Глубокой ночью она вышла на пустынный берег океана.

Был час прилива. Волны скользили одна за другой, как тени, и, достигнув берега, льнули к нему блестящими чёрными змеями.

Прилив… Сколько их было за её бесконечную, запутанную тёмную жизнь. И сколько ещё будет?

Океан и небо казались двумя половинами гигантской чёрной раковины. Это звёзды… или солёные брызги, искрящиеся в лунном свете?

Луна! Она резко вскинула голову, ища её глазами среди черноты. Та испуганно нырнула за тучи. Луна… Единственное зеркало, в котором она могла видеть собственное «Я». И единственное зеркало, которое порой ей хотелось разбить.

«Принцесса, я знаю вашу историю».

Она яростно вздрогнула всем телом; наклонившись, зачерпнула горстями воду. Несколько секунд (или несколько часов?) она неотрывно смотрела, как сочатся между пальцев смоляные капли.

Затем устремила глаза в непроглядный мрак.

— Где ты?

Её горячее дыхание вторило рёву ветра в прибрежных скалах. И грохот океана… грозный, отрешённый… словно с каждой волной умирает и вновь рождается весь мир.

— Где ты?

Ничего. Впрочем, нет… Голоса… Вновь и вновь голоса. Когда голоса звучат в голове у людей, это называется безумием. А когда у таких, как она? Просто воспоминания…

Сколько лет ей было тогда? Мало, очень мало. О, глупая, тысячу раз глупая маленькая ведьма! А впрочем, вполне достаточно, чтобы…

«Матушка, я…»

«Я знаю, дитя моё, знаю. И, право, не нужно так шуметь».

«Почему вы так смотрите, матушка? Почему так странно улыбаетесь?»

«Потому что всё случилось именно так, как должно было случиться. Ты родилась, чтобы любить, Белинда. Это твоя сущность. Это твоя сила и слабость, твоя ахиллесова пята. Не имею понятия, в кого ты такая пошла. По крайней мере, точно не в меня. Хотя мы всегда рождаемся разными — и в этом заключена суть нашего рода».

Молчание. Чёрные глаза пристально смотрят на неё… словно тянут в ледяные глубины ада.

«А раз так, кого ты ещё могла полюбить? В тебе ведь столько гордости, дитя моё. Пожалуй, даже больше, чем во мне. Только он достоин тебя и твоей любви. Иначе быть не могло. Это твоя судьба, Белинда. Но в ней боль и страдание».

«Боль? Страдание? Почему?»

«Потому что он одинок, Белинда».

«Я разделю его одиночество, матушка».

«На время — да; но сколько это продлится? Ты не в силах представить глубин его одиночества. Оно неиссякаемо и неизбывно. Он сам — одиночество, с ним оно пришло в этот мир. И каждая, которая его полюбит, обречена на вечное одиночество».

«Почему, матушка?»

Смех.

«Почему? Ну, хотя бы потому, что, полюбив его, уже невозможно полюбить никого другого».

Снова молчание.

«Мне жаль, Белинда. Хотя нет, я лгу. Мне никогда ничего не жаль. И потом, о чём тут жалеть, если это твоя природа, твоя судьба? Если иначе и быть не могло? Как говорят в мире людей? Это логично. Да-да, именно логично. — Пауза. — А теперь оставь меня, дитя моё. Я так устала».

Голоса затихли. Она стиснула руками голову. Но вот снова — уже другой голос — голос из совсем недавнего прошлого. Голос мягкий и неотступный, как несмолкающий рокот прилива.

«Я знаю, кого вы любили, принцесса. И я знаю, что уже никого вы не удостоите своей любви».

Не удостоите!

— Где ты? — вновь прошептала она, скаля зубы, вгоняя ногти в ладони.

Ничего.

Ничего?! Только стук собственного сердца, от которого больно в груди.

Она опустилась, упала на гладкий, как мрамор, берег. Зачем, зачем, зачем? Что произошло, почему вернулось это безумие, это проклятие?

Вернулось? Но разве оно покидало её хотя бы на миг?

Её лицо застыло, охлаждённое порывами ночного ветра. Тело замерло в дикой позе, немыслимой для человека. Лишь указательный палец чертил механически что-то на влажном, излизанном волнами песке.

Шесть… шесть… шесть… Сама того не сознавая, она чертила одну шестёрку за другой.

«Я разделю его одиночество, матушка»…

Влажный песок забился под ноготь. Она потрясла брезгливо рукой — пальцы изогнуты, словно когти.

Вдруг, пробудившись, она вскочила.

— Будь ты проклят! — Она сама уже не понимала, — кричит или шепчет. — О, будь ты проклят!

Как глупо. Бессмысленно. Совсем по-детски. Если он слышит её, то, конечно, смеётся над ней.

Он ведь давно уже проклят. А она, из-за своей любви, навеки проклята вместе с ним.

— Ненавижу тебя, — процедила она сквозь зубы, обнажённые в страшной гримасе. — Ненавижу!

Удивительно, сколько в этой ненависти было нежности.