядом с «моим кумиром» инквизитор-священник, пусть подтвердит. А это в жизни смысл неплохой, верно?

— Верно, — согласился Хауэр без запинки. — Отличный смысл. Прекрасная цель существования для христианина, а тем паче для христианнейшего из правителей. А как достигается Царствие Небесное?

— Знал бы — уже, наверное, достиг бы.

— Надеюсь, ваше неведение продлится еще долго — вы нам нужны на нашей грешной земле; что, вообще, за необъяснимые самоубийственные наклонности у будущего Императора?.. Итак, вы не можете сказать, что должен сделать человек, дабы угодить к Господу Богу в чертоги.

— Не могу, — согласился Фридрих, явно с трудом сдерживая раздражение: то, что инструктор своими внезапными проповедями готовит ему подвох, он явно понимал, но не мог увидеть или угадать, в чем заключается его каверза. — Но могу спросить совета — у уже мною упомянутого священнослужителя в должности помощника инквизитора.

— Замечательно, — одобрил Хауэр. — Это тоже очень по-королевски. Весьма разумно пользоваться услугами советников, когда самому ничего не приходит в голову или надобно переложить на другого ответственность за неверное решение… Так что ж должен сделать человек, дабы достичь Небесного Царствия, Хоффмайер?

— Что бы я ни ответил, — предположил Бруно с усмешкой, — из моих слов вы в любом случае сделаете нужное вам заключение. Вы его сделаете, даже если я промолчу, так, Альфред?

— Вывод? отвечай.

— Ну, хорошо… Скажем так. В течение своего земного бытия человек должен стать лучше, чем был. Или, точнее, это действие постоянное — завтра становиться лучше, чем был вчера.

— Вот, — удовлетворенно заметил инструктор, и Фридрих с подозрением нахмурился. — Точней и не выразишься; что тут скажешь — инквизитор…

— Извините, Ваше Высочество, — развел руками помощник, обратившись к наследнику. — Не моя вина, если он вывернет эти слова в угодную ему сторону. Вы сами спросили совета.

— Учтите это на будущее, — поддержал Хауэр, — прежде чем обращаться за рекомендациями к кому попало: в будущем дело может оказаться куда серьезней, нежели пререкания с наставником… Итак, вы согласны с таким убеждением?

— Что бы там вы ни выдумали, майстер Хауэр — да.

— Просто превосходно. Убеждение отменное. Всецело с ним согласен.

— Это настораживает, — чуть слышно пробормотал Фридрих.

— Человек, который себя не совершенствует, не желает совершенствовать — не человек, так, тварь, словесная, но безмозглая. Здесь — согласен. Человек должен становиться лучше… в чем?

— Во всем.

— «Во всем»! — повторил наставительно Хауэр, торжественно вскинув палец. — Первым делом — в том, к чему его приставила судьба.

— Судьба приставила меня быть пятым ребенком в неимущей семье, — возразил Бруно. — Если б я совершенствовался в этом, сейчас сделал бы неплохую карьеру грузчика. Или попрошайки.

— Ваш первый союзник, — сообщил инструктор доверительно, кивнув в сторону Бруно. — Если б ты в своем status’е совершенствовался, Хоффмайер, карьеру сделать мог бы какую угодно. Ты не путай задачи, которые ставит судьба перед тобою, и препятствия, которые она возводит, дабы ты, их преодолевая, становился лучше. Ты, собственно, и стал. И карьеру сделал; посему не лезь и не смущай неокрепшую юношескую душу. Итак, Ваше Высочество, ваш внезапный советник и сторонник, будучи горожанином, должен был выжать из этого все, что было возможно, и идти дальше. Как он и сделал.

— Не по своей воле, — возразил Бруно, и Хауэр покривился:

— Нашел чем гордиться… Столь почитаемый вами Молот Ведьм, волею судьбы оказавшийся в инквизиторских рядах, также себя усовершенствовал и достиг многого. Не достиг бы — вы бы о нем не услышали. Я, будучи некогда также горожанином, тоже усовершенствовался в собственной жизни, выбрав одну из сторон этой жизни — стал солдатом, а став солдатом, стал лучшим солдатом в городе. Теперь, смею утверждать, я один из лучших в Империи. Да, не самый скромный. Согласно вашей логике — мне еще есть над чем работать. Вы же, оказавшись voluntate Dei в очереди на престол, в той же степени обязаны совершенствовать себя. Во-первых, как будущий управитель, то есть — все эти манеры при встречах, дабы неверным движением не спровоцировать войны, понятия о взаиморасчетах и пересечении интересов, о законотворении и прочая. Во-вторых — как будущий главнокомандующий. То есть — труды о стратегии, размышления о тактике и вообще умение руководить многотысячной ордой вооруженных головорезов. А в-третьих, Ваше Высочество, даже не будь вы Вашим Высочеством — вы воин. Не теперь, так в будущем. И, как бы ваша судьба ни повернулась, а это умение, умение быть бойцом, пригодится уж точно. А значит, умение это вы должны в себе воспитывать и совершенствовать, должны выжать из себя все, на что только способны, развить до предела всё, что имеет хотя бы и стороннее отношение к этому навыку.

— К примеру, беготня по оврагам? — не столь уверенно, как прежде, уточнил Фридрих, явно возражая уже из принципа, и Хауэр кивнул:

— Ну-ка, пробегитесь мысленным взором по героическим легендам. Не по тем балладкам, где страдания о замужней полюбовнице, а по другим, где кровь, мясо и смерть. Было такое, чтобы герой предания, когда падет его конь, сказал — «вот незадача; пойду-ка я домой»? Можно вообразить, чтоб, плюнув на конский труп и таки добежав до места битвы, Роланд упал бы на четвереньки и подох от остановки сердца? Нет, он перевел бы дыхание и пошел бы драться. Не валясь с ног и не жалуясь.

— В легендах, — напомнил тот. — В преданиях.

— Любопытно, — нехорошо ухмыльнулся инструктор. — Сейчас я услышал сомнения в правдоподобии, но уже не в нужности «дурацкой беготни».

— Когда я был в академии, — заговорил Курт, и взгляды обратились к нему. — Когда я был в академии, — повторил он, — с нами приключилась странная история. Мы провели там всего несколько месяцев, уже немного пообвыкли и к самой академии, и к наставникам, и к друг другу, уже несколько перебесились и успокоились, но все-таки еще не втянулись в жизнь, где никуда не надо было идти, бежать, с кем-то драться и влезать в неприятности ради добычи пропитания… Мы тогда еще не знали, к чему нас готовят, и просто послушно исполняли все веленное — учились, чему сказано; кто-то послушно, кто-то не очень, но жизнь все-таки как-то утихла. Словом, настал день, когда один из нас понял, что попросту скучает. Однажды он нашел в саду кусочек проволоки — видимо, деталь от инвентаря или… Бог знает, как она туда попала. Не кольчужная, а тонкая, чуть толще струны. И вот тот парнишка — просто так, со скуки — взломал замок на двери рабочей комнаты отца Бенедикта. Академия тогда только-только была на начале становления, не хватало людей, мало было охраны; да и отец Бенедикт, как мне кажется, еще не вполне представлял, чего от нас можно ждать. Парнишка, пробравшись в комнату, как трофей прихватил с собой старую чернильницу. Потом он просто выбросил ее в окно, в заросли, когда налюбовался. Взлом обнаружили. Устроили дознание и в конце концов выяснили, кто виноват. Однако моего сокурсника не наказали, не заперли в карцере, не всыпали ему хотя бы розог… Дело в том, что отца Бенедикта не было в комнате всего несколько минут, и успеть за такое время вскрыть, а потом закрыть замок обратно при помощи старой проволоки… Отец Бенедикт сказал так: «Я отсчитаю две минуты. Если успеешь за это время повторить свой трюк — наказание отменяется».

— И? — уточнил наследник; Курт усмехнулся:

— Повторил. К нашему удивлению — заслужив похвалу. А потом отец Бенедикт сказал нам, что теперь этот парнишка будет учить нас всех искусству взлома. Мы тогда были… так сказать, в некоторой растерянности. А если прямо — попросту были ошеломлены. Но делали, что велено, как и прежде. После мы узнали, кем нам предстоит быть… А спустя много лет это умение спасло мне жизнь. Вот так-то. Спросите, для чего была сия притча?

— Сдаюсь, — кивнул Фридрих, вскинув руки. — Любое умение может сгодиться; майстер Хауэр, признаю, что ошибся. Вы победили.

— Такие слова, — с внезапной серьезностью проговорил Хауэр, — порою хуже смертельного удара. И я учу вас, Ваше Высочество, для того, чтобы в будущем вам больше никогда и ни перед кем не довелось их произнести.

— Я понимаю, — не сразу отозвался наследник. — И снова вынужден признать, что вы правы.

— Итак, — с прежней насмешкой подытожил инструктор, — вывод следующий. Развитием иных способностей, необходимых вам ввиду вашего общественного положения, займутся или занимаются другие. Я делаю вас воином. Именно под моим руководством вы будете совершенствоваться в этом, будете разучивать каверзные нерыцарские приемы, упражнять мускул, развивать реакцию, скорость и выносливость, а значит, становиться завтра лучше, чем сегодня, что непременно приведет вас к Царствию Небесному. То есть, Ваше Высочество, коли уж вы отдышались — по тропке, еще круг, к райским кущам бегом — марш!.. А вы какого расселись, господа дознаватели? — с неподдельным удивлением поинтересовался Хауэр, обратившись к Курту с помощником. — Встали и бегом. Бегом! — подстегнул он сурово, когда указание было выполнено не сразу.

Собственно говоря, отлынивать Курт и не намеревался — и без того присутствие высокого гостя сделало сегодняшнюю тренировку скорее небольшой разминкой; dromos подле главного корпуса, невзирая на новоприобретенные трансформации, проходился легко, не в малой части просто потому, что сегодня Хауэр не навесил на своих подопытных тяжелые дорожные мешки с добром, как это бывало обыкновенно. Вероятно, по его мнению, принц до этой ступени еще не поднялся, а Курту и Бруно по этому поводу просто не было сказано ни слова. Судя по всему, присутствию господ конгрегатов на этих занятиях инструктор, что бы там он ни говорил, отводил роль скорее развлекательную, уже смирившись с тем фактом, что их пребывание в учебке пропадет втуне, а посему Курт, обойдя прочих, прибавил шагу и ушел далеко вперед, уже не рисуясь перед фон Редером, а попросту пытаясь не прохлопать день уж совсем впустую. Оставалась надежда на то, что юный наследник отцепится от него хотя бы ненадолго, и можно будет, наконец, уже серьезно заняться собою самим…

Назвать майстера Гессе общительным мог только человек с непомерно развитой фантазией или монах-молчальник, и это вынужденное пребывание в компании наследника с обязательными беседами, говоря по чести, раздражало. Любопытство, имевшееся изначально, уже было удовлетворено — за последний час он выяснил, что Фридрих фон Люксембург не отличается заносчивостью, наделен любознательностью и неглуп; однако заинтересовать собою настолько, чтобы к его обществу имелся искренний интерес, наследнику не удалось, и ничем особенным из тысяч таких же подростков он не выделялся. В его пользу говорил разве что один факт — высокопоставленный отпрыск, кажется, понимал, что своим произволом рушит его планы, и не пребывал в уверенности, будто лицезрение его светлой особы есть само по себе за то награда. Когда не требовалось смотреть под ноги, Фридрих, по его мнению незаметно, косился в сторону майстера Гессе, пытаясь отследить его настроение и, кажется, ища одобрения своим усилиям. Нахваливать принца Курт, однако, не стал бы, даже если б от его потуг и была существенная отдача, и в этом он был вполне солидарен с Хауэром, поливающим своих подопечных бранью, но весьма скупым на дифирамбы: практика показала, что излишняя похвала зачастую расслабляет и может свести на нет усилия многих месяцев. Поэтому по завершении круга на ожидающий взгляд наследника он отреагировал, лишь сподобившись на одобрительный кивок, пытаясь предположить, сколько еще времени инструктор намерен уделить юному Фридриху и есть ли шанс получить его в свое распоряжение хотя бы на час хотя бы к вечеру.

Пробежка завершилась не подле плаца — Хауэр ожидал их чуть в стороне от тропки, вьющейся вокруг монастырского корпуса, возле невразумительных строений, каковые также относились к числу новаций, в прошлое посещение Куртом еще не виденных. Точнее сказать, эти стены, испещренные нишами, гладкие, как стекло, или кривые и отвесные, он видел и даже испытывал, однако тогда они были ниже, их было меньше, и форма каменных и деревянных конструкций была не столь изощренной.

— Ты достроил полосу препятствий, — констатировал Курт, осматриваясь, пока наследник, согнувшись пополам и упершись в колени дрожащими ладонями, восстанавливал дыхание. — Вышло занятно.

— Да, — с заметной гордостью окинув взглядом возведенные длинным извилистым поясом постройки, кивнул Хауэр. — Кое-что переделал, что-то усовершенствовал, что-то изменил; вышло неплохо… Не растерял еще навык? Испытаешь?

— С каких это пор ты интересуешься мнением подопытного перед тем, как дать ему задание? — усомнился Курт, и тот изобразил оскал, отдаленно напоминающий усмешку:

— Дать иллюзию свободы, а после наподдать по почкам и погнать вперед; неплохое развлечение за неимением других… Разумеется, я не спрашиваю. Я приказываю. Ты исполняешь. К слову, Хоффмайер, и ты тоже.

— Не думаю, что сегодня я для этого в форме, — возразил Бруно, оттопырив полы длинной потрепанной рясы. — Аd verbum.

— В той, в той, святой отец, — злорадно ухмыльнулся инструктор. — Как раз в той самой, что надо. Враг не станет выжидать момента, когда тебе взбрендит разоблачиться; и если за тобою, одиноким и безоружным, погонится вооруженная орава в городских закоулках, удирать от них ты станешь в том виде, в каком они тебя застигнут, то бишь, путаясь ногами в этом мешке.

— Предполагалось, что здешнее обучение должно сделать из Его Высочества воина, — пренебрежительно покривившись, вновь заговорил фон Редер, и Хауэр показно закатил глаза. — Однако, я вижу, первостепенное значение здесь придается тому, как наилучшим образом убежать от драки.

— Предполагалось, — ровно выговорил инструктор, не оборачиваясь, — что мне решать, с кем, что и как должно сделать здешнее обучение, и для тех, у кого нелады с памятью, все сие было закреплено в письменной форме. Первостепенное же значение я придаю тому, как научить остаться в живых. Жизнь и настоящая война — это вам не рыцарские песенки и сказочки, господин барон, и в красивой смерти практического толку мало.

— Вы хотите сказать, майстер инструктор, что я во всю свою жизнь лишь отсиживался на пирах? — уточнил тот угрожающе, и Хауэр равнодушно передернул плечами:

— Почем мне знать?.. Итак, Ваше Высочество, — обратясь к Фридриху, все еще тяжело переводящему дыхание, подытожил он, — вы первый. Помните свою вчерашнюю ошибку?

— При приземлении не напрягать коленей, — произнес тот с усилием, ладонью отирая взмокшее лицо, и инструктор оборвал:

— Это пустяки и частности. Вспомните основное.

— Расслабиться, — болезненно поморщась при взгляде на постройки впереди, вздохнул Фридрих. — Не просчитывать загодя путь.

— Ну, хорошо, Бог с ней, с теорией, — обессиленно отмахнулся Хауэр. — Просто идите и сделайте это. Дабы не коробить рыцарской души господина барона, вообразим, что вы не убегаете, а гонитесь — к примеру, за чересчур прытким любовником своей будущей супруги. Он вон там, далеко впереди, бежит, посмеиваясь и на ходу подтягивая штаны… Вперед, Ваше Высочество. Не то уйдет.

— Подождет ваш прыткий любовник, — возразил фон Редер, отстранив наследника с дороги, махнул рукой одному из двоих телохранителей, до сего момента молча переминавшихся в сторонке, и тот, кивнув, направился к возведенным Хауэром закоулкам.

— Ульбрехт, — укоризненно протянул Фридрих, — всему есть свои пределы. Вы впрямь полагаете, что где-то там, за стеной, притаился наемный убийца с кривым ножом?

— В том, что касается вашей безопасности, главный я, — отрезал барон. — Нарочитой грамоты у меня нет, однако вам и без того известно, Ваше Высочество, что в этом вопросе перечить мне не следует и не имеет смысла.

Наследник поджал губы, снова смущенно скосившись в сторону майстера инквизитор, и Курт передернул плечами:

— Forte scutum salus ducum.

— Вы тоже думаете, майстер Гессе, — уточнил Фридрих скептически, — что здесь мне может что-то угрожать?

— Безопасных мест нет на земле, — кивнул Курт и, подумав, докончил: — Разве что под землей. В могиле уже точно никто не причинит вам вреда.

— Типун вам на язык, — зло бросил фон Редер, тайком крестообразно сложив за спиною пальцы, и Курт вздохнул с напускным состраданием:

— Superstitiosa sollicitudo sponte terrorem adjicet.

— Намерены предъявить мне обвинение, майстер инквизитор? — угрюмо поинтересовался тот, и наследник шагнул вперед, чуть повысив голос:

— Ульбрехт!

— Не стоит умничать, — словно не услышав его, посоветовал фон Редер с откровенной угрозой, — изрекая сентенции, каковые я, по вашему мнению, не в силах осмыслить. В моих руках побывало не только оружие, и прочесть я умею не только немецкую надпись на гербе. Так, к сведению. Et de lingua effrenata, господин дознаватель, veniunt incommoda multa.

— Lingua est bostis hominum, — благодушно согласился Курт, и наследник, кивнув на возникшего из-за ближайшей каменной стены телохранителя, прервал, не дав ему продолжить:

— Ваш inspector возвращается, Ульбрехт, не залитый кровью и не волоча за собою труп. Полагаю, это означает, что путь безопасен?

Тот не ответил, лишь одарив майстера инквизитора еще одним убивающим взором, и Хауэр приглашающе повел рукой, предпочтя произошедшей перепалки не заметить:

— Прошу вас, Ваше Высочество. Наш гипотетический любовник уже миновал пару кварталов.

Фридрих помялся, оглядев возвышающиеся перед ним препятствия, глубоко переведя дыхание, расправил плечи, встряхнул руками, пытаясь расслабить мышцы, и инструктор нетерпеливо подхлестнул, весьма ощутимо пихнув его в спину:

— Вперед!

На то, как его новый подопечный преодолевает первую стену, Хауэр смотрел, морщась, точно от зубовной боли. Не сказать, чтоб принц неуклюже шлепался наземь и нескладно карабкался по отвесу, однако и скорость, и слаженность движений оставляли желать лучшего.

— Знаю, — не дав инструктору произнести ни слова, сказал Фридрих недовольно, возвратившись к старту, и прижал к губам ладонь с короткой неглубокой ссадиной. — Плохо.

— Безобразно, — возразил Хауэр и, тяжело вздохнув, проговорил с расстановкой: — Вы, Ваше Высочество, не только будущий Император — вы уже властелин. Вы царь природы. Человек. Так почему, скажите мне на милость, мертвый камень и струганое дерево руководит венцом творения? Нельзя подлаживаться под окружающее — сквозь него надо просто идти; если окружающий мир мешает и нет возможности устранить помеху — ее надо просто игнорировать. Ведь не подбираетесь вы кошкой всякий раз, когда надо перешагнуть ветку, лежащую поперек дороги? Не сжимаетесь в комок, чтобы перескочить лужицу на мостовой?

— Боюсь услышать в ответ очередную отповедь, — пробормотал Фридрих, — однако замечу, что стена в полтора роста без единой вмятины или выступа — не лужа и не ветка.

— Потому что вы смотрите на нее как на гладкую стену в полтора роста высотой.

— Она станет веткой, если я посмотрю иначе? — саркастически уточнил Фридрих. — Думаю, такие чудеса мне не под силу.

— Она останется стеной, — строго возразил Хауэр. — Останется. Там останется, за спиною. Чему, по-вашему, я пытаюсь вас научить, принуждая скакать через эти препятствия? Чего хочу добиться? Чтобы вы сумели вскарабкаться на Арский ледник и установить там знамя Императора на зависть всем? Я пытаюсь, Ваше Высочество, научить вас слышать, видеть и чувствовать себя самого. Говорю это уже в сотый раз: прекратите думать. Вам это вредно. За вашими мыслями не остается места действию.

— Невозможно не думать, когда пытаешься решить вопрос, каким образом, и не зубами ли, удержаться за ошкуренные доски, майстер Хауэр.

— Возьмите кошку, — предложил тот, и, повстречав вопросительный взгляд, пояснил: — К примеру. Возьмите кошку и швырните ее в воздух. По-вашему, она будет думать, когда развернется и приземлится на лапы? По-вашему, волк думает, как выкручиваться на поворотах, когда петляет вслед за зайцем?

— И что характерно, — заметил Фридрих недовольно, — заяц не думает тоже. Когда бежит по колее впереди коня, пока его не затопчут, не догадываясь свернуть в сторону.

— Думает, — не запнувшись, возразил Хауэр. — Он думает, что колея — это нарочная тропка, предназначенная для того, чтобы по ней бежали; заяц делает неверные выводы, и это его губит. Тело неверного вывода сделать не может. Именно когда натуральные инстинкты затмеваются попытками рассуждать не к месту — тогда и наступает поражение. Забудьте думать, Ваше Высочество, и отпустите тело на волю, дайте свободу всему, что заложено в нем Господом Богом еще от рождения. Оно само все знает, ваша натура сама за вас решит, что и как надо сделать, не мешайте ей неуместными умствования и расчетами — непременно ошибетесь.

— Послушайте, майстер Хауэр, — явно всеми силами сдерживая раздражение, поинтересовался наследник, — а эти беличьи скачки вообще кто-то, кроме вас, может повторить?

— Стало быть, того факта, что это могу я, вам недостаточно, Ваше Высочество? Коли уж вы такой охотник до размышлений над основами всех явлений — поразмыслите о такой простой вещи: по логике, у вас это должно выходить куда легче. Вы юноша, почти втрое меня младше, а стало быть, ваши мышцы и суставы гибче, что должно способствовать наилучшему исполнению всех этих сложных трюков.

— И тем не менее, — упрямо заметил Фридрих, — если судить по реакции отца Бруно, вы единственный, кому удается взлететь на гладкую стену и на лету проскользнуть в щель размером с лисью нору. Не думали о том, что другим это просто не под силу?

— И это мой будущий правитель, — сокрушенно качнул головой Хауэр. — Человек, который полагает, будто ему не по силам сделать то, что делает другой простой смертный. А где же хваленая рыцарская гордость, Ваше Высочество? Где превосходство благородной крови над плебеем?

— А я полагаю надменность грехом. Contritionem praecedit superbia et ante ruinam exaltatur spiritus.

— Кто сказал вам, что сегодня у нас урок латыни и Закона Божия? — нахмурился Хауэр. — Меня сейчас мало интересуют ваши познания в притчах, Ваше Высочество, и вот что я вам скажу: попрошу не выдавать леность и страх за скромность.

— Страх? — оскорбленно переспросил наследник, и тот кивнул:

— Он самый. Вы боитесь опозориться и лишний раз сделать что-то не так, как должно. Не будь при вас ежеминутной охраны, я разрешил бы эту задачу просто — я закрыл бы глаза на вашу слабость и оставил бы вас здесь упражняться в одиночестве часа на два-три, однако приходится работать с тем, что мы имеем. Придется позориться, придется падать, раниться, подниматься и идти дальше. Поверьте, я навидался такого, что никакая ваша оплошность не станет для меня чем-то небывалым. Рассказывать о ваших провалах я тоже не стану, и господин барон, я полагаю, также не намерен сплетничать. И — да, лень. Для того, чтобы суметь сделать то, что делаю я, надо лишь поставить себе цель и идти к ней. Это просто, Ваше Высочество. Сложно, но просто.

— И многие с вами согласны?

Хауэр помедлил, глядя на своенравного ученика так, словно тот высказал сомнение в целомудрии Девы Марии, и, вздохнув, окликнул:

— Гессе? Покажи-ка Его Высочеству, кто еще согласен со мною. Дабы не быть голословным, — пояснил он, когда Курт, молча кивнув, отстранил с пути помощника, подступив к старту. — Бегите за ним, Ваше Высочество, вдоль полосы, и смотрите внимательно. Смотрите и учитесь.

— После такой пропаганды будет совестно шмякнуться в грязь у одной из этих стенок, — усмехнулся Курт, понизив голос. — Господин фон унд цу меня с дерьмом смешает.

— Отличный стимул, чтобы пройти чисто, — хмыкнул инструктор и, шагнув ближе, сообщил уже едва слышно: — Она проходит за двадцать шесть секунд. В обе стороны. Возьмешься переплюнуть?

Курт молча поджал губы, смерив взглядом высоту ближайшей стены, и, не ответив, сорвался с места, с ходу одолев первую преграду одним прыжком.

В прошлые визиты в учебку все еще возводящаяся полоса придуманных Хауэром препятствий была в преодолении и проще, и сложнее. Проще было перебрасывать себя через недостроенные каменные кладки, но сложнее было нырять с разбегу в узкие проемы; сейчас преграды стали выше, и это добавляло сложностей, но в тесные окошки и щели тело проскальзывало уже привычно легко и свободно. Расставаясь с ним после очередного курса тренировок, Хауэр всегда говорил одно и то же, и Курт давно уже осознал, что это напутствие не было шуткой или оборотом речи для вящего эффекта. Напутствие звучало коротко: «Вернешься хилей, чем вышел отсюда — пеняй на себя». Попенять пришлось лишь однажды, но этот урок запомнился ему навечно. Теперь, покидая лагерь Хауэра, Курт проводил свободное время не единственно за книгами и не в разглядывании паутины под потолком, зная, что за утерянные навыки придется расплачиваться не только в возможной стычке с противником, но и здесь, в этом чистилище, где безраздельно владычествовал старший инструктор зондергрупп. И, если откровенно, сложно было сказать, кто, враг или наставник, оказывался требовательней…

Впереди возникла гладкая, как стол, деревянная преграда локтя на два выше него, с одной узкой лазейкой на уровне колена — ее прежде не было; долю мгновения Курт колебался, выбирая путь, и, предпочтя не рисковать, уперся ногой в край прорубленного в досках отверстия, подпрыгнул, ухватился за кромку стены и, подтянувшись, перебросил себя на ту сторону. Можно было бы, не замедляя хода, проскользнуть в отверстие, однако меч создавал риск позорно застрять, точно баран в заборе, или по меньшей мере застопориться, зацепив края лаза гардой или ножнами. Хауэр подсчитывал не только ошибки, но и мгновения, да и в собственном мозгу назойливо застряли эти самые двадцать шесть секунд, превзойти которые, похоже, уже не удавалось — на вольные эксперименты вроде прыжков с одного препятствия на другое, не касаясь земли, Курт не отваживался, причиной чему была вмененная Хауэром наследнику боязнь осрамиться. Не будь рядом свидетелей, надзирай за ним один лишь инструктор — и он наверняка опробовал бы более смелые трюки, однако сорваться и упасть под придирчивым взглядом Ульбрехта фон унд цу Редера было непозволительной роскошью. Расслабиться посему выходило с трудом — тело исполняло привычные движения без труда, однако освободить ум от мысли о пристальном взгляде в затылок не выходило, и, пройдя тот же путь в обратном направлении, Курт уже знал еще до первых слов Хауэра, что демонстрация вышла далеко не безупречной.

— Секунд сорок, — нехорошо улыбаясь, отметил инструктор, и он недовольно дернул углом рта, пытаясь оттереть с перчаток прилипшую к ним смолу.

— Это что за новшество? — уточнил Курт, никак на его замечание не ответив, и тот охотно пояснил:

— С одного из лазов. Не заметил — края оклеены паклей? Со временем мы дойдем и до этого этапа — будешь прыгать через горящее окно, если не отыщешь другого пути.

Он промолчал снова, едва удержавшись от того, чтобы болезненно поморщиться, и Хауэр победоносно кивнул наследнику:

— Итак, что скажете? Есть люди, которым это под силу, кроме меня?

— Курт Гессе, — покривился тот. — Нашли кого ставить в пример.

— Знаете-ка что, Ваше Высочество, — нахмурился инструктор, — это уже неумно. Когда он попал ко мне, он так же, как и вы, валился наземь после пробежки, обретал синяки и порезы на плацу, а уж что он собою представлял до обучения в святом Макарии, и вообразить противно. Слава и гордость Конгрегации Молот Ведьм таковым не родился.

— Как знать, — возразил тот настырно, — рождаются же поэтами.

— Вас при дворе ведь обучают стихосложению, не так ли? — по-прежнему не медля с ответом, поинтересовался Хауэр. — Никого при том не тревожит, имеете ли вы к сему природную склонность; тренькать на лютне более-менее сносно и гладко складывать слова в соответствии с правилами можно натаскать кого угодно, если уделять этому довольно времени. Быть может, всеместно прославленную сагу вы не напишете, но начеркать любовный мадригальчик сумеете. То, что делает Гессе — это вполне пристойная баллада, а то, что здесь показали сегодня вы — это народное творчество, рифма не замысловатее «звезды» и… гм… Если б я не знал доподлинно, что вы можете лучше, стал бы я вас истязать понапрасну?

— Откуда вам знать, что могу?

— Ваше Высочество, — терпеливо вздохнул Хауэр, — через мои руки прошло достаточно оболтусов и одаренных парней, чтобы я мог судить о способностях очередного из них. Меня, знаете, весьма тешит тот факт, что будущий правитель Империи не полагает себя по изначальному определению лучше всякого иного ее обитателя, однако подобная мысль должна вести к желанию учиться, узнавать новое, испытывать новое и — стать таки лучше, чем все ваши подданные вместе взятые, но не к тому, чтобы плевать в потолок, философствуя о талантах.

— Я, кажется, ни разу не отказался исполнить то, что вами было велено, майстер Хауэр.

— Верно, — согласился тот, — ни разу. Однако исполняете, будто механизм. Словно делаете то, в чем нет для вас смысла, даже когда в ответ на ваши недоумения я даю вполне внятные истолкования, даже когда вы с ними соглашаетесь. Вы работаете — как машина, как мельница. Без души. Без огонька. В крестьянине за плугом больше вдохновения, чем в вас.

Фон Редер на сей раз за наследника не вступился, не призвал инструктора быть обходительней в выражениях, не выдал ни одного язвительного замечания, однако вперившийся в затылок, точно острие, взгляд Курт продолжал ощущать по-прежнему, начиная все больше раздражаться. От конфликтов он никогда не бежал, однако столь назойливое и беспричинное желание спровоцировать свару начинало уже выводить из себя.

— На одном вдохновении далеко не уехать, — возразил Фридрих убежденно. — Я не отлыниваю…

— Я вас не в этом винил, Ваше Высочество.

— … я не пытаюсь сказать, что вся ваша наука бессмысленна, я лишь пытаюсь сделать все наилучшим образом. Возможно, я несколько дотошен и занудлив в своем подходе к этому, однако вдохновение, по моему твердому убеждению, может прийти только тогда, когда уже заучены основы, образцы, техника. Иначе, если взять за пример упомянутое вами стихосложение, из голого наития может выйти похабная трактирная песенка.

— Начните с этого, — пожал плечами Хауэр. — Вдохновенная похабщина куда лучше технически выверенной, но бездарной поэмы.

Фон Редер пренебрежительно фыркнул, однако не произнес ни слова; пристальный взгляд в спину все так же давил на нервы, и Курт, поправ все предписания касательно сохранения мира и спокойствия, обернулся, намереваясь сделать барону внушение. Заготовленные уже нелестные слова застряли в горле, не сорвавшись с губ: фон Редер в его сторону не смотрел, одаряя насмешливыми взорами стоящего напротив него Альфреда Хауэра. Оба телохранителя также не обращали на майстера инквизитора с помощником ни малейшего внимания, глядя один — в сторону поворота у монастырской стены, другой — на пройденную Куртом полосу препятствий. Самым же неприятным было то, что ощущение взгляда в затылок по-прежнему было, все такое же холодное и раздражающее.

— Взгляните на себя на плацу, — продолжал Хауэр наставительно. — Припомните, что и как вы делали вчера; да и все эти два месяца вообще. Вы пассивны. Расшевелить вас, заставить напасть, атаковать первым, испробовать какой-то подход по собственной инициативе — стоит усилий немыслимых.

— Может, просто это мой стиль.

— Ах, стиль. А если я — злобный разбойник, отвлекающий вас на себя, пока мой сообщник тащит в отдаленную башню прекрасную принцессу, дабы там ее гнусно поять? Что вы скажете в ответ на ее жалобные вопли? крикнете ей «потерпи, дорогая, у меня такой стиль»?

— Если придется, я смогу…

— Ничего вы не сможете, — оборвал тот. — Как вы можете что-то суметь, когда припрет, если вы никогда этого не пробовали? Если не отрабатывали такой ситуации — как сможете достойно действовать в ней?

Ответа наследника Курт не услышал, исподволь оглядываясь и пытаясь понять, отчего все еще щиплет холодом меж лопаток и давит затылок чей-то взгляд.

— В чем дело? — чуть слышно спросил Бруно, медленно подойдя ближе. — На тебе лица нет.

Он отозвался не сразу, неспешно развернувшись и окинув взглядом пустынный плац в отдалении, безлюдную тропку вокруг главного корпуса, стоящих в двух шагах от Фридриха телохранителей и фон Редера…

— Не знаю, — так же тихо проговорил Курт, наконец. — Что-то не так.

— Что?

— Не знаю, — повторил он, медленно поднимаясь взглядом по каменной стене монастыря. — Что-то. Словно смотрит кто-то в спину.

— Это паранойя; для тебя состояние нормальное, — успокаивающе усмехнулся помощник, и он раздраженно поморщился, осматривая темные провалы окон, кромку стены и серый камень зубцов над крышей…

Крыша.

Плоская ровная площадка крыши, скрытая от глаз рядом высоких зубцов…

Воспринять, понять, осознать, что именно произошло в эти полтора мгновения и как, он сумел только время спустя, потом, вспоминая и пытаясь разложить на части захваченную одним мигом реальность, но даже и тогда не был уверен до конца в том, почему все случилось так, а не иначе. Наверное, была тень у одного из зубцов. Наверное. Возможно, очертания этой тени всколыхнули в памяти какие-то воспоминания, увязав их с вполне определенным образом. Возможно. В одном Курт не сомневался, убеждаясь в этой истине уже не в первый десяток раз за долгие годы службы: метафорические сентенции Хауэра несут в себе смысл весьма четкий, а главное — верный. Рассудочно выводов сделано не было, никаких решений не пронеслось в уме, даже стремительных, даже сделанных мельком, даже походя, да это оказалось и ни к чему — тело неверных выводов сделать не могло.

Тело метнулось вперед, не дожидаясь приказа разума, а быть может, даже и вопреки ему; оба телохранителя устремились наперерез, краем глаза успел схватиться смазанный силуэт — фон Редер бросился к нему, пытаясь перекрыть дорогу, увиделся напрягшийся взгляд Хауэра и изумленный — наследника. И даже показалось, что услышался свист, с которым приближается арбалетная стрела, пропарывая воздух; это было невозможно — скорость сорвавшегося с металлической струны снаряда была бешеной, немыслимой — но это невозможное все же случилось, и уже не в первый раз за время службы…

Рукав тренировочной куртки Фридриха Курт рванул на себя и в сторону, чей-то остерегающий возглас саданул по ушам, и громко, оглушительно, с коротким сухим чпоком в человеческое тело ударил арбалетный болт. Наземь Курт повалился вместе с наследником и одним из телохранителей, ощущая, как по лицу стекают тягучие капли брызнувшей россыпью чужой крови.

Такое уже случалось прежде — время текло не так, как ему полагалось от сотворения мира. Порою оно начинало тянуться, вмещая в единый миг множество событий и решений, а случалось, что мгновения бежали, бежали минуты, а мысли и деяния, невозможно медлительные, не поспевали за ними.

Сейчас было то же: время понеслось.

Еще миг назад казалось, что оно влачится, словно согбенный старец, когда немыслимым рывком удалось настичь его, обогнать, опередить хоть на полшага. Лишь миг назад прозвучал хрусткий сухой удар наконечника, вклинившегося в человеческую плоть, и вот теперь Курт никак не мог догнать убегающие мгновения, чувствуя, как они исчезают в нигде, стремительные и невозвратимые. Он тщился угнаться за мчащимся временем, пытаясь всё разом увидеть, продумать и предпринять.

Миновала секунда, а он успел лишь рассмотреть рану прямо напротив своего лица — торчащее из шеи древко, успел заметить темную щетину на подбородке, почувствовать, что левая рука, сжавшаяся на рукаве наследника, вывернута в сторону, и из этого вывести, что снайпер все-таки промазал и попал не в того. Вторая секунда ушла в вечность — и Курт сумел увидеть помощника, приникнувшего к земле за выступом каменного возвышения — самого начала полосы препятствий, увидел второго телохранителя, который в этот миг неправдоподобно медленно припадал на колено, пытаясь и оказаться за укрытием, и встать на линию меж невидимым стрелком и принцем. Третий миг — и в поле зрения попали Хауэр и фон Редер, оба бледные и похожие не на людей, а на мертвое изображение с древних фресок; инструктор лежал на земле, прикрыв плечом голову Фридриха, а барон сдергивал с плеча арбалет, другой рукою тянясь за стрелой…

Четвертая секунда снова сорвала время вскачь; труп телохранителя Курт столкнул в сторону, рывком дернув к себе неподвижного наследника и втащив его в безопасную зону, за каменную кладку препятствия. Фридрих смотрел ошеломленно; его лицо, куртка и руки были в крови, однако даже первого, самого поверхностного взгляда хватило, чтобы понять, что кровь не его.

— Цел, — сжато бросил Курт, не слыша вопроса, но видя, как фон Редер на миг сместил к нему взгляд.

— Где? — так же коротко уточнил тот, и он кивнул:

— Крыша.

И снова время, похожее на тягучую смолу, облекло со всех сторон, точно пыльный плотный мешок, извлекая из небытия мгновения, влача их перед внутренним взором и так же неспешно сбрасывая в пустоту; и тишина, ничем не нарушаемая, так же назойливо вытягивала нервы. Никто не шевелился; наследник так и лежал на песке, смешанном с мелким камнем, то ли из опасливости, то ли попросту не вполне успев понять, что происходит, и телохранитель так и стоял на одном колене, прислонясь плечом к каменной стенке и вскинув наизготовку уже заряженный арбалет, и он все так же был на виду, не прикрыт ничем, и второй выстрел уже мог бы…

Второго не будет, понял вдруг Курт, и время снова возвратилось в свой привычный бег, грозя вот-вот вновь обогнать события. Фон Редер опустил оружие, переглянувшись с ним; во взгляде была четко различима каждая его мысль, и мысль была — та же…

— Он уходит, — уверенно и зло оборонил барон, рывком поднявшись.

Курт размышлял даже не мгновение — сотую долю; вскочив на ноги, обернулся, коротко вытолкнув:

— Ульбрехт, уведите мальчишку. Альфред, Бруно — за мной.

— Черта с два я вас выпущу из виду, — возразил фон Редер свирепо, и Курт, не став спорить, кивнул:

— Бруно, останься. За парня головой ответишь.

К далеко виднеющейся двери он ринулся через площадку бегом, не обернувшись, чтобы увидеть, следуют ли за ним инструктор и фон Редер. Хауэр обогнал его при входе в узкий коридор, свернув вправо, к лестнице, перепрыгивая через ступеньку, и Курт устремился следом, некстати подумав о незапланированном виде тренировки. Здесь он никогда не был, никогда не видел этих тесных стен и поворотов, и лишь надеялся на то, что этот путь — единственный, что снайпер не успел еще покинуть крышу и, при большом благоволении свыше, попадется им навстречу. Лестница кончилась внезапно, выведя на тесную площадку перед дверью. Дверь была распахнута настежь, и в проем виделся широкий каменный простор, ограниченный старыми выщербленными зубцами.

— Какого черта! — гаркнул фон Редер, когда Курт остановился, и тот налетел в спину, едва не покатившись на пол.

Он отступил в сторону, молча указав на распахнутую дверь, за порогом которой Альфред Хауэр стоял, озираясь и не двигаясь с места.

— Он ушел, — констатировал Курт, и барон замялся, колеблясь.

— С чего вы это взяли? — уточнил фон Редер недоверчиво; он постучал по распахнутой створке:

— Дверь нараспашку. Будь он здесь — она была бы если не заперта, то хотя бы закрыта. Он понял, что мы рванем сюда, а потому бросил все как есть. И ушел.

— Есть другой выход отсюда? — зло выкрикнул барон, и Хауэр, не оборачиваясь, понуро кивнул:

— Есть. И, коль уж мы не повстречали его на своем пути, теперь суетиться бессмысленно. Не перехватим.

— Черт! — взбешенно пнув ни в чем не повинную дверь, рявкнул фон Редер, и инструктор вздрогнул, отступив от порога. — Вы и ваша хваленая безопасность!.. Куда смотрели ваши славные парни! Как в вашу неприступную цитадель мог попасть убийца!

— А как, — сдержанно возразил Курт, — вы с вашим опытом все еще ничего не поняли, барон?

— Что?.. — проронил тот растерянно, так же внезапно сорвавшись с крика почти на шепот. — Вы это о чем?

— А вот Альфреду уже все ясно, — отозвался он по-прежнему спокойно. — Верно ведь?

— Объяснитесь немедленно, — потребовал фон Редер с явственной угрозой в голосе, — и желательно внятно.

— Эта, как вы выразились, цитадель и впрямь неприступна. Проникнуть сюда снаружи невозможно; думаю, не всякий даже и из зондеров это сумеет, а быть может, и вовсе никто. Так эта крепость расположена, так выстроена. Единственный путь, которым убийца может попасть внутрь — это пройти сквозь главные ворота.

Отстранив барона с дороги, Курт медленно вышел на крышу, так же неспешно прошагав дальше мимо неподвижного угрюмого инструктора, и остановился, оглядывая широкую каменную площадку.

Арбалет, брошенный у одного из зубцов, он увидел сразу: разряженное оружие темнело на сером фоне камня броско, как шрам; рядом, некогда аккуратно расстеленный, покоился отрез полотна. Сейчас плотная материя была смята и сдвинута широкой складкой — минуту назад лежащий на ней человек в явной спешке поднялся, скучив ткань, и ушел, оставив всё на месте. Оставив всё — и ничего. Никаких более следов пребывания кого бы то ни было Курт, приблизясь, не увидел, лишь чистая ровная поверхность, арбалет и кусок полотна, при внимательном рассмотрении оказавшийся еще довольно новой дерюгой…

— Это же бред, — тихо проронил Хауэр за его спиной.

Такого голоса Курт не слышал от него никогда — убитого и растерянного, и когда заговорил фон Редер, голос барона вторил тону инструктора:

— Впервые согласен… Вы что же — хотите сказать, что один из ваших молодцев вздумал убить Его Высочество?

— Довольно странно, что это вызывает такое удивление у вас, — отозвался Курт, присев перед арбалетом и всмотревшись в него, уже издали заметив необычность оружия. При ближайшем рассмотрении арбалет оказался и впрямь нетипичным: при небольшом усилии он легко разобрался на три части, в каковом виде наверняка занимал в дорожной сумке не столь уж существенное место в сравнении с прочим скарбом. — Я полагал, что уж вы-то, столь предвзято относящийся к Конгрегации, первым делом заподозрите кого-то из них.

— А я полагал, что к приезду Его Высочества здесь остались только самые проверенные и надежные, те, кто в случае необходимости станут на его защиту; ведь не могли вы не предвидеть подобного поворота дела

— Хочу заметить, — возразил Хауэр через силу, — что, кроме моих бойцов, есть и еще кое-кто, подпадающий под подозрение; точнее, их двое. Те двое, что оставались в комнате наследника.

— Да вы спятили! Это его телохранители, его ближайшие и доверенные люди…

— Это ваши доверенные люди, — поправил тот. — Но даже и этот факт ни о чем не говорит и ничего не доказывает.

— Мои парни не могли поднять руку на принца!

— Родные сыновья травят отцов ради места на троне. А уж предательство ближайшей охраны — штука и вовсе рядовая.

— Так же, как и предательство союзников, коим является ваша Конгрегация! Как знать, не задумали ли вы всю эту историю с поездкой сюда, чтобы убить неугодного вам наследника? Быть может, ваше начальство решило, что принц не отвечает вашим чаяниям!

— Не ведите себя, как оскорбленная девица, господин фон Редер, — выговорил Курт, не дав инструктору ответить, и, приподняв одеяло за край, осторожно, точно боясь разбить, завернул в него арбалет. — Не измышляйте и тем паче не говорите чепухи, в которую сами не верите. Реши Конгрегация избавиться хоть бы и от Императора — и мы бы это сделали, причем без шума и пыли, а главное — успешно.

— Вы… — задохнулся тот возмущенно. — Вы, как у вас язык повернулся!.. От инквизитора я мог бы ждать какой угодно бесцеремонности, но от имперского рыцаря!.. Да как вам хоть помыслилась столь беззастенчивая наглость!

— Господин фон Редер, — поморщился Курт, — только без истерик, будьте любезны. Мы, как будто, не в древнем Риме, Император — не божество, а лишь Бога запрещено поминать всуе. Наш правитель был мною упомянут исключительно ad exemplum.

— Наш правитель, господин фон Вайденхорст, несомненно, человек, но это человек, которому вы обязаны тем, что возвысились от бывшего висельника до рыцаря! И я попросил бы выказывать больше уважения к тому, кто наделил вас такой привилегией, к каковой, хочу заметить, прилагаются и некоторые обязанности! И, учтите, по возвращении в Карлштейн я поставлю Его Величество в известность о ваших высказываниях!

— Ради Бога, — отмахнулся Курт, терпеливо пояснив: — Я всего лишь призываю вас понять, что люди, чья работа расследовать преступления, вполне способны продумать оное достаточно детально, и уж конечно эти люди не стали бы для убийства приглашать жертву в собственный дом.

— Еще лучше — это дело рук предателя! Предателя в рядах Конгрегации!

— Это не доказано, — почти не разжимая губ, снова возразил Хауэр, однако особенной убежденности в его голосе не было; барон зло ухмыльнулся:

— Ну, да. Ваши тут ни при чем. Это злой малефик в образе ворона прилетел сюда, отстрелялся и улетел… Очнитесь, майстер инструктор: средь ваших super-воинов — предатель! Это так же несомненно, как смена дня и ночи!

— О затмениях не забывайте.

— Будет вам затмение, — пообещал тот грозно. — Когда Император узнает об этом. Предрекаю вам и вашему начальству долгое и увлекательное общение с Его Величеством.

— Или вам, когда выяснится, что это дело рук ваших людей.

— А если это и впрямь не задумка вашей верхушки, — продолжил фон Редер с мрачным злорадством, — если это и в самом деле измена, то пророчу вам, майстер инструктор, и еще одну приятную беседу — с вашим начальством. И массовую чистку в рядах вашей воинской братии.

— К слову, — произнес Курт, поднявшись с корточек с укутанным, как простуженный младенец, разобранным арбалетом на руках. — Мысль любопытная. Удалось покушение или нет — итог один: ворота на запоре, никто не входит и не выходит, каждый под надзором, пока покушавшийся не будет изобличен. А для того, чтобы сделать это было легче, сюда вызывается орда следователей посерьезней, чем я, повыше рангом, да и в решениях посвободнее — то самое упомянутое вами начальство. Так или иначе ситуация будет разрешена.

— К чему клоните, можно покороче? — нетерпеливо оборвал его фон Редер.

— Можно, — согласился он все так же спокойно. — В свете этого вопрос: как он намерен предотвратить все это? Голубь преодолеет расстояние от лагеря до академии за какие-то часы, и уже сегодня руководство Конгрегации снарядит сюда людей, которые будут иметь полномочия даже и порешить для верности всех, если одного виновного вычислить не удастся. Как он предполагает обойтись одним мною?

— Здесь есть голубятня? — уточнил фон Редер, и Хауэр зло огрызнулся:

— Удивительно, верно? Однако — да, туполобые конгрегатские псы догадались содержать поблизости средство связи.

— Насколько поблизости?

— Вот, — указав вправо, пояснил Курт, по-прежнему не повышая тона. — То небольшое строение, похожее на дрянной сарай.

— Его никто не охраняет.

— Голубятня, как видите, стоит на достаточно открытом пространстве и видна часовому у стены.

— Однако он не смотрит на нее все время.

— А теперь вы покороче, — потребовал Хауэр. — Это к чему?

— Как часто вы проверяете своих почтовиков? — не ответив, спросил фон Редер, и Курт, переглянувшись с инструктором, тихо вымолвил:

— Вот и ответ… Альфред, — все так же негромко и выдержанно повелел он, — сейчас мы спустимся и проверим голубятню. Это ничего не изменит, однако убедиться в версии барона все-таки следует.

***

На сей раз, услышав обыденный вопрос «кто» из-за двери комнаты наследника, фон Редер не отозвался равнодушно и ровно, как прежде, а рявкнул в ответ, и на лице телохранителя, отпершего дверь, впервые отобразилась человеческая эмоция — удивление и укор. Сам Фридрих сидел у стола, уткнувшись в него локтями и опустив голову на руки; и одежда, и руки по-прежнему были перепачканы уже подсохшей и потемневшей кровью. К вошедшим он поднял взгляд медленно, глядя с выжиданием, и болезненно поморщился, когда Бруно тихо и уверенно констатировал:

— Он ушел.

— Какой догадливый, — с ядовитым сарказмом констатировал фон Редер, нервно и стремительно пройдя к табурету, однако не сел, лишь упершись в столешницу ладонями.

Курт приблизился к столу не спеша, с грохотом водрузив на столешницу завернутый в дерюгу арбалет и постаравшись сделать это так, чтобы разобранное оружие выскользнуло из свертка. Взгляды телохранителей скользнули по деталям, на миг на них задержавшись; во взглядах проскользнула злость, толика заинтересованности… и никакого узнавания…

— Святой отец сказал, что Хассель убит, — произнес телохранитель, стоящий за спиною наследника недвижно, точно статуя. — И, как я понимаю… он скрылся?

— И это лишний раз подтверждает тот факт, — едва разжимая губы, выговорил фон Редер, — что убийца — один из ваших. Слишком быстро он ушел, слишком просто, а значит — слишком хорошо знал, куда идти! И арбалет — это не оружие моих людей! И лишь ваши имеют возможность разгуливать здесь, в то время как мои — сидят тут, безвылазно!

— За ними никто не следил, — возразил Хауэр враждебно, — и они могли сделать что угодно, пока мы были на плацу!

— Отравленные голуби — один этот аргумент бьет все ваши вялые и бездоказательные выкладки!

— Голуби? — переспросил Бруно, и Курт кивнул:

— Здешние почтовики. Мертвы все до единого. Отравленное зерно.

— Уж этого мои парни бы не смогли — они понятия не имели, где голубятня!

— Наверно, они слепы и глухи, ибо как еще можно не заметить ежевечерне слетающуюся стаю птиц?

— Мой человек убит!

— Разменивают монеты и покрупнее.

— Ваши-то? — пренебрежительно уточнил фон Редер. — В этом — не сомневаюсь! Ваши — могут!

— А ваши — нет?

— Еще один такой намек!..

— Никаких намеков, прямое обвинение! Это вашим немецким патриотам богемский род поперек горла!

— «Вашим» немецким?

— Тихо! Оба!

Тишина и впрямь воцарилась — разом и вдруг; на голос, отдавший этот короткий и четкий приказ, все обернулись, и все — с удивлением.

— Тихо, — повторил Фридрих, подняв голову с замаранных кровью ладоней и распрямившись. — Вы будто торговки, не поделившие место. Я хочу услышать четкое и внятное разъяснение ситуации. Я стал мишенью убийцы; чтобы это понять, не надо быть гением. Вопрос — как он мог оказаться в этой крепости, и, как я понимаю, ответ заключается в том, что убийцей является человек изнутри — либо из моих же телохранителей, либо из ваших бойцов, майстер Хауэр. Так или нет?

— Все верно, — подтвердил Курт, когда в ответ воспоследовало молчание. — Он, кем бы он ни был, невзирая на сегодняшнюю ошибку, в остальном предусмотрел все, в том числе и то, как не позволить нам связаться с вышестоящими и призвать на помощь хоть кого-то. Почтовые голуби отравлены, судя по всему, этим утром. А это, как верно заметил барон, говорит в пользу его версии, то есть, виновности, скорей всего, не ваших оберегателей.

— Гессе! — укоряюще проронил Хауэр, и Курт кивнул:

— Если, конечно, в деле не замешаны те двое, что оставались в комнате сегодня утром, пока их подопечный был на тренировке…

— Ну, знаете, майстер инквизитор!

— Всё возможно, — оборвал барона Курт и, перехватив взгляд инструктора, вздохнул: — Понимаю твои чувства, Альфред, однако опираться я буду не на них, а на факты. Барон кое в чем прав: его люди вряд ли смогли бы проникнуть в голубятню: пусть часовой и не смотрит на нее постоянно, однако пространство вокруг так или иначе находится в его поле зрения. Зондер сумел бы пробраться мимо, хваленая императорская стража — не думаю. И голубятня заперта, а взлом замка есть умение, явно в их арсенале не наличествующее, к тому же, требующее времени и нарочных инструментов — каковы здешние замки, я знаю. С другой стороны, я не знаю, что внезапно может оказаться среди навыков незнакомых мне людей…

— Мои парни бойцы, — сквозь зло сжатые зубы вытолкнул фон Редер. — И не учились воровским штучкам! И, если уж на то пошло, все полдня они были у меня на глазах или в присутствии Его Высочества! Если спорить с этим, придется допустить его участие в организации собственного убийства.

— А убийства-то не было, — заметил инструктор. — Телохранитель — тот да, убит, а наследник живехонек. Отличный ход: прибавить себе веса и цены, а попутно и опорочить Конгрегацию.

— Его Высочество, — с явственным состраданием в голосе возразил Бруно, — жив потому, что был вовремя замечен стрелок.

— К слову, уж слишком вовремя, — неприязненно проговорил фон Редер. — Никто и ничего не видел, а ваш чудо-инквизитор задницей узрел снайпера на крыше. Быть может, потому просто, что знал о нем? Потому, что таков был план? Прославленный Молот Ведьм, отмеченный императорской милостью, самое громкое имя Конгрегации, спасает жизнь наследника трона и — оп! — он доверенное лицо будущего императора.

— Можете думать, господин фон Редер, что это дарованный мне свыше талант, — пояснил Курт по-прежнему невозмутимо. — Я лично считаю это приобретенным reflexus’ом: в моей службе бывало всякое, и, думаю, именно потому я чувствую, когда кто-то смотрит мне в спину. Мой помощник же полагает, что это физическое проявление параноидального расстройства моего рассудка. Мои многочисленные недруги — что это моя врожденная способность. В любом случае, примите это как данность: если вы пожелаете что-то скверное сделать за моей спиною, скорей всего я это почувствую.

— Отличное объяснение, — покривился в усмешке тот. — Главное — непроверяемое. И что странно: именно в день вашего приезда произошло это событие; с чего бы?

— А вот здесь я снова с вами соглашусь. Это и впрямь наводит на размышления. Почему произошло именно так? не знаю. Версий множество. Одна лежит прямо на поверхности: о моем прибытии знали заранее, и убийство наследника решено было совершить именно тогда, когда я буду рядом. Тогда вы (и не только вы, что существенно) снова кричали бы о «прославленном Молоте Ведьм», который, вопреки этой громкой славе, ничего не смог сделать. Вторая версия: прознав о моем здесь появлении, заговорщики решили убить двух зайцев. Согласитесь, если б стрела угодила в наследника, наша заминка была бы много дольше, и открытых второму выстрелу мишеней также было бы в достатке. Быть может, не промажь он, этот выстрел таки был бы, как знать… Версия третья: совпадение. Хотя я в такие совпадения не верю. Версии за номерами четыре и пять можно вывести позже, на холодную голову.

— «Позже» не будет, — твердо сообщил фон Редер. — Если вы полагаете, что после всего произошедшего я позволю Его Высочеству остаться здесь дольше часа…

— Вы серьезно, господин фон Редер? — нахмурился помощник, переглянувшись с Куртом. — Вы намерены покинуть пределы лагеря?

— А по-вашему, святой отец, у меня есть иной выход? У вас есть другие предложения?

— Есть. Остаться здесь, под защитой этих стен и присутствующих здесь людей.

— Да вы смеетесь, — хмуро констатировал тот. — Вы не гнушаетесь произносить слово «защита» после всего, что произошло несколько минут назад?

— Внемлите призыву наследника, — посоветовал Курт настоятельно. — Успокойтесь и попытайтесь смотреть на ситуацию хладнокровно.

— У вас с этим, как я погляжу, никаких проблем.

— Не вижу в этом ничего предосудительного. По вашему мнению, я не рву на себе волосы, потому что не испытываю к вашему подопечному сердечных чувств? Не стану отрицать. Мое существование не было посвящено охранению его жизни, здоровья и безопасности, я впервые его вижу, и для меня он в сложившейся ситуации есть не более чем пострадавшее лицо. Особо важное пострадавшее лицо, ибо от наличия этого лица зависит будущее государства и организации, к которой я принадлежу и судьба которой мне небезразлична. Без обид, — обмолвился Курт, на миг обернувшись в сторону принца, и тот лишь молча и нетерпеливо кивнул. — И мой беспристрастный подход, господин фон Редер, куда практичней вашего сумбурного метания.

— А может, честнее будет сказать, что вам попросту все равно?

— Как угодно, — передернул плечами Курт. — Думайте так, как вам привычней или приятней, ваше дело.

— Я думаю вот как, — решительно вымолвил фон Редер. — Мы не останемся здесь ни одной лишней минуты. Сей же миг вы покинете эту комнату, майстер инквизитор, вы и ваши приятели, и дадите нам возможность беспрепятственно оставить этот… лагерь.

— Не думаю, что это хорошая идея, — возразил Фридрих, не поднимаясь и глядя в стол перед собою. — Я считаю, что здесь я буду все же в большей безопасности. Мы остаемся.

— Вопросы безопасности решаю здесь я, — довольно жестко отозвался фон Редер. — При всем уважении, Ваше Высочество, я вам неподотчетен, я работаю на вашего отца, и ваши приказы надо мною не имеют власти. Не знаю, что руководит вами сейчас, юношеский запал или любопытство, или желание доказать собственную храбрость, однако ничто из этого не стоит вашей жизни, охрану которой доверили мне.

— Я высоко ценю вашу преданность делу, Ульбрехт, — все так же не оборачиваясь, чуть повысил голос наследник, — однако полагаю ваши действия неверными.

— Можете высказать это Его Величеству по прибытии в Карлштейн, однако сейчас ваше мнение несущественно. Мы уезжаем немедленно, — подвел итог фон Редер, потянув его за плечо. — Попрошу вас подняться и собраться в дорогу, Ваше Высочество.

— Уберите руку, — тихо, четко разделяя слова, проговорил Фридрих, и в лице барона отобразилось удивление пополам с легким замешательством.

— Не затевайте раздора, — попросил фон Редер после мгновенной заминки, лишь крепче сжав пальцы, и тот повторил, все так же не глядя на своего телохранителя:

— Уберите руку, Ульбрехт. Немедленно.

Еще миг протек в напряженном молчании, и барон нехотя расслабил ладонь, убрав ее с плеча наследника.

— Считаю, что вы поддаетесь смятению, — продолжил Фридрих по-прежнему холодно и сухо. — Не стану произносить слова «паника» в применении к вам, однако уравновешенности в ваших планах я не вижу. Быть может, вы и наделены властью строить мой распорядок и выдвигать мне запреты, однако всему есть предел, Ульбрехт, и мое слово в известных ситуациях все же выше вашего.

— Не думаю, что сейчас ситуация та самая, Ваше Высочество, — пытаясь сохранить спокойствие, возразил фон Редер сумрачно. — И, прошу простить за некоторую вольность, но, если потребуется, я увезу вас отсюда силой. Если вы пожелаете высказать недовольство моими действиями Его Величеству — это будет ваше право.

— Высказать… — повторил наследник неспешно. — Что ж, это неплохая идея. Пожалуй, будет нелишним сообщить отцу, что вы утратили ясность в оценке обстоятельств, решив подвергнуть меня опасности ради того, чтобы явить собственную независимость и показать характер перед конгрегатами. Что не справились с возложенной на вас миссией. И еще по пути сюда бывало, что я оставался один, особенно ночами, когда вся моя охрана сладко дремала, оставив меня без присмотра. Крепче всех спали вы.

— Никогда ничего подобного не было, — с трудом сдерживая злость, возразил фон Редер; наследник передернул плечами:

— Любопытно, чье слово покажется отцу правдивей.

— Никогда в жизни Его Величество не поверит… — начал тот, и Фридрих согласно кивнул, не дав ему докончить:

— Не поверит. Но неприятный осадок останется.

— Bravo, — чуть слышно пробормотал Курт, оглядев наследника с ног до головы, точно внезапно увидя на его месте кого-то другого, неожиданно возникшего ниоткуда. — Однако обойдемся без пошлого шантажа. Согласен с вами, господин фон Редер, в том, что вашего подопечного здесь удерживают скорее азарт и гордость, нежели соображения логики. С ним же самим — в том, что именно это место, и только оно, поможет сохранить ему жизнь. Теперь же выслушайте меня и попытайтесь найти возражения тому, что я скажу, но только возражения обоснованные и не приправленные излишними эмоциями. Да, покушение произошло на этой территории и, верней всего, со стороны ее обитателя. Однако там, снаружи, наследник будет в куда большей опасности — на открытом пространстве или в лесной чаще, или на горной тропинке, где порою невозможно увидеть собственных же спутников; там угроз много больше, а вы будете защищены хуже. Разумеется, даже если вы покинете лагерь, никого больше отсюда не выпустят, и все, кто был здесь сегодня, здесь и останутся, и покушавшийся не будет иметь возможности пуститься за вами следом. Но осознайте, господин фон Редер, следующее. На жизнь наследника покушался наверняка ведь не одиночка, этого вы не можете не понимать; навряд ли здесь найдется кто-то, затаивший на принца личную обиду. Как вы сами заметили — это предатель. Предатель же предается кому-то. Кто-то нанимает его для таких дел, кто-то стоит за ним. А если здесь он не один? если здесь, в окрестностях лагеря, поблизости, находится контролер? Если они рассчитывали на это — на то, что в случае неудачи вы, опасаясь второй попытки, покинете пределы лагеря и окажетесь там, снаружи, без прикрытой спины и поддержки? Никакие дарования свыше не помогут избежать арбалетного выстрела в глухом лесу или ущелье. И я уж не буду расписывать детальности всего того, что может приключиться, если предателем таки был кто-то из ваших людей, наедине с которыми вы останетесь вне этих стен.

— На это нечего возразить, — сказал Бруно наставительно, когда фон Редер, не ответив, бросил за окно тоскливый взгляд исподлобья. — Ведь вы сами видите, что он прав.

— На вас, — продолжил Курт, вновь слыша в ответ молчание, — надавил выскочка-инквизитор, наорал грубиян-инструктор, вам не подчинился своенравный мальчишка, да еще и применил грязный приемчик, причем в присутствии ваших подчиненных, что уж совсем ниже пояса… Понимаю, после всего этого мысль принять мнение, навязанное грубияном, выскочкой и шантажистом, вам кажется слабостью. Однако не принять его будет глупостью.

— Здесь все будут на глазах друг у друга, — снова поддержал помощник, — все на виду. Думаю, майстер Хауэр согласится с тем, что занятия следует на время отложить; стало быть, Его Высочество будет оставаться в комнате под надзором вас и ваших людей, не рискуя ничем.

— И сколь долго? — разомкнул, наконец, губы барон; Курт пожал плечами:

— Пока я не изобличу преступника.

— «Вы»?

— Я. В создавшемся положении расстановка следующая. Альфред — хозяин здесь, но он все же только инструктор и властен лишь над своими подопытными. Вы — гость. Ваш подопечный — он подопечный и есть. Ваши люди просто бойцы. И все присутствующие, пока не доказано обратное, подозреваемые. И лишь я один в этой крепости тот, кто есть: инквизитор при исполнении.

— И сколь долго? — повторил фон Редер хмуро. — Сколько времени ваше расследование продлится? Сколько мне держать Его Высочество взаперти? Неделю? Месяц? Уверены вы, что вообще сумеете вычислить виновного?

— Я сумею, — отозвался Курт убежденно. — Вопрос времени.

— Вот именно, майстер инквизитор, вопрос именно во времени.

— Другими словами, — подытожил он, — вы все же согласны с тем, что покидать стены лагеря идея опасная?

— Согласен, — кивнул фон Редер. — Нам не уберечь Его Высочество на незащищенной местности и… не доверяя тем, кто рядом; однако же, это будет куда проще сделать, когда окружать его будет не четыре человека, а сорок.

— Это к чему? — настороженно уточнил Хауэр, и тот пояснил с подчеркнутым доброжелательством:

— Я поясню вам, майстер инструктор, и вам, и всем присутствующим. Да, подумав, я соглашаюсь с вашими опасениями. Да, полагаю, лучше будет переждать здесь. И даже считаю, что расследование силами майстера Гессе — неплохая идея; я даже отвожу существенную долю на успех его действий. Наслышан; и весьма хочется верить, что это не было просто слухами, молвой, приукрашиванием или как это называли вы сами. А самое главное — я уверен: если даже это задумка вашего начальства, вы в этом не участвуете, майстер инквизитор.

— Я похож на праведника?

— Вы похожи на разумного человека, — без заминки ответил фон Редер. — И кое в чем Его Высочество был прав: нам в Карлштейне известно о вас поболе, нежели всем прочим в Германии… Но. Но я немедленно отсылаю Его Величеству письмо, где изложу события сегодняшнего дня; к слову, если таково будет его желание (а оно наверняка будет), он свяжется с вашим начальством и поставит их в известность о вершащихся в вашей цитадели делах.

— А вот это идея совсем негодная, — заметил Курт. — Поверьте.

— Я не верю никому, майстер инквизитор.

— Отличное качество характера, — искренне отметил он. — И я снова воззову к вашей рассудительности. Вообразите, господин фон Редер, что я найду вам вашего предателя…

— Вашего.

— Здешнего… предателя уже к завтрашнему утру. Или послезавтра днем, когда Император получит вашу эпистолу и впадет в бешенство. К тому времени, когда он поставит на уши Конгрегацию и пошлет сюда армию в сопровождении десятка наших особо уполномоченных следователей, я уже буду развеивать пепел изменника с крыши главного корпуса.

— И что же вы мне предлагаете, майстер инквизитор? — нахмурился тот. — Солгать Его Величеству?

— Что вы, такой жертвы я от вас не жду. Я просто хочу, чтобы вы дали мне время во всем разобраться.

— Вас не интересует возможность связаться со своими?

— Откровенно говоря, не очень, — подтвердил Курт невозмутимо. — Primo, такая передача сведений через десятые руки — слишком медленна. А secundo… Не знаю, осознаете ли вы, насколько из ряда вон вырывается все, что случилось; если нет, я поясню. Люди, обитающие в эти дни по соседству с вами — это избранные. Проверенные сотни раз, десятки раз подставлявшие себя под удар, рискующие жизнью в местах и событиях, при одном упоминании о которых могут поседеть излишне впечатлительные слушатели. Это люди, в чьей преданности до сих пор было невозможно усомниться. Вы не можете не понимать, что это значит для Конгрегации. Сейчас о столь досадном casus’е известно мне, известно моему помощнику и инструктору, а еще — вам (постороннему человеку) и вашим людям (для нас и вовсе чужакам); и в любом случае, это станет известно многим из присутствующих в лагере. Об этом рано или поздно узнает Император, а там — и какое-нибудь его доверенное лицо. Секрет, известный целой толпе. Сведения об этом, разумеется, попадут к моему начальству, однако, если это произойдет при посредстве императорского двора, знать о случившемся будет половина Германии. А я не хочу давать в руки наших противников столь удобное против нас оружие, не хочу подрывать веру молодых следователей. Не хочу, чтобы хоть один лишний человек был в курсе этого incident’а. Тем более не хочу, что вина нашей стороны еще не доказана, и раздувать провокацию, которая уже не раз случалась в истории Конгрегации, я не желаю.

— Откровенно, — одобрил фон Редер, — и я вас даже понимаю. Не хочу и думать о том, как я себя чувствовал бы на вашем месте. Однако я не могу поступиться своим долгом ради сохранения иллюзии единства в душах вашей братии.

— Если вы не станете поднимать волну сейчас, это будет на руку не только мне, но и пойдет на пользу дела.

— Да неужто, — скептически отозвался барон. — И каким же образом?

— А вы вообразите себе, господин фон Редер, — предложил Курт настоятельно. — Просто представьте дальнейшее развитие событий в этом случае. Вы станете запрещать мне активные действия, ссылаясь на то, что вскоре прибудет «подкрепление», которое, говоря правдиво, таковым не является. Но оно прибудет, и прибывшие будут вмешиваться в дело, о котором не имеют понятия и при завязке которого не присутствовали. Меня отодвинут от ведения расследования и попытаются провести его своими силами. Не хочу порочить служителей Императора, но, думаю, вы понимаете, что служители Конгрегации все же более опытны в подобных вещах. Это первая причина, весьма немаловажная, но не единственная. Есть и вторая. Наследника попытаются увезти; мало того, это даже может получиться. И тогда, если я прав, если со стороны за происходящим наблюдают, эти сторонние наблюдатели исчезнут отсюда, поняв, что их план не только сорвался, но и перестал иметь надежду на воплощение. И даже если свершится чудо, если прибывшие сюда люди сумеют вычислить виновника, если он расколется и выдаст всех и всё, половина полученных от него сведений не будет иметь смысла. И уж тем более скверно обернется дело, если виновный все-таки среди ваших, а не наших людей. Он просто покинет лагерь вместе с прочими, и тогда уже никто и ничего не узнает… Позвольте мне сделать мою работу, господин фон Редер, — повторил он, примолкнув на миг, дабы дать барону время осознать сказанное. — Просто дайте мне возможность — и я найду вам убийцу.

— Ваши суждения звучат малоубедительно, — не сразу отозвался тот и, вздохнув, повторил: — Малоубедительно. Но не бездоказательно вовсе. Скрепя сердце, соглашусь с вами в том, что на вас, вне зависимости от моего к вам отношения, у меня больше надежды, чем на сколь угодно приближенных к Его Величеству людей. Как я уже говорил — уверен, молва достаточно правдива в отношении ваших талантов дознавателя. Однако вы хотите поставить меня в весьма сложное положение, майстер инквизитор. Я не могу промолчать или солгать Его Величеству, а потому решим дело таким образом. Четыре дня назад я отослал письмо, в своем роде доклад о ситуации, где было написано, что все идет, как задумано, что все в порядке. Через три дня наступает срок, когда должен быть составлен и отправлен мой следующий отчет, в котором я опишу все, что случилось в этом лагере, и для нас обоих будет лучше, если мне найдется, чем оправдать мое молчание в течение этих трех дней.

— Значит, время вы мне даете, — подытожил Курт, и барон повторил, четко выговаривая каждое слово:

— Три дня. Только три дня, майстер инквизитор.