Я – урод.

Все девочки и мальчики в моем классе нормальные, а я урод.

Я понимаю теперь, почему мама и папа сначала не хотели отдавать меня в школу. Они меня жалели. Они боялись, что я узнаю, какой я урод.

Если нормальная девочка много бегает, она непременно спотыкается и падает, и ушибается, и на коленке или локте у нее появляется болячка, которая потом долго заживает. Я никогда не спотыкаюсь. Я не знаю, как это – не заметить угол шкафа и врезаться в него. Я всегда всё замечаю и не врезаюсь.

Я пыталась падать нарочно. Это было трудно. Я набила себе болячку только с седьмого раза. Она зажила наутро.

Все мальчики и девочки иногда болеют. Это бывает так: проснешься утром, а у тебя из носа течет соленая вода, а в горле будто застряла шершавая палочка. И еще бывает, что голова болит. Вся или только часть. И ты жалуешься няне, и она тебе вкладывает под мышку специальную штуку, чтобы померить температуру твоего тела. И если температура высокая, ты не идешь в школу, целыми днями лежишь в постели, делаешь что хочешь и к тебе приглашают врача, который дает тебе есть лекарства и даже иногда колет уколы – прямо настоящей иголкой через кожу. А потом ты приходишь в школу и тебя никто не ругает за прогулы, потому что ты болел.

Я не болею никогда.

Все ребята иногда не понимают уроков. Например, есть в учебнике задача. Какая-нибудь девочка читает ее условия и не знает, как задачу решать. Хотя она умеет читать и ходит на уроки математики. Есть мальчики, которые читают в учебнике правила, а потом всё равно пишут неграмотно. Многие не запоминают наизусть стихи, хотя и учат. Потом они плохо отвечают на уроках. За это учителя ставят им плохие отметки.

У меня всегда хорошие отметки. Я могу прочитать историю и пересказать ее слово в слово. Могу также рассказать своими словами, хотя непонятно, зачем это делать, ведь если писал настоящий писатель, значит, он уже нашел хорошие слова, для чего же придумывать другие. Могу решить любую школьную задачку. Я много всего могу. И мне это легко.

Все люди спят по ночам. Это мне объяснили мама и папа, когда записали в школу. Просили не спрашивать об этом одноклассников. Чтобы никто не догадался, что я так не умею. Но я все равно немножко расспрашивала, осторожно, чтобы никто не понял, зачем. Спрашивала, как они засыпают. Как просыпаются. Я всё выяснила. Это бывает так: к вечеру твое тело устает и голова хуже думает, и вот ты переодеваешься в специальную ночную одежду, ложишься в постель, гасишь свет (или сначала гасишь свет, а потом ложишься), закрываешь глаза и сначала просто лежишь, а потом вдруг раз – и ты уже как будто в другом мире и видишь всякое. Иногда видишь, что было с тобой днем, а иногда будто фильмы, то, чего вообще не бывает. Видишь интересное, иногда страшное. Иногда ничего не видишь, но тебя в этом мире как будто нет, ты выключаешься, как компьютер. И это настолько прекрасно, что утром, когда тебя будит няня, или мама, или будильник, ты совсем не хочешь просыпаться, а хочешь спать еще и еще.

Я никогда не сплю.

Я даже не знаю, как это – хотеть спать. Если нормальному человеку, взрослому или ребенку, долго не давать спать, ему будет плохо. Он начнет все время зевать, ему будет трудно думать. У меня такого не бывает.

Некоторые люди долго не могут заснуть. Они лежат с закрытыми глазами и ждут сна. Или считают прыгающих баранов. Или коз. Или слоников. Некоторые взрослые пьют перед ночью снотворные таблетки.

Я много ночей лежала, закрыв глаза. Я пересчитала миллионы прыгающих животных. Один раз съела целую пачку таблеток. Ничего не случилось.

Я даже не знаю, что это такое – устать.

Еще меня считают красивой.

Все люди зачем-то договорились, что одно красиво, а другое некрасиво. Большие глаза – красиво, маленькие – не очень. И так далее. У меня все как им нравится. У меня гладкая светлая кожа, на щеках она розовая, на лбу и носу – такая кремовая, что ли. У меня темные ровные брови, не тонкие и не широкие, какие-то средние, немножко изогнутые. Про глаза меня часто спрашивают, не ношу ли я цветные линзы. Не ношу, они сами такие синие. Ресницы длинные, загибаются. Нос прямой, тонкий, не длинный и не короткий. Губы темно-розовые. Волосы светло-коричневые, очень густые, блестят, хорошо расчесываются и быстро отрастают, если их остричь.

Ничего особенного.

А все говорят, что это красиво.

В чем-то я все-таки похожа на других девочек. У нас у всех примерно в одно и то же время начались эти женские неприятности, о которых все так стесняются говорить, и стала расти грудь. Ну, у кого-то раньше, у кого-то позже. Я была где-то посерединке.

У некоторых девочек грудь болела. Другим было неприятно до нее дотрагиваться, например, когда они мылись или переодевались. А у меня она просто росла.

Еще все девочки чем-то недовольны в своей внешности и все время что-то исправляют.

Одни считают, что они слишком толстые, и пытаются худеть. Едят одну зелень, а хлеб и пирожные даже нюхать боятся, потеют в спортзале и всё такое. Кто-то немножко худеет, кому-то не помогает.

Другие переживают, что они худые, что у них маленькая грудь и плоская попа. Третьи – что сутулые. Слишком высокие. Слишком маленькие. С большими ступнями. С кривыми ногами. Все находят в себе что-то не такое, как надо.

У меня всегда всё было как в учебнике анатомии.

Они столько раз обсуждали при мне, чего нельзя есть, чтобы не поправиться, столько раз говорили, что вот уж мне-то везет с моей-то фигурой, что я твердо решила растолстеть. Я ночи напролет ела копченое сало, жирные торты, конфеты всех сортов и сладкие Клушины булочки. Я слышала, что особенно вредно есть именно по ночам. О, у меня была возможность есть по ночам.

Я убила на это месяц. Я не получила за это ни дряблых боков, ни толстого живота. Ничего. Ни даже завалящего прыщика.

Прыщики! Мои одноклассницы могли бы писать о них поэмы. Или трагедии на манер Софокла. У редкой из них не вскакивают на лице эти пупырышки. У некоторых есть еще черные точки. Прыщики смазывают лосьонами, со спиртом и без, умывают специальными гелями, лечат диетами. Выдавливают в туалете, рыча от боли. В итоге одни прыщики исчезают, другие появляются.

У меня никогда ни одного не вскочило. Чем бы я ни умывалась. И даже если совсем не умывалась.

Ну, бороться с прыщиками – это я хотя бы понимаю, от них больно. А волосы, волосы на теле! Они-то кому помешали? Если бы кто-то ввел в моду густо волосатые ноги у женщин, все мои подруги вели бы себя совсем иначе. Они бы выбросили свои восковые полоски, электрические мультипинцетные эпиляторы и прочие пыточные инструменты. Они делали бы как я. Они скребли бы свои лысые ноги папиными лезвиями, натирали бы их средствами для ращения волос, дожидаясь как манны небесной хотя бы одного чахлого волоска на голени. Да, я всё это делала. Никакого результата.

Да, вот еще. Когда у меня не получилось растолстеть, я решила похудеть до костей. Решила ничего не есть, только воду пила. Меня хватило на три дня. Потому что к исходу третьего милая Клуша, видя, как за ужином я потягиваю минералку, затряслась всем своим большим телом, выронила поднос с пирожными и, брызгая во все стороны слезами, прорыдала, что совсем она, видимо, никуда не годится, раз ее деточка не кушает то, что она готовит, и что уйдет она немедленно в дом стариков и инвалидов, где вскорости и помрет.

Как я могла Клушу обидеть. Я поела.

Так и не похудела до состояния скелета. Так и не на что мне пожаловаться девчонкам в раздевалке, когда они обсуждают свои телесные немощи, мнимые и настоящие. А обсуждают они их перед каждой физрой и после нее. И еще шмотки. И еще мальчиков.

О мальчиках они тоже могли бы писать поэмы. Содержание у этих поэм было бы примерно одинаковое: вот он, такой наглый, за мной везде ходит, вот он зовет меня на свидание, а я, вся такая неприступная, всё думаю, пойти или не пойти.

На самом деле большинство бы пошли не задумываясь, только их не зовут. Кого зовут, те, конечно, ходят, потом рассказывают всем – наедине и под большим секретом, но всем. И все им завидуют.

Честно? Меня приглашали на свидания почти все мальчики нашего класса. И все девчонки об этом знают. Но мне никто не завидует. И не потому, что я еще ни с кем не ходила. Мне не завидуют из-за чертовой внешности, из-за этой несчастной популярности, потому что они все меня любят.

Это несправедливо.

Я этого ничего не заслужила.

Я ничего не сделала такого, за что меня можно было бы любить.

Я ничем не лучше, чем они.

Мне от этого очень стыдно.

Красивая, красивая… По мне, так никого нет красивее моей Клуши. Хотя бы вот когда она сказку рассказывает, страшную, волшебную, добрую. А сколько она всего перенесла в юности, а сколько сделала для нашей семьи и сейчас делает, хотя уже совсем старенькая. Милая, милая моя. И кто ее любит? Только она всех любит, а ее никто, мама и папа ею командуют, прислуга смеется, гости фыркают. Еду Клушину едят, а на нее фыркают. Хорошо, что папа никогда ее не прогонит.

Вот и живу на свете такая я. Всем нравлюсь. Все меня любят. Всё у меня получается, за что бы я ни взялась. И все считают – я же вижу, – что я должна быть счастлива. А я ни капельки не счастлива.

Потому что я никак не могу помочь тем, кому плохо.