«Никакого больше обмена.
Никогда вообще.
Ни математики за линейку, ни денежной удачи за мелкую, хотя и унизительную услугу – ничего такого я делать не буду, потому что это нечестно и нехорошо. Да, с вором получилось здорово, хотя и жалко, конечно, что он в психушке, но зато уж точно не ворует, и мама теперь здорова. Но больше я так не буду, потому что это плохо».
Здыхлик топает по скрипящему от мороза снегу и четко, в такт шагов повторяет: «Не буду, не буду, не буду». Школа, покачиваясь, приближается к нему, светит окнами, угрожает. Здыхлик машет мешком со сменкой (тупоносые черные ботиночки, никаких шнурков – липучка, вот вам!), выпячивает нижнюю челюсть и храбро смотрит на крыльцо: ну, выходите, проверьте! Но взрослых на крыльце нет, только школьники карабкаются вверх по обледенелым ступенькам, как гигантские зимние муравьи.
Пройти по коридору, обогнуть стол тети Анжелы, услышать клеклое ворчание тети Анжелы, дойти до раздевалки…
Ой! Мир с негромким стуком переворачивается, мелькает стена, перед глазами близко-близко расцарапанный линолеум пола. Больно локтям и коленям. С головы исчезла шапка – свалилась, пока падал.
– Э, Здыхлик, чего под ноги не смотришь!
Гогот.
Здыхлик поднимается, отряхивается, ищет глазами шапку.
– Ты где головной убор спер, Здыхлик?
Шапка в руках у Писклы – здорового белобрысого второгодника, обладателя неустойчивого, недоломавшегося голоса. Сам под потолок, а говорит как девчонка. Подставить Здыхлику ножку – его любимое развлечение.
– Отдай, – просит Здыхлик, стараясь подавить жаркую волну, поднимающуюся по животу.
– Не, ну на фига тебе шапка! У тебя ж куртка с капюшоном.
Пискла нахлобучивает рыжеватую новенькую шапку себе на макушку. Голова у него маленькая, и шапка проваливается до самых глаз. Зрители гогочут.
Здыхлик стоит и смотрит. «Не буду, не буду, не буду».
– Не, ну ладно, на, – смягчается Пискла, снимая шапку. И вдруг кидает ее на пол. И еще наподдает ногой. Шапка подлетает, переворачивается в воздухе, падает в лужу грязной водицы, натекшей с чьих-то ботинок. Гогот зрителей ширится.
«Не буду. Не буду!»
Подойти к шапке, наклониться за ней – мама! Мамочка, как больно!
Как будто временно выключили и свет, и звук, оставив только боль, режущую боль между ног, отдающую почему-то в сердце. Потом вернули звук – знакомый гогот, и «Чего там, чего все смотрят?», и «Пискла Здыхлику по яйцам, гы-ы-ы!». А потом появилось изображение: потертый коричнево-серый линолеум, шапка в руке, а если повернуться к свету – десятки ухмыляющихся рож и посредине белобрысая, украшенная лягушачьей улыбкой голова Писклы.
Зря, Пискла, ты это сделал.
Здыхлик дышит рывками. К груди подбирается, подкатывает снизу знакомый угольный жар, и Здыхлик его не сдерживает. Здыхлик целиком ввинчивается в крошечные Пискловы зрачки. Ты, значит, у нас сильный, да? Сильный и ловкий, и высокий, как столб. Ты у нас футбол любишь, баскетбол всякий. Любишь погонять мячик. Ты его, значит, гоняешь, а он тебя слушается. И никто с тобой не связывается, потому что ты здоровый, как дикий вепрь. А теперь ты, значит, решил поразвлечься. Что ж, ты развлекся – за мой счет. И я точно знаю, чем ты этот счет оплатишь.
– Зря ты, Пискла, это сделал, – гудят откуда-то сбоку. – Вон как Здыхлика колбасит. Глядишь, еще судороги начнутся, а повесят на тебя.
– А? – Пискла, кривляясь, приставляет к уху ладонь. – Чегой-то? Недослышу!
Снова гогот. Пискла, подпискивая себе под нос, слегка вихляясь, отходит – и вдруг спотыкается на ровном месте. Ругнувшись, идет дальше и спотыкается снова.
– Гы! – взрывает толпу. – Пискла Здыхлика изображает! Во дает, как похоже!
Не смеются только двое, Здыхлик и Пискла. Здыхлик сквозь медленно утихающую боль смотрит на обобранного обидчика, наблюдает за его новой манерой ходить – шаркая и чуть вперевалочку. Пискла, кажется, озадачен, но не обеспокоен.
– Кажись, я об него ногу ушиб, – говорит он, забавно разводя руками.
Толпа снова грохает.
– Ногу ушиб! Здыхлик из железа! У Здыхлика стальные яйца!
Здыхлик вскакивает на ноги. Это удается ему до странности легко – будто тело его сделано из упругой резины. Здыхлик отряхивает шапку рукой. Рыжеватый мех моментально очищается от грязи, а Здыхликова ладошка покрывается чумазыми подтеками. Здыхлика снова наполняет жаром. Он бежит по коридору, нагоняет Писклу, подставляет ему ножку, и тот с удивленным «Э?» валится навзничь. Здыхлик старательно вытирает грязную ладонь о белобрысую голову Писклы. Под бесцветными волосиками череп у Писклы трогательно неровный, бугристый. Пискла выдает еще одно «Э!», на этот раз грозное, пытается схватить Здыхликову лодыжку, но позорно промахивается. Здыхлик в два прыжка добегает до лестницы и летит вверх через три ступеньки.
Войдя в спортзал перед третьим уроком, учитель физкультуры застынет соляным столпом. Посреди зала он увидит чудо.
Он увидит, как самый неловкий и хилый из его учеников, тот самый вечно шаркающий пугливый мальчик с болячками на ушах, ради которого он уже третий год пытается выбить из директрисы группу здоровья («Есть дети, которым нужны щадящие физические нагрузки, как вы этого не понимаете!» – «А может, это вам нужна дополнительная нагрузка и прибавка к зарплате, вот вы и хлопочете? Из каких средств?!»), маленький Здыхлик творит с мячом что-то немыслимое. Нет, если честно, в школе так многие могут, но, боги мои, Здыхлик? Здыхлик забивает в корзину седьмой подряд мяч?
– Что здесь происходит? – осведомится физрук. («И это тот вопрос, который надо задавать, видя чудо? Н-да… прав был твой отчим, не семи ты, брат, пядей, не семи…»)
Немногочисленные зрители Здыхликовых чудес – те, что уже переоделись к уроку, – начнут галдеть наперебой. А сам Здыхлик какой-то новой, неуловимо знакомой походочкой подойдет к учителю, достанет из кармана спортивной куртки сложенную вчетверо серенькую бумажку («и костюм-то у него новый, боги мои!») и протянет физруку:
– Вот. Это вам.
– Что это? – спросит физрук, чувствуя себя полным дураком.
– У меня освобождение от физкультуры. На две недели…
Очень скоро Здыхлик усвоил несколько базовых истин.
Например, то, что ни у кого, даже у самого-пресамого негодяя и противного человека, нельзя ничего взять просто так. Надо, чтобы он взял у тебя что-то взамен. В идеале – чтобы первым забрал какую-то вещь или на худой конец попросил об услуге. Или хотя бы посмеялся над тобой – типа получил удовольствие, как в цирк за бесплатно сходил. «Здыхлик, дай бутерброд откусить, а ты знаешь, я целиком съем!» – да, ешь, ешь, конечно, не вопрос. «Здыхлик, я сегодня дежурю, протри за меня доску!» – о, я протру, я, разумеется, протру ее за тебя. «Здыхлик, а ты знаешь, что у тебя пол-уха отвалилось?» – смейся, давай, смейся, потешайся, мне не жаль для тебя веселья. А что я возьму за это – мое дело.
Или то, что обмен не обязан быть равнозначным. За огрызок карандаша забрать, скажем, музыкальный слух – нормально. Никаких ограничений нет. По идее должны бы быть, но тот, кто наделил Здыхлика способностью подобным образом обмениваться, их почему-то не установил.
Еще то, что отдавать действительно в сто раз труднее, чем забирать. После этого тебя здорово трясет, ты падаешь в обморок, и врачи начинают подозревать у тебя нехорошее. А когда ничего не находят, их подозрения не рассеиваются, а даже наоборот.
А еще то, что со своей совестью очень легко договориться.
Нехорошо? Нечестно? Это обижать слабых и маленьких – нечестно. Это заставлять Здыхлика делать за тебя твою работу – нечестно. Издеваться нехорошо. И потом, ничего в мире не дается бесплатно. Ни хлеб, ни зрелища. А если ты взял с прилавка пирожное и только потом поинтересовался, сколько оно стоит, – твои проблемы.
Здыхлика очень забавляло, что некоторые, как он про себя их называл, забранные вещи проявляют себя почти мгновенно, а другие обретают реальность не сразу. Например, сила и ловкость, позаимствованные им у Писклы, дали о себе знать моментально. А отобранный у того же Писклы высокий рост появился у Здыхлика где-то через полгода: Здыхлик, что называется, рванул, и его маме – «Ох уж эти подростки, опять рукава только что до локтей!» – приходилось покупать ему все новую и новую одежду, а бедного Писклу скрутило какое-то странное заболевание позвоночника, и его всего перекособочило, и даже делали две операции, в общем, в баскетбол он больше не играл. Болячки со Здыхликовых ушей переехали на уши директрисы где-то в течение двух дней (она, видите ли, перепутала Здыхликовы болячки с грязью, долго орала: «Почему ты не моешь уши, почему в школе в таком виде», и даже одну болячку сковырнула; не надо было этого делать, не надо), из-за чего ей пришлось спешно менять прическу. А точеная талия Тортилы («Кто тебе сказал, придурок, что в сочинении на свободную тему можно писать все, что придет в твою дурацкую голову?» – зря она так, зря) перекочевывала к мечтающей похудеть Сырник аж целый год (похитить стройность было, как водится, просто, а вот когда Здыхлик передавал ее своей вечной заступнице, с ним стало твориться такое, что пришлось вызывать скорую; врачи долго пугали Здыхликову маму, что у мальчика, по-видимому, эпилепсия, но диагноз не подтвердился).
К выпускному классу Здыхлик обзавелся многим. Кожей без прыщей, умением танцевать, популярностью у девушек. Густыми вьющимися волосами (он хотел прямые, но пришлось брать то, что было). Хорошей реакцией, приятным голосом, здоровыми зубами. Завидным самообладанием. Ну и так, по мелочи.
Проблем у него, как он сам считал, было две.
Первая: все меньше людей осмеливались его обижать. Одно дело – дать подзатыльник жалкому смешному заморышу, другое – проделать то же с симпатичным юношей, к тому же рослым и мускулистым. Ребята из школы не то чтобы просекли, в чем дело, но явно что-то подозревали, хотя и не высказывали вслух (кто же такое выскажет!), и со Здыхликом не связывались, да и учителя как-то попритихли, включая по-прежнему визгливую, но расплывшуюся Тортилу. Приходилось довольствоваться хамами в общественном транспорте, невежливыми продавщицами и ночными хулиганами.
Вторая: ему хотелось большего. Он сам не знал чего, но то, что он делает, стало казаться ему каким-то мелким и незначительным. Слабо все было как-то и скучно, а временами и противно.