Критическое исследование хронологии древнего мира. Библия. Том 2

Постников Михаил Михайлович

Глава 11

ЛИЧНОСТЬ ИИСУСА ХРИСТА

 

 

Фигура евангельского Христа является сложной, синкретической личностью, результатом длительного процесса мифотворчества. Все же, однако, надо думать, что в ее основе лежит некое реальное, действительно существовавшее лицо, основные черты которого, до неузнаваемости искаженные в евангелиях, мы и попытаемся в этой главе восстановить.

 

§ 1. Время столбования Иисуса Христа

 

Напомним, что по причинам, объясненным в § 3 гл. 10, мы называем казнь Иисуса Христа не «распятием», а «столбованием». Оно подробно описано в евангелиях, и потому мы начнем с краткой характеристики евангелий.

 

Четыре евангелия

В состав Нового Завета входят четыре евангелия, авторами которых считаются МАТФЕЙ, МАРК, ЛУКА и ИОАНН. Церковь считает евангелистов современниками Христа и очевидцами описанных в евангелиях событий. Однако историко–филологическое исследование евангелий неопровержимо доказывает, что они были написаны значительно более поздними авторами, обработавшими церковную традицию, опиравшуюся на дошедшие до нас документы и устные предания.

Специфические черты содержания евангелий, их религиозно–философских идей и даже фразеологии еще в XVIII веке привели историков к выделению евангелий Матфея, Марка и Луки в отдельную группу синоптических евангелий. Эти евангелия во многом весьма сходны. В общих чертах совпадает план трех произведений, одинаковой является группировка рассказов, одинакова и топография; налицо также поразительные текстологические совпадения. Синоптические евангелия резко отличаются от четвертого евангелия (Иоанна), в котором хронология, география событий и философские идеи представлены существенно по–иному. Вся совокупность вопросов, касающихся связи евангелий друг с другом носит наименование синоптической проблемы. «В конечном счете, в этой проблеме и уяснении причин существенного тождества и во многих разделах сходства между первыми тремя евангелиями и коренного отличия их от четвертого, кроется разгадка процессов формирования раннехристианской литературы вообще» ([56], стр. 79).

Каноническая церковная традиция настаивает на том, что первым является евангелие Матфея. «Этот взгляд, однако, не может более выдерживать критики. Уже в прошлом столетии Гердер в Германии приписывал первенство Марку… Мы можем смело сказать, что евангелие Марка, вероятно, самое древнее из всех дошедших до нас» ([51], стр. 109—110).

Этот вывод сделан на основе изучения текстуальных и сюжетных совпадений синоптических евангелий. «Их невозможно счесть за простую случайность. Изучение всех трех евангелий позволило исследователям провести некоторую систематизацию. Материалы были определенным образом рассортированы и расположены по «полкам». Таким образом, к одной группе были отнесены тексты общие для всех трех евангелий. Вторая составилась из материалов, сходных у Марка и Матфея, но отсутствующих у Луки. В третью группу попали параллелизмы у Марка и Луки, отсутствующие у Матфея. В результате выяснилось, что от евангелия Марка ничего (или почти ничего) не осталось. Оно почти целиком оказалось в составе евангелия Матфея и Луки» ([56], сто. 81). Евангелие Марка и было признано первоначальным текстом, опираясь на который, Матфей и Лука написали свои произведения.

Аналогичный анализ показал, что следующим за Марком евангелистом был, по–видимому, Матфей, а последним из синоптиков был Лука (см. напр.,[51], стр. ПО).

Нет никаких оснований сомневаться в этих выводах, поскольку они не основываются на абсолютных датах традиционной хронологии. Ниже мы увидим, что эти выводы полностью согласуются и с идеями Морозова.

По поводу четвертого евангелия в тексте, приписанном христианскому писателю II—III в. н.э. Клименту Александрийскому, говорится: «Последний из евангелистов, Иоанн, заметив, что в евангелиях возвещено только о телесном…, написал евангелие духовное» ([56], стр. 86). Таким образом, даже церковь признает резкое отличие евангелия Иоанна от синоптических евангелий.

Согласно Клименту Александрийскому Иоанн был последним из евангелистов. Все же вопрос о том, имел ли Иоанн перед собой все три евангелия, или только евангелие Марка, окончательно пока выяснить не удалось (то, что Иоанн сделал многочисленные заимствования у Марка, общепризнанно (см., например,[56], стр. 87)). Также было уже давно отмечено, что евангелие Иоанна написано на несравненно более высоком литературном и философском уровне, чем синоптические евангелия. «Обозревая четвертое евангелие в целом, можно заметить и большую, сравнительно с синоптическими, композиционную стройность его и более логично конструируемые вероучительные положения. Исчезли многие внутренние противоречия повествовательного материала синоптиков… Уже самый пролог с его мистико–назидательным акцентом, упором на «духовность» и обесцвечиванием «телесного», конкретно–повествовательного элемента не может не приковать к себе внимания… По очень аргументированным оценкам, оно является сочинением некоего неизвестного богослова, отнюдь не «самовидца» событий, не апостола Иоанна и не его ученика» ([56], стр. 89—90).

Любопытно, что, с одной стороны, евангелие Иоанна многими исследователями считается эллинским по духу (см. [56], стр. 93), а с другой, нет сомнения в наличии глубоких литературных и идейных связей между евангелием Иоанна и кумранскими рукописями: «Можно привести целый ряд мест из четвертого евангелия, где сходство с кумранскими представлениями не вызывает сомнения…» ([56], стр. 93).

Поэтому, в частности, надежная датировка евангелия Иоанна позволит более точно датировать кумранские рукописи и наоборот.

 

 

Столбование Иисуса

Казнь Иисуса в разных евангелиях описана несколько по–разному. Вот что пишет Иоанн (мы по–прежнему пользуемся синодальным переводом с указанными выше поправками; кроме того, вместо «крест», мы пишем «столб»):

«Тогда была пятница перед Пасхою и час шестой. И сказал Пилат богославцам: се, Царь ваш!… Пилат же написал и надпись… Написано было: Иисус Назарей, Царь Богославский… При столбе Иисуса стояли Матерь его, и сестра Матери его Мария Клеопова, и Мария Магдалина. Иисус, увидев Матерь и ученика тут стоящего, которого любил, говорит Матери Своей: Жено, се, сын Твой…. Когда же Иисус вкусил уксуса, сказал: совершилось! И, преклонив главу, предал дух. Но как тогда была пятница, то богославцы, дабы не оставлять тел на столбе в субботу (ибо та суббота была день великий), просили Пилата, чтобы перебить у них голени и снять их… воины… пришедши к Иисусу, как увидели Его уже умершим, не перебили у Него голеней, но один из воинов копьем пронзил Ему ребра, и тотчас истекла кровь и вода… После сего Иосиф из Аримафеи… просил Пилата, чтобы снять тело Иисуса, и Пилат позволил. Он пошел и снял Тело Иисуса. Пришел также и Никодим (приходивший прежде к Иисусу ночью) и принес состав из смирны и алоя, литр около ста. Итак они взяли Тело Иисуса и обвили Его пеленами с благовониями, как обыкновенно погребают богославцы… Там положили Иисуса ради пятницы богославской, потому что гроб был близко» (Иоанн, XIX..14,19,25—26,30—34,38—40,42).

В первую очередь обращает на себя внимание спокойный и трезвый тон всего изложения. Все происходящее описано весьма скупо и сдержанно. Автор явно ни в какие чудеса не верит и никаких чудес не описывает (хотя он и является, как мы знаем, мистиком). Это характеризует его (в полном согласии со всем сказанным выше) как высокообразованного индивидуума, скептически относящегося к рассказам о тривиальных чудесах «в сфере материального» и предназначающего свой труд такого же рода читателям.

Очень интересна деталь об истечении крови и воды из тела Иисуса. Иоанн вынужден специально подтверждать справедливость этого факта: «И видевший засвидетельствовал, и истинно свидетельство его; он знает, что говорит истину, дабы все поверили» (Иоанн, XIX, 35), поскольку в обычных условиях у мертвого кровь не течет. В глазах Иоанна этот факт настолько невероятен, что он считает своим долгом дважды подтвердить свидетельство очевидца ссылкой на авторитет Писания (см. Иоанн, XIX, 36—37). Эту реалистическую деталь древний составитель и основатель легенды не мог придумать, ее мог рассказывать только очевидец, отчетом которого (скорее всего письменным) и воспользовался евангелист.

Это доказывает, что:

а) описание столбования Иисуса имеет под собой реальную подоплеку;

б) Иисус был не мертв, а лишь потерял сознание (тот факт, что текла не только кровь, но и вода, может быть объяснен отеком).

Пункт б) объясняет «воскрешение» Иисуса на следующий день.

По церковной традиции ученик Иисуса апостол Иоанн и евангелист Иоанн, это одно и то же лицо. Как мы уже выше отмечали, современная библейская критика этих лиц различает. Мы обсудим вопрос о тождестве обоих Иоаннов ниже, а пока лишь заметим: что «ученик тут стоящий, которого любил» — это, по разъяснению теологов, апостол Иоанн. Мы видим, таким образом, что апостол Иоанн был свидетелем столбования Иисуса, и, более того, вися на столбе, Иисус назначил его своим преемником (только так можно толковать слова «Жено, се, сын Твой»).

Очень любопытна также процедура захоронения Иисуса: весь обряд («пеленание с благовониями») удивительно напоминает древнеегипетское бальзамирование.

К последнему замечанию мы вернемся в гл. 13, а сейчас рассмотрим описания казни Иисуса в синоптических евангелиях.

Старейший, самый простодушный и наивный из всех евангелистов, Марк, приводит ряд подробностей, опущенных Иоанном: «Был час третий и распяли Его… В шестом же часу настала тьма по всей земле и продолжалась до часа девятого. В девятом часу возопил Иисус громким голосом: Элои! Элои! ламма савахфани? — что значит: Боже Мой! Боже Мой! для чего ты меня оставил?… Иисус же, возгласив громко, испустил дух. И завеса в храме разодралась надвое, сверху до низу» (Марк, XV, 25, 33—34, 37— 38). Вместе с тем Марк ничего не говорит о присутствии при казни богоматери (а значит, и Иоанна) и не упоминает эпизода с истечением из тела крови и воды. В основном же версии Марка и Иоанна совпадают. В частности, Марк также относит столбование на пятницу перед Пасхой.

Наиболее интересно для нас сообщение Марка о «тьме по всей земле», которая продолжалась три часа, от шестого часа до девятого. Здесь явно идет речь о затмении (это не наш вывод — таково мнение всех исследователей Библии), причем, судя по его продолжительности, — лунном. Иоанн ничего не говорит о затмении. Почему? Ответ очевиден. Иоанн, образованный человек, не описывавший в своем тексте никаких чудес, по–видимому, прекрасно знавший, что лунное затмение никакое не чудо, не включил его в свое описание, потому что не счел возможным для себя (и для своего круга читателей) связывать это небесное явление со столбованием Учителя. Марк же, как первый и наиболее простодушный и наивный из евангелистов, непосредственно связывает затмение со столбованием Иисуса. Для него затмение — это не естественное явление, а чудо, подчеркивающее трагизм ситуации. Тем не менее, Марк не поддался искушению усложнить чудо какими–нибудь дополнительными деталями (если не считать единственной фразы о «завесе храма») и, по–видимому, в достаточной мере добросовестно изложил имевшуюся у него информацию о столбовании.

Совсем иначе дело обстоит с Матфеем, который, полностью переписав текст Марка, не удержался от искушения сдобрить его устрашающими подробностями: «И вот завеса в храме разодралась надвое, сверху до низу; и земля потряслась; и камни расселись; и гробы отверзлись; и многие тела усопших святых воскресли, и вышедши из гробов по воскресении Его, вошли во святый град и явились многим. Сотник же и те, которые с ним стерегли Иисуса, видя землетрясение и все бывшее, устрашились весьма и говорили: воистину Он был Сын Божий» (Матф. XXVII, 51—54).

Точно так же поступает и Лука, расцвечивая дополнительными подробностями сухой и сжатый текст Марка. Более того, если в отношении затмения Матфей просто повторяет Марка: «От шестого же часа тьма была по всей земле до часа девятого» (Матф., XXW, 45), то Лука считает своим долгом дать дополнительные разъяснения: «Было же около шестого часа дня, и сделалась тьма по всей земле до часа девятого: и померкло солнце, и завеса в храме раздралась по средине» (Лука, XVIII, 44—45).

Здесь интересна фраза «и померкло солнце», означающая, что Лука имеет в виду не лунное, а солнечное затмение. Поэтому нам следует в первую очередь выяснить, какое же затмение описывалось в евангелиях — лунное или солнечное?

 

 

Лунное или солнечное?

Перечислим характеристики «евангельского затмения», сообщаемые в евангелиях:

1) затмение произошло в момент столбования Иисуса в пятницу;

2) оно продолжалось три часа от шестого до девятого часа;

3) оно произошло в полнолуние (Пасха);

4) это было затмение Солнца.

При этом в пунктах 1—3 сходятся все евангелия, а пункт 4 сообщается только Лукой (напомним, самым поздним из евангелистов).

Пункт 1) не имеет отношения к характеру затмения, пункты 2) и 3) однозначно указывают на лунное затмение, а пункт 4) этому противоречит.

Общепринятое наиболее естественное объяснение состоит в том, что Лука, не зная о невозможности солнечного затмения в полнолуние, понял сообщение о «тьме по всей земле» как информацию о солнечном затмении и с самыми лучшими намерениями вставил указание на помрачение Солнца, чтобы усилить эффект рассказа. На самом же деле речь в евангелиях идет о лунном затмении. Этот вывод подкрепляется также следующими соображениями.

Наше теперешнее деление суток на 24 одинаковых часа, отсчитываемых от полуночи, является довольно поздним изобретением. Во всех странах, о которых есть надежная информация, ему предшествовало деление суток на 12 «ночных часов» и 12 «дневных часов», а началом суток считался либо рассвет, либо (чаще) закат. В частности, все авторитеты сходятся, что в Библии имеются в виду сутки с неравномерными часами, начинающиеся с заходом Солнца. Поэтому «шесть часов», это середина ночи, полночь, и, значит, затмение, начинающееся в это время, необходимо лунное.

Впрочем, к этому выводу можно прийти и без ссылок на авторитеты, если вспомнить, что столбование Иисуса было заключительным аккордом длительной процедуры суда, которая должна была занять целый день. Поэтому начаться оно могло только к вечеру, и, следовательно, указанное Марком время «в третьем часу» должно относиться к ночным часам суток, начинающимся с захода Солнца.

Для полноты картины укажем, что нелепая версия солнечного затмения всерьез рассматривалась некоторыми историками на том основании, что она якобы имела подтверждение в светской литературе. Считается, что из светских писателей впервые это затмение описал некий Флегон, живший якобы при Андриане и написавший будто бы «16 книг Олимпиад». Однако сочинение Флегона известно только по упоминаниям у более поздних церковных авторов. Вот, например, что пишет уже знакомый нам Евсевий Памфил, живший якобы в IV веке: «Иисус Христос, Сын Божий, наш Господь, пострадал по сделанным о нем пророчествам на 19 году Тиверия. Для того времени мы видим в греческих вспомогательных книгах слово в слово следующее: солнце погасло, в Вифании произошло землетрясение, большая часть Никеи обрушилась, и это согласно с тем, что случилось при страдании нашего Господа. Также Флегон, написавший Олимпиады, рассказывает об этом в тридцатой книге дословно: в четвертом году 202 олимпиады случилось солнечное затмение, которое было больше всех известных ранее. В шестом часу дня наступила ночь, так что на небе показались звезды, и великое землетрясение произошло в Вифании и разрушило большую часть Никеи. Как подтверждение того, что Христос пострадал в этом году, может служить Евангелие Иоанна, который свидетельствует, что после 15–го года Тиверия следующие три года были годами его учения» (см. [4], стр. 385—386).

Автор якобы VIII века, Синкеллос, ссылаясь на Африкана, расширяет информацию Евсевия: «Флегон рассказывает, что во время Цезаря Тиверия было полное солнечное затмение от часа шестого до часа девятого, в полнолуние. Это очевидно наше» (см. [4], стр. 386). Этот текст обнаруживает полное непонимание автором описываемых событий не только потому, что он указывает невероятную продолжительность затмения (солнечное затмение не может длиться более восьми минут), но и потому, что говорит о полнолунии, в которое могут быть только лунные затмения.

Тем не менее, ряд ученых пытались найти солнечное затмение около 33 г. н.э., традиционного года распятия Христа. Например, Вурм, Гинцель и Гофман полагали, что информация Флегона была инспирирована солнечным затмением 24 ноября 29 г. н.э. Более богобоязненный Риччиоли, не смея сомневаться в евангельском тексте, но уже понимая (в отличие от Луки и Синкеллоса) невозможность солнечного затмения в полнолуние, прямо говорит о «чудесном характере» этого затмения (см. гл. 2, § 5, затмение № 35).

Это, конечно, уже курьез. Текстуальное совпадение синкеллосовской цитаты из «Флегона» с евангелиями («от часа шестого до часа девятого») и отсутствие у Синкеллоса и Евсевия какой–либо дополнительной информации, однозначно указывают, что и Евсевий, в Синкеллос писали уже после Луки, а Флегон был выдуман, чтобы подкрепить церковное предание «светским» автором.

 

 

Пасха

Как указано у Иоанна, столбование Иисуса произошло в пасхальную пятницу (в канун субботы, которая «день великий»).

По определению. Пасха (еврейская) — это праздник весеннего равноденствия, который празднуется в первое полнолуние после дня весны. В теории таким днем является 14 нисана еврейского лунного календаря. Однако из–за неточности календаря день весны не всегда совпадает с 14 нисана. Тем не менее, днем Пасхи принято считать всегда 14 нисана. Таким образом, здесь форма (календарь) получила преимущество над сутью.

Аналогично дело обстоит и с христианской Пасхой. Ее содержательное определение было принесено в жертву формальным календарным трактовкам, и потому теперь Пасха, это день, который в определенном календаре вычисляется по определенным правилам (пасхалиям). Этот календарь и эти правила различны в различных христианских церквах, и потому, скажем, католическая Пасха, как правило, расходится с православной.

Первоначальное же, содержательное, определение христианской Пасхи состояло в том, что это день воскресения Иисуса, а ее связь с днем весны заключается в том, что казнь Иисуса произошла как раз в день весеннего равноденствия. Хотя этот факт указан в евангелиях только косвенно, он считается твердо установленным церковной традицией. Вскрыть истоки этой традиции пытался практически каждый историк религии. Так, например, аббат Дюшен полагал, что «смерть Спасителя должна была выпасть на тот именно день, в который, по общераспространенному убеждению, был создан мир» ([120], стр. 82). Другой не менее известный историк религии, Фрезер, приводил в связь день распятия с древнеегипетским праздником Аписа, который всегда праздновался в день весеннего равноденствия (см. [120], стр. 78—79). Фрезер указывает, что день весны в качестве дня страданий Христа настолько прочно был фиксирован древним и устойчивым преданием, «что многие христиане регулярно праздновали этот день, как время его распятия, совершенно не соображаясь с положением Луны» ([120], стр. 32).

День весеннего равноденствия в григорианском календаре постоянно падает на 21 марта, а в юлианском из–за прецессии календаря медленно передвигается.

 

Таблица дней весны в юлианском календаре

год день весны год день весны
— 400 25 марта +300 20 марта
— 300 24 марта +400 19 марта
— 200 24 марта +500 19 марта
— 100 23 марта +600 18 марта
0 22 марта +700 17 марта
+100 22 марта +800 16 марта
+200 21 марта +900 16 марта

Таким образом, мы должны считать, что в один из этих дней и произошло столбование Иисуса.

 

 

Постановка астрономической задачи

Из всего сказанного выше вытекает, что для вычисления даты столбования Иисуса мы должны найти лунное затмение со следующими характеристиками:

1. Затмение произошло в ночь с четверга на пятницу.

2. Оно было видно в течение трех часов.

3. Затмение произошло в день весеннего равноденствия.

Усилением условия 2 является следующее условие:

2а. Затмение началось в полночь (в середине ночи).

Ясно, что из 2а следует 2.

Вместо условия 3 Гинцель и другие исследователи используют следующее условие:

3а. Затмение произошло 14 нисана.

По нашему мнению, здесь имеет место недоразумение. Дело в том, что, как мы уже не раз упоминали, сложнейший лунно–солнечньй еврейский календарь был введен в употребление не раньше VI в. н.э., а, скорее всего, так даже в X в. н.э. Какая же юлианская дата скрывалась до этого под псевдонимом «14 ниссана», можно только гадать. Пользоваться этой датой и ее обычным юлианским эквивалентом для I в. н.э. нет, поэтому никаких оснований.

 

 

Классическое решение

Считается, что лунным затмением, описанным в евангелиях, является затмение 3 апреля 33 г. н.э. (см. § 5 гл. 2, затмение № 36). Эта дата для распятия Христа приведена во всех хронологических таблицах (в том числе и в таблицах Блера [20]).

Посмотрим, удовлетворяет ли оно перечисленным выше условиям.

Условие 1 для него выполнено: 3 апреля 33 года действительно была пятница. Вместо условия 3, удовлетворенно условие 3а, так как 3 апреля в 33 г. действительно было днем 14 нисана. Поскольку (см. выше) условие 3а возникло в результате календарного недоразумения, уже это показывает дифектность рассматриваемого решения.

Говоря о затмении 33 года, Гинцель пользуется очень осторожной формулировкой: «Это видимое в Иерусалиме лунное затмение, дата которого согласовывается с церковной датой распятия (14 ниссана 33 года)» ([10], т.2, стр. 541). Осторожность Гинцеля становится понятной при взгляде на следующие данные (приводимые самим Гинцелем): фаза затмения 7 баллов, начало затмения (по иерусалимскому местному времени) — 15 часов 44 минуты; конец — 18 часов 37 минут. Поскольку лунное затмение может быть видимо только после захода Солнца, эти числа означают, что в Иерусалиме затмение 3 апреля 33 г. либо совсем не было видно, либо самое большее по заходе Солнца можно было видеть на Луне в продолжение нескольких минут небольшую щербинку. О видимости этого затмения в течение трех часов (условие 2) никакой речи быть не может.

Это означает, что затмение 3 апреля 33 г. является грубой натяжкой и истинным решением служить не может.

Гинцель принимает это решение только потому, что около традиционного года смерти Иисуса никакого лучшего решения не существует.

Резкое возмущение астрономическими натяжками, на основе которых принимается затмение 3 апреля 33 г., высказывает Древс, вполне традиционный историк, нимало не сомневавшийся в отнесении всех евангельских событий к первому веку нашей эры (хотя и отрицавший существование Иисуса): «На это я могу только воскликнуть вместе с Вейсом: «И орудуют такими средствами!» А что целый ряд даже уважаемых газет осмеливается предлагать своим читателям такую… чушь — это замечательный показатель той неспособности к самостоятельному суждению и той безмозглости, которую они предполагают у читателей» ([36], стр. 276— 277).

 

 

Истинное решение

Попробуем же поискать затмение, удовлетворяющие условиям 1—3, не связывая себя традиционными датировками. Для определенности возьмем интервал от —200 г. до +800 г. длиной в тысячу лет, в котором заведомо содержится интересующее нас событие. Будем искать в этом интервале лунное затмение, случившееся в ночь с четверга на пятницу между 18 и 23 марта (для верности мы берем не только день весны, но с учетом прецессии и некоторый содержащий его интервал). Просмотр таблиц Гинцеля (см. [10] или [16]) дает только три затмения, удовлетворяющие этим условиям: затмение 23/24 марта 5 г. до н.э. с фазой в 21,8 балла, затмение 20/21 марта 368 г. н.э. с фазой 13,3 балла и затмение 23/24 марта 517 г. н.э. с фазой 20,3 балла. При этом середина первого затмения имела место в 18 часов 24 минуты гринвичского времени. Это значит, что в Риме оно наступило в 19 часов 14 минут местного времени, а, скажем, в Палестине в 20 часов 46 минут. Таким образом, это отнюдь не полуночное затмение, и поэтому оно нам не годится. Аналогично середина третьего затмения имела место в 18 часов 46 минут гринвичского времени, и, следовательно, это затмение тоже не годится.

Остается лишь затмение 20/21 марта 368 г. с серединой в 0 часов 48 минут гринвичского времени. В Италии его середина наступила в 1 час 40 минут местного времени, а значит, началось оно почти точно в полночь.

Согласно евангелиям казнь Иисуса произошла в Городе Святого Примирения (Иерусалиме). Выше мы уже выяснили, что в IV веке этим городом была Помпея (или, во всяком случае, какой–то город около Везувия). С учетом этого обстоятельства мы видим, что лунное затмение в ночь 20/21 марта 368 г. в точности подходит под евангельские описания и на интервале от —200 г. до +800 г. является единственным затмением, обладающим этим свойством.

Заметим, что в городе, называемым теперь Иерусалимом, это затмение началось около двух часов пополуночи, а отнюдь не в полночь. Поэтому по отношению к Иерусалиму не существует затмения, удовлетворяющим евангельским писаниям. Это является еще одним, уже астрономическим, подтверждением локализации Города святого примирения в Италии.

 

 

Заключение

Это исследование, принадлежащее в основном Морозову, однозначно показывает, что столбование Иисуса Христа произошло в ночь 20/21 марта 368 г. н.э. в окрестностях Везувия.

Согласно Луке, «Иисус, начиная свое служение, был лет тридцати…» (Лука, III, 23). Следовательно Иисус родился где–то около 335 г. н.э.

Впрочем в евангелии Иоанна имеется другая информация: «На это сказали ему богославцы: Тебе нет еще пятидесяти лет…» (Иоанн, VIII, 57). Если понимать это место как указание на то, что возраст Иисуса приближался к пятидесяти годам, то тогда получается, что он родился где–то около 320 г. н.э.

Интересно, что в 368 году Иоанну Златоусту было около 20 лет, и что приблизительно в это время его имя приобретает известность среди верующих. Не является ли он «любимым учеником», о котором пишет Иоанн евангелист, и не от него ли идет первоначальная информация о столбовании, которой впоследствии воспользовались евангелисты?

Почему же время жизни Иисуса было отодвинуто на три столетия назад? Как мы знаем (см. § 4, гл. 8), это было впервые сделано в середине VI века (через два столетия после вычисленного нами времени столбования) Дионисием Малым на основании календарных соображений (если только, конечно, вся информация о Дионисии не является существенно более поздней легендой). Надо думать, что он вызвал этим большое смущение умов у современников и его хронология едва ли была тогда же принята. Но вот прошли еще два–три века и идея Дионисия оказалась очень выгодной, чтобы смягчить остроту религиозных вопросов об отношении Иисуса и его учеников к еще не забытым церковным и светским деятелям недавнего прошлого. Эту идею подхватывает в VIII веке Беда Достопочтенный (а быть может и впервые ее предлагает) и постепенно она принимается всеми.

Отодвинув в глубь веков Иисуса и его учеников, средневековые книжники были вынуждены раздвоить реальных деятелей, послуживших их прообразами, и создать то вавилонское столпотворение имен и лиц, которое нам приходится теперь разбирать. Пока эти авгиевы конюшни средневекового мусора не будут расчищены, надежд на рациональное восстановление истории никаких быть не может.

Рассмотрим в заключение еще один интересный вопрос, касающийся Иисуса, хотя он и не имеет непосредственного отношения к хронологическим проблемам.

 

 

Социальный статус Иисуса

Мы уже говорили, что имя «Христос» не является собственным именем, а означает лишь «освященный», «посвященный в тайны», «ученый». Его еврейским эквивалентом служит слово «назорей». В Библии четко изложены требования, предъявляемые к назореям: «… если мужчина или женщина решится дать обет назорейства, чтобы посвятить себя в назорей Громовержцу, то он должен воздерживаться от вина и крепких напитков и не должен употреблять ни уксуса из вина, ни уксуса из напитка, и ничего приготовленного из винограда… во все дни обета назорейства его бритва не должна касаться головы его… не должен он подходить к мертвому телу…» (Числа, VI, 2—3,3—6).

В частности, обратим внимание на запрещение назореям употреблять уксус. Это делает ясным эпизод с уксусом, предшествующий «смерти» Иисуса: «После того Иисус… говорит: жажду. Тут стоял сосуд, полный уксуса. Воины, напоивши уксусом губку и наложивши на иссоп, поднесли к устам Его. Когда же Иисус вкусил уксуса, сказал: совершилось! И, преклонив главу, предал дух» (Иоанн, XIX, 29/30). Явно уксус был дан в порядке издевательства над назореем, и, с точки зрения евангелиста и его читателей, это было столь сильное унижение и оскорбление, что оно повлекло за собой смерть.

Уже этот эпизод доказывает, что Иисус был назореем. Впрочем, евангелия и прямо называют Иисуса назореем, хотя уже не понимая смысла этого наименования и не подозревая, что оно тождественно тексту, евангелисты этимологизируют его от названия города Назарета (см., напр., Матфей, II, 23), который, напомним, в Палестине не обнаруживается (см. гл. 7, § 2).

Неправильный перевод создал у нас и неправильное представление о светской профессии Иисуса. У Марка написано:

«… многие слышавшие с изумлением говорили: откуда у Него это? Что за премудрость дана Ему, и как такие чудеса совершаются руками Его? Не плотник ли Он, сын Марии…» (Марк, VI, 2—3). Матфей, переписывая с Марка и чувствуя, по–видимому, неловкость называть Спасителя плотником и не понимая, почему именно плотник должен проявлять особую мудрость в умение производить чудеса, меняет текст: «… не плотников ли Он сын? Не его ли мать называется Мария?…» (Матфей, XIII, 55). Это место осталось не понятном и более поздним комментатором, сочинившим целые истории об этом столярном периоде в истории Спасителя. Дело же в том, что Марк употребил слово «тектон», которое в его время означало «зодчий», т.е. ученый архитектор, а, возможно, в переносном смысле и, вообще, ученый («строитель науки»). В более поздние времена Матфея это слово приобрело более ограничительное значение: строитель–практик, а еще позже и просто плотник.

Следует думать, что узкий клан зодчих был полутайной замкнутой организацией со сложными обрядами инициации. В более поздние времена наследником этой организации явились ложи масонов (заметим, что «масон» означает «каменщик»).

Мы не видим никакой другой возможности рационально объяснить, почему Марк приписывал «плотникам» мудрость и умение творить чудеса.

Стоит, кстати, заметить, что с традиционной точки зрения (согласно которой деятельность Иисуса протекала в Палестине) плотницкая профессия Иисуса встречается и с той трудностью, что в Палестине никогда не строили деревянных домов. Это же возражение остается в силе и когда мы переносим поле деятельности Иисуса в Италию.

Таким образом, мы видим, что, вопреки распространенному мнению, Иисус вовсе не был выходцем из «простого народа». Напротив, Иисус был высокообразованным ученым, членом соответствующих тайных орденов и (судя по евангельским рассказам) знал магию, алхимию и умел лечить нервных больных. Едва ли он мог достичь всего этого, не будучи богатого и знатного происхождения.)

Впрочем, о знатном происхождении Иисуса говорят и евангелия, относя его к потомкам Давида. Таким образом, Иисус был человеком не просто знатного происхождения: он принадлежал к царскому роду.

В этой связи становится знаменательным тот факт, что, по согласному свидетельству всех евангелий, на кресте Иисуса была начертана надпись «Царь богославский». Традиция считает эту надпись издевательской, но если присмотреться, то единственным основанием этого мнения служит убеждение в «демократическом» происхождении Иисуса. Так, может быть, действительно Иисус был царем?

Впрочем, что Иисус был царем, не отрицают и церковники, они лишь утверждают, что «царство его не от мира сего». Что же касается надписи «Царь богославский», то вот как этот эпизод комментирует Морозов:

«Нам говорят, что это было сделало правителем «в насмешку». Но над кем же? Чтобы освободиться от гипноза наивных детских представлений, оставшихся у нас и в зрелом возрасте, представим себе только, что какой–нибудь усердный губернатор времен Александра III, повесив какого–нибудь «преступника» (Морозов ставит здесь кавычки, явно имея в виду «политического преступника». — Авт.), пригвоздил к его виселице надпись «Император Всероссийский».

Что сказал бы на это действительный русский император, хотя бы надпись и была сделана не на трех важнейших современных языках (евангельская надпись была якобы сделана по–латински, гречески и еврейски. — Авт.), а только на одном русском?

Я думаю, что самое меньшее, что он сделал бы, это назвал бы своего наместника дураком и немедленно прогнал бы его с места с лишением всех орденов.

Точно так же, если еще не хуже, поступил бы со своим копьеносцем (Пилат значит копьеносец) и его собственный император, если бы копьеносец сделал надпись в шутку, без серьезного повода» ([6], стр. 970).

Мы вернемся к обсуждению вопроса о царственности Иисуса в следующих параграфах этой главы, а пока лишь подытожим еще раз все сказанное:

1. Безусловно, что Иисус был Христом Назореем, т.е. человеком, посвященным в «тайные науки», обладал соответствующими знаниями и соответствующим общественным положением; был членом, а возможно и руководителем, полутайного научно–мистического ордена и т.п.

2. Почти наверняка Иисус происходил из богатой и знатной семьи.

3. Более того, возможно, что он был не только царского рода, но и сам носил титул царя (по–гречески, базилевса).

В связи с последним пунктом не мешает вспомнить, что в гл. 8 мы отождествили Иисуса с богославским царем Асой. Таким образом, по крайней мере, в глазах авторов книги Царей Иисус действительно был царем.

«Плебейское» происхождение Иисуса обосновывается также «плебейским» происхождением его непосредственных учеников, апостолов, которые якобы были простыми рыбаками. Но мы уже видели (см. гл. 7, § 1), что апостольская «ловля рыбы» явно имеет аллегорический смысл, и вопрос, кем были на самом деле апостолы, остается открытым. Поэтому эта аргументация также отпадает.

 

 

§ 2. Василий Великий

 

Одним из самых замечательных христианских святых является Василий Великий, память которого отмечается 1 января. Имя Василий происходит от греческого «базилевс» и значит «царь». Поэтому мы будем впредь именовать этого святого «Великий Царь».

 

Биография Великого Царя

В изложении биографии Великого Царя мы следуем Морозову, который пользовался синодальным изданием «Житий Святых» 1827г. Кавычками выделены цитаты из «Житий» в передаче Морозова.

Согласно «Житиям» Великий Царь родился около 333 г. Он был царского рода и получил блестящее образование. В пять лет он будто бы постиг всю философию и, обучаясь с 12 лет у книжников, превзошел их всех, («удивлялись учителя его разуму, усердию…»). Великий Царь «к 15–летнему возрасту изучил все астрономические хитрости…» Вместе с ним учился и цесаревич Юлиан, будущий император. Закончив обучение Великий Царь ушел в Египет и прожил там год, «питаясь водой и овощами».

По возвращении Великий Царь и группа его учеников «…раздали свое имущество неимущим и, надев белые одежды, пошли в Иерусалим». Придя в Иерусалим, они поклонились Единому Богу и, явившись к епископу Максиму (т.е. Величайшему), просили крестить их в Иордане. И вот, когда Великий Царь вошел в воду, «на него снизошла как бы огненная молния, а из нее вылетел голубь, который, спустившись на Иордан, возмутил воду и улетел обратно на небо. А стоящие на берегу, видя это, убоялись великим страхом и прославляли Бога».

«Однажды Великий Царь, уединившись, молил Бога дать ему благодать, разум и Святого Духа и после шести дней впал как бы в исступление, а на седьмой день, когда он начал совершать свою литургию и приносить бескровную жертву, Евбул (постоянный спутник Великого Царя. — Авт.) и все первейшие клирики увидели небесный свет, осенивший алтарь, и мужей в светлых одеждах, окруживших Великого Царя. Видевшие это упали на свои лица, проливая слезы умиления и славя Бога. А Великий Царь велел сделать в память этого события золотого голубя и повесил его над престолом алтаря».

Великий Царь совершал много чудес, изгонял духов и лечил больных. Вот как описывают «Жития» одно из многочисленных излечений, совершенных Великим Царем: «Он остался один с прокаженным, все время пребывая в молитве, а утром вывел его вон совершенно здоровым».

Но спокойная жизнь Великого Царя продолжалась недолго.

Император Валент, «смущая церковь арианством», захотел привести в арианство и самого Великого Царя. Когда же тот отказался, правитель (епарх) Кесарийской области Модест призвал его к себе и стал ему «яростно грозить». Однако Валент, не захотев до конца обострять отношения, приказал не принуждать Великого Царя отказываться от своей новой веры и даже сам пришел к нему для беседы. В результате, Великий Царь чуть было не привел Валента к своей вере, но, когда Валент удалился в Антиохию, ариане опять возбудили его и отвратили от расположения к Царю.

Около 368 года Валент приговорил Великого Царя к изгнанию, но при утверждении приговора под ним заколебался трон и письменная трость сломалась в его руке. Он взял вторую трость, но и она сломалась; он взял третью, но и с ней случилось то же самое, а рука его так задрожала, что испуганный Валент разорвал свой декрет. Однако ариане снова «озлобили его», и Валент послал к Великому Царю своего сановника, который доставил его в Антиохию на суд Понтийского епарха. Понтийский епарх, чтобы привести Царя в арианскую веру, угрожал ему смертью, а когда Великий Царь все же отказался, приговорил его к казни. Великого Царя спасло чудо. «В это самое время вдруг заболел сын Валента в Галатии. Царица сказала своему мужу: «Это — за Великого Царя». Освободи его от казни и попроси исцелить нашего сына. Валент сделал по ее словам. И как только освобожденный от смерти Великий Царь помолился, тотчас же выздоровел сын Валента». Когда же об этом было рассказано Валентиниану, брату и западному соправителю Валента, тот, изумившись, прославил Бога и послал Великому Царю много даров, на которые тот построил больницы и приюты в разных городах.

Этот эпизод сильно повысил авторитет Великого Царя и дал ему возможность продолжать борьбу против Валента и его церкви.

«Когда беззаконный царь Валент был в Никее, к нему приступили ариане. Они просили отнять у православных тамошнюю соборную церковь и отдать ее их сборищу. Злой царь Валент исполнил это и отошел в Царь–Град». По просьбе верующих Великий Царь отправился в Константинополь, где договорился, что церковь достанется той из сект, по чьим молитвам она запертая сама откроется. Как и следовало ожидать, победил Великий Царь: «он перекрестил три раза дверь, и вот сломались печати, и царские двери сами раскрылись, как от сильной бури, и ударились своими створками о стены. Бесчисленное множество ариан, увидев это чудо, отказались от своего злоучения и примкнули к правоверным. Валент узнал об этом православном чуде, но, ослепленный злобой, все же не обратился к истинной вере и потому погиб злою смертью. После раны, полученной им при поражении его войска во Фракии, он бежал и скрылся в плевнице, а его враги, окружив его, зажгли ее стены, и он перешел из ее огня прямо в огонь неугасимый в тот же год, как умер и Великий Царь». Этот рассказ о споре за соборный храм, по–видимому, навеян землетрясением, действительно бывшим в последние годы царствования Валента.

Наконец, мы подходим к смерти Великого Царя, перед которой он передал свои полномочия своему ученику Иоанну (Златоусту? апостолу?), окрестив того перед своей смертью: «Я сам окрещу тебя своими руками, — ответил ему (лечившему его врачу. — Авт.) Великий Царь. Врач, ощупав его правую руку, сказал: — Твои силы так изнемогли, что ты не сможешь этого сделать. — Я имею создателя, укрепляющего нас, — ответил Великий Царь. Он встал к изумлению всех с постели, пошел в церковь, окрестил врача, назвав его Иоанном, причастил его божественных тайн, сам отслужил литургию и, поучая, пробыл в церкви до девятого часа. Только тогда, воздав благодарение, он предал свою душу в руки Бога. Это было 1 января, в последний год царствования Валента и в четвертый год царствования Грациана (в 378 г. — Авт.)». Так заканчивают «Жития Святых» биографию Великого Царя.

 

 

Сравнение с биографией Иисуса

Читатель, знакомый с евангельской биографией Иисуса (ввиду ее общеизвестности мы здесь эту биографию напоминать не будем), немедленно обратит внимание на удивительный параллелизм биографий Иисуса и Великого Царя.

Оба они с детства удивляли окружающих умом и ученостью. Крещение Великого Царя полностью аналогично крещению Иисуса Иоанном Крестителем; при крещении Великого Царя нисходит Святой дух в виде голубя, а вместо гласа с неба «Сей есть Сын Мой, Возлюбленный» (Матфей, III, 3) блестит молния, сопровождающаяся, надо думать, громовым голосом с неба.

Явление небесного света, осенившего алтарь Великого Царя, рассказывается практически в тех же словах в евангелиях в эпизоде о преображении Иисуса, а чудеса, совершаемые Великим Царем, идентичны чудесам, совершаемым Иисусом и т.д.

Конфликт Великого Царя с Валентом поначалу развивается подобно евангельскому конфликту Иисуса с Понтием Пилатом (чье имя, кстати, значит «Понтийский копьеносец»). Евангельское «умывание рук» аналогично отказу Валента подписать декрет. Понтийский епарх приговаривает к казни Великого Царя подобно тому, как «Понтийский копьеносец» приговаривает Иисуса.

Особенно примечательно, что все это происходит с Великим Царем в 368 г., т.е. в вычисленном нами году столбования евангельского Иисуса. Заметим также, что время рождения Великого Царя (333 г.) очень близко к вычисленному нами году рождения Иисуса (335 г.).

Однако далее обе биографии расходятся. Иисуса казнят, он воскресает и удаляется на небо. Великий же Царь чудом освобождается от казни, укрепляет свой авторитет и живет еще десять лет.

Впрочем, деяния Великого Царя после 368 г. также находят свои аналоги в евангелиях. Например, борьба за соборный храм вполне аналогична описанной в евангелиях борьбе Иисуса за храм с фарисеями.

Знаменательно, что если Иисус Христос является основателем христианского вероучения, то его аналог, Великий Царь, единодушно признается основателем христианской обрядности (богослужения), хотя можно очень сомневаться, что современная «литургия Василия Великого» дошла до нас именно в том виде, как ее впервые он предложил.

Стоит также отметить, что не только Великий Царь причислен к лику христианских святых, но и все его братья и сестры.

Этой чести удостоен был, кроме него, только евангельский Иисус.

Сходство между Великим Царем и Иисусом не исчерпывается изложенным. Много других общих черт обеих биографий читатель может найти у Морозова (см. [1], стр. 125—164), который впервые обратил внимание на этот параллелизм.

 

 

Выводы

Биографии Великого Царя и Иисуса настолько похожи, что невольно возникает мысль, что это описание истории одного и того же человека. Если же мы вспомним, что время жизни Великого Царя налегает на вычисленное нами время жизни Иисуса, то эта мысль превращается в уверенность.

Сохранившиеся «биографии» Великого Царя, евангелия и «Жития Святых», это бесспорно лишь ничтожные остатки от многочисленных рассказов, которые о нем ходили после его недолгой, но бурной жизни, остатки, в которых реальность тесно переплетена с фантастическими измышлениями. По–видимому, в рассказе «Житий» элементов реального сохранилось больше, чем в евангелиях, хотя окончательный текст «Житий» носит явные следы очень позднего, послеевангельского редактирования. В зеркале же евангелий реальная фигура Великого Царя превратилась в гигантскую, необыкновенно преувеличенную тень, спроецированную на отдаленный фон начала нашей эры.

Несмотря на то, что эпизод со столбованием Великого Царя выпущен в «Житиях Святых», нужно думать, что он действительно был. Из биографии Великого Царя он был удален, поскольку для ранних исследователей Иисуса это позорное для него событие не представляло выгодного пропагандистского материала, унижая всесильного святого. Однако евангелия как идеологическое произведение позднейшего течения, наоборот, подняли на щит страдания Царя, заодно преувеличив их и до смертельного исхода.

Но если мы признаем реальность этого эпизода, нам следует объяснить, почему во время столбования произошло лунное затмение, поскольку случайным такое совпадение быть не может.

 

 

Объяснение совпадения

Судя по всему, в VI веке астрономы уже знали сарос и потому худо–бедно могли предсказывать лунные затмения. Возможно, что в борьбе за новую идеологию Великий Царь решил использовать это для укрепления своего авторитета и того нового учения, проводником которого он был. Однако, когда он выступил с предсказанием затмения, его противники (фарисеи по евангелиям, ариане по «житиям»), по–видимому, обвинили его в лжепророчестве. Пользуясь благосклонностью Валента, они устроили суд, который вынес Великому Царю обвинительный приговор. Великий Царь был выставлен у позорного столба на поношение и осмеяние (другой вариант: был привязан у кратера Везувия в ожидании божьего решения — жить ему или быть убитым вулканическими бомбами и удушливыми газами). Когда же затмение все же произошло, испуганные власти поспешили освободить Великого Царя, успевшего к этому времени впасть в обморочное состояние.

На этом евангелия практически прекращают свой рассказ, сообщая, что после «воскрешения из мертвых» Иисус скрылся («вознесся на небо»). В «Житиях святых» дальнейшие события более реалистичны: Великий Царь скрывается в пустыню, куда к нему постепенно вновь стекаются ученики (в евангелиях уход в пустыню также имеется, только он, по понятным причинам, отнесен к более раннему времени).

Убедившись в том, что прямая расправа ему больше не угрожает, Великий Царь возвращается с развевающимися знаменами и укрепившимся авторитетом (затмение–то ведь все–таки состоялось!). В течение оставшихся десяти лет жизни он верховный епископ, непререкаемый глава нового, установленного его трудами, направления религиозной жизни.

Конечно, эта морозовская реконструкция причин столбования Иисуса, Великого Царя является лишь простейшей возможной. Не исключено, что события развивались совсем по–другому. Однако, поскольку окончательная реконструкция древних событий совсем не является нашей целью, здесь (и в аналогичных случаях в дальнейшем) мы будем вполне удовлетворены, когда нам удастся предложить, хотя бы предположительно, возможное рациональное объяснение того или иного удивительного совпадения.

 

 

Возникновение культа

По–видимому, после «воскресения» Великого Царя (его возвращения из пустыни) стало распространяться убеждение в его божественной сущности, в том, что он является «сыном божьим». Вера в это должна быть особенно сильна в далеких городах и селениях, жители которых не могли наблюдать событий сами. К 378 г. Великий Царь был, по–видимому, всюду (кроме узкого круга родственников и приближенных) признан бессмертным Богом. Удар этой вере был нанесен смертью Великого Царя 1 января 378 г. (Эту дату сообщает Морозов; см. [1], стр. 162. По Дюшену Великий Царь умер 1 января 379 г.; см. [122], стр. 283).

Библия сообщает, что непосредственно после смерти Иисуса состоялся собор его 70 учеников под председательством «брата господня Иакова». Каково стало положение действовавших его именем? Понятно — очень скверное. Многие из них наивно не хотели верить, что однажды «воскресший из мертвых» и явный сын бога Громовержца вдруг умер. Наверняка они ждали, что он скоро второй раз воскреснет, посрамит своих врагов, но дни проходили за днями, и тело начало истлевать. К февралю неизбежно должен был начаться раскол.

Старший брат Великого Царя, к которому, скорее всего и должна была перейти власть, вряд ли верил в божественное происхождение Иисуса и, не имея другого выхода, должен был заявить, что учение о его бессмертии и всемогуществе является ошибкой. А верующие из дальних городов и селений, которые не могли собственными глазами убедиться в печальном для них факте, должны были, наоборот, прийти к заключению, что в центре их теократической организации произошла измена. Это было естественным началом легенды об Иуде, предателе, центром которой стал «брат господень» Иуда. В евангелиях он раздвоился на Иуду, брата Иисуса, и на Иуду, предателя.

Одновременно выделилась фракция, которая признавала Великого Царя не умершим, а лишь вознесшимся на небо.

Так естественно возникли первоначальные фракции христианского мира, давшие впоследствии начало многочисленным ответвлениям и сектам, расходившимся в основном вопросе: сколько было в Иисусе божественного и человеческого, и как эти две его сущности взаимодействовали друг с другом.

По–видимому, первоначально основная масса верующих ждала возвращения Великого Царя на Пасху 378 г., за семь недель до которой был назначен всеобщий пост и моление о возвращении (что осталось и до сих пор). Трудно представить себе, что произошло в умах, когда пасха пришла и ушла, а Иисус не возвратился. Любопытно, что в 378 г. пасхальное воскресенье пришлось на 1 апреля. Не отсюда ли ведет начало обманная репутация этого дня?

«Оставалось для выяснения дела созвать главнейших вожаков тогдашнего христианства, которые, собравшись в числе 12, (апостолы? — Авт.) решили (мы не выясняли источника этой информации. — Авт.), что «Великий Царь» не умер, а только вознесся на небо, и надо продолжать прежнее учение, ожидая его пришествия на следующий 379 год… Потом все было повторено и в третий раз в 380 году…» ([1], стр. 163).

Конечно, все эти напрасные ожидания сильно подорвали авторитет нового учения, и чтобы спасти дело в 381 году был созван «вселенский» собор в Константинополе. Этот собор якобы установил «символ веры», идеологически оформивший культ Иисуса Христа.

 

 

Символ веры

По–гречески символ значит «условный знак». Нужно думать, что первоначально «символ веры» играл у последователей Иисуса роль тайного пароля. Современный символ веры гласит (см. [109], стр. 194):

1. Веруем в единого Бога, отца, вседержителя, творца неба и земли, всего видимого и невидимого;

2. и в единого Господа Иисуса Христа, сына божия;

3. единородного, рожденного от отца прежде всех веков, света от света, Бога истинного от Бога истинного, рожденного, не сотворенного, единосущного отцу;

4. чрез которого все произошло, ради нас человеков и ради нашегоспасения низошедшего с небес и воплотившегося от духа святого и Марии девы и вочеловечившегося, распятого за нас при Понтии Пилате, страдавшего, и погребенного, и воскресшего в третий день по писаниям и возшедшего на небеса и сидящего одесную отца и опять грядущего со славою судить живых и мертвых, которого царству не будет конца;

5. и в духа святого, господа, и животворящего, от отца исходящего, с отцом и сыном сопоклоняемого и славимого, глаголавшего чрез пророков;

6. в единую святую католическую и апостольскую церковь;

7. исповедуем единое крещение во оставление грехов;

8. чаем воскресения мертвых и жизни будущего века. Аминь.

Это, бесспорно, очень древний документ. Считается, что его основа была заложена на Никейском соборе 325 г., а окончательный текст принят на Халкедонском соборе 451 г. (см. [109], стр. 170—171). Но все это очень сомнительно. Информация о Никейском соборе настолько скудна и противоречива, что Морозов склонен считать, что этого собора вообще не было. Во всяком случае, место его созыва (незначительная деревушка Никея, возвысившаяся лишь в XIII веке после захвата Константинополя крестоносцами) явно легендарно. Но даже если он и был, то самое большее, что он мог сделать, это установить первый пункт о вере в единого Бога–отца. Все установленные выше факты однозначно указывают, что второй пункт символа веры мог быть принят только на соборе 381 г. (даже ортодоксы, церковники признают, что на этом соборе символ веры обсуждался, редактировался и пополнялся).

Следующие века были временем упорной борьбы вокруг формулировок третьего пункта символа веры (монофизиты, монофелиты и т.д. и т.п.). Следовательно, окончательно символ был сформулирован очень поздно. Какова же была формулировка 381 года, мы, по–видимому, никогда не узнаем. С уверенностью можно лишь сказать, что в этой формулировке упоминания о деве Марии не было, ибо, как мы покажем в гл. 16, ее культ появился лишь в VI веке (поэтому, в частности, отнесение символа к 451 году явно ошибочно).

 

 

Вакх–Дионис

В чем же состояло учение Иисуса? В своих догматических основах оно вряд ли сильно отличалось от правоверного арианства, ааронства (в противном случае, это нашло бы отражение в символе веры). Надо думать, что основные его новшества концентрировались вокруг вопросов церковной обрядности (именно поэтому Великий Царь и считается основателем современной литургии). То, что мы знаем под названием «христианства», зародилось уже после его смерти, на базе его обожествления. Оно прошло длительный путь развития, пока, наконец, к X веку в течении т.н. «церковной революции» не приобрело известный нам вид. В дальнейшем мы постараемся более или менее подробно проследить этот процесс, но, чтобы иметь для этого отправную точку, нам надо поточнее представить себе, какой вид эта религия первоначально имела в руках Иисуса, Великого Царя.

В этой реконструкции мы можем исходить из следующих соображений:

1. Великий Царь ввел в обрядность какой–то новый элемент, отвергаемый староверами, ааронцами, но с энтузиазмом воспринятый широкими массами верующих. Этот элемент произвел такое впечатление, что Великого Царя начали приравнивать Богу.

2. Великий Царь основал литургию (от слов «литэ» — общее моление и «оргия» — таинственное жертвоприношение), главной составной частью которой был обряд причащения хлебом и вином. Нет никаких оснований считать, что его литургия дошла до нас в первозданном виде. Напротив, следует ожидать, что она много раз существенно видоизменялась. В частности, совершенно неизвестно, сколько хлеба и вина употреблял Великий Царь в своей литургии.

3. Винодельческий процесс является весьма тонкой и нетривиальной операцией, априорное существование которой ниоткуда не следует, и которую надо было открыть. У нас нет никаких оснований считать, что винодельческая культура была известна ранее IV века н.э.; с другой стороны, ясно, что человек (или группа лиц), впервые открывший этот процесс, произвел гигантский переворот в жизни общества.

4. Действие вина на человека должно было казаться людям, впервые с ним столкнувшимся, чем–то чудесным и сверхъестественным, вселением в тело нового духа, непосредственным соприкосновением с божеством. Отражением этого в языке явилось то, что по–латыни слова «дух» — «душа» и «спирт» пишутся одинаково (spiritus). Впрочем, отождествление души с алкоголем нашло отражение даже в русском языке («винный дух»). Недаром легенды приписывают изобретение вина богу Вакху–Дионису.

5. По этой причине человек, изобретший вино или, по крайней мере, применивший его к религиозным целям, должен был считаться всеми окружающими особо близким к Богу, сыном Бога и даже самим Богом.

Как пишет Морозов: «Одного изобретения виноградного вина с мистическим объяснением его действия и храмовой его монополией было бы достаточно, чтобы суеверное воображение древних поколений сделало изобретателя такой чудесной влаги равным Богу, и чтобы многоязычная молва разнесла апперцепционные сказания о нем по всем местам, способным к приготовлению спиртных напитков» ([7], стр. 110).

Все это делает очень правдоподобной гипотезу Морозова, который полагает, что основным новшеством Иисуса было введение употребления вина во время церковной службы. С этой точки зрения, мифы о Вакхе–Дионисе мы должны рассматривать как отражение его деятельности, т.е., иначе говоря, считать, что Вакх–Дионис это лишь другая апперцепция Иисуса Христа.

Как ни кажется невероятным это отождествление, в пользу него можно привести немало аргументов. Мы не будем этим сейчас заниматься, поскольку это входит в более общий вопрос о взаимоотношении христианской религии с древнегреческим пантеоном, который мы подробно рассмотрим в § 6.

Сейчас мы лишь отметим, что болезненно–фанатическое обожествление вина отнюдь не было чуждо христианской церкви. Например, оно ярко проявляется у св. Иеронима. «Он (т.е. Иероним. — Авт.) утверждает, что, согласно полученному от апостолов преданию, настанет день, когда будет произрастать виноград, каждый куст которого будет иметь десять тысяч лоз, каждая лоза, десять тысяч отпрысков, каждый отпрыск десять тысяч ветвей, на каждой ветке будет по десять тысяч кистей, состоящих каждая из десяти тысяч ягод, которые дадут двадцать пять мер вина. И когда святой захочет сорвать ягоды с одной кисти, соседняя кисть воскликнет: «Я — наилучшая, возьми меня и возблагодари Бога…» ([106], стр. 133).

Кстати, чем объяснить этот гигантизм. Быть может, новизной впечатлений?

Знаменателен также евангельский рассказ о превращении Иисусом воды в вино в Кане Галилейской (не есть ли это город Канны в Галлии — Франции?). Для авторов–евангелистов это все еще чудо, хотя они, по–видимому, не отдавали себе отчета об истинных истоках этого рассказа. Во всяком случае, в нем Иисус непосредственно характеризуется как производитель вина.

Все это давно отмечали, не делая, понятно, выводов, исследователи Библии: «Еще Дюпюи вскрыл в данном евангельском рассказе следы и намеки на культ и мифологию греческого спасителя, Бога вина, по преимуществу, Диониса–Вакха. К этому взгляду примкнул Робертсон, затем Немоевский, а в последнее время также французский ученый Сэнтив, приведший в одной их своих работ массу христианских и языческих аналогий» ([97], стр. 258).

В 1873 году был найден и через 10 лет опубликован так называемый «Дидах», или «Учение двенадцати апостолов». В этом будто бы первоначально дохристианском (!) сочинении прямо говорится, что виноград стал известен через Иисуса: «Благодарим тебя, отец наш, за святой виноград Давида, отрока твоего, который (виноград) ты явил нам чрез Иисуса, отрока твоего» (см. [90], стр. 38—39). Это прямое отождествление Иисуса с Дионисом настолько шокировало Робертсона, что он не нашел ничего лучшего как заявить, (см. [90], стр. 39) что здесь явно имеется в виду не Иисус евангелий. Почему? Только потому, что Робертсон «знает», что культ Диониса зародился в другое время и в другой этносоциальной среде, чем культ Иисуса.

Согласно гипотезе Морозова, винопитие было первоначально сакральным актом и как таковое совершалось только в храмах, которые, таким образом, держали нечто вроде винной монополии.

С этим полностью согласуется тот факт, что позже в VIII—X веках монастыри имели монополию на изготовление и продажу вина. «Множество монастырей пользовались правом монопольной продажи соли и вина. У Санкт–Галлена не хватало места, где держать вино, и целые бочки его лежали во дворе обители под открытым небом…» ([53], стр. 55). «Слова «монастырь» и «кабачок» зачастую произносились единым духом; как приятно в дождливый день «пображничать у попа», а вино святого причастия… пользовалось особой славой» ([107], стр. 334).

Надо думать, что нововведение Иисуса было искажено уже в следующем поколении, и то, что было задумано им как «божественное откровение», превратилось в неконтролируемую волну алкоголизма. Уже в Апокалипсисе Иоанна, ученика Иисуса, мы находим яркий и резкий протест против злоупотребления церковной чашей в руках храмовых, как он выражается, «блудников». И все же только эта «чаша», распространившись по всем областям, способным к виноделию, могла в умах людей, испытавших на себе ее «мистическое» действие, создать столько разнообразных и разноязычных сказаний об основателе обряда причащения, как ни о ком другом на всем протяжении древней истории человечества. Мы в этом еще убедимся.

 

 

Агапы

Логическим следствием введения в богослужение вина является превращение его в вакхическую оргию. И на самом деле, в сообщениях самых ортодоксальных церковных деятелей можно найти явные указания на то, что до церковной революции XI века вакханалии были неотъемлемым элементом христианского культа. Например, церковные авторы сообщают, что у ранних христиан в ритуал входили ночные собрания, называемые агапами, т.е. «ночами любви». Как ни стараются теологи теперь объяснить, что это были ночи «дружеской» любви или «любви к Богу», само исконное значение слова «агапа» обнаруживает совсем другое. Для неэротической любви по–гречески всегда употреблялось и употребляется слово «филия» (отсюда библиофил, филолог, философ, славянофил и т.п.). А слово «агапа» употребляется исключительно для эротической любви, что отразилось, в частности, в имени Агапий — «возлюбленный». Поэтому «агапы» не могут быть не чем иным, как христианско–средневековым названием вакханалий дионисийского культа со всеми их оргиастическими атрибутами.

Можно думать, что и Иоанн в Апокалипсисе называет государственную церковь «блудницей» не только в аллегорическом смысле.

Конечно, хотелось бы более прямых указаний на оргиастический характер раннехристианского культа, но все такие указания, по–видимому, уничтожены после церковной революции XI века, когда победило, привычное нам скопческое–аскетическое направление христианства. Остались только отдельные сочинения, которые теперь трактуются как клеветнические памфлеты на раннее христианство. Как пишет проф. Ф. Зелинский: «Кто знает, если бы христианство, в конце концов, не победило — не предстало бы оно перед потомками в том самом омерзительном виде, в каком его изображает языческий оратор в апологии Мануция Феликса? Стоит сравнить его описание с описанием вакханалий у Ливия (см. ниже — Авт.) сходство поразительно» ([73], стр. 58).

Современная моногамная, межполовая мораль является весьма поздним приобретением Европы. До XI века церковь и публичный дом были слиты воедино в рамках оргиастической практики, пока, наконец, реформация XI века не потребовала резкого изменения всего церковного устройства. К новому времени проституция при храмах удержалась поэтому только в Индии.

Апокрифисты раннего Возрождения, по–видимому, лучше нас были осведомлены о религиозно–эротической практике недавнего (для них) прошлого. Поэтому в своих апокрифах они широко использовали эту информацию, относя ее в глубь времен. Например, «Ливий» пишет, описывая вакханалии: «… К религиозному обряду присоединялось наслаждение вином и пиршеством, чтобы привлечь еще большее число приверженцев. Вино разжигало страсти, а мрак ночи и смешение мужчин и женщин, как лиц юного возраста, так и стариков, уничтожали всякое чувство стыдливости…» (см. [5], стр. 304). Отношение самого Ливия к агапам уже отрицательное, что однозначно характеризует его как автора, писавшего после XI века. Ливий сообщает также о борьбе государственной власти с вакханалиями: «Затем консулам было дано поручение уничтожить все святилища Вакха сперва в Риме, а потом во всей Италии, кроме жертвенников и статуй, освященных в древности (!! — Авт.). На будущее время сенатским постановлением запрещалось совершать вакханалии в Риме и Италии; если же кто–нибудь считает это служение постоянным и обязательным для себя и не может прекратить его, не насилуя своей совести и не совершив греха, так должен заявить об этом городскому претору, который спросит по этому делу мнение сената. Если сенат в составе не менее ста членов дозволит кому это служение, то он может совершать его, только бы на священнодействии присутствовало не более пяти человек и не было бы общей кассы…» (см. [5], стр. 311).

Скорее всего, это текст X—XI веков, когда недовольство вакхическим культом уже нарастало, но еще не вылилось в четкое и окончательное запрещение.

Впрочем «Ливий» сообщает также и о жестоких и кровавых преследованиях поклонников Вакха. Только в Риме «общее число всех жертв консульского следствия превысило 3000» ([173], стр. 59). Любопытно, что сообщаемые «Ливнем» подробности этих гонений вполне аналогичны легендам о преследованиях ранних христиан. Впрочем, этот факт давно историками замечен; они объясняют его тем, что государственные преследования тайных сект всегда выливаются в одинаковые формы.

В § 2 гл. 17 мы еще раз вернемся ко всем этим вопросам.

 

 

Особая роль IV века

Ортодоксальная история утверждает, что:

1) христианский символ веры был принят на Никейском соборе 325 г. через триста лет после смерти Иисуса;

2) христианское богослужение было впервые установлено Василием Великим около 350 г. также через триста лет после смерти Иисуса.

Не удивительно ли, что обсуждение символа веры и, в частности, вопроса о том, кто был Иисус, столбованный, воскресший, «явившийся потом многим», пропавший и напрасно ожидаемый, впервые встал на повестку дня через триста лет после его смерти? И с какой горячностью и энергией стала обсуждаться эта проблема трехсотлетней давности! Это примерно то же самое, как если бы наши современники принялись не только обсуждать, но и превращать в один из основных регуляторов государственной и общественной жизни какой–то вопрос из времени Петра Великого.

Еще более странно, что пришлось ждать триста лет для создания обрядов и церковной службы.

На самом же деле, как мы видели, никакого разрыва в 300 лет не было. Как только появился монотеизм, так почти сразу же и был сформулирован первый пункт символа веры. Через три года после смерти Иисуса, Великого Царя был сформулирован и второй пункт. За двенадцать лет до этого Великий Царь заложил основы христианской обрядности и т.д.

Мы видим, что IV век был не только веком оживленной религиозной жизни (с этим вполне могут согласиться и ортодоксы), но, более того, это был век, когда зародилось и стало постепенно складываться христианское вероучение.

Как пишет Морозов: «… первичная христианская идеология., не была выработана и провозглашена вдруг ни с того ни с сего на Никейском соборе через триста (!) лет после смерти того, к кому она относилась и которого по всем правилам общечеловеческой психологии уже давно перестали бы не только ждать, но даже и помнить без предварительного и общепризнанного существования этой же самой идеологии» ([1], стр. 123).

Вывод об определяющей роли IV века в формировании христианской идеологии мы будем иметь возможность еще не раз подкрепить самыми разнообразными аргументами.

 

 

Статистика христианских святых

Рассмотрим, например, распределение христианских святых по векам. Данные о святых можно взять из официальных «Житий Святых», в которых все святые расположены по дням их кончины. Авторам «Житий» хорошо известны дни смерти каждого из святых, хотя годы этих событий известны им не всегда. В некоторых случаях приведен только век, а в некоторых просто указано, во время правления какого императора жил святой. О некоторых святых ничего неизвестно, кроме их имени, но о некоторых имеются более или менее подробные сведения; в особо выдающихся случаях святому присваивается звание «Великого». Для нас особый интерес представляют святые, для которых указан год их смерти; это является некоторым указанием на историчность этих лиц. Конечно, установление всех этих дат, весьма позднее исследование, выполнявшееся в основном следующим образом: в биографии святого отыскивали упоминание об императорах Рима или Византии, при которых действовал этот святой, а затем с помощью традиционной исторической хронологии помещали святого в соответствующее время.

Тем более интересно посмотреть, какое при этом получилось распределение христианских святых по векам. Соответствующие исследования были проведены Н.А. Морозовым и повторены в значительно большем объеме А.А. Румянцевым, который использовал полное издание Пантелеева «Жития Святых», выбрав оттуда всех святых, о которых Жития сообщают хотя бы приблизительную дату их смерти (с точностью до века) и сосчитав их число в каждом веке (см. [2], стр. 171—181).

 

Таблица распределения христианских святых по векам (по Румянцеву)

 

Век Число святых Век Число святых
I 120 XI 46
II 46 XII 66
III 218 XIII 61
IV 423 XIV 85
V 105 XV 98
VI 46 XVI 90
VII 29 XVII 50
VII 38 XVIII 23
IX 65 XIX 7
X 40 (?) XX 0

 

Обращает внимание огромный пик в IV веке. Особенно ясно этот пик виден на графике рис. 1, построенном на основе этой таблицы.

Более детальное исследование показывает, что до первой половины IV века «Жития» не содержат ни одного более или менее достоверного жизнеописания. Точнее, все святые первых трех веков христианства либо явно легендарны, как, например, Иисус Христос и все его апостолы, либо же «Жития» сообщают только дату смерти, не приводя больше никаких подробностей о жизни святого. Это зафиксировано на рис. 1 тем, что часть графика до IV века изображена пунктиром.

Зато после первой половины IV века появляются так называемые «великие святые», причем в большом количестве. Это особенно видно в сокращенном издании «Житий», отражающем отношение церкви к своим собственным святым. Это издание сообщает нам, кого сами церковные историки считают действительно значительными фигурами, а кого они опускают ввиду отсутствия точных биографических данных и ввиду отсутствия интереса к их личностям. Иными словами, сокращенное издание «Житий» представляет собой некоторый фильтр, сквозь который проходят все крупные религиозные деятели церкви, и задерживаются все мелкие и незначительные фигуры.

По сокращенным «Житиям», I веку принадлежат Иисус Христос, 12 апостолов и 70 его учеников. По нашим отождествлениям все они должны быть перенесены в IV век. Оставшиеся в I в. н.э. святые характеризуются только датами их смерти, какие–либо подробности об их деятельности отсутствуют. II век содержит в основном святых с аллегорическими именами: Вера, Надежда, Любовь, Мудрость и т.д.; никаких замечательных деятелей христианства здесь не отмечено. Такая же ситуация наблюдается и в III веке, за исключением двух святых: Оригена и Дионисия, о которых известны некоторые подробности.

Однако здесь возникает вопрос: по какой эре были даны первоначально годы смерти этих деятелей; ведь мы уже видели выше, что счет «от Рождества Христова» появляется очень поздно и вполне приживается только к концу Средних веков. До этого считали в основном по «эре Диоклетиана», и потому надо всегда иметь в виду возможность, что многие даты в истории могут быть известны нам в действительности по эре Диоклетиана, отличающейся от христианского летоисчисления на 284 года. Поэтому, возможно, что при более внимательном изучении вопроса, кто впервые датировал их биографии III веком., Ориген и Дионисий из III века перекочуют в VI век.

В первой половине IV века также нет ни одного сколько–нибудь замечательного святого, кроме императора Константина, названного равноапостольным, и Николая Чудотворца, умершего в 342 г.. Однако даже теологи считают, что житие Николая Чудотворца списано с биографии Николая Пинарского (см. [2], стр. 175), а что касается императора Константина, то вопрос о его святости весьма запутан, поскольку при жизни христианином он почти наверняка не был, а если бы даже и был, то придерживался арианства. Таким образом, и в первой половине IV века мы видим только туманные фигуры, окутанные мифом, но не исторической реальностью.

Но зато вторая половина IV века знаменуется поразительно большим числом великих святых: Пахомий Великий (ум. 340 г.), Антоний Великий (ум. 356 г.), Феодор Христос (ум. 368 г.), Ефрем Сирийский (ум. 372 г.), Илларион Великий (ум. 372 г.), Афанасий Великий (ум. 373 г.), Василий Великий (ум. 378 г.), Кирилл Иерусалимский (ум. 386 г.), Макарий Египетский (ум. 390 г.), Григорий Богослов (ум. 390 г.), Паисий Великий (ум. 400 г.), Марк Ливийский (ум. 400 г.), Онуфрий Великий (ум. 400 г.), Павл Неокесарийский (IV век).

Ничего подобного не было ни раньше, ни после, хотя следующий за этим V век тоже начинается громкими именами: Иоанн Златоуст (ум. 407 г.), Сисой Великий (ум. 429 г.), Кирилл Апостольский (ум. 444 г.), Пимен Великий (ум. 450 г.), Арсений Великий (ум. 450 г.), Ефимий Великий (ум. 473 г.).

Далее число великих святых быстро падает: в VI веке наличествуют только три великих религиозных деятеля: Феодосий Великий (ум. 529 г.), Савва Христос (ум. 531 г.), Григорий Диалогист (ум. 590 г.).

Следующий, VII век еще беднее великими святыми: здесь мы находим только Григория Двоеслова (ум. 604 г.) и Максима Исповедника (ум. 662 г.). Заметим, что мы здесь включаем в число «великих», святых официально не имеющих этого титула, а лишь чем–нибудь знаменитых.

В связи с личностью Григория Двоеслова стоит заметить, что до него страстная литургия совершалась «по устному преданию», т.е. никаких текстов или документов, которые бы регламентировали порядок проведения богослужения в христианской церкви до него не было. Он первый дал весь этот ритуал с современными выходами и пением. Таким образом, современная литургия принадлежит Григорию, а не Василию Великому и Иоанну Златоусту, которым могла принадлежать только основная идея, грубая форма ритуала, только через 200 лет, наконец, зафиксированная в уставном порядке Григорием. Григорий был римским понтифексом и потому располагал необходимой религиозной властью для введения четкого порядка в богослужении.

В VIII в. можно отметить только двух выдающихся святых: Марка Афинского (ум. 725 г.) и Иоанна Дамаскина Богослова (ум. 776 г.), в IX веке также двух — Феодора Студита (ум. 826 г.) и Иоанникия Великого. В X веке мы отметим только Луку Греческого (ум. в 946 г.). На этом мы остановимся, поскольку с X века христианство перебросилось уже на все страны Европы, и каждая страна стремилась создавать собственных национальных святых.

К святым Марку, Иоанну, Феодору и Луке мы еще вернемся в § 5.

В IV веке внезапно появляются не только «великие святые», но и «великие ересиархи». Недаром историки религии (см. напр. [114], стр. 19) характеризуют этот век как эпоху внезапно появившихся ересей. Число этих ересей не поддается точному учету: «Как же велико было число их, если Епифаний в своем сочинении «Панарион» называет и критикует целых 60 сект!» ([114], стр. 19).

Таким образом, все однозначно указывает на IV век (точнее, на его вторую половину) как на время создания основ христианского культа. Так пишет Морозов: «Если допустить, что евангельская литература возникла в I веке нашей эры, то пришлось бы признать, что до IV века она не вызвала никаких серьезных учителей и идеологов. Там мы видим одну пустоту. Но если в момент своего возникновения христианская идеология была бессильна, то как же она могла бы стать победоносной через 300 лет, когда уже устарела?» ([2], стр. 180).

 

 

 

§ 3. Император Юлиан Апостат

 

Аммиан Марцеллин

В связи со сказанным в конце предыдущего параграфа, становятся особо ценными любые достоверные сведения о событиях IV века. Однако с этим дело обстоит чрезвычайно плохо: «Источники истории четырех столетий, следовавших за смертью Константина Великого, очень скудны: известия, сообщенные ими, не только сухи, но и недостоверны, потому что писатели тех веков пристрастны: часто они искажают факты и характеры сообразно своим религиозным симпатиям, часто мстят и клевещут по личным расчетам…» ([105], стр. 544). Автор этих строк: Г. Вебер, подробно рассмотрев все первоисточники, полагает, что наибольшим доверием может пользоваться Аммиан Марцеллин, хотя и он не освобожден от подозрений. С этим выбором вполне согласны и современные исследователи: «Наиболее выдающимся византийским историком IV века был антиохийский грек Аммиан Марцеллин (ок. 330—400 гг.). Приверженец Юлиана Отступника, с которым участвовал в походе против персов, и сторонник восстановления языческой религии, Аммиан Марцеллин на склоне своих лет написал исторический труд на латинском языке, известный под названием «Res Gestae» — «Деяния» ([19], стр. 11).

Познакомимся поэтому поближе с трудом Марцеллина. «Рукописная традиция сочинения Аммиана… бедна. «История» (имеются в виду «Деяния». — Авт.) была открыта в Ватиканской библиотеке в середине XV в. знаменитым итальянским гуманистом Поджо Браччолини (это уже настораживает. — Авт.). Этот манускрипт, именуемый Фульдским, лег в основу всех изданий, а другие рукописи Марцеллина оказались лишь его списками» ([116], стр. 21).

Прикосновенность Поджо к рукописи Аммиана заставляет поставить вопрос о ее аутентичности. После того, как этот вопрос поставлен, сразу становится ясно, что книга Аммиана сочинена во времена Поджо и скорее всего самим Поджо.

Естественнонаучные взгляды Аммиана обгоняют даже XV век: «Аммиан признает, что во вселенной царит вечный, установленный от века порядок. По отношению к вселенной небесные тела, в том числе и земля, являются лишь ничтожными точками. Перемещение звезд в пространстве или их кажущаяся неподвижность — только результат восприятия человека, наблюдающего их с земли. Эти зачатки (? — Авт.) научных знаний о бесконечности пространства и времени сочетаются у Аммиана с наивным убеждением в том, что сама земля как бы висит во вселенной «под действием некоего внутреннего духа» ([116], стр. 28).

Литературные достоинства книги Аммиана (несравнимые, скажем, с Библией или Хроникой Гидация) также выдают ее позднее происхождение. «Долгое время литературные достоинства произведения этого писателя не признавались в науке, на нем лежало клеймо эпигона античных авторов, в труде Аммиана больше правды искусства, чем правды истории, образ трагического героя порой заслоняет реальность… Художественные приемы Аммиана разнообразны и умело чередуются автором. Здесь мы находим: контрастирование и панегирик, драматизацию событий и эпическую стилизацию, героический пафос и гротеск… Автор явно тяготеет к драматизации событий (подобно Тациту–Поджо. — Авт.). Это сочинение изобилует страшными сценами и потрясающими по своему драматизму картинами. Особенно нагнетает он ужасы при описании сражений: на поле битвы льются потоки крови, раздаются предсмертные стоны, лежат груды распростертых тел (это все приемы исторического романа в духе Поджо. — Авт.). Для усиления впечатления Аммиан, например, рисует мертвого воина с рассеченной головой, который и после смерти продолжает стоять на ногах, словно столб, зажатый в толпе солдат, сгрудившихся у ворот Амиды…» ([116], стр. 74—76).

Идеология Аммиана также достаточно красноречива. «Идее «цикличности», пронизывающей теорию Аммиана, соответствует и композиционное построение его труда. Историк широко применяет принцип параллелизма. Как и Тацит он обращается к свободной форме Анналов. Место и время действия постоянно меняются в зависимости от логики повествования. Хронологическая последовательность нарушается в соответствии с темой… Идея вечности Рима—одно из важнейших звеньев исторической концепции Аммиана… Формула вечности Рима проходит красной нитью через все историческое сочинение Аммиана… Идея незыблемости и вечности Рима окрашена у Аммиана в консервативные тона и связана с общей идеализацией могущества Римского государства… (все это очень поздняя идеология, после создания легенды о древнем Риме. — Авт.)… Однако… на деле, в его книге Рим выступает скорее как идеальный, а не как реальный центр исторического процесса» ([116], стр. 35, 36, 53). К сожалению, из последнего, очень тонкого замечания, не делается логического вывода, что для «Аммиана» Рим — это красивая легенда, идеальный город, сотворенный воображением.

Образованность Аммиана также выдает в нем Поджо. Он считает своими учителями Тацита, Тита Ливия и Саллюстия, часто и охотно ссылается на Платона и Аристотеля, Демокрита и Гераклита, Эпикура и неоплатоников, знает и любит Гомера и Демосфена, использует Геродота и Полибия (см. [116], стр. 22— 23). «В его труде прослеживается не только влияние Тацита, но и «Римской истории» Диона Кассия, написанной на греческом языке…» ([116], стр. 23).

Вместе с тем, «Большинство известий «Истории» выдерживает проверку данными других источников. Даже самые суровые критики, а их у Аммиана было немало, принуждены признать достоверность фактов, приведенных в его труде…» ([116], стр. 25).

Резюмируя, мы видим, что «Аммиан» явно является очень поздним автором и заведомо не очевидцем описанных им событий. Его сочинение представляет собой исторический роман, в котором пышными одеждами прекрасного слога прикрыта смесь каких–то дошедших до автора достоверных сведений с его собственными измышлениями. Наличие у «Аммиана» достоверной первоосновы выдает, например, такая деталь: «при изложении хода событий, сам же Аммиан чаще и больше говорит о других центрах империи, Рим у него невольно занимает не больше места, чем он занимал в то время в реальной политической жизни. Носителями истории, по Аммиану, являются императоры, и история творится там, где находятся в данный момент они: в Милане, Галлии, Константинополе, в Антиохии, в Месопотамии…» ([116], стр. 53). Как мы выше показали, в IV веке города Рима по существу еще не было. Поэтому отсутствие его у Аммиана является для нас решающим доказательством определенной достоверности Аммиановских сообщений.

В § 4 гл. 8 нами была обоснована точка зрения о тогдашнем приоритете Востока, как в политической, так и в культурной жизни. На этом основании признаком хотя бы частичной аутентичности Аммиана является для нас и тот факт, что «колыбель научной мысли и античной образованности для Аммиана — восточные области империи. Александрию он считал, чуть ли не единственным центром, где процветали науки… Именно в непреходящей мудрости Египта, по Аммиану, черпали идеи великие мудрецы древности…» ([116], стр. 25—26).

Посмотрим теперь, что сообщает Аммиан в своем труде.

 

 

Восстание Прокопия

Довольно много места Аммиан уделяет восстанию Прокопия, потрясшему самые основы государственности Рима. Это восстание нам интересно в связи с известной точкой зрения, согласно которой события, описанные в евангелиях, являются глухими воспоминаниями о каком–то восстании, предводитель которого дал повод к созданию образа евангельского Иисуса. Совпадение вычисленного нами времени деятельности Иисуса и указываемого Аммиаком времени восстания Прокопия наводит поэтому на определенные размышления.

Аммиан относится к восстанию Прокопия резко отрицательно. «Вражду и злобу автора вызывает то, что Прокопий в какой–то степени опирался на народные массы Константинополя, на простых солдат и варваров–готов. Народ Константинополя сперва не оказал Прокопию сочувствия. Но затем он поддержал его, будучи недовольный грабительской политикой правительства Валента. Прокопия криками приветствовала чернь, в курии столицы сенаторы разбежались и осталось одно простонародье… Среди сторонников Прокопия, по словам историка, были поставщики кухонных припасов, придворные служители, продажные солдаты. Знать же бежала из столицы. Во время беспорядков (захвата власти Прокопием? — Авт.) выдвинулись люди, по определению Марцеллина, принадлежащие подонкам общества, а представители высокой знати утрачивали свое привилегированное положение, подверглись ссылке и даже смертной казни.

Крайне не по душе Аммиану и то, что Прокопий проводил конфискацию имущества знати: историк хулит узурпатора (значит Прокопий, хотя и временно, но победил? — Авт.) за «посягательство на чужое добро» (невольно всплывает аналогия с евангельской проповедью раздачи имущества бедным. — Авт.)… Вину за поражение историк возлагает также на Прокопия, который не сумел использовать выгодную для него обстановку, когда «восточные провинции жаждали переворота, возмущенные строгим режимом, который там существовал». Из–за своей нерешительности и медлительности «он терял время и сам загубил себя, как притупляется острый кинжал». Немудрено, что вскоре Прокопий пал жертвой измены (снова вспоминается Иисус. — Авт.), был предан собственными сторонниками и казнен» ([116], стр. 66—67).

Очень примечательны обстоятельства казни Прокопия по Аммиану: «… Луна, кроваво блиставшая на небе, усиливала страх узурпатора Прокопия перед его казнью» ([116], стр. 76). Что это? Литературный прием или описание лунного затмения, во время которого Луна часто представляется кроваво–красной? Не лунное ли это затмение 368 года, происшедшее во время столбования Иисуса?

«Разгром восстания Прокопия, по мнению Аммиана, — правое дело, но победа Валента постыдна, ибо за ней последовал террор и «она предала многих невинных в руки мучителей»… Он подчеркивает, что выдавшие Прокопия приближенные сделали благое дело: они предали не законного правителя, а мятежника (вспоминается насмешливая надпись на кресте: «Царь Иудейский». — Авт.) и нарушителя общественного спокойствия; их надо было, по мнению Аммиана, не казнить, как сделал Валент (не есть ли это разбойники, распятые вместе с Христом? — Авт.), а наградить. В целом Аммиан оценивает восстание Прокопия как грозный мятеж, причинивший неисчислимые бедствия Римскому государству» ([116], стр. 67).

Не нужно воспринимать восстание Прокопия как широкое демократическое движение. Вызвавшие возмущение Аммиана меры Прокопия явно были лишь демагогическим приемом в борьбе за трон с Валентом. Прокопий ставил перед собой политические цели, он стремился свергнуть Валента и захватить власть. Поэтому развязанный Валентом террор являлся лишь ответной реакцией императора.

Основанием притязаний Прокопия была его родственная связь с Юлианом. Вот как описывает восстание Прокопия Вебер: Валент «принужден был вести войну за престол с Прокопием, дальним родственником Юлиана, опасавшимся ссылки и вечного заключения в темницу и потому поднявшим мятеж. Воспользовавшись отъездом Валента из Константинополя, Прокопий провозгласил себя императором; вдова императора Констанция поддерживала его; легионы телохранителей приняли его сторону; он пошел с ними и другими, признавшими его власть войсками на Валента и заключил союз с Готами, перешедшими в большом числе Дунай…» ([115], стр. 585—586).

Впрочем, нельзя не заметить, что информация о Прокопии очень противоречива. Например, некоторые источники сообщают, что Прокопий был племянником Юлиана и что он был провозглашен императором теми же галльскими легионами, что и Юлиан (см. [19], стр. 174).

Проявляя непоследовательность, Аммиан резко осуждает террор Валента. «Его описание террора на востоке и западе Римской Империи в VI в. по непримиримой ненависти и беспощадной обнаженности могут сравниться… лишь с пропитанными ядом сатиры инвективами Светония и Ювенала Неумолимо разоблачает Аммиан злодеяния Валента и Валентиниана I … Террор при Валенте… был для многих знатных и известных людей хуже гибели на войне… описывая страшный террор, воцарившейся на востоке империи после подавления восстания Прокопия, Аммиан пишет: «Палач, орудие пыток, кровавые допросы начали свое шествие, не разбирая ни возраста, ни сана». Неправый суд творился по всей стране и среди всех слоев общества…» ([116], стр. 55—56)

 

 

Юлиан

«Кровавые дела этих правителей (имеется в виду Валент и Валентиниан I. — Авт.) противоставляются (Аммианом. — Авт.) мудрому царствованию Юлиана. «Достопамятные доблести Юлиана принижали, — пишет автор, — братья–императоры, не будучи сами ни равны ему, ни даже похожи на … него» ([116], стр. 55). В Юлиане для Аммиана воплощается образ идеального правителя. «В панегирике Аммиана Юлиан предстает как личность сильная и обаятельная, натура страстная и решительная, но вместе с тем склонная к отвлеченному мышлению и религиозной экзальтации. Юлиан — мудрец и воин в одном лице. Познав тайны философии, он даже в походах предается размышлению о смысле бытия… Но в то же время Юлиан — человек действия: он храбр в сражениях, вынослив в походах, удачлив в ведении войны. Он справедлив и прост в обращении, строг без жестокости… Духовные устремления человека Юлиан ценит много выше плотских. Юлиан отличается целомудрием и чистотой нравов, нравственной цельностью: он живет сложной духовной жизнью, презирая плотские наслаждения. Он всегда умерен в пище, питье и сне, закален в воинских трудах и научных занятиях. Привлекательная внешность дополняет живой облик этого императора… По Аммиану, жизнь и деятельность Юлиана как бы распадается на два этапа: Юлиан–Цезарь и Юлиан–Август. До своего воцарения Юлиан был добродетелен и справедлив, втайне сохранял верность религии отцов, относился с милосердием даже к врагам, и судьба помогала ему, ниспослав ему победы. После же прибытия в Константинополь, став императором, он сильно изменился, перестал следовать велению небес, начал слишком большое внимание уделять внешним сторонам культа, стал суеверен, и фортуна отвернулась от него»([116], стр. 51—52).

Кроме Аммиановой, известны еще две «истории», трактующие о IV веке, написанные Евнапием и Зосимом. Их объединяет с Аммианом совершенно особенное отношение к Юлиану. «… оселком, на котором тогда проверялись политические симпатии и антипатии того или иного писателя, было отношение к кумиру языческой оппозиции и гонителю христиан — Юлиану. Немудрено поэтому, что именно Юлиан стал главным героем исторического сочинения Евнапия. Действительно, Юлиан был той исторической фигурой, которой адресовывались и непомерные хвалы его последователей, и яростная хула его политических и религиозных противников… В характеристике Юлиана Зосим достаточно близок к Аммиану Марцеллину, хотя и уступает ему в выразительности. Зосим умалчивает о религиозных реформах Юлиана.

Вместе с тем он необычайно чтит Юлиана и полагает, что трагическая смерть этого императора явилась самым тяжелым ударом для римлян с момента возникновения Римского государства» ([116], стр. 85,96).

«… Евнапий рисует Юлиана… как самую выдающуюся фигуру своей эпохи, как крупнейшего политического деятеля, «которому род человеческий поклонялся как некоему богу». «Юлиана, — пишет историк, — не знал я лично, ибо в его царствование был еще ребенком, но любил его, потому что видел общую к нему любовь народа». Прославляя Юлиана, писатель был охвачен живым и искренним чувством. Он наделил своего любимца лучшими человеческими качествами: мудростью, добродетелью, храбростью. В труде Евнапия Юлиан предстает добрым и умным правителем… Юлиан был грозен… только для дурных и преступных людей… Справедливость этот император ставил превыше всего и считал источником своих добродетелей… Многим… Юлиан казался божеством, принявшим человеческий облик. Величаем духа равным божеству, он преодолел все жизненные, унижающие человечество слабости людской природы. «Он поднялся их бездны волн, увидел небо, узнал, что в нем прекрасно, и, сохранив еще плоть, беседовал с бесплотными»» ([116], стр. 86.).

Замените здесь имена, и все это в равной мере будет приложимо к Иисусу, Великому Царю!

В чем причина столь высокой, единодушной оценки Юлиана. Современные историки не дают здесь сколько–нибудь убедительного ответа. Принадлежность Аммиана и Евнапия к «язычникам» не является достаточной причиной и, кроме того, не применима к христианину Зосиму. Впрочем, эта аргументация вообще имеет смысл, только если мы признаем аутентичность хотя бы Евнапия и Зосима, тогда как стиль и дух сочинения снова, как и в случае Аммиана, однозначно указывают на позднее средневековье.

Сквозь туман литературных украшений и поздних наслоений у всех трех историков вырисовывается грандиозная фигура человека, по своим достоинствам равного Богу, общая характеристика которого практически совпадает с характеристикой Иисуса, жившего в то же самое время. Рассмотрим поэтому его жизнеописание подробнее.

 

 

Биография Юлиана

Мы изложим здесь традиционную биографию Юлиана. В скобках — наши комментарии.

Юлиан родился в 331 г. (см. напр.,[122], стр. 213) и получил хорошее образование. Его воспитателем и наставником был евнух Мардоний, знаток греческой литературы, обучавший в свое время мать Юлиана. Евсевий, епископ никомидийский, а потом константинопольский, убежденный арианин, и Мардоний вводили Юлиана в изучение Священного Писания. (Конечно, вся эта информация является плодом средневекового фантазирования, ведь мы знаем, что в то время никакого Священного Писания еще не было; единственно, чему здесь можно верить, — это сообщению, что Юлиан был хорошо образован).

Интересно, что Юлиан чудом остался в живых. Когда Констанций пришел к власти, он приказал убить Далмация и Ганибалиана, двух своих дядей, братьев умершего императора, а также других своих родственников и многих влиятельных вельмож. «Сыновья Юлия Констанция, одного из убитых дядей, Галл и Юлиан были пощажены; Галл потому, что был тяжело болен и казался близок к смерти, а Юлиан потому, что был еще ребенок» ([105] стр. 561). Впоследствии «Констанцию советовали убить Юлиана… Но он (Юлиан. — Авт.) держал себя очень осторожно…» ([105], стр. 565). Есть информация, «что в это опасное время он был обязан своей жизнью преданности некоторых духовных лиц» ([122], стр. 214). Что же касается Галла (имя которого значит «француз»; возможен также перевод «Петух»), то он, в конце концов, был казнен Констанцием. Поводом послужило обвинение Галлом сестры Констанция Константины в развратной жизни. Галлу отсекли голову.

После вынужденного пребывания (из–за подозрительности Констанция) в течение нескольких лет в Каппадокии Юлиан был переведен в Константинополь, а затем в Никомидию. Там у него появилось первое влечение к язычеству. (Что это было за «язычество», историки не сообщают. Информация о повороте Юлиана к язычеству означает, таким образом, лишь то, что Юлиан начал в это время разрабатывать какой–то культ, отличающийся от ааронства–арианства в котором он был воспитан, и который в глазах средневековых авторов был «языческим».)

В это время в Никомидии преподавал Либаний, не знавший и не желавший знать латинского языка. Он «презирал христианство и видел смысл всего лишь в эллинстве». (Здесь под «христианством» надо, конечно, понимать арианство, а под «эллинством» новый «языческий» культ, к которому склонялся Юлиан.)

Там же Юлиан познакомился с оккультным учением неоплатоников, вызывавших при помощи заклинательных формул не только мертвых, но даже и богов. («Неоплатоники» являются, конечно, явным анахронизмом. Юлиана знакомили, надо полагать, с остатками политеистических культов, существовавших до монотеистического арианства–ааронства и сохранившихся в виде оккультных, тайных наук. Тайность была вызвана необходимостью представителям магии скрываться в монотеистическом ааронском государстве.)

Из Никомидии Юлиан был отправлен в ссылку в Афины. (С традиционной точки зрения, это довольно странное место для ссылки. На самом же деле, как мы уже знаем, — см. гл. 2, § 2, — Афин в то время еще не было.) Там Юлиан был посвящен в элевзинские мистерии, т.е. тайный культ Деметры и Персефоны. (С нашей точки зрения, эта информация означает, что Юлиан, возможно, в содружестве с какими–то представителями других религий, продолжает формировать свое учение.)

В 355 г. Констанций II провозглашает Юлиана Цезарем, женит на своей сестре Елене и отправляет начальником войск в Галлию для борьбы с наступавшими германцами. Юлиан удачно справился с трудной задачей и под Страсбургом нанес германцам сильное поражение. (Надо думать, что этот поход и был позднейшими историками приписан мифическому Юлию Цезарю, практически полному тезке Юлиана.)

В 361 г. Констанций умирает, и Юлиан провозглашается императором. Прежде всего он решается восстановить язычество. (Здесь мы впервые сталкиваемся с очень популярной в традиционной истории процедурой «восстановления». Как мы увидим, на самом деле во всех случаях речь идет не о восстановлении, а о первоначальном установлении. В частности, Юлиан не восстанавливал мифическое язычество, а учреждал новый культ.)

Языческое духовенство, — говорят историки, — Юлиан реорганизовал (а, на самом деле, организовал) по образцу христианской церкви; было предписано вести в храмах беседы и читать о тайнах эллинской мудрости по образцу христианских проповедей; во время службы было введено пение по образцу христианского; от жрецов требовалось безупречное поведение, как от христианских священников; за несоблюдение религиозных предписаний грозило, как и в христианстве, отлучение и покаяние. «Представление Юлиана о жречестве и его обязанностях было христианским» ([122], стр. 220). (Имея в виду, что вся эта информация восходит к очень поздним, средневековым источникам, мы можем ее интерпретировать только единственным способом: установленный Юлианом культ во всех отношениях был подобен христианскому.)

По поводу установленного Юлианом ритуала историки пишут, что по библейскому образцу он устраивал массовые жертвоприношения и, подобно царю Давиду, принимал деятельное участие в богослужениях. (Значит ли это, что Юлиан лишь незначительно изменил ритуал предшествующего арианства–ааронства? А, быть может, наоборот, «библейский образец» и царь Давид списаны с Юлиана? Во всяком случае, тесная связь с ааронством здесь налицо.)

Юлиан не пытался вводить свое вероучение силой. Напротив, он пригласил во дворец ведущих представителей всех религиозных течений того времени и объявил, что каждый может беспрепятственно и без опасения следовать своей вере. Однако это не прекратило борьбы между сектами, а реформы, проводимые императором, только подлили масла в огонь.

С этой терпимостью Юлиана резко контрастирует утверждение, что он уничтожил «лабарум» Константина, заменив языческими эмблемами кресты, якобы блиставшие на знамени язычника Константина. (На самом же деле, лабарум, как признают все добросовестные историки, никогда не существовал; ссылка же на Юлиана оказалась удобной, чтобы объяснить бесследное исчезновение такой замечательной святыни.)

Летом 362 года Юлиан предпринял путешествие в восточные провинции и прибыл в Антиохию, население которой будто бы «предпочитало атеизм» и осталось совершенно холодным к желанию императора преобразовать их храмы и богослужения «по образцу христианских». Юлиан был очень этим огорчен.

Весной 363 г. он покинул Антиохию, направляясь в поход против персов. В этом походе он был смертельно ранен таинственным копьем (или дротиком) в полночь 26 июня 363 г. на 33 году жизни. Никто не мог сказать, кто его поразил. Одни источники свидетельствуют, что он пал от руки воина–христианина; другие — что его убил ангел. Схватившись за рану, Юлиан якобы наполнил руку своей кровью и бросил ее брызгами в воздух со словами: «Ты победил, Галилеянин!» Около умирающего Юлиана собрались друзья и военачальники, перед которыми он произнес предсмертную речь, сохраненную до нас Аммианом. (Все это, конечно, образец очень позднего мифотворчества. Все описания смерти Юлиана сопровождаются неправдоподобными подробностями, доказывающими их выдуманность.)

 

 

Обсуждение биографии Юлиана

Обращает на себя внимание определенное сходство Юлиана с Иисусом. Оба они характеризуются как исключительно добрые, справедливые и благожелательные люди; оба в младенчестве едва не погибли от массовой резни, устроенной властями; оба при жизни обожествлялись окружением; оба ввели новый культ; введенные ими культы характеризуются как практически совпадающее; оба они жили по существу в одно и то же время. Более того, определенная связь Юлиана с Великим Царем признается и традицией (совместное обучение в школе), а евангельского Иисуса дьявол искушал, предлагая стать ему римским императором.

Устроенная Константином резня отождествляет его с евангельским Иродом. Но, согласно евангелиям Ирод не только организовал массовое избиение младенцев, но и посредством отсечения головы казнил Иоанна Крестителя, который обвинил его жену Иродиаду в развратной жизни. Это накладывает Иоанна на старшего брата Юлиана Галла. Это наложение тем более замечательно, что имя Галл может быть переведено как Петух, а Иоанн — как Голубь (от еврейского ИУН; см. [7], стр. 154).

Морозов выдвигает предположение, не является ли Юлиан еще одним отражением Иисуса (или точнее, Иисус отражением Юлиана)? Он пишет, что эти два человека «похожи на две фотографии с одного и того же здания, снятые с двух разных сторон. На одной фотографии мы видим парадный фасад, а на другой — заднюю сторону. Обе фотографии различны на первый взгляд, но не полны друг без друга, и некоторые общие детали контура наводят на мысль, что это лишь две стороны одного и того же здания» ([7], стр. 105).

На первый взгляд это предположение кажется совершенно диким, Но в чем, собственно говоря, состоит его дикость? Только в том, что оно противоречит твердо устоявшемуся представлению, что Юлиан был врагом христианства, отступником, апостатом. Если мы сможем выяснить, как это представление возникло, то тем самым это основное возражение против предположения Морозова будет устранено.

Выдающаяся личность Юлиана бесспорно оставила многочисленные и разнообразные отпечатки (как в устной, так и в письменной традиции). Одни из них легли впоследствии в основу евангельской легенды, другие дали начало «языческим» мифам о Вакхе—Дионисе, а третьи сохранили воспоминание о римском императоре, потрясшем до основания всю империю введением нового культа. Когда после X века обрывки сведений об этом культе были сопоставлены с евангельской легендой, он был воспринят как «языческий», а потому информация о введении его Юлианом была истолкована как информация о «восстановлении язычества». Поскольку ее евангельский вариант был уже отброшен на 300 лет назад, никакая другая интерпретация деятельности Юлиана была невозможна. Это объясняет также отсутствие четкости в описании смерти Юлиана. Эта смерть была придумана для того, чтобы закруглить цикл героических мифов о Великом Царе, как выдающемся воине–полководце, и оторвать его от цикла сентиментальных мифов о нем же как друге всех страждущих и плененных. Окончательно легенда о смерти сложилась, когда было добавлено знаменитое восклицание: «Ты победил, Галилеянин!».

Гипотезу Морозова о совпадении Великого Царя (Иисуса) с Юлианом поддерживает также то соображение, что в древности имя рассматривалось как неотъемлемое качество человека (на этом, в частности, основаны многие приемы магии). Поэтому имя «Великий Царь» мог иметь только коронованный властитель, а не какой–то монах, пусть даже царского рода. Кроме того, никакой монах не мог в тогдашних условиях установить и распространить новую литургию без содействия императора, являвшегося также верховным первосвященником. Поэтому описанная в «Житиях» борьба Великого Царя с Валентом должна была в первую очередь происходить в государственном плане, а лишь затем в религиозном.

Морозов видит в превращении Юлиана в «отступника» от истинной веры — «злую иронию судьбы» ([7], стр. 155). Конечно, здесь виновата не «судьба». Это превращение было вызвано железной политической необходимостью, потребовавшей от евангельского культа проклятия своему прежнему богу в целях укрепления новейшей его трактовки в монашествующе–аскетическом плане. Отрицая прежний вакхический культ, евангелическая церковь должна была отринуть и ее основателя.

К слову сказать, Юлиан действительно был «отступником», только не от еще тогда не существовавшего христианства, а от арианства–ааронства. Таким образом, позднейшим хулителям Юлиана не надо было даже изобретать его отступничества; достаточно было перенести его объект на помещенного за 300 лет перед ним Иисуса Христа.

В своем отрицании Юлиана церковь не остановилась и перед прямой подделкой. Имеются сочинения, якобы принадлежавшие Юлиану, в которых подробно излагаются принципы его поклонения Богу–Солнцу. По–видимому, нет сомнения, что в первоначальном культе Юлиана было довольно много элементов солнцепоклонничества (которые в дальнейшем отпали, потому что на первый план в культе выдвинулся сам Юлиан в образе богочеловека Иисуса). Но вместе с тем приписываемые Юлиану сочинения написаны столь хорошим и литературно обработанным языком, что в средневековом их происхождении не может быть никаких сомнений. Как замечает Морозов, «Это — типичная схоластика Средневековья, и вот опять мы ничего не знаем о действительном облике Юлиана…» ([7], стр. 106).

Заметим, кстати, что на основании «его» сочинений Юлиан причисляется историками к последователям солнечного культа Митры. Вместе с тем аналогии между митраизмом и христианством неоднократно обсуждались историками религии. По мнению Морозова эти аналогии столь глубоки, что они однозначно указывают на общее происхождение обоих культов от Юлиана. Мы на этом останавливаться не будем, поскольку обсуждение пары Христос–Митра уведет нас далеко в сторону.

Раздвоению образа Юлиана способствовало, по мнению Морозова, наличие в биографии Юлиана двух резко различающихся периодов: в молодости как знаменитого полководца и законодателя и в последующей жизни как священника, ученого и высшего главы нового культа. (Намек на это, правда, уже извращенный последующими интерпретациями, можно видеть в Аммиановском разделении на Юлиана–Цезаря и Юлиана–Августа.) С этой точки зрения, Василий Великий в роли пастыря церкви должен оказаться хронологическим продолжением Юлиана, императора. С лакуной в 7 лет (с 363 г. по 370 г.) так и оказывается в действительности. Эта лакуна ушла у Юлиана на перестройку с роли императора на роль пастыря. Замечательно, что внутри этой лакуны и произошло столбование (368 г.).

 

 

Валентиниан–Юлиан

Что же происходило в интервале 363—370 гг.? Начало этого интервала ознаменовалось приходом к власти Валентиниана I (в переводе «Мощного») и его брата Валента. Оба брата носят практически тождественные имена и в истории характеризуются практически одинаково как жестокие тираны, находящие удовольствие и радость в пролитии человеческой крови. Морозов высказывает гипотезу, что на самом деле эта характеристика относится только к одному из двух братьев, и что его черты были приписаны другому брату для сокрытия того, что на самом деле это был Юлиан (!), вернувшийся из похода на персов. Подтверждение этой гипотезы Морозов видит в Библии, где в соответствующих отрезках богоборческого и богословского династических потоков наблюдается путанное раздвоение власти. Почти одновременно появляется богоборческий царь Васа (аналог Василия?) и Богославский царь Аса (которого мы отождествили с Иисусом), а затем преемник Васы — Эла (или Элий), т.е. тот же Юлиан. Далее на сцене появляется пророк Илья (имя которого является вариантом имени Юлиан, и который подобно Иисусу живым возносится на небо) и его современник, грешный царь Ахав (аналог Валента–Нерона). В этих еврейских персонажах проглядывают те же деятели IV в. и в тех же соотношениях сил. Выделяя самое общее и существенное, мы здесь можем констатировать борьбу каких–то двух властелинов под знаменем двух враждебных вероучений.

Последующие историки, то ли запутавшись в обрывках дошедшей до них информации, то ли руководясь определенными политико–религиозными мотивами, исключили из взаимной борьбы Валента и Валентиниана вероисповедные основания (сделав их обоих арианами, хотя некоторые греческие апокрифы относят Валентиниана к «никейцам»), сведя ее к чисто политической драке за власть.

По Библии Ахав умирает ранее пророка Ильи и, соответственно этому, Валентиниан умирает в 375 г. за три года до смерти в 378 г. Валента (который, заметим, умирает одновременно с Великим Царем). Это, по–видимому, должно служить в подкрепление гипотезы, что Валент это Великий Царь, т.е. Юлиан (то, что по «Житиям» Василий Великий борется с Валентом, ничего в данном случае не значит; путаница с древними именами и персонажами способна выкидывать и не такие номера). Однако возможно, что «Жития» правы и врагом Великого Царя был Валент, и тогда Великий Царь отождествляется с Валентинианом I. Действительно, подобно Юлиану, Валентиниан был избран легионами и победоносно воевал в Западной Европе.

Морозов подробно анализирует свою гипотезу и заключает следующими словами: « Чрезвычайно трудно в этих облаках чистого воображения определить очертания чего–либо реального, но в общем можно сказать одно. Очень вероятно, что Валентиниан I, соправитель Валента, есть лишь новое прозвище того же, не убитого в 363 году никаким таинственным копьем Юлиана, после того как его соправителем и соперником стал Валент, захвативший власть, может быть, в его отсутствие… Но все это еще требует дальнейших разъяснений, которые могут быть достигнуты лишь при полном рационалистическом сопоставлении всех первоисточников на основании новой хронологии» ([7], стр. 124—125).

 

 

Реконструкция биографии Юлиана–Иисуса

Мы видели, что основатель христианства Великий Царь разделился в старинных сказках о нем на несколько вариантов, окрашенных вкусами их авторов. Восстанавливать реальную историю по сказкам — то же самое, как, например, писать биографию Гарун–аль–Рашида по сказкам Шехерезады. Однако в данном случае мы имеем не одну, а несколько сказок, не один, а несколько апокрифов о том же самом, и поэтому из сравнения их можно все–таки найти хотя бы зерно первоначальной действительности и с известной долей вероятности восстановить первоначальную картину. Как пишет Морозов: «Много пройдет времени, пока окончательно выяснится эта личность, о которой и теперь можно писать лишь сентиментальные да фантастические рассказы, но основные черты ее ясны…» ([7], стр. 150).

В начале жизненного пути нашего героя мы видим молодого наследника престола, чудом избежавшего устроенной императором резни и поглощенного изучением наук как общедоступных, так и тайных. Особый интерес он проявляет к религиозным вопросам и, по–видимому, довольно рано создает свою собственную концепцию Бога (возможно, под влиянием Либания, которого и следует считать истинным вдохновителем христианства). Во всяком случае, уже в молодости он овладевает всем комплексом тогдашних наук (в том числе, по–видимому, и астрономии–астрологии) и вступает в ряды христов–назореев. В его религиозной концепции большую роль играет Солнце, из–за чего одним из его имен становится имя Юлиан (являющееся фонетическим вариантом греческого слова Гелиос). Он посещает окрестности Везувия и во время извержения подбирается к самому жерлу. В глазах верующих это интерпретируется как личная беседа с Громовержцем и усыновление им Юлиана.

Став императором и Священной Особой (Августом), он реформирует богослужение, вводя в ритуал красное вино (не привез ли он вино с юга Франции из окрестностей города Канны, имя которого созвучно евангельской Кане Галилейской, т.е. Галльской?) Опьяняющее действие этого напитка объяснялось вхождением в человека божеской сущности, что повлекло автоматическое обожествление человека, установившего литургию.

Молодой император покровительствует наукам, организует школы, способствует развитию астрономии–астрологии. Достаточный срок, прошедший со времени Диоклетиана, позволил, по–видимому, астрологам уже выявить ошибочность 365–дневного года. И вот, близкий к астрологам и сам являющийся астрологом император вводит систему високоса. Получившийся уже вполне удовлетворительный календарь по справедливости носит и до нашего времени имя «юлианского», хотя легенда и перенесла его на 400 лет назад, приписав Юлию Цезарю, мифическому тезке Юлиана.

Возможно, что Юлиан (или его советники) из–за несовершенства наблюдений предполагал, что високосные года надо устраивать каждые три года. Это послужило источником легенды, что «после смерти Цезаря понтифики по ошибке добавляли дополнительный день каждые три года» ([12], стр. 42).

Счет же лет по олимпиадам является, по–видимому, лишь иной формой юлианского календаря. Очень возможно, что олимпиады были впервые организованы Юлианом в связи с введением високоса. Быть может, они с самого начала были как–то связаны с культом Этны (которая, безусловно, была первоначальным Олимпом). Тогда запрещение во время игр военных действий окажется в связи с «мирным» характером Этны как вулкана. Из–за этой связи с культом Этны сторонники везувианского Громовержца объявили олимпийские игры «языческими» и после 393 г. запретили.

Морозов обращает внимание, что по легенде Ромул основал Рим через 22–23 года после первой олимпиады. Считая, что Ромул списан с Константина и, вычитая 22 из года воцарения Константина, мы как раз получим 284 г. — первый год эры Диоклетиана. Не является ли поэтому «олимпийская эра» все той же эрой Диоклетиана?

Юлиан отнюдь не замыкается в науке, философии и религии. Он ведет также успешные войны, демонстрируя незаурядный полководческий талант.

На время одного крупного похода он оставляет своим наместником Валента, который был старше его лет на пять и служил в его администрации как подчиненный. Поход был неудачен, войска Юлиана потерпели крупный урон, а сам он был ранен и попал в плен. Войска сочли его мертвым и вернулись в Константинополь под временным предводительством Иовиана. В Константинополе Валент, искренне считая Юлиана погибшим, объявляет себя законным императором. Являясь убежденным арианином–старовером, Валент отменяет все религиозные реформы Юлиана. Его поддерживают все сознательные круги общества, видящие опасность неконтролируемого распостранення в рамках вакхического христианства мистерий–попоек. Вкусившие же уже причастного вина протестуют против отмены культа, но подавляются механизмом государственной власти и уходят в подполье.

По прошествии двух–трех лет вдруг неожиданно появляется Юлиан, вернувшийся из плена. По–видимому, он возвращается не один, а с небольшой группой преданных ему друзей и двумя женами (превратившимися в евангельских блудниц). Впервые Юлиан объявляется в городе Святого Примирения (т.е., скорее всего, в Помпее, но может быть и в Константинополе), жители которого бурно приветствуют «воскресшего из мертвых» императора–бога. (Это послужило истоком евангельской сцены «въезда Иисуса в Иерусалим». Заметим, кстати, что теперь становится ясным, почему жители Иерусалима радостно и с приветствиями встречают Иисуса; обстоятельство в рамках евангельской легенды никак не объяснимое, поскольку согласно этой легенде Иисус к моменту въезда еще ничем себя не проявил.)

В какое же положение поставило Валента возвращение Юлиана? Уступить ему власть он не мог, хотя бы потому, что против этого восстали все его сановники, все его жены и родственники, все священники–ариане, все полководцы, покинувшие в беде Юлиана и сделавшие карьеру при дворе Валента. Да и характер у Валента был не таков, чтобы добровольно уступить самодержавную власть.

Не оставалось ничего другого, как объявить вернувшегося Юлиана самозванцем и узурпатором. Разгоревшаяся борьба за престол быстро обостряется и ожесточается. Сторонники Юлиана поднимают голову; ариане поставлены в положение защищающихся. Вокруг Юлиана нагромождаются горы слухов и легенд. Для одних это Бог, для других проповедник, для третьих самозванец (точка зрения последних дошла до нас в виде «восстания Прокопия» — еще одной версии этих бурных событий, составленной, конечно, очень поздно по перевранным и неправильно истолкованным обрывкам документов). Его арестовывают (по–видимому, в результате измены) и предают суду по обвинению в самозванстве: «Иисус же стал перед правителем. И спросил его правитель: Ты Царь Богославский? Иисус сказал ему: ты говоришь…» (Матфей, XXVII, 11).

Юлиан, надо думать, угрожал своим судьям небесной карой, землетрясением и извержением Везувия, знамением чего должно было стать затмение Луны (которое он вычислил по саросу). Судьи приняли слова Юлиана за блеф, он был приговорен к позорной казни, столбованию, вместе с двумя сторонниками (быть может теми, которые его предали; не исключено, впрочем, что это были простые рыцари больших дорог, казнь которых для пущего позора была объединена с казнью Юлиана). Столбование состояло в привязывании либо к позорному столбу на площади, либо в окрестностях кратера Везувия, чтобы сам бог–Громовержец решил, оставлять ли грешника живым или побить его камнями, летящими из жерла, и задушить вулканическими газами. Впрочем, во втором случае возможна и другая модель поведения властей: они могли всерьез принять пророчество Юлиана и потому привязали его у кратера в надежде, что Бог отменит извержение, чтобы Юлиан не пострадал.

Лунное затмение 21 марта 368 г. спасло Юлиана и повергло в ужас ариан. «Воистину, что он сам, Юлиан, сын Божий!» — наверняка раздавались крики присутствующих его сторонников и вновь уверовавших (среди которых был, вероятно, юный Иоанн, автор позднейшего Апокалипсиса). Нужно думать, что это затмение, продемонстрировав могущество только что зародившейся астрологии, дало мощный толчок ее развитию (и превратило Юлиана в ее покровителя и основателя).

Воспользовавшись начавшейся паникой, сторонники Юлиана, который уже впал в беспамятство, осторожно отвязали его и унесли в безопасное место, где он вскоре и очнулся. Друзья Юлиана были вынуждены вначале его скрывать, поскольку власти быстро опомнились от шока и развернули встречную пропаганду, утверждая, что пророчество исполнилось только частично, извержения не произошло, и что, следовательно, Юлиан, несмотря ни на что является лжепророком и как таковой должен быть наказан. Однако информация о чудесном спасении Юлиана как огонь распространялась по всей империи, и всюду его сторонники вставали на его защиту. По–видимому, наступил тупик, когда ни одна из сторон не могла одержать окончательной победы. Хотя борьба и продолжалась, но власть Валента осталась на Востоке, а Запад перешел в руки Юлиана. «С волками жить — по–волчьи выть», и в разгоревшейся борьбе методы Юлиана едва ли существенно отличались от методов Валента. Это вызвало отход от него части сторонников (намек на это мы видим у Аммиана) и в дальнейшем повлекло смену «солнечного» имени Юлиана на более приличествующее борющемуся императору имя «Мощный» (Валентиниан).

По–видимому, даты смерти Валента и Валентиниана перепутаны, и надо считать, что в 375 г. умирает Валент, после чего Валентиниан–Юлиан царствует более спокойно, планомерно восстанавливая свой культ. Его наследником становится Феодосий Великий, известный по всем источникам как ярый приверженец христианства и гонитель ариан. После этого арианство сходит с государственной сцены, оставаясь, впрочем, вероучением довольно широких кругов населения.

Конечно, эта реконструкция биографии Юлиана носит совершенно предварительный характер, расставляя только основные вехи. Например, в ней ничего не говорится о такой личности как Грациан, правивший с 367 г. по 383 г. Здесь требуется, конечно, еще много работы.

 

 

§ 4. Другие ипостаси Великого Царя

 

Иисус Навин

По Библии Иисус Навин — сподвижник и преемник Моисея, завоевавший после смерти Моисея Землю Обетованную (Ломбардию? Галлию?). Историки религии неоднократно обращали внимание на сходство Иисуса Навина с Иисусом Христом, но вполне удовлетворялись плоской версией о заимствовании: «Библейские сказки об этом Иисусе были во многом использованы ранними христианами для создания своих сказок об евангельском Иисусе Христе» ([108] стр. 403). «… Иисус Навин послужил одним из источников образа евангельского Иисуса и наделил его своим именем» ([90], стр. 10). Подробный анализ тождественности Иисуса Навина и Иисуса Христа (с традиционных исторических позиций) можно найти у Древса ([36], стр. 173—174). Древс, в частности, отмечает, что родство обоих Иисусов было хорошо известно ранним христианам: еще в Послании Варнавы, традиционно относимом к 115 г. н.э., Иисус Навин считается «предшественником Иисуса во плоти»; Юстин, автор якобы II века, пишет, что Навин носил первоначально имя Авсия и получил от Моисея имя Иисуса не случайно, а принимая во внимание миссию Христа, предшественником которого в водительстве он был; Евсевий, автор якобы IV века, сообщает, что не только имя Иисуса, но и имя Христа восходит к Моисею и т.д. и т.п.)

Одной из грубейших ошибок мусульманского Корана христианские теологи считают его утверждение (см. Коран, сура 3, стихи 30—33), что Иисус Христос был племянником Моисея и Аарона (сыном их сестры Мариам). Они обвиняют автора Корана, что он спутал Иисуса Христа с Иисусом Навином. На самом же деле здесь Коран явно прав.

Можно предложить много переводов имени «Навин»; в частности, возможный перевод «Рыба», «Рыбный». Очень интересен, поэтому тот факт, что важнейшим ранне–христианским символом Иисуса Христа была Рыба. Имеется много объяснений этого символа; одно из наиболее распространенных связано с истолкованием греческого слова «ихтис», «рыба», как анаграммы фразы «Иисус Христос Теу Ййос Сотер» — Иисус Христос Божий Сын Спаситель (см. [121], стр. 29). По мнению Морозова (см. [6], стр. 901) культ Рыбы имеет астральное происхождение и связан с астрономическими наблюдениями созвездия Рыб, в котором находится точка весны. Ввиду основополагающего значения этого созвездия древние наблюдатели неба назывались якобы «рыболовами». Это имя применялось ко всем ученым–назореям и, в частности, к Иисусу и его ученикам. Все эти объяснения по нашему мнению мало удовлетворительны, имея слишком книжно–ученый характер. Поэтому мы можем только констатировать факт связи Навина с Христом через культ Рыбы.

На основании всех этих замечаний можно почти с полной уверенностью утверждать, что образ Иисуса Навима является еще одним из воплощений все того же Юлиана, Великого Царя.

Заметим кстати, что, сопоставив информацию Корана о происхождении Иисуса Христа с информацией Аммиана и утверждениями Морозова, мы будем иметь следующие четыре утверждения:

1. Иисус — племянник Моисея (Коран);

2. Юлиан — племянник Константина (Аммиан);

3. Моисей и Константин (или Диоклетиан) являются отражениями (очень спутанными и нечеткими) одной и той же исторической личности (Морозов);

4. Юлиан и Иисус также являются отражениями одной и той же личности (Морозов).

Из утверждений 1, 2 и 3 мы вывели здесь утверждение 4. Однако, стоит отметить, что любое из этих четырех утверждений вытекает из остальных трех. В частности, мы получаем таким образом дополнительные аргументы в пользу утверждения 3.

Обратим также внимание на то обстоятельство, что отождествление Юлиана с Навином переносит военные походы Навина в Галлию, т.е. туда, где они должны происходить по отождествлениям из § 4, гл. 10.

 

 

Александр Македонский

Черты сходства Великого Царя с Александром Македонским многочисленны и разнообразны.

Имя Александр значит «Заступник Людей», что перекликается с именем Иисус «Спаситель».

Подобно Иисусу, Александр был рожден девой, но не простой, а божественной, с Олимпа, и акт его рождения сопровождался чудом. Как пишет Плутарх: «Но еще ранее бракосочетания невесте показалось, что сделалась гроза, и что в живот ее ударила молния (аналогия с визитом архангела Гавриила. — Авт.) От удара вспыхнул сильный огонь, разделившийся на несколько частей… Филипп же вскоре после брака увидел сон, который прорицателем Аристандром из Телмисса истолкован был в том смысле, что жена его родит сына огненных и львиных свойств…» (см. [7], стр. 127). Плутарх, далее, сообщает, что повсеместно в народе Александра считали «сыном божиим». Однажды при сильном ударе грома софист Анаксарх поинтересовался: «Не сделаешь ли ты, сын божий, что–либо, подобное этому?» На что Заступник Людей, засмеявшись, ответил скромно, но таинственно: «Я не хочу пугать своих друзей, видя на столе рыбу». Если мы вспомним, что рыба это символ Иисуса Христа, ответ становится очень многозначительным.

Цицерон приводит дополнительные подробности рождения Александра: «Хорошо известно, что в ту ночь, когда сгорел храм Дианы Эфесской, от Олимпиады родился Александр, а когда начало светать, волхвы провозгласили, что в прошлую ночь родилась чума на погибель Азии» (см. [97], стр. 155).

Легенда об Александре проникла и в Коран, где он выступает под именем Дгуля или Зюля, которое является фонетическим вариантом имени Юлий -— Юлиан (полное имя Александра в Коране — Искандер Зюль Карнайн, т.е. Александр Юлий Двурогий).

Любопытно, что «Юлиан подражал (? — Авт.) Александру» ([105], стр. 583).

Морозов (см. [7], стр. 125—145) подробно анализирует биографию Александра (которая, кстати сказать, известна по «первоисточникам», отделенным от его времени примерно на 400 (!) лет, а стиль и язык которых изобличает в них писания эпохи Возрождения или ее кануна) и обнаруживает столько общих черт с биографией Иисуса–Юлиана, что не остается никаких сомнений в крупных заимствованиях, сделанных легендой об Александре в легенде об Иисусе. В частности, Морозов отождествляет двух жен Александра — Роксану и Статиру с евангельскими спутницами Христа. Фактически, почти все наблюдения Морозова были известны и раньше, но им либо не придавалось значения, либо они интерпретировались как заимствования легендой об Иисусе в легенде об Александре.

Следует, однако, подчеркнуть, что образ Александра подобно образу евангельского Иисуса является сложным сплавом различных легенд, в котором «юлианский» элемент является лишь составной частью.

Например, «походы Александра» явно сконтаминированы из целого ряда военных экспедиций самых различных полководцев. По–видимому, в их основе лежат экспедиции, организованные еще до создания Средиземноморской империи (т.е. где–то во II—III вв. н.э.). В условиях материальной культуры того времени в принципе были невозможны многотысячные армии, о которых сообщают источники. Чтобы понять их невозможность, достаточно поставить вопрос о том, как была организована служба тыла и, в частности, снабжение войск продовольствием. Трудности снабжения ограничивали объем войск еще в XVIII веке, когда конный отряд в 100 человек считался полноценным полком, а несколько таких полков составляли армию. Поэтому мы должны представлять армии того (и существенно более позднего) времени в виде отряда не более, чем в несколько сот человек. Один из таких отрядов, как нож сквозь масло, прошел до Индии и Средней Азии, громя встречных властителей. Но не нужно представлять себе, что этим была установлена какая–то единая, централизованная империя. Местные князьки присягали вождю этого отряда, но после ухода отряда быстро возвращались «в первобытное состояние». Все же «быстрота и натиск» этого отряда произвели такое впечатление, что послужили зародышем позднейших легенд.

Эти легенды питались завоевательными экспедициями римских императоров и раннесредневековых князей и королей. Нет сомнения, что крупный вклад был внесен и крестовыми походами. «Имперский» элемент (в виде империи Дария и самого Александра) появился очень поздно, уже в преддверии эпохи Возрождения, когда реально появились централизованные империи, с которых можно было списывать аиокрифистам.

Во всем этом остается одно недоумение: почему удалось сравнительно немного–численному отряду «завоевать полмира», ни разу не потерпев поражения? Ссылка на воинскую удачу или воинский талант здесь явно неудовлетворительна. Единственное рациональное объяснение состоит в том, что вооружение отряда была классом выше вооружения аборигенов. Тут невольно вспоминается аналогичная ситуация XVI века, когда малочисленные отряды испанских конкистадоров завоевали индейские империи Нового Света.

Очень может быть, что отряд «Александра» потому и не встречал существенного сопротивления, что это был конный отряд, а местные жители никогда раньше лошадей не видели. Но тогда получается, что до II—III веков н.э. лошади в Средиземноморье и к востоку от него известны не были.

Другое объяснение состоит в том, что отряд «Александра» был вооружен стальными мечами, которые только что стали входить в употребление. Но тогда получается, что к востоку от Средиземноморья железный век начался лишь во II—III веках н.э.

Предположение, что в эти века произошла какая–то революция в вооружении, объясняет также, почему вскоре Аврелиану и Диоклетиану удалось «огнем и мечом» создать Средиземноморскую империю.

Обе гипотезы («конная» и «железная») помещают центр агрессии, как и следовало ожидать, в район Константинополя (лошади были заимствованы из северочерноморских степей, а железо из рудников Богемии и Моравии).

Эти гипотезы, конечно, очень мало обоснованы и потому требуют дальнейшей работы. Во всяком случае, они заставляют думать и не доверять слепо авторитетам.

 

 

Заключение

Мы видим, что личность Юлиана—Великого Царя дала жизнь целому ряду персонажей, подчас довольно далеких друг от друга. Версия «Василий Великий» была выработана средневековыми монахами отчасти по их собственному образу и подобию, отчасти по тому идеалу, который они сами хотели бы достигнуть. В этом варианте Великий Царь является царем и сыном царя (его отца также звали Василий) только по имени, а не на деле. В версии «Иисус» этот монашеский вариант доходит до окончательного своего развития. Великий Царь оказывается не только великим врачом и чудотворцем, воскрешающим мертвых, как и в версии «Василий», но сам приобретает божественную сущность и живым возносится на небо. Его божественная сущность выходит на первый план также в версиях «Вакх–Дионис» и «Митра».

Как мы уже отмечали, в библейской книге Царей содержится еще один вариант биографии Юлиана, уже под псевдонимом «пророка Ильи» который также живым улетает на небо в огненной колеснице и имеет замечательного преемника Елисея, которого мы отождествили с Иоанном Златоустом. Вариант этой же версии, по–видимому, и сказание об Енохе, также живым отправившимся на небо.

Однако Великий Царь породил не только клерикальные апперцепции, но и светские. Например, как мы уже установили, он же выступает в книге Царей как богославский царь Аса. Не исключено даже, что в той же книге он выступает и в образе царя Васы, боровшегося с Асой, и его преемника Элия (не нужно изумляться, что одно и то же лицо породило два борющихся персонажа, мифотворчеству доступно и не такое!). В этих своих воплощениях он уже прямо объявлен царем.

Другим «светским» воплощением Юлиана является Иисус Навин, а также (в определенной мере) Александр Македонский. В очень искаженном и однобоком виде Юлиан предстает пред нами также в образе Прокопия и Валентиниана.

Не нужно думать, что этим исчерпываются образы Юлиана. Не останавливаясь на этом подробно, мы только упомянем, что как ученый–астролог он, по–видимому, дал начало образу Птолемея. (Указания на это можно найти в астрономических и астрологических сочинениях, приписываемых «Птолемею».)

Морозов также думает (см. [4], стр. 155), что «Великий Царь» отразился и в образе иудейского первосвященника Гиллеля Великого, легендарное время жизни которого (333—370 гг. н.э.) в точности налегает на время жизни Василия Великого, а имя которого (ЭЛ—ИЕ) означает «Прославленный Богом».

В третьем томе мы увидим, что гигантская тень Юлиана пала и на историю и идеологию Египта, Индии и, возможно, даже Китая. Но сейчас еще слишком рано об этом говорить.

 

 

§ 5. Авторы евангелий

 

Время составления евангелий

Тот факт, что Иисус жил в IV веке еще не означает, конечно, что тогда же были написаны и евангелия. Более того, общие идеологические установки евангелий (особенно скопческого евангелия Матфея) явно указывают на более позднее время. Это время можно оценить по ссылкам в евангелиях на ветхозаветных пророков, которых довольно много.

 

Таблица числа ссылок в канонических евангелиях

на ветхозаветные пророчества

  Иса–Ия Иерем–Ия Иезеи–Ил Захар–Ия Дани–Ил
Марк 16 0 4 1 4
Иоанн 36 7 10 6 8
Матфей 33 7 4 6 5
Лука 61 13 8 2 20

Евангельские цитаты из пророков представляют собой неотъемлемую часть текста и явно не являются позднейшими вставками. Таково, во всяком случае, единодушное мнение специалистов, текстологов, и мы не видим причин его оспаривать. Поэтому евангелия были написаны никак не ранее 568 года, когда было составлено последнее из пророчеств «Дани—Ил». Поскольку евангелия цитируют пророчества уже как древние документы, к этой цифре надо прибавить лет сто. Таким образом, нижней границей, ранее которой канонические евангелия не могли быть написаны, является 650 год.

Поскольку в XI веке евангелия уже широко известны и их: идеология кладется в основу церковной организации, за верхнюю границу, ранее которой евангелия были заведомо написаны, мы можем принять 1000 год.

Таким образом, евангелия были написаны не ранее 650 г. и не позже 1000 г. н.э.

Существовали ли в этот период церковные деятели, которые могли бы играть роль евангелистов? Оказывается, что более или менее предположительно их можно указать.

 

 

Евангелист Марк

Морозов предполагает, что евангелистом Марком был святой Марк Афинский, для времени смерти которого «Жития» дают почему–то две даты 400 г. и 725 г. Можно думать, что это расхождение возникло из–за того, что одна из дат дана не в эре «от Р.Х.». Это очень правдоподобно, потому что последняя эра, как мы уже знаем, вошла в употребление очень поздно и уже заведомо после смерти Марка Афинского. Поэтому запись о его смерти наверняка была сделана не в этой эре, а средневековый составитель его биографии, не представляющий себе никакой другой эры, кроме эры «от Р.Х.», счел ее сделанной в эре «от Р.Х.».

Чтобы 400 год какой–то эры совпал с 725 годом н.э., нужно чтобы эта эра начиналась в 325 году Никейского собора. Однако эта «Никейская» эра в употреблении, по–видимому, не была. Если же мы возьмем наиболее популярную в то время эру Диоклетиана, то ее 400 год совпадет о 684 годом н.э. Таким образом, мы получаем для смерти Марка Афинского две очень близкие даты: 684 и 725 гг. н.э. Мы не будем выяснять, какая дата точнее, поскольку нас устраивают обе.

Итак, по времени своей жизни Марк Афинский вполне подходит на роль евангелиста Марка. Его биография в «Житиях» неожиданно очень обильна и обнаруживает замечательные черты сходства с житийной же биографией апостола Марка. Так, например, оба Марка жили и проповедовали в Египте. Свидетелем смерти Марка Афинского явился его ученик святой Серапион, а свидетелем смерти апостола Марка египетский бог Серапис, на ступенях храма которого умер Марк, и т.д. и т.п. (см. [1], стр. 480— 493).

Конечно, отождествление Марка Афинского с апостолом Марком остается до более глубокого исследования всего лишь гипотезой. Надо думать, что раздвоение Великого Царя породило аналогичное раздвоение всех, в том или ином смысле близких к нему лиц. Откатившись в I век. Великий Царь и увлек за собой в виде апостола Марка своего первого биографа — Марка Афинского.

 

 

Евангелист Иоанн

Как мы уже знаем, евангелие Иоанна стоит особняком от других, синоптических, евангелий по художественности своей отделки. Оно во многих главах скорее является поэмой, чем биографией. Это евангелие акцентирует внимание на «духовной» стороне жизни Иисуса, разрабатывая абстрактно–отвлеченные религиозные вопросы. Оно проникнуто глубоким средневековым мистицизмом; для его автора Иисус существует уже как символ, а не живой человек. Вот как оно начинается: «В начале было Слово, и Слово было у Бога, и Слово было Бог… В Нем была жизнь, и жизнь была свет человеков. И свет во тьме светит, и тьма не объяла его. Был человек, посланный от Бога; имя ему Иоанн (Здесь имеется в виду Иоанн–Креститель. — Авт.). Он пришел для свидетельства, чтобы свидетельствовать о свете» (Иоанн I, 1, 4—8).

Здесь под «словом» и «светом» явно имеется в виду Иисус. Представление об Иисусе как о бестелесном Слове — это уже весьма поздняя идеология, для возникновения которой необходимо полное забвение чисто человеческих черт Спасителя. Автор евангелия Иоанн говорит всегда об «ученике, которого любил Иисус», ни в коем случае не отождествляя себя с этим любимым учеником (которым, как мы уже знаем, был Иоанн Златоуст, первый пророк). Можно только догадываться, что автор евангелия считает себя с этим Иоанном в каком–то мистическом родстве, быть может, веря, что душа Златоуста переселилась в него и диктует ему его произведения. В связи с этим очень любопытен следующий фрагмент: «Петр же, обратившись, видит идущего за ним (т.е. за Иисусом после его воскресения. — Авт.) ученика, которого любил Иисус и который на вечери, преклонившись к груди его, сказал: Господи! кто предаст Тебя? Его увидев, Петр говорит Иисусу: Господи! а он что? Иисус говорит ему: если Я хочу, чтобы он пребывал, пока прийду… И пронеслось это слово между братиями, что ученик тот не умрет. Но Иисус не сказал ему, что не умрет, но: если Я хочу, чтобы он пребыл, пока приду (возродившись в Иоанна–евангелиста. — Авт.) что тебе до того? Сей ученик и свидетельствует о сем, и написал сие; и мы знаем, что истинно свидетельство его» (Иоанн, XXI, 20—24). Кто этот «мы», который знает, что истинно свидетельство автора этой книги? Скорее всего, это и есть сам автор, который в этой фразе отделяется от самого себя и считает свою книгу за текст, таинственно продиктованный ему непосредственным учеником Иисуса.

Кандидата в авторы этого евангелия не приходится долго искать. Это должен быть крупный ученый–теолог, который не мог не оставить заметного следа в идеологической истории своего времени, даже после насильственного перемещения в I век н.э. И действительно, в VIII веке мы находим в «Житиях» замечательную личность, удивительно подходящую на роль автора поэтическо–мистической биографии Иисуса. Это знаменитый средневековый писатель ИОАНН ДАМАСКИН, умерший в 776 г. н.э. Его биография под углом совпадения ее с биографией Иоанна–евангелиста подробно проанализирована Морозовым (см. [1], стр. 493—502). Мы этот анализ изложим лишь вкратце. Всюду в дальнейшем в кавычках цитаты из «Житий Святых» в передаче Морозова.

В детстве Иоанн Дамаскин поражал окружающих своими успехами в изучении риторики, философии, «тонкостей грамматики, диалектики, философии, арифметики… Иоанн, как орел, парящий по воздуху, постигал все…» Эти слова «Житий» удивительно сопрягаются с тем, что общепризнанным небесным символом евангелиста Иоанна является орел (как правило, всегда рисуемый на иконах за его плечом).

«Жития» далее сообщают, что Иоанн Дамаскин и его учитель Кузьма «не преминули они увидеть и тайны астрономии, и тайны богословия. Они были совершенные в премудрости духовной, особенно Иоанн, который превзошел своего учителя и стал таким великим богословом, каким и обнаруживают его написанные им боговдохновенные книги». Тут тоже стоит заметить, что Иоанн–евангелист считается, согласно церковной традиции, выдающимся богословом и прямо так называется: Иоанн Богослов.

Литературная деятельность доставила Иоанну большую славу, но в то же время и большие неприятности. «Жития» рассказывают, что за какое–то свое писание, приписанное потом Льву Исаврянину, ему отрубили правую руку, которая, правда, вскоре чудесным образом восстановилась. Учитывая, что это единственное чудо в большой, весьма подробной и достаточно реалистичной биографии Иоанна, можно думать, что «отсекание руки» является метафорой; реально же от Иоанна было оторвано какое–то близкое ему сочинение. В качестве дополнительного наказания Иоанн был отдан в услужение безграмотному монаху, причем ему было категорически запрещено что–либо писать. Однако скоро к этому монаху явилась Богородица и сказала: «Зачем заградил ты родник, могущий источать сладкую и изобильную воду? Оставь течь источник, который напоит всю вселенную. Пусть превзойдет он песни Моисея и ликования Марии! Бесполезные Орфеевы песнопения будут ничто против него. Он напишет догматы православной веры, сердце его отрыгнет благое слово и изречет пречуднейшие дела Царя». Упоминание в этом контексте о царе является прямым указанием на Великого Царя–Иисуса. Здесь Иоанн Дамаскин прямо называется евангелистом. Когда же перепуганный монах отпустил Иоанна на волю тот сказал: «Отверзи твои уста. Да привлечешь Дух, который ты принял своим сердцем. Да возглаголют твои уста премудрость, которой ты научился своим богомышлением. Взойди на высокий Синай боговидения и откровения божественных тайн и пиши благовествование Иерусалиму, ибо преславное было мне сказание о тебе богоматерь…» Это напутствие замечательно тем, что «евангелие» в точности и есть «благовествованне». Скажем, в русской православной церкви евангелия официально так и называются «святыми благовествованнями».

В связи с материалом следующего § 6 весьма интересно также, что автор «Житий» ставит в один ряд «песни Моисея», «ликования Марии» (?!) и «Орфеевы песнопения».

Конечно, хотелось бы более непосредственных указаний на тождество Иоанна Дамаскина и Иоанна–евангелиста. Но не надо забывать, что когда церковь отнесла Иисуса в первый век, она одновременно постаралась уничтожить в биографиях истинных авторов евангелий все следы этого авторства. Поэтому могли остаться лишь косвенные свидетельства и, в лучшем случае, не замеченные редакторами оговорки.

По совокупности всех обстоятельств можно с определенной уверенностью считать Иоанна Дамаскина автором четвертого евангелия.

 

 

Евангелист Матфей

В противоположность предыдущим евангелистам, мы не имеем для Матфея ни одного одноименного с ним святого за все время христианства, что с теологической точки зрения совершенно непонятно. Как мог самый подробный из четырех канонических евангелистов, не прославить своего имени хотя бы в одном греческом «святом» подвижнике? А ведь его литературный коллега Лука прославляется в семи, Марк в двенадцати, а Иоанн даже в 63–х одноименных с ним святых. Согласно учению церкви святой, в честь которого окрещен младенец, является его пожизненным покровителем. Поэтому чем авторитетнее святой, тем больше людей, а значит и святых, носят его имя. Почему же евангелист Матфей является исключением?

Мы уже знаем подобные исключения: ими являются искусственные имена пророков (см. гл. 9, § 5). Поэтому невольно встает вопрос, а не связано ли отсутствие святых «Матфеев» с тем, что слово «Матфей» также является не именем, а искусственным образованием?

Чтобы ответить на этот вопрос, мы обратим внимание, что имя «Матфей» по–еврейски значит «Божий Дар» и, следовательно, равнозначно с греческим именем «Феодор». Замечательно, что святых Феодоров необыкновенно много — 30 (в численности они уступают только святым Иоаннам). Это вполне соответствует выдающейся роли, которую среди синоптических евангелий играет евангелие Матфея. Не является ли поэтому «Матфей» лишь псевдонимом какого–то «Феодора» — человека, подходящего на роль евангелиста? Оказывается, что такой святой есть и притом только один! Им является знаменитый ФЕОДОР СТУДИТ (759—826 гг.). В изложении его биографии будем следовать, как всегда, Морозову (см. [1], стр. 503— 512). В кавычках — цитаты из жития Феодора в передаче Морозова.

Феодор Студит родился в Константинополе и получил хорошее книжное образование. Его отец был очень благочестив, и когда Феодор был еще очень молод, раздал все свое имущество и ушел в монастырь. «Феодор же, выучившийся к тому времени всей эллинской премудрости, стал совершенным ритором и философом, и в спорах с возникавшими тогда при Константине Копрониме иконоборцами никто никогда не мог его переговорить». Вскоре Феодор Студит с единомышленниками создает монастырь во имя Иоанна Богослова, в котором Феодор принял пострижение в монахи и подвизался больше всех других. Все удивлялись, как человек, получивший такое книжное воспитание, «сам колол дрова, таскал камни, носил воду и был слугою всем». Здесь любопытно, что Феодор организует монастырь в честь Иоанна Богослова вскоре после смерти Иоанна Дамаскина (умершего в 776 г.), вероятного автора евангелия от Иоанна; это очень похоже на преемственность: подражая Иоанну Дамаскину, Матфей–Феодор вполне мог переработать евангелия Марка Афинского и Иоанна уже для своих, новых для его времени целей.

Феодор был известен своей огромной работоспособностью; он, знал наизусть большинство текстов Ветхого Завета, но более всего он изучал жизнь Василия Великого (очень знаменательное обстоятельство!).

Константинопольский патриарх Тарасий сделал Феодора иеромонахом и дал ему большую власть. «Многие иноки роптали на него за строгость и неуступчивость, но он не обращал на них никакого внимания и этим всех привел к повиновению себе и к духовным подвигам». Когда Ирина, вдова Льва, была свергнута с престола своим сыном Константином, тот захотел удалить в монастырь свою жену Марию и взять другую — Феодотию. Это было совершено против воли многих церковных авторитетов и, в частности, Феодора Студита, который даже отлучил Константина от церкви. Новая царица «послала Феодору много злата, чтоб он благословил их брак, но Феодор не принял ее даров». Сам Константин якобы явился в монастырь, но его не впустили по приказу Феодора. Взбешенный Константин приказал взять монастырь штурмом и Феодор с 11 главными сподвижниками был сослан в Солунь. Однако в результате дворцовых интриг Константин был вскоре убит, и воцарившаяся вновь Ирина «вызвала Феодора в Царьград и почтила великими почестями». Эта история ярко характеризует Феодора как фанатика и изувера. После возвращения Феодор не успокоился, а, напротив, он и его монахи «с чрезвычайным пылом и крайне непреклонно поддерживали притязания церкви… Правительство вынуждено было с ними бороться…» ([30], стр. 65). В своем монастыре Феодор установил строжайшую дисциплину, безжалостно карал за малейшие нарушения устава.

Вмешательство Феодора в государственные дела не прошло ему даром: когда вскоре Ирина была вновь свергнута, Феодор был отправлен в ссылку на остров Мраморного моря. Когда же к власти пришел Михаил, он «с почетом возвратил Феодора и всех с ним бывших на острове». Но Михаила «низверг и постриг в монахи Лев Ариянин». Началась долгая и упорная борьба, в которой Феодор принял самое деятельное участие. Дело кончилось тем, что Лев «осудил его на заточение». От дурного обращения в тюрьме (спровоцированного фанатичным поведением самого Феодора) он был близок к смерти, но, к счастью. Лев умер, и вступивший на трон Михаил вернул Феодора в столицу. «Его везде принимали с величайшим почетом и ублажали, кто как мог», что, стоит сказать, при характере Феодора было совсем не простым делом. Умер Феодор 67 лет от роду.

Несмотря на столь бурную политико–религиозную деятельность Феодор успевал заниматься литературным творчеством: он «написал немало полезных книг… и, как река премудрости, исполненная струями, напоил и увеселил церковь господню своими словесами и писаниями».

Монах Студит, судя по многочисленным намекам в его «Житии», был скопцом, что прекрасно согласуется с монашески–скопческим характером евангелия Матфея, которое является единственным каноническим евангелием, прославляющим скопчество: «Он же сказал им: не все вмещают слова сие, но кому дано; ибо есть скопцы, которые из чрева матери родились так; и есть скопцы, которые оскоплены от людей; и есть скопцы, которые сделали сами себя скопцами для Царства Небесного. Кто может вместить, да вместит» (Матфей, XIX, 11—12). Автор евангелия Матфея выделяется также своим фанатизмом, проявляющимся в четкости и непреклонности многих его формулировок.

Заметим, что прославление скопцов явилось совершенно новым словом в религиозной идеологии, поскольку ранее, напротив, скопцы исключались из общества верующих: «У кого раздавлены ятра или обрезан детородный член, тот не может войти в общество Господне» (Второзак., XXIII, 1). Этот крутой поворот был вызван, надо полагать, излишествами и эксцессами вакхического культа.

Почему же имя Феодора не осталось на титуле его первоначально написанного, кстати сказать, на греческом языке евангелия, а было заменено еврейской калькой?

Евангелие Матфея носит следы длительной и часто прерывавшейся работы (что вполне согласуется с бурными перипетиями биографии Студита). Можно думать, что он писал его всю жизнь, а закончил уже перед смертью при Михаиле в более спокойной обстановке. «В свет» Евангелие вышло, по–видимому, уже после его смерти тщанием его учеников.

Однако издатели евангелия встретились с характерной трудностью. Легенды об авторах двух предыдущих евангелий уже создали в умах современников вполне определенный образ идеального евангелиста, которому погрязший в политических и религиозных дрязгах Студит явно не удовлетворял. Слишком мало было в нем от просветленного Иоанна и простодушного Марка. Поэтому евангелие Студита, несмотря на его обстоятельность, обилие чудес, подробность и разработанность монашеской доктрины, было неприемлемо под его именем большинству христианского мира. Его ученикам не оставалось ничего другого, как скрыть авторство Студита под незамысловатым псевдонимом.

Так возник «евангелист Матфей» в результате последующего апокрифирования получивший биографию и все атрибуты реально существовавшей личности.

 

 

Евангелист Лука

Евангелист Лука в «Житиях» не удостоен длинной биографией. Он характеризуется как хороший врач и о нем упоминает Павел в послании к коллосянам: «Приветствует вас Лука, врач возлюбленный…» (Поел, к Коллосянам, IV, 14). Он умер в глубокой старости и от его гроба исцелялись многие болезни, «особенно глазные».

Кроме него, в святцах имеется еще 7 Лук и среди них, как и следовало ожидать, один замечательный, очень похожий на евангелиста. Это — ЛУКА ЭЛЛАДСКИЙ (850—946 гг.). Хотя большинство святых совершали различные чудеса, в том числе и исцеления, никто из них по количеству и качеству исцелений не может сравниться с Лукой Элладским. Спрос на него как на врача был настолько велик, что он, не выдержав напряжения, был принужден на три года бросить медицину. Он умер 96 лет от роду, но и после смерти остался великим врачом: «Из его мощей потекло благовонное масло, от помазания которым исцелялись хромые, прозревали слепые, очищались прокаженные и с испугом выскакивали из животов людей бесы…» (см. [1], стр. 450—451).

Хотя в официальной биографии Луки Элладского нет никаких намеков на литературные труды вообще, и евангелия в частности, отсутствие лучших кандидатур заставляет признать его евангелистом.

 

 

Заключение

Итак, можно полагать, что евангелистами были следующие святые:

 

1. Марк Афинский (? — 684 г, или 725 г.)

2. Иоанн Дамаскин (? — 776 г.)

3. Феодор (Матфей) Студит (759 г. — 826 г.)

4. Лука Элладский (850 г. — 946 г.)

 

Правильность этих отождествлений подкрепляется тем, что обнаружившаяся последовательность четырех канонических евангелистов совпадает с той, какая установлена текстологическим анализом (см. § 1 настоящей главы).

Таким образом, получается, что период нового евангельского творчества, возвестившего новую религиозную идеологию, является непосредственной прелюдией к крестовым походам, которые, следовательно, начались сразу после распространения в Европе евангельской системы взглядов, когда чтение евангелий вошло в ритуал христианской службы. Как пишет Морозов: «Без этой естественной прелюдии и сами крестовые походы делаются как бы висящими в воздухе и отделенными от своего естественного основания, евангельского учения, тысячелетним пустым промежутком. Действительно, если евангелия писаны в I в. н.э. и читались по всем христианским церквам, то как могли они не вызвать еще в VIII веке всеобщего христианского отпора магометанам, будто бы захватившим в предыдущем столетии и самый гроб их Бога? А если христиане молчали более 400 лет, то как могло случиться, что в 1096 г. какой–то Вальтер Голяк вместе с юродивым Петром–пустынником достигли своими безграмотными речами на городских улицах того, что «благородные рыцари», побросав своих «прекрасных дам», как сумасшедшие бросились за ними в далекие пустыни, где и погибли почти поголовно? Почему и вслед за этой катастрофой стремление христианских принцев и королей в эти дикие страны не прекращалось почти целых два столетия, разбиваясь, как волны, о географические преграды и о полную невозможность основать на прибрежьях Мертвого моря какое–либо культурное государство, способное защитить себя со стороны Египта или Месопотамии?…. Крестовые походы немыслимы психологически, если только мы удалим их евангельский фундамент не только в 1 в. н.э., как делают теперь, но даже и в V век» ([1], стр. 513—514).

Конечно, этот анализ Морозова страдает односторонностью, не учитывает социально–экономических причин крестовых походов. Но психологическую невозможность крестовых походов при отнесении евангелий в I век он уловил, конечно, правильно.

Можно еще добавить, что именно XI век характеризуется внедрением в церковную организацию ряда евангельских положений (это так называемая «церковная революция XI века», о которой мы еще будем много говорить в гл. 16).

Наконец, правильность датировок Морозова подтверждает и тот факт, что все дошедшие до нас рукописные евангелия принадлежат самое раннее XI веку.

 

 

§ 6. Христианство и языческий пантеон

 

Боги языческие и христианские

Отождествление Иисуса Христа с Вакхом–Дионисом кажется шокирующим только на первый взгляд. Более внимательное рассмотрение обнаруживает поражающие черты сходства римско–греческого пантеона с христианским. В сущности это сходство общеизвестно. Например, оно неоднократно обыгрывалось в художественной литературе (скажем, А. Франсом). Однако никаких серьезных выводов из него не делалось, поскольку инициатива исследователей сковывалась априорным представлением, что эти культы произрастали не только в разных местах, но и в разное время. Максимум, на что осмеливались исследователи, это признание определенной монотеистичности греко–римской религии. «Еще в середине XIX в. немецкий историк религии Ф. Велькер изображал всех богов олимпийского пантеона как «многие варианты или ипостаси небесного бога Зевса, рассматриваемого в качестве чистейшего представителя монотеистической идеи» ([109], стр. 120—121). Но эти взгляды, как слишком революционные, не получили широкого распространения, и, например, Крывелев безапелляционно навешивает на них ярлык «буржуазности» (там же).

Конечно, является ли Юпитер–Зевс «чистейшим представителем монотеистической идеи», можно спорить, но фактом является то, что его образ имеет много общего с образом Иеговы–Громовержца, что находит свое выражение не только в наличии у них общих атрибутов (например, владении молнией и громом), но и общих чертах характера (мстительность, капризность и т.п.). Как мы уже в своем месте отмечали, имя Юпитер состоит из двух частей: Ю—питер, вторая из которых является фонетическим вариантом слова патер—отец, а первая представляет собой сокращение от Иовис ß Иеве = Иегова. Таким образом, имя Юпитер в расшифрованном виде означает Бог–Отец.

Интересно, также, что имя «христианнейшего» императора Зенона (474—491) происходит (см. [7], стр. 189) от Зен, вульгарного названия Зевса. Таким образом, Зенон значит просто Зевсианец!

И у католиков и у восточно–православных христиан живет представление о святом духе в виде голубя. На самом же деле, в греческом подлиннике евангелий употреблено слово «перистера», означающее не голубя, а голубицу. Это слово созвучно греческому слову «периастетза» (надзвездная), и, по мнению Морозова именно эта игра слов послужила причиной, почему каббалистически настроенные авторы евангелий выбрали голубку для олицетворения слетевшего с неба (т.е. со звезд) Святого духа. Библейское же название голубицы Юне созвучно с именем Юноны, законной супруги Бога–Отца. Параллель Юнона—Святой дух здесь возникает сама собой.

Образ же голубя явно появился в связи с легендой о непорочном зачатии, поскольку в этом акте существенно мужское начало одного из участников. Сошествие же Святого духа на деву Марию в виде голубя бесспорно находится в родственной связи с известным сказанием о Леде и Боге–Отце, превратившемся в лебедя.

Общеизвестны также многочисленные сближения Марии с другими героинями амурных похождений Зевса (например, с матерью Персея Данаей, к которой Зевс проник в виде золотого дождя), но, конечно, все они интерпретировались как проявления «насыщенности христианской религии мифами языческой древности».

Исследователи религии проделали большую работу по сравнению с Иисусом отпрысков амурных похождений Зевса. В этой связи особенно интересен бог Аполлон (имя которого, кстати, значит «Загубленный»), который был рожден от Бога–Отца и земной девушки Латоны. Его сходство о Иисусом поражает: «… религия древнего Олимпа выдвигает, в ущерб прочим его богам, образ бога–сына, а именно Аполлона. Этот бог–сын понимается как посредник между Богом–Отцом, т.е. Зевсом, и людьми: он вещает людям его непреложную волю, приносит исцеление недугов и вообще своим советом помогает им устроить к лучшему свою земную жизнь» ([117], стр. 129). Уже обсужденное в основном тексте сходство Иисуса с Дионисом хорошо известно историкам: «Древняя Греция умирающего и воскрешающегося спасителя имела в лице Диониса или Вакха» ([97], стр. 41). По одному из мифов, Дионис был побочным сыном Зевса, который однажды должен был покинуть свое царство и передать власть над миром юному сыну. Спасаясь от титанов, насланных на него ревнивой Герой, «сын божий» в бегстве принимал различные виды, пока, наконец, титаны не настигли его и не убили в образе тельца. Узнав об этом, Бог–Отец сжег титанов и воскресил Диониса.

По другому варианту, Дионис после своей смерти сошел в ад, а затем вознесся на небо. Еще один вариант сообщает, что Зевс проглотил сердце первого Диониса, вступил в брак с земной женщиной Семелой, и она родила ему второго Диониса.

«В честь его смерти и воскресения тоже совершались различные празднества…. Его поклонники, вакханты или вакханки ночью при дрожащем свете факелов, под оглушительный гром различных музыкальных инструментов, в дикой пляске носились по горам. (Буквально все это очень сомнительно: бег в темноте «по горам» физически невозможен; здесь явно имеет место поэтическое преувеличение. — Авт.). Они преследовали живое воплощение своего спасителя — быка, настигали, разрывали на части (голыми руками? — Авт.) и вкушали еще дымящееся кровавое сырое мясо. Так мистически они вкушали плоть и кровь своего Бога (христианское причастие? — Авт.), воссоединялись с ним, дабы получить залог будущего спасения и бессмертия. Правда, этот кровавый и неистовый культ был впоследствии якобы смягчен мифическим певцом, чудотворцем Орфеем (Иоанн Златоуст также перерабатывает и смягчает первоначальную литургию Великого Царя. — Авт.), который сам тоже был растерзанным Богом, и вылился в знаменитые орфические таинства, где Дионис фигурировал в роли спасителя, освободителя и искусителя… Греция знала также мотив схождения Диониса в подземное царство. Так в Арголиде рассказывается, что он спускался в ад через одно озеро. Поэтому жители той местности ежегодно праздновали на берегу этого озера возвращение Диониса из царства мертвых на землю, т.е. его воскресение» ([97], стр. 42).

Имя бога Марса происходит, по мнению Морозова, от древнееврейского МРД — мятежный, откуда и сирийский бог Мардук, которому также была посвящена планета Марс. Греческое имя Марса, Арес происходит от Арис — Лев, что ставит его в связь с Арием–Аароном. Морозов полагает, что культ Марса–Ареса развился из древнего поклонения львам как представителям убивающей силы, для умилостивления которой им в жертву приносились овцы и тельцы. Посвящение Марсу месяца марта, в котором был столбован евангельский учитель, как раз связано с тем, что в этом месяце созвездие Овна сгорало в огне вечерней зари (см. [4], стр. 672—674).

Вообще, обращает на себя внимание тот факт, что большинство имен и прозвищ греко–римских богов не имеет смысла ни в греческом, ни в латинском языках, но легко расшифровываются, когда мы обращаемся к древнееврейскому языку, т.е. к языку Библии. Например, имя Паллада восходит к библейскому ПЛДЕ — пламя (не вышел ли культ Афины–Паллады из огнепоклонства?). Латинское имя Минерва, по–видимому, происходит от библейского МНЕ–РОВ — «единица бесчисленности как богиня мудрости» (см. [4], стр. 677), имя бога торговли Меркурия от МРКЛ (Маркел) — «рынок», имя богини земного плодородия Цереры от ЦРР (Царар) — «пучок», в частности «сноп» и т.д.

Древс пишет: «… Асклепий… есть еврейское «иш калби» (is calbi), т.е. человек–пес, так как он… изображался с собачьей головой и слился у греков с собакоголовым Анубисом, богом–целителем египтян,… впоследствии собака… была придана ему в качестве спутницы… этому богу, как ведающему врачебным искусством и целителю больных, в песьи дни, в сезон лихорадок, приносились в жертву собаки. «Человеком–псом» является также и библейский Иисус Навин (Иошда), если только своим спутником он имеет Калеба, т.е. пса, сына Иефунна, «человека поворота», как представителя летнего солнцеворота. Тем самым здесь первоначально имелся в виде Сириус (по–латыни «Песья звезда». — Авт.), небесный пес, с восхождением которого солнце начинает клониться к закату. Следовательно, Иошда и Калеб мифологически и астрально соответствуют богу–врачу Асклепию и его собаке (так что Асклепий это еще одно воплощение Великого Царя. — Авт.)… Асклепий… продолжает дело своего божественного отца (Аполлона. — Авт.) как библейский Иошуа (Иисус Навин) продолжает… деятельность Моисея. Подобно Язону (Иасону), Иошуе и Иисусу, он ходит по стране с двенадцатью учениками… и совершает бесчисленные чудеса.

Согласно одному древнему родословию, настоящим небесным отцом Асклепия был Аполлон, матерью — Коронида, ворона, земная женщина, родившая его девственным рождением, Мнезарх был его мнимым отцом» ([36], стр. 148—150).

Кстати сказать, «древнее родословие», на которое ссылается Древс, это уже известный нам Павзаний, вопрос об апокрифичности которого был рассмотрен в гл. 1. Неудивительно поэтому, что параллели с евангельской легендой идут даже дальше, чем это считает нужным сообщить Древс. Например, по сообщению Павзания, родив сына, Коронида покинула новорожденного Асклепия на горе. Пастух Аресфан, обнаруживший мальчика, хотел взять его на руки, но «от мальчика сверкнула молния, и пастух, догадавшись, что это бог, в страхе ушел назад. И вот скоро повсюду, по морю и по суше, разнеслась молва, что явился мальчик, который не только исцеляет больных, но и воскресает мертвых» ([97], стр. 155).

Очень интересен образ римского бога Януса. Еще Дюпюи указал на тождественность Януса с апостолом Петром (!); эту точку зрения: поддержал и Вольней. Еще раз это тождество было проанализировано и обосновано Древсом (см. [90], стр. 56—62). Чтобы не утомлять читателя, мы не будем приводить здесь всех деталей анализа Древса. Укажем только, что Янус считается небесным ключарем, заведующим всеми вратами, в том числе, и в особенности, небесными. Он отводит души умерших на небо и открывает им небесные врата. Обыкновенно Янус изображался с ключами в руке (подобно Петру) и т.д.

Считается, что «классические» писатели ничего не говорят о Христе, а немногие известные упоминания расцениваются как позднейшие вставки. Но вот, например, как Древс характеризует идеи Филона (жившего якобы в начале н.э.): «… Филон мыслит себе полноту божественных идей в образе Логоса, «посредника», «сына Божия» и просветителя мира, и сливает воедино Логос с идеальным человеком, идеей человека. И как Христос делается плотью и принимает образ человека, так и филоновский Логос нисходит из своей сверхчувственной области и вступает в чувственный мир, дабы, как сила добра и освободитель от греха, привлечь к себе людей и вернуть их в их настоящее отечество, царство небесное, к их божественному «отцу»» ([36], стр. 65).

Чем же Логос Филона отличается от Иисуса? Да ничем, кроме имени! Филон, говоря о Логосе, перечисляет все важнейшие характеристики Иисуса.

Таким образом, «классические» писатели (являющиеся как мы уже знаем, апокрифами эпохи Возрождения) даже в религиозно–идеологической своей части совершенно не оригинальны. Все они пишут о тех же христианских богах и святых, но только под «классическими» масками Юпитера, Вакха, Диониса и т.п.. Кстати, это является еще одним аргументом в пользу их апокрифичности.

Мало кто, кроме специалистов, знает о так называемой проблеме Аполлония Тианского, биография которого была якобы написана неким Флавием Филостратом в III в. н.э. по поручению императрицы Домны, жены Септимия Севера. Аполлоний «многими чертами напоминает Иисуса: он сын Божий, он одарен предвидением будущего и силою совершать чудеса изгоняет демонов из бесноватых, воскрешает мертвых (он воскресил в Риме дочь бывшего консула, которую несли хоронить); он ходил по городам, окруженный учениками; ученики его веруют, что он имеет власть над бурею и огнем; он совершает чудеса только для блага других, но не для своей пользы; его чудеса служат опорою веры его учеников; они совершаются не силою натуралистической магии и не чародейством, а исключительно божественной силой чудотворца. Подобно Христу Аполлоний был предан одним из своих учеников (Эвфратом) и был подвергнут суду; в рассказе о взятии его под стражу и о допросе его на суде многие подробности напоминают рассказы евангелистов (его допрашивал император; одним из обвинений против него было то, что некоторые считают его за Бога).

Как Иисус говорил о себе, что он пришел не разрушить, а исполнить закон, так и Алоллоний не разрушал прежнюю веру, а только преобразовал ее на основании древней философии, в частности, на основании систем Пифагора и Платона (это, кстати, указывает на то, что окончательный текст «Филострата» написан на самом деле весьма поздно. — Авт.), требовал от своих последователей чистой нравственности, добродетели, человеколюбия, самопознания, повиновения голосу совести… Словом, он был идеалом мудреца… страх смерти бессилен перед ним; он так много возвышается над людьми, что должно считать его существом сверхъестественным, Богом, как и признали его индийские мудрецы еще в его молодости. Это подтверждается и таинственным исчезновением его (и воскресением после смерти. — Авт.)… Параллель между Аполлонием Филострата и Христом вообще так ясна, что издавна был подымаем вопрос, следует ли считать книгу Филострата результатом добросовестного убеждения его в фактической истине рассказываемого им, или он писал лишь для того, чтобы ослабить христианство изображением боговдохновенного языческого чудотворца…» ([105], стр. 389—390).

По «проблеме Аполлония» существует обширнейшая литература (см. [105], стр. 390). Общее мнение специалистов склоняется к тому, что книга Филострата отнюдь не памфлет, а спокойное изложение языческой истории языческого бога (не Аполлона ли?).

Обращает на себя внимание тот факт, что Септимий Север по династическим параллелизмам налегает на Одоакра, который действовал в III веке по эре Диоклетиана, лет через сто после столбования Великого Царя. Не означает ли это, что рукопись сочинения «Филострата» действительно восходит к какому–то писателю V века, представителю «эллинизированной» секты поклонников Христа — Аполлона?

Во всех религиях боги всегда имеют много имен. Так в Талмуде сообщается 94 имени библейского Бога–Отца: Элохиль, Элеах, Хай и т.п. вплоть до Эхада. В Коране отмечено не менее 99 имен Бога и в греческих евангелиях — 50. В позднем «Сборнике имен божьих» (Джамигу Асмай Аляг) утверждается, что Бог имеет 4000 имен (см. [6], стр. 978—979). Аналогичная вакханалия имен наблюдается в буддизме, индуизме, синтоизме и других религиях.

На этом фоне резко выделяются «классические» боги, имеющие практически только по одному имени. Вместо того, чтобы признать в этих разных именах одни и те же божества, историки, чтобы объяснить многочисленные аналогии и совпадения, громоздят глубокомысленные теории о «дальнейшем влиянии в пространстве и во времени», влиянии, заметим, простирающемся на несколько (!) тысячелетий.

Например, Древс пишет: «Эта идея спасения людей через «сына» высшего бога стара и была широко распространена в древнем мире. Еще в вавилонской религии спаситель Мардук посылается своим отцом Эа на землю, дабы спасти людей от их душевных недугов и нравственной гибели (а не значит ли это, что «вавилонские тексты» имеют послехристианское происхождение? — Авт.). Греки подобных обожествленных «сынов» и благодетелей человечества чтили в Геракле, Дионисе (вот он! — Авт.), Язоне или Язие (греческая форма имени Иисуса (! — Авт.)), которые тоже, согласно небесному повелению, способствовали спасению людей, а после своей преждевременной и насильственной смерти удалялись в круг блаженных.

Особенно эта вера процветала в религиях Передней Азии и Северной Африки. Там, в таинственных культах, т.н. мистериях, чтили страждущего за человечество, умирающего и воскресающего Бога: фригийцы — Аттиса, сирийцы — Адониса, египтяне — Озириса» ([36], стр. 65—66). Мы прервали здесь цитату, поскольку рассмотрение восточных культов не является сейчас нашей задачей.

В другом месте Древс пишет: «Евангельский спаситель имеет себе параллели — образы в других божествах–искупителях, на которых он во многих отношениях похож настолько, что его можно не отличить от них. Его судьба совершенно сродни с судьбой какого–нибудь Аттиса, Адониса, Диониса, Озириса, Мардука и т.п. Больше того: даже его человеческая личность во многих и решающих пунктах соприкасается с образом спасителя внеиудейских религий…, также и отдельные черты этого образа имеют свой прототип частью в античной мифологии, частью же… в ветхом завете…» ([36], стр. 131—132).

Интересно, что этот вывод современной науки был предвосхищен (если верить апокрифистам) еще во II веке н.э. В книге ([97], стр. 153—154), приведена следующая цитата из сочинений «святого мученика» II века Юстина: «И если мы говорим, что Слово, которое есть первородный сын божий, Иисус Христос, учитель наш, родился без смешения и что он распят, умер и воскресши вознесся на небо, то мы не вводим ничего отличного от того, что вы говорите о так называемых сыновьях Зевса. Известно вам сколько было сынов Зевсовых, по сказанию уважаемых у вас писателей: Гермес, истолковательное слово и учитель всех; Эскулапий, бывший также врачом, который поражен молнией и взошел на небо; также Дионис, растерзанный; Геркулес, во избежание трудов бросившийся в огонь; Диоскуры, родившиеся от Леды; и Персей от Данаи… Если мы говорим, что он (Иисус) родился от девы, то почитайте это общим с Персеем».

Быть может, здесь отражен спор двух христианских сект внутри одного культа. Однако, скорее всего, это очень позднее вольнодумное сочинение, скрывавшийся под псевдонимом автор которого, тонко издевается над христианским вероучением.

 

 

«Святые» и «герои»

Подавляющее большинство языческих богов и героев дошло до нас в виде «святых» и «мучеников» христианской церкви. Например св. Дионисий соответствует Дионису, св. Косьма и св. Дамион братьям Диоскурам и т.д. Любопытно, что этот факт отражен даже в церковных сочинениях; например, у Августина (см. [90], стр. 74).

Румянцев писал: «Древнегреческий культ «героев», восходящий к культу предков, вылился (? — Авт.) в христианский культ «святых» ([90], стр. 23) А не лучше ли, вместо «вылился», написать «совпадал»?

Специалистами выявлены многочисленные, подчас совершенно поразительные, аналогии между христианскими святыми и языческими героями. Приведем только один пример.

В мифологии известен Кефей (Цефей) — муж Кассиопеи, отец Андромеды, правитель солнечной страны Эфиопии. На небе ему посвящено созвездие Цефея, интерпретируемое в виде пастуха с овечками. На карте Дюрера Цефей изображен бородатым мужем в длинном, перехваченном поясом одеянии, с тиарой (фригийской шапкой) на голове и с распростертыми руками (в позе распятого), висящим вниз головой в северной части неба. Таким же он изображен и на известном глобусе Фарнезе.

Древс обнаруживает аналогию Кефея с апостолом Петром Кифой. Если Кефей изображается пастухом с овечками, то Петру было трижды сказано Иисусом: «Паси овец Моих» (Иоанн, XXI, 15, 16, 17). Кроме того, Иисус сказал: «… а когда состаришься, то прострешь руки твои, и другой препояшет тебя…» (Иоанн, XXI, 18). Самое же замечательное то, что, согласно легенде, Петр был распят на кресте вниз головой, т.е. точно в той же позе, в которой Цефей висит на небе (см. [90], стр. 39—40).

Добавим к этому, что поскольку неестественное положение Цефея на небе было придумано Дюрером только в XVI веке, то, следовательно, легенда о способе казни Петра также имеет очень позднее происхождение.

Следы прежнего тождества христианских святых и языческих героев сохранились даже в позднее Средневековье. Вот что пишет известный исследователь христианства Мальвер: «Во многих средневековых праздниках христианство было перемешано с языческой мифологией. Геркулес был в братском союзе со святым Христоносцем (Христофором), святой Михаил смешивался с Беллерофонтом, поражающим чудовищную Химеру на крылатом коне Пегасе. Рай сопоставлялся с Олимпом… В винодельческих странах Бахус… был предметом культа, поддержание которого было обязанностью особого аббата–винодельца (к слову сказать, не восходит ли имя «Бахус» к славянскому «Бог»? Если это так, то Бахус это просто Бог, а не какой–то особый дохристианский культ. — Авт.). Чтобы уничтожить этот культ, церковь заменила Бахуса Святым Победителем (Винцентом), продолжая праздновать день Бахуса как Рождество Христово» (см. [4], стр. 686—687).

Мальвер далее сообщает, что Бахусу поклонялись в феврале под именем Сотера (т.е. Спасителя), что полностью согласуется с отождествлением Вакха с другим Спасителем — Иисусом. В католических святцах он остался как св. Сотер. Аналогично февральский день поклонения Аполлону под именем Ефебиоса превратился в день св. Эфеба. В апреле и октябре совершались празднества Диониса и Деметры, превратившиеся в дни св. Дионисия (8 апреля) и св. Дмитрия (9 апреля), сделавшегося заодно мужчиной. Римский праздник Аполлона, управляющего конями, превратился в день св. Егезиппа («Правящего конями»), праздник Цереры Флавии («Русой») в день св. Флавия, Дианы Пудики в день св. Пудента, а праздник Палладиум в честь Минервы превратился в день св. Палладии. Августиновские сатурналии преобразовались в праздник св. Сатурнина, аполлинарийские игры в праздник св. Аполлинарии, а праздник Афродиты раздвоился в день св. Афродизия и св. Афродизии и т.д. и т.п. (см. [4], стр. 689).

 

 

Сравнение христианских и языческих легенд

Многочисленными исследователями произведено подробное сравнение христианских и языческих легенд и обнаружены прямые заимствования и совпадения. Так, например, у Матфея рассказано, как Иисус приказал Петру закинуть удочку, взять первую попавшуюся рыбу и открыть ей рот: там он найдет необходимую для уплаты монету (Матф. XVII, 24). Этот рассказ вполне аналогичен известному мифу о кольце Поликрата.

В составленном Светонием жизнеописании императора Августа находится рассказ об угрожавшей последнему в детстве опасности. По словам некоего Марата, за несколько месяцев до рождения Августа в Риме произошло чудо, предвещавшее, что скоро родится римскому народу властелин и царь. Испуганный сенат, боясь за свою власть, издал декрет, чтобы новорожденные младенцы того года не воспитывались, т.е. умерщвлялись. Но так как те, у кого были беременные жены, надеялись что предсказание относится к их будущему сыну, то сенатский декрет ими не исполнялся. Здесь мы видим не только параллель к евангельской легенде, но и явное указание на императорское происхождение Иисуса.

Деяния Апостолов (Деян. XII, 1 — 11) рассказывают, что когда по приказанию царя Ирода апостол Петр был арестован и брошен в темницу, пришел ангел и освободил его. «Вся эта история восходит также к той известной истории в «Метаморфозах» Овидия, где рыбак Ацет за свою приверженность к новому богу — Дионису бросается в темницу, но чудесно освобождается оттуда своим божеством» ([90], стр. 22—23). Здесь снова Иисус накладывается на Диониса.

Мы уже упоминали о восточном (якобы персидском) культе Митры, митраизме. Этот культ настолько похож и по идеологии и по обрядности на христианство (и притом позднее), что только расхождения в (традиционных) датах не позволяют историкам отождествить его с христианством (см. [4], стр. 695—721). Мы не будем углубляться в этот вопрос, поскольку проблема взаимоотношения христианства и митраизма имеет лишь весьма отдаленное отношение к хронологическим проблемам, которыми мы в первую очередь здесь интересуемся. Мы вспомнили здесь о Митре только в связи с имеющейся у ряда «классических» авторов (в частности, у Диона Кассия) информации о блестящем посольстве к Нерону от «персидского» царя, возглавляемом братом царя, Тиридатом. Представ перед Нероном, Тиридат якобы упал на колени и сказал: «Повелитель, я потомок Арасака, брат царей Вологаза и Покора, я твой раб, и я пришел к тебе, моему богу, поклониться тебе, как Митре, я исполню то, чтобы ты ни решил, ибо ты для меня рок и судьба». Это событие, «описанное нам историком Дионом Кассием, произвело огромное впечатление на всю Римскую Империю, о нем много говорили, долго помнили», добавляет Н. Румянцев (см. [97], стр. 159). Плиний, сообщая о том же самом посольстве, говорит: «Волхв Тиридат пришел к нему (Нерону)», а также, что «он (Тиридат) привел с собою волхвов». Историк Дитерих в связи с этим писал: «Мы видим здесь, что также в римском мире слово «волхвы» применялось к Тиридату и его спутникам». Таково было прибытие волхвов (из Персии, а не с Востока, как говорит Дитерих) на поклонение римскому императору. Дитерих резюмирует:

«Я надеюсь, что меня поймут. Прибытие волхвов к Нерону послужило толчком, чтобы… развилась легенда о прибытии волхвов на поклонение новому владыке и спасителю мира» (см. [97], стр. 159—160).

Вывод Дитериха о «развитии» легенды обязан, конечно, только тому, что он вращается в рамках традиционных представлений. Если же мы вспомним, что по династическим паралелизмам Нерон налегает на Валента, что Валент (или Валентиниан) возможно отождествляется с Юлианом, и что Юлиан был (по сообщениям «классиков») ярым митраистом и даже часто считался самим Митрой (это, кстати, ввиду равенства Христос = Митра служит еще одним подтверждением равенства Иисус = Юлиан), то весь эпизод с посольством волхва Тиридата будет выглядеть совсем в ином свете и в точности совпадет с евангельским «поклонением волхвов» (если не считать, что, согласно евангелиям, волхвы являлись к младенцу Иисусу).

Замечательно также, что и в легендах об Александре Македонском рассказывается та же история: явившиеся ко двору Филиппа посланцы персидского царя были приняты малолетним Александром, который потряс их своей мудростью.

Выше мы уже обсуждали эпизод с превращением воды в вино. В мифах это чудо постоянно связывается с Дионисом и в особенности с его рождением 5—6 января: «Так, Дионис во время своего шествия по Индии превратил воду одного озера и реки в вино, благодаря чему опьянил целую армию индийцев. Римский писатель Плиний сообщает, что в целом ряде местностей вода также превращалась в вино, а на острове Андросе существует храм Диониса, где ежегодно в январе (5 числа) источник источает вино. По словам Муциана, этот источник Диониса источает вино только в продолжении семи праздничных дней — Дионисий, и вино снова превращается в воду, если вынести его из храма. То же самое рассказывает другой писатель, Диодор Сицилийский, и, между прочим, рассказывает, что, например, жители Теоса в доказательство, что именно у них родился Дионис, указывают источник, который в определенные дни течет душистым вином…» ([97], стр. 258). Христиане «стали праздновать под 6 января не только рождество христово, крещение и богоявление, но и память о чуде в Кане Галилейской (Галльской? — Авт.), а христианская церковная литература полна рассказов о ежегодном чудесном претворении воды в вино во многих местностях. Преемниками же Христа по части такого чудотворения сделались бесчисленные герои «Житий Святых», как он сам в этом явился преемником (? — Авт.) Диониса» ([97], стр. 259). На основе собранного им гигантского числа свидетельств Сэнтив говорит: «Итак, нельзя сомневаться, что ритуальное чудо культа Диониса пережило само себя (? — Авт.), удержалось на Востоке, под тем же самым числом 5 или 6 января. Кто же после этого не видит, откуда ведет свое начало брачное судно в Кане Галилейской, о котором повествует евангелист Иоанн? Начиная с культа Диониса и кончая христианским культом, вода никогда не переставала превращаться ежегодно 6 января в вино» ([97], стр. 259).

Обратим, кстати, внимание, что в ночь на 6 января христиане праздновали Рождество Христово. «Причина, пишет один из древнецерковных авторов, почему отцы церкви изменили праздник 6 января и перенесли его на 25 декабря, была следующей: как раз 25 декабря язычники справляли праздник рождества Солнца и в честь его возжигали огни. В этом празднестве и в этом увеселении принимали участие также христиане. И вот когда учители заметили (? — долго не замечали! — Авт.), что христиане прельщаются этим языческим праздником, то они приняли меры и на этот день перенесли праздник настоящего рождества, а за 6 января сохранили праздник богоявления» ([97], стр. 172).

Любопытно, что хотя это «объяснение» явно шито белыми нитками, в нем нимало не сомневается ни один современный историк религии.

Большую роль в церковном мифе играет легенда о видении Савла–Павла, стремившегося во славу закона вырвать с корнем христианство в Дамаске (см. Деяния Апостолов, IX, 4—6). Эта легенда даже в деталях совпадает с чудом, случившимся с Энеем, когда он пытался вырвать в лесу кустарник, чтобы прикрыть жертвенник (см. Вергилий «Энеида», III, 22 и след.). По сообщению Древса это наблюдение принадлежит Фурману. Древс далее добавляет: «Но самое замечательное то, что имя Энея не только созвучно с именем Анании, с которым тотчас же в Дамаске встречается Павел, но и то, что в 33 стихе этой самой главы (Деяний Апостолов. — Авт.) Эней даже определенно назван по имени!» ([36], стр. 115).

Трехдневное пребывание Иисуса в гробнице и воскресение на третий день сопоставляется Древсом с легендой о трехдневном пребывании Геракла в чреве морского чудовища, откуда он выбрался, лишившись волос на голове (что это? намек на солнечное затмение?) Родственный ему Язон, греческий двойник Иисуса Навина, также был проглочен драконом и извергнут обратно. Эта легенда проникла в Ветхий Завет (миф о Ионе, чье имя, кстати сказать, означает голубь). Огромная рыба намеревалась проглотить также освобожденную Пересом Андромеду и т.д. и т.п. (см. [36], стр. 271—272).

Христианские мотивы имеются даже у Платона, который в своей «Республике» нарисовал картину преследования и страданий праведника, который подвергается бичеванию, пытке и, наконец, привязывается к столбу. На это место у Платона ссылается и Аполлоний и, по–видимому, Юстин (см. [36], стр. 155 и 272).

Один из подвигов Самсона по Библии (см. кн. Судей, XV, 3—5) состоял в том, что, обидевшись на филистимлян, он ловит триста лисиц, связывает их попарно, привязывает к хвостам зажженные факелы, выпускает их на поля и сжигает всю готовую к жатве пшеницу. «Античные» же авторы сообщают, что римляне в лисице или заменяющей ее рыжей собаке видели воплощение злого духа нивы, который насылает на созревающие колосья особую болезнь — хлебную изгарину или ржу, которая по–немецки прямо так и называется «пожар нивы». По сообщениям этих авторов, в Риме на празднике Робигалии обращались к Богу Робигу (кстати сказать, по–латыни «робиго» означает и хлебную изгарину и рыжую лисицу) за защитой от «пожара нивы» и приносили ему в жертву рыжую собаку, а за несколько дней до Робигалии по цирку гоняли лисиц с пылающими факелами на спинах. Согласно легенде, истоком этого события послужил случай, когда некий мальчишка поймал лисицу, обмотал ее соломой и поджег, но лисица вырвалась, убежала в поле и сожгла ниву.

Легенда о чуде Моисея, который чтобы напоить богоборцев, ударом жезла вызвал из скалы источник, вполне параллельна греческому мифу о Посейдоне, который чтобы дать воду афинянам, ударом трезубца вызвал из земли поток воды. В апокрифическом «Евангелии детства» это чудо приписывается непосредственно Иисусу. Сравнительное изучение всех многочисленных мифов о воде из скалы было произведено Сэнтивом (см. [90], стр. 65).

А вот что пишут историки по поводу легенды о потопе: «Легенды о разрушительном потопе, в котором погибла большая часть человеческого рода, имеются и в древнегреческой литературе. У Аполлодора, автора мифологического сочинения, мы находим следующее сказание: «Девкалион был сыном Прометея. Он царствовал в стране Фтия (и Фессалии) и был женат на Пирре… Когда Зевс решил истребить людей бронзового века, то Девкалион, по совету Прометея, построил ящик или ковчег и, сложив туда всякие запасы, вошел в ковчег вместе со своей женой. Зевс пролил с неба на землю большой дождь, который затопил большую часть Греции, так что все люди погибли, за исключением немногих, толпившихся на ближайших высоких горах… Девкалион в своем ковчеге плыл по морю девять дней и девять ночей; наконец, пристав к Парнассу, он высадился здесь после прекращения ливня и принес жертву Зевсу…» Уже в этой позднейшей версии греческая легенда о потопе обнаруживает достаточное сходство с вавилонской версией; но сходство это довершается благодаря еще одной черте, привнесенной Плутархом (переписавшем ее скорее всего из какого–то «языческого» варианта Библии. — Авт.), который говорит, что Девкалион выпустил из ковчега голубя, чтобы посмотреть, вернется ли он или улетит совсем… В этой своей форме греческая легенда о великом потопе есть, несомненно, копия, или вернее, слепок с семического образца… Другим городом в Малой Азии, который гордился своею связью с великим потопом, была Апамея Киботос во Фригии. Прозвище «Киботос», присвоенное этому городу, есть греческое слово и означает «ящик» или «ковчег». На монетах города, отчеканенных в царствование Севера, Макрина и Филиппа Старшего, изображен ковчег, плывущий по воде, с двумя пассажирами в нем, представленными по пояс; рядом с ковчегом показаны стоящие во весь рост другие две человеческие фигуры, мужская и женская; наконец, на верху ковчега пригнездились две птицы, как объясняют ворон и голубь, с оливковой ветвью в клюве. Как бы для того, чтобы устранить малейшее сомнение в точном соответствие легенд, имя Ноэ — греческое обозначение Ноя — начертано на ковчеге… Монеты эти доказывают неопроверижмо (? — Авт.), что в третьем веке нашей эры населению Амапеи было известно еврейское сказание о потопе в той его форме, в которой оно изложено в Книге Бытия (а не естественнее ли предположить, что эти монеты являются плодом поздней фальсификационной деятельности? — Авт.)… Потоп, связываемый с именем Девкалиона, является наиболее известным и прославленным, но не единственным в греческих преданиях, потопом. Древние ученые различали три великие катастрофы этого рода, которым в различные эпохи подвергалась земля. Первая произошла при Огигее, вторая при Девкалионе, третья при Дардане… » ([27], стр. 65—69).

Об этих потопах пишет и «Евсевий», приводя фантастические их даты. На основании этих (и многих других) сообщений ряд ученых выдвинул гипотезу о бывших в «исторические» времена чудовищных геологических катастрофах, охвативших якобы всю землю. Мы же полагаем, что все эти «сообщения» возникли в результате чисто литературной деятельности в рамках одного культа, охватившего все Средиземноморье (и смежные страны). Первоначальным же толчком к созданию этих легенд было некое локальное наводнение (так что здесь мы вполне согласны с наиболее распространенной «классической» гипотезой).

 

 

Иконографические совпадения

Очень интересные факты вскрываются при сравнении христианских и якобы дохристианских предметов изобразительного искусства (скульптур, фресок, гемм и т.д.). Например, известно очень много изображений молодого человека («доброго пастыря»), несущего на плечах ягненка. Стиль и выполнение этих изображений (часть этих рисунков воспроизведена в [4], стр. 679) точь–в–точь те, которые мы привыкли связывать с греко–римским античным искусством. Поэтому они обычно считаются изображениями Антиноя, Аристея, Аполлона, Номиуса, Гермеса Криофора и т.д., хотя абсолютно идентичные изображения найдены в христианских некрополях и катакомбах (мы не говорим уже о том, что ягненок, Агнец, — это типично христианский символ). На одном из рисунков (№ 914 в [4], стр. 679) Добрый пастырь с овном за плечами изображен в окружении голубя, сидящего на дароносице (Святой дух?). Луны под вуалью (лунное затмение?), кита, проглотившего человека (Иона?) и других библейско–христианских сюжетов.

Известна древняя гемма, на которой изображено оплакивание Адониса–Таммуза. Поникшего Адониса снимают со столба женщина и девочка; позы не отличимы от классических христианских изображений «снятия с креста» (см. [97], стр. 63).

На многих «древних» геммах и печатях изображены «языческие богородицы»: Диана–Артемида, Деметра с младенцем Дионисом, Юнона–Герма с младенцем Марсом–Аресом и т.д. Если бы не подпись, скажем, на гемме Дианы, отличить ее от стандартного изображения христианской Девы Марии было бы невозможно.

В Помпее открыта фреска (см. [80], стр. 94), изображающая Бога с нимбом на голове, удивительно похожая на древнерусские и византийские иконы. Считается, что на ней изображен Юпитер.

Там же обнаружена фреска, якобы изображающая оплакивание умирающего Адониса богиней Афродитой–Венерой (см. [82], стр. 179). Афродита в классической позе скорбящей христианской Богоматери держит на коленях обнаженного Адониса. Вся композиция отличается, скажем от знаменитой скульптурной группы Микеланджело, лишь тем, что вокруг головы Афродиты—Венеры сияет христианский нимб.

Кстати сказать, по поводу происхождения нимба и поклонения святым историк религии Мальвер пишет следующее: «… второстепенные боги, приравненные к звездам, окружающим Солнце, были предметом особого культа под названием divI (божественные) или sanktI (святые)…. Однако эти вноски проникли в христианский культ довольно поздно. Только в 880 г. (снова IX век! — Авт.) папа Адриан объявил их первую канонизацию… Средневековая латынь продолжала даже называть христианских святых их духовным языческим именем divi, для указания астрализации их стали изображать с головой, окруженной планетным или солнечным диском, так называемым «венчиком», атрибутом языческих divi,… погребальные венки, соответствующие этой же идее, были одинаково в употреблении и в иероглифическом Египте и в Западной Европе в средние века» (см. [4], стр. 688). Последнее сопоставление «иероглифического Египта» и средневековой Европы нам пригодится в гл. 13.

Некритическое следование традиции подчас приводит к совершенно анекдотическим ситуациям. Например, в 1771 г. под хорами собора Парижской Богоматери был открыт каменный, хорошо сохранившийся рельеф, изображающий бога в лесу, с венком на голове, в типичном «языческом» исполнении, в типично «языческой» обстановке (этот рельеф хранится ныне в музее в Клюни). Специалисты признали в этом боге языческого бога лесов у галлов (см. [85, стр. 541—543). Их не смутило, что над головой бога отчетливо вырезано его имя — Esus, т.е. Иисус! Было признано, что это дохристианский бог с тем же именем! Изображение этого знаменитого барельефа приведено в ([85], т. 2, стр. 543), где, в частности, отчетливо видна надпись.

 

 

Выводы

Весь изложенный выше материал целиком заимствован нами из трудов историков религии, находящихся на классических, ортодоксальных позициях. Ими был предложен целый ряд более или менее остроумных объяснений наблюдаемого тождества христианства и «язычества», но само обилие и разнообразие такого рода объяснений показывает, что вполне убедительных среди них нет. Кроме того, ни одно из них не объясняет всех известных фактов.

Конечно, ни одному из историков не приходило в голову самое простое и естественное (после всего того, что мы уже выяснили в предыдущих главах) объяснение, состоящее в том, что все так называемые «языческие» боги и герои возникли лишь в эпоху Возрождения как переосмысление отвергнутых официальной церковью имен и качеств христианского бога и христианских святых. Подтверждением этому служит и тот факт, что языческий пантеон воспроизводит отношения феодального общества (см. гл. 10, § 2).

В период IV—X веков н.э. имена Зевса (от «Зао» — живу), Юпитера, Иеговы (и быть может, многие другие) употреблялись как равноправные (хотя, возможно, в разных местах одно имя предпочиталось другому), а под именами Иисуса, Вакха, Аполлона и др. почитался один и тот же бог (или богочеловек), быть может, с выпячиванием различных его качеств. Когда из хаоса различных направлений христианства выкристаллизовались официальные католическая и православная церковь (а также, как мы ниже увидим, иудаизм и мусульманство), в употреблении остались только известные нам официальные имена, а прочие были оттеснены в локальные (быстро исчезнувшие) культы и народные верования. Их связь с официальным культом была скоро забыта, и, более того, официальная церковь вела с ними усердную борьбу. Теперь уже, по–видимому, невозможно сказать, когда и как возникла их интерпретация как «древних», дохристианских богов, хотя, быть может, детальное исследование документов и даст на этот вопрос ответ.

Интересно, что под давлением фактов традиционные историки весьма близко подходили к этой концепции (по модулю, конечно, хронологии). Вот что, например, пишет Н. Румянцев: «Перед нами прошел целый ряд страдающих, умирающих и воскресающих богов древнего мира, мы видели их мифы, знакомились с посвященными им праздниками, обрядами и т.п. Но, несмотря на то, что у них разные имена, своеобразные мифы, различна родина или арена деятельности все же невольно чувствуется, что в основе их всех лежит что–то одно; что–то общее. Больше того, на этот момент обратили свое внимание и сами древние, для которых они были близки, дороги и которые в них находили удовлетворение своих религиозных потребностей. Действительно, если мы посмотрим на последние века до и первые после так называемого р.х., то найдем там любопытную картину. Все перечисленные выше божества со всем тем, что было с ними связано, тесно переплелись друг с другом, иногда даже до неразличимости. Озирис, Таммуз, Аттис, Дионис и пр. образовали какой–то один общий, слитый образ, вылились в какое–то одно синкретическое (смешанное) божество, и оно почти безраздельно царило по всей обширной территории Римского государства… Божества превратились в одного многоименного (!!! — Авт.), но, в сущности, единого спасителя, такое тесное слияние произошло особенно в эпоху Римской Империи и, в частности, в самом Риме» ([97], стр. 44–45).

Изложенная концепция Морозова разъясняет многие трудности, перед которыми встают в тупик историки. Например, известно, что в одном из стихотворений Вергилия подробно излагается евангельская история благовещения и рождения малютки божественного предназначения. «Отцы церкви», например, Лактанций, видели в стихотворении Вергилия пророчество о рождении Иисуса Христа, а стандартное современное объяснение состоит в том, что здесь Вергилий имеет в виду внука Августа. Однако, как справедливо замечает Румянцев, в связи с этим объяснением, «возникает ряд новых вопросов: откуда заимствовал свой образ Вергилий, кто небесная Дева, небесный младенец, «пагубный Змей» и т.п.» ([97], стр. 127).

С точки зрения Морозова, здесь никаких проблем нет. Более того, у Морозова смыкаются воедино и церковная и современная светская версия, ввиду утверждаемой им родственной связи Иисуса с императорским домом.

Заметим, в заключение, что если в языческих богах и содержится «человеческий» элемент, то он, как правило, целиком поглощен «божественным». Не означает ли это, что «иисусовы» аналоги эллинского пантеона (Аполлон, Вакх и т.п.) ведут свое происхождение от сект монофизитского толка?

 

 

Переход к евангелическому христианству

Конечно, переход от «языческого», вакхического, христианства к современному, евангелическому, был сложным и трудным процессом, который обязательно должен был оставить следы в официальной историографии, как бы его ни замазывали и ни преуменьшали церковники, а вслед за ними и светские историки.

Здесь обращает на себя внимание византийский император Гераклий (т.е. Геракл—Геркулес), правивший с 610 по 641 г. н.э. Историки (см. напр.[30], стр. 47—48) сообщают о его религиозной деятельности очень мало; в основном только то, что он предложил новый вариант христианского вероучения — монофилитство. Нас уже не должно удивлять, что его библейский аналог Иосия также оказывается религиозным реформатором, только более крупным. По всем данным, последующие церковники, сдвинув всю хронологию церкви назад, подменили содержательную реформу Гераклия пустым видоизменением схоластичнейшего тезиса об естестве Христа. Поэтому, чтобы понять, в чем состояли новшества Гераклия, надо обратиться к библейской информации об Иосии.

Вот что пишет Библия (мы по–прежнему пользуемся допереведенным синодальным переводом):

«И послал царь, и собрали к нему всех старейшин Богославии и Города Святого примирения.

И пошел царь в дом Господень и все богославцы и все жители Города Святого примирения с ним, и священники, и пророки, и весь народ, от малого до большого, и прочел вслух им все слова книги Завета, найденной в доме Господнем.

Потом стал царь на возвышенное место и заключил пред лицем Господним Завет — последовать Господу и соблюдать заповеди Его и откровения Его, и уставы Его, от всего сердца и от всей души, чтобы выполнить слова Завета сего, написанные в книге сей. И весь народ вступил в Завет.

И повелел царь… вынести из храма Господня (? — Авт.) все вещи, сделанные для Ваала и для Астарты и для всего воинства небесного (звезд. — Авт.), и сжег их…

И оставил жрецов, которых поставили цари Богославские, чтобы совершать курения на высотах… и которые кадили Ваалу, Солнцу, и луне, и созвездиям и всему воинству небесному (здесь речь явно идет об астрологах. — Авт.);

И вынес Астарту из дома Господня… и сжег ее… и стер ее в прах, и бросил прах на кладбище общенародное;

И разрушил домы блудилищные, которые были при храме Господнем (уничтожение храмовой проституции. — Авт.),…

И вывел всех жрецов из городов Богославских, и осквернил высоты, на которых совершали курения жрецы…» (II Царей, XXIII1, 1 — 8).

Мы оборвали, чтобы не утомлять читателя, перечисление деяний Иосии на стихе 8, но оно продолжается в том же духе еще более десяти стихов.

Налицо яркое и подробное изложение уничтожения некоего «языческого» культа с поклонением «Ваалу» и «Астарте», с храмовой проституцией, с культом «высот» и дубрав. Но именно таким и было согласно сказанному выше доевангелическое христианство! Если же мы теперь вспомним, что именно в VII веке жил Марк Афинский, вероятный автор евангелия Марка, то все станет на свои места и император Гераклий предстанет перед нами как инициатор перехода от прежней веры к новой, евангелической (а пресловутая «Книга Завета Господня» окажется одним из ранних вариантов евангелий).

Следует полагать (мы к этому еще вернемся в следующем томе), что до VII века официальным языком Византии был не латинский язык, как это нам сообщают историки, а некий семитический язык близкий к языку Библии (если не сам этот язык). Начиная с VII века первенствующее значение приобретает греческий язык, а Гераклий первым из императоров принимает греческий титул базилевса (см. [30], стр. 52). Причина этого нам теперь ясна: греческий язык победил потому, что победил написанный на нем Новый Завет.

Реформа Гераклия не могла, конечно, пройти безболезненно. Вскоре после его смерти в империи начинается фактическая гражданская война, в результате которой власть переходит к Льву III (717—740 гг.), известному в истории под прозвищем Кумироборца.

Историки, снова слепо следуя за церковниками, преуменьшают религиозную деятельность Льва и его сына Константина Копронима (740—775 гг.), сводя ее к простому запрету икон, хотя и вынуждены отмечать, что это была (почему–то) «значительная реформа», вызвавшая «серьезную борьбу» (см. напр. [30], стр. 59). На самом же деле, их реформа являлась фактическим отказом от новшеств Гераклия и возвращением к прежнему порядку вещей, но в несколько иных формах, базирующихся на более последовательном монотеизме. Политически, она была вызвана желанием примириться и, быть может, вновь объединиться с мусульманами, только что отобравшими у Византии ее южные провинции.

Неудивительно поэтому, что «иконоборчество» вызвало в империи глубокий и длительный кризис, повлекший, в частности, первое разделение восточной и западной церквей. Борьба окончилась только в 867 г. поражением иконоборцев, т.е. победой евангелической идеологии. Окончательно эта победа была закреплена в XI веке, когда аналогичное преобразование было осуществлено в Риме (см. ниже, гл. 17, § 1).

 

 

Установление Пасхи

Об Иосии Библия также сообщает, что на восемнадцатый год своего правления он «восстановил» в Иерусалиме празднование Пасхи, которое не производилось «со времен судей и во все дни царей Богоборческих», т.е., по отождествлениям Морозова, с основания Римской Империи, а по фантастическим вычислениям ортодоксов — свыше восьмисот (!) лет.

Интересно, что по сообщениям историков Гераклий на восемнадцатый год своего правления отвоевывает у «персов» Иерусалим; (за что получает у них звание «первого крестоносца»), отмечая свою победу торжественным праздником.

Таким образом получается, что Пасху впервые установил Гераклий. Впрочем, по всем данным, этот праздник был известен и ранее. По–видимому, Гераклий лишь придал ему официальный характер и установил ритуал.

Быть может, даже им была установлена лишь та Пасха, которая теперь известна как «христианская» (хотя она и описана в Библии; см. II Паралип., XXXV) в противовес Пасхе «еврейской», которая является, на самом деле, Пасхой, праздновавшейся до реформ Гераклия. Не исключено, что именно этим и объясняется ссылка Библии на долговременный пропуск в праздновании Пасхи: Гераклий мог объявить лишь свою Пасху «настоящей Пасхой, отмечавшейся праотцами», а Пасхи, которые праздновались его предшественниками, квалифицировать как «ложные» и потому «места не имевшие».

Отметим, что Пасха упоминается в библейских книгах Исход и Числа по три раза, в книге Иисуса Навина два раза, в книгах Левит и Второзаконие по одному разу, а книге Судей ни разу. Столь же редка она и в книгах пророков (только три раза). Напротив, упоминания о Пасхе в евангелиях достаточно многочисленны (более десяти). В книгах Царств и Паралипоменон появляется только в связи с Иосией (см. [7], стр. 287, табл. XI).

Если считать, что ко времени Гераклия ветхозаветные книги уже в основном сложились (а это очень правдоподобно, потому что, как мы знаем, их язык начинает в это время терять свое первенствующее значение, вытесняясь греческим языком Нового Завета), эта статистика подкрепляет предположение об установлении Пасхи Гераклием.