Верзилин вернулся в номера в великолепном настроении; быстро уснул. Снилось что-то хорошее, а что — не мог припомнить. Утром встретился с Никитой.

По Раздерихинскому спуску Никита шёл как хозяин. Почти на каждом шагу слышалось:

— Здорово, Никита!

— Сарафанникову поклон!

— Заглядывай, друг!

— А-а! Братуша!

Никита жал руки, приветственно кивал головой.

У парома — толпа. Мужичишка в зипуне бился над телегой — застряла колёсами в настил. Никита подошёл, растолкал толпу, поплевал на руки, раз! — телега вместе с железной бочкой оказалась в воздухе.

— Ай да Никита! Одно слово — богатырь. Знай наших!

Мужичишка запустил пятерню в бороду, слов от изумления не может найти. Никита хлопнул его по животу, подмигнул. Кругом смех.

— Чо пузу выставил? Говори мерси нашему Никите.

Верзилин увидел: это вчерашние грузчики; опять в «слизень-мазень» играют. Покосился на бревно — лежит в глине, родничок под ним бьётся, бабочка-капустница уселась на отскочившую бересту.

— Здорово, братцы,— Никита присел рядом с ними, повернулся к Верзилину, объяснил грузчикам: — Борец знаменитый. Ефим Николаевич зовут. Меня учить будет бороться.

— Наше почтеньице, Ефим Николаевич! Прощенья просим, обидели вас вчерась. Ну ничо, свои люди — сочтёмся. Присаживайтесь.

Лохматый расплылся в улыбке, смахнул сор с реденькой травки:

— Дык што? По цирковой части, значит, изволите? Дело стоящее, антиресное.

Другой сказал, потягиваясь:

— Люблю борьбу — страсть. Мне бы вашу али Никитину конплекцию...

Верзилин сел, шутливо ткнул парня в плечо:

— Ну, у тебя комплекция тоже неплохая.

— Дык оно конешно,— обрадовался тот.

Никита взял ножик, ловко воткнул его с оборота в землю, поднялся, сказал Верзилину:

— Посидите, я скоро.

— Не хотите ли сыграть, Ефим Николаевич? — предложил почтительно лохматый.

Верзилин согласился. Первые две фигуры получились, третья — нет.

Грузчики принялись услужливо объяснять, как держать нож, как взмахивать рукой, как прицеливаться:

— Вот, Ефим Николаевич, так. Этак пальчики, а клиночек сюда. Самое главное — вовремя разжать руку. Вот-вот. Распрекрасно. Ещё разок. Вам — вне очереди. Хорошо. Прямо распрекрасно.

— Ну, давайте по-честному, форы мне не надо. Вы по разу, и я по разу. Идёт?

— Идёт, Ефим Николаевич.

Лохматый взял ножик и пошёл, и пошёл выделывать им фигуры: с каждого пальца, с голого локтя, с подбородка, со лба, даже с носа. Зеваки собрались, смотрят, подбадривают.

Солнце над лесом, по серой воде — золотая дорожка, волны взблескивают, дымок над пароходной трубой светленький. Мальчишка выхватил из-под лодок рыбёшку, она сверкнула на солнце, шлёпнулась на берег. Стрекоза вздрагивает над одним и тем же местом. Божья коровка села на рукав. Верзилин снял её осторожно, посадил на ладонь; она распахнула крылышки, взвилась, покружила, села на нос лохматому, пока он нацеливался ножиком. Сведя большие плутоватые глаза в одну точку, он осторожно взял её толстыми грязными пальцами и протянул Верзилину, сказав:

— Ишь, шельма, улететь хотела.

Верзилин снова посадил её на локоть. Сиди, хорошая; сиди, красавица.

В толпу протиснулся мальчишка — в руках букет полевых цветов.

— Не продашь? — спросил Верзилин.

.Мальчишка шмыгнул носом, почесал голое пузо, отступил за людей. Тогда лохматый зыкнул на него:

— Оглох? Отдай цветы Ефиму Николаевичу.

Малец сунул букет Верзилину. Верзилин дал ему пятачок.

— Пятак? Да вы что, Ефим Николаевич? Копейка — красная цена в базарный день... Отдай, отдай назад,— ужаснулся лохматый.

Верзилин пятак не взял: погладил мальца по голове, легонько щёлкнул по курносому носу. Подошла очередь играть, вздохнул. Раз! — ножик воткнулся. Два! — воткнулся. Третий раз не получилось. Ничего не поделаешь — проиграл. Грузчики забили нож в землю до отказа. Надо вытащить зубами. Не получается, земля в рот попадает. Мужики смеются. Есть! Вцепился. Готово!

— Ай да Николаич! Молодчага!

— Свой парень! Недаром Никита с тобой дружит.

Подошёл старик в поддёвке и сапогах, с удивлением посмотрел на Верзилина, на всякий случай поклонился. Стал уговаривать парней: приходит пароход, груз срочный, деликатный, может попортиться, разгрузиться надо быстро, плата двойная.

Верзилин вдруг вспомнил зимний пожар, гладиатора с огромным шкафом на спине, два часа тяжёлой работы; захотелось поработать бок о бок с этими парнями. Но он сдержал себя, пожал им на прощанье руки, стал ждать Никиту.

Никита пришёл вскоре. Поднимались в гору медленно, разговаривали. На Николаевской улице увидели афишу: «Синематограф „Колизей". Перед вечерними сеансами выступает король цепей Ян Пытля».

Верзилин усмехнулся, покосился на Никиту.

Синематограф только что открылся. Говорили, что он был одним из крупнейших в России, и хозяин его — Румянцев, обслуживающий такую громадину один с женой и свояченицей, делал всё, чтобы повысить сборы. Публика к нему так и валила, несмотря на дорогие билеты.

Под звуки марша, выбиваемого из рояля румянцевской свояченицей, огромный Ян Пытля, облачённый в греческую тунику, золотую каску и верёвочные туфли, выходил на помост. В течение десяти минут он разгибал небольшие подковы, гнул монеты, рвал цепи; потом обращался к поражённой публике с предложением бороться на поясах. Все опускали глаза. Желающих не оказывалось... Ни Ян Пытля, ни хозяин синематографа Румянцев не были дураками; прежде чем начать эти гастроли, они дождались отъезда атлетов из Вятки...

Так было четыре дня. На пятый после привычно-равнодушного призыва Пытли к сцене подошёл здоровенный детина в белой косоворотке, расшитой васильками, и заявил, что он принимает вызов.

Пытля отвернулся в сторону, словно не видел парня, и, торопливо застёгивая тунику бронзовой брошкой, изображающей львиную морду, пошёл с помоста.

Парень в рубашке с васильками повторил свои слова. Но тапёрша забарабанила по клавишам изо всех сил, стараясь их заглушить.

Кто-то из публики запустил в Пытлю огрызком яблока:

— Сдрейфил! Фюить!

Пытля обернулся. И тогда в наступившей тишине на весь зал раздался дребезжащий голосок щупленького старичка:

— Ты герой, видать! Против овец молодец, а против молодца — сам овца!.. Хвати тя за холку!

— Братцы! — закричал кто-то радостно. — Да ведь это Никита Сарафанников!

— Действительно — Никита! — обрадовались в другом конце зрительного зала.

Пытля угрюмо посмотрел на возбуждённый народ.

— Давай, давай, не трусь! — подбодрил его кто-то.

— Не трусь, не трусь, сейчас тебя наш Никита разделает, как бог черепаху!

— Под орех!

Из-за экрана выглянуло испуганное лицо с взлохмаченными волосами, взглядом поманило Пытлю. Тот, насупившись, подвинулся на шаг, затем перевёл взгляд на Никиту, показал глазами за кулисы (дескать, иди, раздевайся) и спустил с плеч шёлковую тунику. Ждал.

Когда Никита вышел на помост, Феофилактыч азартно ударил себя по коленке и с самозабвением воскликнул:

— Ие-ех, Никитушка! Знай наших! Кашу слопал — чашку об пол!

Из-за кулис появился лохматый человек, протянул борцам по поясу с ручками. Его щуплая фигурка бестолково суетилась вокруг Никиты и Пытли; он помогал им надеть пояса, отскакивал .в сторону, снова подбегал.

Борцы встали друг против друга, взялись за специальные ручки, пришитые к поясам, упёрлись — плечо в плечо.

Никита приподнял Пытлю, да так резко, что ручки не выдержали огромного веса, оборвались. Пытля грохнулся на дощатый помост, прикрытый пыльным ковриком.

Лохматый был уже тут как тут. Подняв руки противников, вытягиваясь на цыпочки, прокричал, стараясь заглушить шум:

— Ввиду колоссальной силы вятского богатыря Никиты Сарафанникова не выдержал реквизит. Борьба переносится на завтра перед вечерними сеансами!

Не выпуская Никитиной руки, он пошёл с ним за кулисы, оставив Пытлю одного натягивать свою греческую тунику.

Верзилин бросил на ходу Феофилактычу: «Сиди», поднялся с места, прошёл по проходу, перескочил через ступеньки и скрылся за экраном.

Он угадал, в чём дело, и, кланяясь хозяину синематографа, сказал:

— Хорошо, мы согласны на ангажемент. Каковы ваши условия?

Бегая глазками, Румянцев ответил не задумываясь:

— Двадцать пять процентов от сбора. Выступление перед двумя сеансами.

— Это слишком дёшево.

— Кабы боролись вы, я бы дал больше. У Никиты же имени нет.

— Положим, моего имени вы не знаете,— сухо оборвал его Верзилин.— А в Никитиной популярности вы убедились сейчас. Афиши же вам сделают огромный сбор.

— Имя Верзилина известно всем любителям борьбы... А если бы я не был уверен в популярности Никиты, я бы не ангажировал его,— ответил Румянцев, прислушиваясь к шуму в зале.

— Ладно, мы согласны. А сейчас скажите мне: ручки были подпороты?

— Конечно. Я подпорол их на ходу, да хватил через край. Я рассчитывал, что борцы успеют повозиться... Только не говорите об этом Пытле. Мне придётся урезать его гонорар—ввиду малой популярности.

Попрощавшись с Румянцевым, они вышли на улицу.

Солнце скрылось за каменными домами, и лишь последний его луч упёрся в пышные облака, окрасив их в багряный цвет. Дул ветер. С криком кружились галки над высокой трубой электростанции.

Прислонившись спиной к деревянным перилам, Верзилин сказал Никите:

— Придётся ждать Феофилактыча.

Но ждать не пришлось — он явился сам, вспотевший, раскрасневшийся. Приглаживая редкие седые волосы, прикрывая ими лысину, горячо сообщил:

— Разговоры одни в зале — о Никите. Картина идёт, а никто не смотрит. Всё Никита да Никита... Ты вникай, парень, прислушивайся. Я, конешно, извиняюсь, но напрямки должон сказать, что это в некоторой степени любопытно, и ухватиться ты должен за любезное предложение дорогого нашего Ефима Николаевича... И как отец, благословляю тебя — поезжай... в Петербург — достигнешь там степени... превзойдёшь всех борцов,— и он неожиданно всхлипнул. Потом полез целоваться с племянником и

Верзилиным.

А минутой позже, глядя ещё слезящимися глазами на кровавое облако, вздохнул:

— Эх, завтра дожж будет...

Дождь пошёл с утра. А днём на сырых заборах появились афиши: «Синематограф „Колизей". Перед двумя вечерними сеансами борьба до победы между польским борцом Яном Пытлей и вятским богатырём Никитой Сарафанниковым».

Дождь не переставал ни на минуту. Несмотря на это, синематограф был битком набит. Промокшие люди стояли вдоль стен и даже в проходах.

Любуясь обуглившимся от солнца стройным Никитиным телом, по которому можно было изучать анатомию, Верзилин подумал, что полтора десятка таких сеансов здорово поправят их финансовые дела.

Борцы взялись за ручки поясов. Мышцы на спине Никиты обозначились резко, отчётливо, как на гипсовом муляже, что был выставлен в магазине учебных пособий, и под шум и свист публики огромный Пытля оказался в воздухе. Никита повернул его над головой, держа на вытянутых руках, и резко швырнул на ковёр.

— Эх, коза с волком тягалась — одна шкура осталась! — воскликнул Макар Феофилактыч.— Сбубетенькал, мил человек! Хвати тя за холку!

Последние его слова покрыл шум и свист.

— Никита! Ай да Никита! Знай наших!

Потирая ушибленную спину, Пытля с угрюмой ненавистью посмотрел в зал.

— Давай, давай — шлёпай отдыхать! — крикнул ему кто-то.— На следующем сеансе опять так же будет!

Пытля не пошёл в кабинет к Румянцеву, остался за кулисами.

Зато Макар Феофилактыч чувствовал себя как дома. Безбожно дымя вонючей козьей ножкой, он рассказывал хозяину синематографа легенды о Никитиной силе. Румянцев слушал, всплёскивал руками, отмахивался от дыма, кашлял, подбегал подышать свежим воздухом к форточке.

Потом, ударив себя по лбу, схватил Никиту за руку — потащил показывать новый пояс.

Верзилин усмехнулся, сообразив: «Переманить решил парня», но был спокоен, знал, что бесполезно.

Когда кончился первый сеанс, народ не расходился. Стоило больших трудов выпроводить всех из зала. Перед вторым сеансом желающих посмотреть на Никиту собралось ещё больше. Румянцев довольно потирал руки.

Стоя в полумраке, за экраном, Никита прошептал Верзилину на ухо:

— Дурак, предлагал бросить вас. Обещал возить по городам.

Верзилин молча сжал его локоть.

Мимо прошёл ссутулившийся, тяжёлый Пытля, угрюмо покосился на них.

Зал бесновался.

Никита спокойно переглянулся с Верзилиным, подмигнул Феофилактычу...

Борцы стали в стойку, взялись за ручки поясов. Напрягшись, начали ходить по сцене, пригнувшись.

И вдруг Пытля вырвал свои руки и толкнул Никиту в грудь. Не ожидавший этого парень полетел со сцены — прямо на людей, сидящих в первом ряду. Раздался женский вопль. Все вскочили с мест. Несколько человек приподняли Никиту, лицо его было окровавлено.

Отстраняя людей, прихрамывая, он поднялся по ступенькам и, придерживаясь за Верзилина, прошёл за кулисы.

Разбойничий свист рассёк воздух.

— Ага! Запрешшонные приёмы? Бей его!

— Ты на нашего Никиту?!

— Чего жалеть?! Бей!

Трое ежовских парней ворвались за экран.

— Никитка, да мы сейчас его...— за пазухами у них холодно поблёскивали ножи.— Да чтоб нашего Никиту — да ни в жизнь в обиду не дадим!

— Да что вы, братцы,— проговорил растроганный Никита.— Да не надо,— он загородил им дорогу, прихрамывая, начал теснить их к выходу.

— Знаем мы тебя — святой, никого пальцем не тронешь... Разве ж это дело?

— Да, братцы, право слово, не надо... Ну, говорю вам, не надо,— он всё подталкивал их к проходу между экраном и колонной.

Пряча ножи, парни неохотно ушли, пообещав подкараулить Пытлю на улице.

Волоча ногу, Никита бросился в каморку, где одевался Пытля.

Резко взметнулось пламя в лампе, трусливо отпрянула туша Пытли, зловеще скользнула тень по развешанным на стене афишам.

— Слушайте! Вы! Вас сейчас зарежут! — проговорил торопливо Никита, не обращая внимания на стоящего за его спиной Верзилина.— Это парни такие, они — сделают. Бегите скорее через окно. Да бросьте вы свою простыню,— он скомкал тунику, оцарапавшись о львиную застёжку, сунул её Пытле.— Ну! Бегите скорее!

Распахнув окно, Никита вытолкнул полуодетого борца в темноту. Протянув руки под дождь и набрав в пригоршни воды, начал смывать с лица кровь.

В дверях появился испуганный Румянцев, просунув под верзилинский локоть лохматую голову, осмотрел вытаращенными глазами каморку, спросил испуганно:

— Где этот жулик? Его зарезать собираются. Да спасите вы его, не устраивайте скандала. Ох, боже ты мой, что делается! Что делается!

— Ушёл ваш жулик,— успокоил его Верзилин.— Скажите спасибо Никите. Да другой бы на его месте...

— Я знал, что вы благородный человек,— запричитал хозяин синематографа, стараясь схватить Никиту за руку.

Слизывая с ладони кровь, Никита сказал, насупившись:

— Да перестаньте, хватит вам...

Порыв ветра забросил в комнату струи дождя, Никита передёрнул плечами.

— Идём,— торопливо сказал Верзилин.— Послушайте, мы сейчас должны получить расчёт. Нам больше нечего делать у вас. Вбивать гвозди и рвать колоду карт мы не собираемся.

Через несколько минут, когда они вошли в кабинет к Румянцеву, тот встретил их любезно, даже опоздавшему Феофилактычу протянул пачку папирос «Ада».

— Количество мест двадцать на двадцать — четыреста...— начал он, отщёлкивая на счётах, отставив в сторону папиросу, зажатую между мизинцем и безымянным пальцем.

Он долго считал, брякая костяшками счёт, затягиваясь голубым дымом. В конце концов сказал:

— Вот видите, это теоретически. А практически — вот наличность последних двух сеансов.

— Это же вдвое меньше, чем должно быть! — возмущённо сказал Верзилин.

— Как хотите считайте. Как, Наденька, много у нас по контрамаркам было?

— Так я же говорю, что чуть не треть зала,— проговорила дамочка в кудряшках.

— Вот видите,— вздохнул Румянцев.— Вы же сами сидели в зале,— видели, сколько было безбилетников. Понимаете, им не откажешь — родственники, знакомые; всем хочется посмотреть на вятского богатыря.

— Да ничего я не видел,— сказал Верзилин.— Я видел, что негде было яблоку упасть.

— Если не доверяете, надо было в дверях стоять и контролировать мою супругу. Тогда бы не было никаких недоразумений,— устало произнёс Румянцев и откинулся на спинку кресла.

— Да не нужны нам ваши девять рублей,— сердито проворчал Никита, растирая ушибленный локоть.— Я на разгрузке больше заработаю...

— Дело ваше,— холодно произнёс Румянцев и подвинул к себе стакан остывшего чаю.

— Ну нет, давайте деньги,— вставая, сказал Верзилин.— И я очень жалею, что мы уберегли вас от скандала. Знай я, что вы так поступите,— никогда бы не разрешил Никите отпустить Пытлю. До свиданья.

— Моё почтенье.

— «Почтенье», «почтенье»,— ворчал Никита, выходя на улицу; он надулся, вздыхал, что-то бормотал неразборчиво.

— Иксплутатор чёртов,— сказал Макар Феофилактыч.

Дождь лил как из ведра. Дул ветер. Было темно. Прохожий

в клеёнчатом капюшоне столкнулся с Верзилиным, извинился; обернулся вслед, ещё раз извинился. Из окон падали тусклые прямоугольники света; поблёскивал промытый дождём булыжник. Бурный ручей мчался посредине дороги — вниз, к реке. Перепрыгивая через него, Верзилин промочил ноги. Стало холодно, по спине пробежали мурашки.

Скользя по грязи, держась руками за дощатые заборы, они пробрались к лестнице. Потоки воды текли по горе с шумом, смывая с откоса красную глину, казалось, хотели погубить Ежовку. Она спала. Маленькие домики притулились тихо-тихо; окна были чёрными; молчали собаки.

Ноги скользили по ступенькам лестницы, срывались. Хватаясь за холодные, мокрые перила, Верзилин говорил:

— Не завидую сейчас Пытле. Где-то он?

Никита что-то проворчал, а что — не разобрать. Макар выругался.

У самого основания лестницы Верзилин оступился по колено в воду; чертыхнулся: «Ох и грязный у вас город». Вяло тявкнула собака.

Они долго стучались в калитку. Вышла Дуся — в платке, накинутом на рубашку. Увидев Верзилина, взвизгнула, убежала в горницу. За ситцевой занавеской вздула огонь. Макар Феофилактович, забрасывая на печку мокрый пиджак, заулыбался, запричитал:

— Дусенька, на шосточке там жаркое... По лафитничку поднеси нам с устатка... Ишь погоды-то ноне какие, одно слово — вымокли.

Он разделся до нижнего белья и, почёсывая седую грудь, стал помогать жене собирать на стол; слазил в подпол — за водочкой, настоянной на можжевельнике. Сам разлил по лафитничкам, ждал, когда Верзилин с Никитой переоденутся в сухое.

Верзилин и Никита от вина отказались.

Макар Феофилактович перекрестился, выпил все три лафитника, налил четвёртый, потянулся к капусте, говоря Верзилину, подвинувшему ему тарелку: «Не извольте беспокоицца, мне одну шшопоточку»; выпил, похрустел капустой, обсосал пальцы и вышел. Скрипнула дверь. Возвратившись, сообщил:

— Вызвездило. Оно и правильно: завтра хорошая погода нужна — свистунья.

— Это что за штука?— поинтересовался Верзилин.

Подхватив кота, посадив его на свои колени, обтянутые белыми кальсонами, Феофилактыч объяснил охотно:

— А праздник такой. Свистули продают. Все свистят. Свист — отсюда свистунья.

Он долго рассказывал о празднике, потом сделал страшное лицо, дунул в морду сонному коту, затопал, захохотал, радуясь тому, как тот обалдело заметался по комнате.

Позже, из темноты, ещё долго слышался его весёлый говорок. Верзилин лежал на спине, молчал. Не спалось. О Пытле и Румянцеве думалось без злобы. Отчего-то было очень покойно. Он приподнялся на локте и приоткрыл оконную занавеску. На улице было черно. За косыми досками ограды маячил красный огонёк— видимо бакен. Потом он различил гребёночку леса и над ней — небо. Оно было ясным; сверкали звёзды. «Не обманул старик»,— подумал Верзилин и, припоминая его рассказ о свистунье, заснул.

Разбудило его яркое солнце. Дуся в подоткнутой юбке мыла пол. Взгляд Верзилина скользнул по косарю, по тазу с водой, по водяным подтёкам, наткнулся на Дусины ноги, торопливо перескочил на стену («Какие симпатичные обои») и задержался на позеленевшей лампадке. Потом Верзилин повернулся к Дусе спиной, приоткрыл занавеску. Макар работал; весело взлетал в его руках топор, звонкие сочные щепки отскакивали пружинисто в стороны, щёлкались в забор, в упругое просмолённое дно лодки. Голубая ширь реки простиралась до самого леса. Верзилин ткнул створку окна, оно распахнулось, в комнату ворвалось пение птиц, звон собачьей цепи, стук топора, кряканье уток, кудахтанье кур, журчание ручья. Утро! Ох и хорошо всё-таки жить на свете, чёрт возьми!

Хорошо выйти во двор, вдохнуть запах реки, окатиться колодезной водой, побороться с Никитой под угрожающий рык собаки.

Завтрак был праздничный.

Макар Феофилактыч хлебнул «можжевеловой» — разговорился.

Днём пошли в город. Лестница никак не давалась старику. Пришлось его поддерживать под руки. На горе долго вытирали ноги о зелёную мокрую траву. В воздухе плыл малиновый звон — раскатывался, переливался, гудел. Нарядные, весёлые горожане шли по промытым дождём улицам. В обжорке пахло пирогами, поджаренным мясом, гороховым киселём, дымком. Около жаровен толпились люди — закусывали. Верзилин не утерпел — купил три бутылки «кислых щей»; ударило в нос; вкусно! Больше всего понравилось Феофилактычу. Хотя и был сыт, но косился на глиняные плошки с дымящимся ливером — глаза завидуют, а ведь не съешь; Дусенька только что накормила дома. Пошли дальше. Толпа. Говор. Смех. .Свист. Шныряют мальчишки. Ох и здорово! До самого Александровского сада площадь уставлена балаганами, ларьками — из парусины, из досок. Всё битком набито игрушками: мужик с медведем по очереди лупят по наковальне; раскланивается пильщик с деревянной пилой — пилит; курицы мотают шарнирными шеями, клюют зерно — болтается шарик, дёргает их шеи за ниточки; гипсовый кот (а может, собака — не поймёшь) сидит, скалится, в спине щель — спускай медяки, копи деньги, будешь богатым; рядом, чуть поменьше, император — говорят, Наполеон, а может быть, Александр Первый — в лосинах, в треуголке... Глаза разбегаются— чего тут только нет! Но больше всего свистулек — глиняные, деревянные, жестяные. Они свистят на все голоса: протяжно и прерывисто, пронзительно и мелодично. Вот свисток, с горошиной — она перекатывается, дребезжит, мечется, бьётся о стенки. Вот свисток душераздирающий — голосит взахлёб. Вот дудочка—ду-ду-ду — словно пастух играет в свой рожок. Но больше всего глиняных свистулей, небольших — так себе, раскоряка какая-то на трёх ногах, с гребешком: лошадь не лошадь, баран не баран,— чудище, в хвосте дырка, а дунешь — приятно так засвистит, как в детстве, когда из липы первый свисток сделаешь: ф-ю-ю. По бокам сусальное золото да красные с зелёным горошины — ни за что не пройдёшь мимо, купишь! Больно хороши! А ну подходи, покупай, пятачок цена! Не жалей, милый человек!

Верзилин подошёл, сразу же отгородил своей широкой спиной торговца от покупателей. Не смог отвести глаз от игрушек. Рядом с раскоряками свистулями стояли глиняные барыни в кринолинах— упёрли свои руки-колбаски в бока, расплываются в застенчивых улыбках. До чего хороши! На юбках солнышки всех цветов, пуговицы золотые блестят. Не жалеют дымковские мастера яичного желтка, подкладывают его в краску, оттого и блестят их игрушки, оттого и падают пятаки да семишники в их карманы. Нет, не пройдёшь мимо такой штуковины — купишь.

Верзилин достал бумажник, вытащил деньги. Взял барыню за шляпу, сунул в карман; взял девицу с вёдрами на коромысле— опустил следом; взял свнстулю-раскоряку, дунул — фю! фю! — рассмеялся. Обернулся — ни Никиты, ни Феофилактыча. «Куда они исчезли?» — подумал. Да где тут, разве найдёшь в этой толпе! Рядом мальчишка выстрелил из пугача — пык! — пробка на верёвочке болтается. Верзилин снова склонился над ящиком, взял двумя пальцами коня глиняного, сдул с него соломинку, полюбовался, положил в карман. Набил полные карманы.

— Вот это по-нашему!—обрадовался мужичишка.

А Верзилин пошёл, глядя поверх голов, отыскивая Никиту. Весело, интересно. Все со свистульками — даже взрослые. Свистят. Вот Никитина голова плывёт над толпой. Верзилин пошёл быстрее, расталкивая людей, посмеиваясь, отшучиваясь, иногда извиняясь. У балагана остановился: опять блестят сусальным золотом игрушки, ну и хороши! Солнце так на них и играет. Аккуратный стриженый мальчик нерешительно просит папу:

— Папа, купите этого коника.

Папа поправил котелок, покосился на маму (та держит светлый зонтик, закрывается от солнца), начал выговаривать:

— Куда тебе этот бесформенный кусок глины? Ни конь, ни корова, не поймёшь что. Если бы всё это делалось не приватным образом, то есть было бы сосредоточено в руках земства, то таких игрушек никогда бы не выпускали.

Верзилин поспешно прикрыл свои карманы — не ровён час, увидят, что они битком набиты этими игрушками, засмеют. Боком-боком — подальше, в толпу. «И зачем я накупил столько?» Он смущённо оглянулся, вытащил свистулю-барашка (нет, хороша!), дунул:

— Фюить!

Продают портсигары и спичечницы из полированного берёзового корня. Верзилин постоял, полюбовался; пошёл дальше, опять дунул в свистулю:

— Фюить!

А вот и гармоники, малиновы меха. Хоть сейчас пляши! Ноги сами в пляс просятся.

Стрижи в небе летают, крест на кафедральном соборе блестит; под крестом часы огромные; уже два часа. Где же Никита с Феофилактычем? Во-он Никитина голова. Ага, каруселью любуется. Красиво! На деревянных лошадках парни сидят, девицы; колокольчики-бубенчики позванивают.

Идёт дядька, рукой взмахивает, из рукава мячик разноцветный на резинке выскакивает. Дядька кричит:

— Подходи — подешевело, налетели — не берут! На резинке воробей, самый опасный зверь!

Раз — Верзилину в живот! Верзилин шутливо погрозил пальцем. Мальчишка рядом дунул в цветную бумажку — она круто развернулась, стала длинной: «Эх, покупайте тёщин язык!» Верзилин рассмеялся, начал снова продираться сквозь толпу. На парнях яркие рубахи, пояса с кистями, на женщинах пёстрые кофты. Стоят, пареные груши за обе щеки уписывают, маковые лепёшки грызут — праздник!

«А может и вправду бесформенный кусок глины?» — подумал Верзилин и вздохнул: уж очень не хотелось, чтобы понравившиеся игрушки оказались куском глины. Вытащил из кармана девицу с коромыслом. Нет, хороша! Вёдра золотые, юбка бирюзовая, кофта белая в цветной горошек. А как вышагивает! Гордо, ни одной капли не расплещет. Как Дусенька. Конечно, руки непропорциональны (длинны, как у борца Ваньки Каина), талия не на месте... А впрочем, чёрт его знает, хороша или не хороша...

Он снова посмотрел на игрушку — блестит. Хороша. Дунул в свистульку:

— Фюить!

Остановился у ларька — игрушки из папье-маше. А рядом туески берестяные; по туескам такие же орнаменты, как по подолам у глиняных барынь. «Хороши барыни или не хороши? И зачем меня этот господин с толку сбил?»

Он снова вытащил из кармана игрушку, вздохнул. И, отыскав Никиту, решил всё свести в шутку:

— Вот тут я баранов разных да барынь глиняных накупил. Буду тебе в премию выдавать за каждую победу. На тренировках,— и протянул ему свистулю: — Это тебе за победу над Пытлей.