В комнате горит свет. Во всем доме темно, и только здесь включено электричество. В спальнях поселилась черная тьма. В длинных коридорах темнота коричневая – от тусклых ночников. А в этой комнате светло и днем, и ночью. В ней никогда не спят. Те, кто живет в доме, давно к этому привыкли.

Талия собирает вещи.

В углу, обиженно перекосившись, лежит пузатый чемодан. Час назад он был полон красиво уложенной одежды, был совершенно готов к очередному долгому путешествию. Затем его хозяйка решила, что это будет выглядеть подозрительно: девочка отправляется к подруге готовиться к экзамену, волоча за собой чемоданище на колесах. Никто в доме не должен знать, что девочка эта ни к какой подруге не собирается, а хочет она покинуть дом навсегда. Так чемодан лишился своего содержимого.

Талия набивает синий школьный рюкзак джинсами и футболками. Аккуратно сворачивает одежду компактными рулончиками и заталкивает поглубже. Там, куда она отправится, ей точно не понадобятся модные шмотки, в которых полагается расхаживать по залам и улыбаться гостям. Впрочем, куда именно отправляться, Талия, если честно, пока понятия не имеет. Главное – уйти от них куда-нибудь подальше.

От мачехи. Она несчастный человек. Ее желания идут впереди нее, расчищая дорогу ее же подлостям. Ей кажется, что эта дорога ведет к счастью. А ведет она только к другим желаниям, достижение которых потребует еще больших подлостей. Такой вот получается бег по кругу. Та черноволосая женщина, которую все считают колдуньей и называют Ясмин, рассказывала Талии о таких людях. Кажется, бурундучок в клетке с колесом, и тот испытывает больше счастья. У бредущего за морковкой осла светлее надежда.

От отца. Вернее, от того человека, в которого превратился отец. После смерти мамы он перестал быть собой. Его подкосило горе, его доломала Малика. Доброго папы, обожавшего свою дочь, давно нет, он утек с дождевой водой, просочился сквозь песок. А человек с его внешностью, который носит его одежду и сидит за его столом, не способен видеть происходящее вокруг. Рядом с ним кипит жизнь, бурлят реки, извергаются вулканы, а все, на что он способен обращать внимание, – неумелой рукой нарисованная картиночка, изображающая семейных масштабов апокалипсис. Картиночка, которую держит у него перед носом недобрая несчастная женщина, его новая жена.

От этого дома. От дома, где ей, Талии, щедрой горстью раздавали то, за что большинство людей готовы платить немалую цену. Крыша над головой, вкусная еда каждый день, прекрасное образование, карманные деньги, сравнимые с минимальной зарплатой служащего. И совсем не давали быть кому-нибудь полезной.

Куда идти?

Талия точно знает, куда она не пойдет. Вчера вечером, приложив к уху телефонную трубку, слушая командные распоряжения Ясмин («Завтра утром попросишь водителя тебя отвезти – у подруги пробудешь ровно полчаса – когда выйдешь, тебя встретит человек в красной куртке – отвезет тебя – безопасное жилье – мы тебя не оставим»), она точно знала, что ни с каким человеком никуда не поедет. Что ей не нужно никакого безопасного жилья, что она не примет чужих благодеяний. Ее предупредили о страшном мачехином плане – и она очень благодарна за это, но больше не позволит никому собой манипулировать, не даст делать из себя программируемую куклу для игр.

Талия застегивает рюкзак. С сожалением смотрит на книги – придется пока что обходиться без них. Книги останутся на полках, маленькое изящное фортепиано останется в музыкальной комнате. И арфа тоже, и скрипочка. Все они останутся в доме и целую вечность будут тосковать по оставившей их хозяйке. Жаль до слез, но сделать ничего нельзя. Впрочем… Талия впервые за несколько часов улыбается. Пододвигает к стене табуретку, запрыгивает, тянется кверху и достает со шкафа ее – крошечную блок-флейту. Первый инструмент, на котором ей удалось научиться играть. Она-то и отправится вместе со своей хозяйкой в долгое, бесконечно долгое путешествие по огромному миру.

Расстегнуть молнию на рюкзаке – совсем чуть-чуть, на несколько сантиметров. Флейточка послушно проскальзывает внутрь. Словно место для нее было специально оставлено. Местечко для флейты, футляр от которой давным-давно затерялся неведомо где. Для кусочка дерева, в котором спрятана музыка.

Документы – в потайной кармашек рюкзака. Маленький сиреневый кошелек – во внутренний карман куртки. Всё. Теперь остается только ждать. Сначала рассвета – когда взойдет солнце, будет не так тоскливо. Затем завтрака – придется спуститься вниз и как ни в чем не бывало попить кофе с отцом и мачехой. Потом водителя – пока тот прогреет машину и объявит, что готов отвезти Талию куда она скажет. Как мудро заметила Ясмин, в день, на который запланирована принудительная послеобеденная госпитализация, Талию едва ли отпустят из дома одну.

Солнце, как ему и полагается, встает вовремя. С завтраком тоже все как по маслу. Все исключительно милы. Хорошенькая девица, сменившая Клушу на ее многолетнем посту, улыбаясь, подает кофе и свежие булочки. Малика с невыразимой нежностью на слегка, совсем чуть-чуть подкрашенном личике красавицы-гиены пододвигает Талии тарелку с нарезанным сыром. Отец, какой-то совсем тихий, то и дело страдальчески хмурит обширный лоб и косится на дочь, прихлебывая свой травяной чай – кофе ему давным-давно запретили врачи. Раза три спросил, не нужен ли кому-нибудь сахар. Посмотреть со стороны – можно разрыдаться от умиления: какое дружное семейство угощается завтраком, как трогательно все друг о друге заботятся. Мир и гармония прямо-таки сочатся из каждой щели.

Первая заминка возникает во время разговора с водителем. Оказывается, ему еще вчера были даны указания: девочку отвезти куда она скажет, но никуда от того места не удаляться, ждать прямо в машине, в телефон не играть, газет не читать, а высматривать, когда появится Талия, чтобы тут же забрать ее домой. «К обеду у вас какие-то гости важные, – оправдывается шофер, шевеля жесткими усами. – Велено вас к обеду домой, а то вдруг вы куда уйдете. А ежели вы вовремя не выйдете, мне сказано за вами в дом пойти, а ежели не пойдете, Цезарь Камрадычу звонить. Я бы и рад, голубушка, по городу покататься, но не поеду никуда, это уж извините. Как штык буду у подъезда стоять. Она ж меня не просто уволит, она меня со свету сживет». Она – это, конечно, Малика. Которая справедливо опасается, что любезная ее сердцу падчерица может сама и не явиться домой к обеду. Но и к подруге не отпустить не может, а то вдруг Талия что-нибудь заподозрит и попытается сорвать ее железный план.

Вторая заминка – Вика. Она действительно ждет Талию в гости – и убеждена, что та перед экзаменом поднатаскает ее по алгебре. Как ей объяснить, что этого не будет? Ни сегодня, ни завтра, никогда вообще? Что ей сказать? Сидя на заднем сиденье плавно гудящего автомобиля, Талия придумывает вариант за вариантом, но все они кажутся какими-то детскими, а правду сказать Вике страшно, а врать противно.

Единственное, до чего додумывается Талия, – послушно пройти вместе с Викой в ее комнату, закрыть дверь, взять подругу за плечи, развернуть к себе, посмотреть в ее глаза и прошептать:

– А ты можешь прямо сейчас выпустить меня через черный ход и ни о чем не спрашивать?

И вот тут уже обходится без заминок. Вика, болтливая Вика, готовая щебетать до последнего слушателя, в ответ только ахает, прикрывает рукой ротик и вытаращивает глаза. Она ни о чем не спрашивает, она явно делает выводы. Ей кажется, что на ее глазах происходит что-то ужасно романтичное. Большинство одноклассниц Талии нестерпимо романтичны.

– У нас черного хода нет, – шепчет Вика, отчаянно сверкая глазами. – В окно вылезешь?

– А из сада как? – еле слышно спрашивает Талия. – Мне на улицу нельзя, меня там шофер пасет.

– Я тебя через калитку выведу!

Девочки открывают обе створки большого окна. Вика внезапно всплескивает руками, несется к двери – и тихонько щелкает замком.

– Вдруг бабушка зайдет, – испуганно объясняет она.

Талия высовывается из окна по пояс, оглядывается. Второй этаж, но рядом с окном к стене прислонена лестница. Талия садится на подоконник, резко перекидывает ноги наружу – и вдруг запрыгивает обратно в комнату.

– Там садовник ходит!

Вика выглядывает в окно.

– Нашел время поливать, – досадливо шипит она. – Иди уже отсюда!

С минуту она лежит на подоконнике животом, потом оглядывается на Талию. На лице восторженный ужас.

– Ушел! Давай ты первая!

Талия легко перемахивает через подоконник, спускается вниз, хватаясь за занозистые перекладины. Целую, кажется, вечность ждет, пока спустится Вика, – та ползет по ступенькам осторожным паучком, а ведь в любое мгновение может вернуться садовник, может прийти еще кто-нибудь, может случиться страшное.

Они обе, стараясь не очень шуметь, бегут через двор. Вика, задыхаясь, открывает калитку, пару секунд смотрит молча на Талию, порывисто ее обнимает, отстраняется.

– Беги, – говорит она.

– А если тебя спросят, куда я делась? – тоже тяжело дыша, выпаливает Талия.

– Скажу, что мы занимались, а потом ты ушла!

– Скажи, что я в окно вылезла, – просит Талия. – А то шофера уволят. Ему велено меня на улице караулить. Упустит – голову с плеч.

– Ага, ладно. Ну давай! Беги!

Талия бежит.

Она бежит мимо заборов, за которыми возвышаются особняки – слепо блестят окнами, не видя бегущей. Затем начинаются кварталы, заполненные многоквартирными домами. Дворы, застроенные песочницами, детскими горками и скамейками. Какие-то улицы. Талия добегает до остановки автобуса и останавливается отдышаться.

– Гонится, что ли, кто? – неодобрительно спрашивает одна из сидящих на остановке старушек.

– Нет, – мотает головой Талия. – Что вы! Кому за мной гнаться?

Старушки хмыкают вразнобой.

У остановки тормозит крупный многоместный автомобиль. Талия знает, что это: маршрутное такси. Сама собой открывается дверь. Талия проскальзывает внутрь, садится на прохладное сиденье.

Такси едет по улице.

– Платить будем, нет? – не оборачиваясь, осведомляется водитель.

– А сколько? – стараясь говорить уверенным голосом, спрашивает Талия, доставая из внутреннего кармана кошелек.

– Смотря куда вам, – недовольно гудит водитель. – По городу одна цена, если за город – другая.

Ух ты! За город!

– Мне до самого конца, – важно отвечает Талия, протягивая водителю купюру.

Тот берет ее – и негромко крякает:

– И откуда у меня сдача?

Весь салон смотрит на Талию с ее деньгами. Кажется, не только люди, но и кресла. И окна тоже. Побег, говоришь? Никто тебя не видел, говоришь?

– А что мне делать? – растерянно говорит она.

Салон молчит.

– Ладно, давай, – бурчит водитель. Не глядя, протягивает руку, выдергивает у Талии купюру. Долго отсчитывает сдачу, отдает Талии лохматую кипу неопрятных бумажек. Та, не пересчитывая, запихивает их в свой сиреневый кошелек.

Маршрутка едет, кряхтя и подпрыгивая. Поначалу останавливается часто, подбирает одних пассажиров, высаживает других. Потом пыхтит в пробке. Потом несется без остановок, а в окнах все чаще мелькают сосны. Видимо, это уже начался тот самый загород, проехать в который стоит дороже, чем просто прокатиться по городу. Загород, в котором Талию искать наверняка не будут.

– Приехали, – говорит водитель.

Талия выходит наружу вслед за остатками пассажиров. Пассажиры растекаются в разные стороны, а она стоит и оглядывается.

Небольшая площадь. В одном углу, там, где Талия, теснятся потрепанные жизнью автобусы и разнокалиберные маршрутки. В другом – двухэтажное здание, набитое магазинчиками и, кажется, даже имеющее внутри себя кафе. В самом центре площади – сине-белое вертикальное сооружение с маленькими окошечками по бокам и круглыми фестонами вверху. Каменное, кажется. Талия знает, что это такое: старинная водонапорная башня. Вокруг башни неправильными полукружьями располагаются торгующие всякой всячиной. Всякая всячина лежит перед ними на целлофановых подстилках – наборы ложек и вилок, фарфоровые чашки, старые игрушки, стеклянные банки с плавающими в мутной жидкости консервированными овощами.

Где-то рядом нарастает дробный гул. Затем начинает затихать, сходит на нет. Сверху, оттуда, где пересекают весеннее небо черные провода, доносятся обрывки холодных женских голосов: «Отправится в… часов… минут… с пути номер три… платформы номер один». Ага, значит, тут ходят поезда! Можно купить билет, сесть в вагон и уехать совсем далеко. Найти там работу. Снять какое-нибудь жилье. Пожить немного. А потом, обжившись, вернуться в детдом за теми двумя детьми и забрать их к себе.

А пока что нужно слегка отдышаться, чтобы мир вокруг снова обрел реалистичность и перестал казаться отрывком из странного сна. И еще неплохо бы пообедать.

Талия идет по улице маленького городка. Видимо, это главная улица – местный Бродвей, ведущий к вокзалу. Талию окружает разнородная толпа. Шляпки и косынки, локоны и лохмы, сумочки и баулы. И лица, лица. Ей кажется, что на нее все смотрят. Кажется, в большом городе слиться с толпой было проще. Здесь люди не стесняются рассматривать девушку как диковинного зверька.

Обедает она в сетевой забегаловке. Клуша, умевшая готовить сказочно вкусную еду, с великолепным презрением называла такие места не иначе как тараканниками, а отец Талии говорил, что в них кормят отравой. Но вредной еды Талия не боится – чего она только не ела в свое время, комплексуя из-за своего сверхъестественного, ненормального, небывалого здоровья, завидуя сверстницам, умеющим испытывать недомогание. Чтобы причинить вред ее желудку, нужно что-то покруче пережаренных котлет и химической газировки. Она смело набирает целый поднос здешней еды в фирменных картонных коробочках и несет к свободному столику. Ух ты! А вкусно! И тараканов здесь, кажется, никаких нет.

Талия выходит наружу. Из бокового кармашка ее рюкзака высовывается недоеденная вкусность в бодренькой упаковке – завернутые в тонкую лепешку ломтики обжаренного мяса вперемешку с кусочками овощей. По животу разливается нежное тепло. Талия вдруг ощущает мощный прилив эйфории: она сбежала, она вырвалась, ее никто не остановил, ее не превратят в узницу, она спряталась от злобной мачехи и теперь на свободе! Неведомый городок принимает ее с приветливым интересом, вокруг море зелени и ярких цветов, впереди блещет на солнце серебряная речка, а воздух пахнет поздней весной и ранней юностью.

Она бродит по улицам и переулкам до самых сумерек. Заходит в торговый центр – там бутики с модной одеждой и смешными безделушками, а еще бесплатный туалет. Ужинает, сидя на деревянной скамейке. В качестве ужина съедает восхитительную гигантскую сосиску в длинной булке, политую аж тремя соусами, и пьет из пластиковой бутылки коричневую жидкость, которая почему-то называется холодным чаем. Жидкость не похожа на чай, сосиска не похожа на привычную Талии еду, мир вокруг вообще ни на что не похож. На соседних скамейках сидят незнакомые люди, громко смеются, машут руками, глотают что-то из прозрачных стаканчиков, выпускают изо ртов легкий голубоватый дым. Какой-то человек в широких джинсах, сразу в двух куртках и, несмотря на теплую погоду, в шапке лежит прямо под деревом, расслабленно поглядывая на прохожих. По всей видимости, он собирается сделать то, что у Талии, сколько она себя помнит, не получилось ни разу, – поспать. Он, как и все нормальные люди, умеет спать по ночам, и он намерен уснуть прямо здесь, на бульваре, на серой земле, прикрывающей корни городского клена. И его никто не прогоняет. Потому что свобода.

Свобода.

Свобода.

Можно есть и пить прямо на улице. Можно сидеть не на самой скамейке, а на ее спинке. Можно петь во все горло. Можно перемежать речь такими словечками, от которых у отца Талии, услышь он подобное из уст дочери, встали бы дыбом волосы. Можно горстями пить этот острый весенний воздух, вглядываться до головокружения в темнеющее небо. Можно гулять всю ночь, не закрываясь в своей комнате, не пряча от слуг, от гостей дома, от нормальных людей свою уродскую неспособность спать, свою необъяснимую наукой аномалию. Можно увидеть звезды! Как странно, Талия вживую, не в телескоп, видела это чудо – россыпь ярких белых огней по черному небу – только в чужой стране, на курорте, когда маленькой еще девочкой уговорила гувернантку втайне от взрослых прогуляться ночью к морю. Гувернантка потом до самого отъезда боялась, что обо всем узнают родители Талии, и наотрез отказывалась повторять этот подвиг, а Талии так хотелось снова упасть лицом кверху на остывающий песок пляжа и смотреть, смотреть без конца в жутковатую черную высь, где живут волшебные огни. В городе небо другое, в городе всю ночь светят фонари, они убивают звездный свет, и звезды видятся жалкими, блеклыми и маленькими, и кажется, что в небе нет никакого чуда. А ведь оно там есть! И одно дело – смотреть в телескоп на ночных уроках астрономии, а другое – увидеть звезды вот так запросто, будто деревья или цветы. Здесь, в этом городке, фонари по ночам, конечно, тоже светят, но Талия, исходив городок вдоль и поперек, уже знает, что возле речки есть небольшой кусочек леса, а может, это дикий парк – место, где ночью по-настоящему темнеет, где посреди ночи можно увидеть настоящие звезды.

Человек под кленом уже ритмично всхрапывает, чуть раскрыв рот. Соседние скамейки начинают пустеть. От весенней непрогретой еще земли мягкой волной поднимается холод, а с неба, с востока, спускается тьма. Талия достает из рюкзачка синюю куртку с вязаными карманами, не спеша натягивает. Надевает рюкзак. И идет прямо в лес.

А лес ее обманывает. Наверное, глупо было надеяться, что посреди городка окажется настоящий сырой бор из старинных сказок, с кикиморами и лешими. Но все равно почему-то обидно. Обыкновенный запущенный парк с разбитыми асфальтовыми дорожками, вдоль которых расставлены всё те же фонари, что и на улицах. Правда, горят не все. А вот в том углу, кажется, и вовсе не горят, там темно.

Талия направляется туда, в темноту.

Дорожка из асфальта внезапно заканчивается, ее сменяет узенькая неровная тропинка. Потом прерывается и она – попросту утыкается в какие-то косматые низенькие заросли. Талия раздвигает их руками, идет вперед. Под ногами пружинит и иногда даже хлюпает. Значит, близко река.

Всё гуще становятся запахи: сырой земли, прошлогодних листьев, свежести. Нежно-нежно звенят комары. Талия улыбается – ей нравится, как они поют. Дома у них летними вечерами были включены специальные приборчики, которые отгоняли комаров, а на отдыхе мама и папа прыскали на себя какими-то пахучими средствами, чтобы комары не кусали. Талии эти средства были ни к чему – ее ни разу не укусил ни один комар. Они даже не садились на нее – только летали вокруг и тоненько звенели быстрыми легкими крылышками.

Всё гуще становится поросль. Талия царапает ладони, раздвигая жесткие стебли. Несколько раз она спотыкается в темноте, попадая ногой в очередную колдобину, и едва-едва не падает ничком прямо в сырую траву. Это, впрочем, тоже приносит ей странное удовлетворение. Она знает, что от царапин наутро не останется даже следов. Что до падений – ей даже хочется хоть раз в жизни упасть по-настоящему. Разбить коленку или локоть, например. С ней ни разу не было ничего похожего. Падали все, кроме нее.

Внезапно заросли заканчиваются, открывая чернеющую пустоту. Талия делает несколько шагов и останавливается. Пустота издает тихие ласковые всплески. Пахнет разрезанным огурцом и немножко рыбой, и еще прелыми листьями, свежей травой и хвоей.

Талия, дыша полной грудью, впитывает все эти лесные и речные запахи. Потом садится прямо на прохладную землю, поднимает голову к небу и смотрит, как в быстро густеющей черноте появляются белые огоньки. Когда они покрывают целое небо, Талия уже лежит на земле, положив под голову рюкзак и раскинув руки. Она лежит так долго-долго и представляет себя летящей по этой полной звезд воздушной тьме. Только небо, яркие мерцающие огни и она – и больше никого.

Потом она чувствует, что начинает дрожать.

От реки медленно и нежно подползает холод.

Талия поднимается, закидывает на спину рюкзак и быстрым шагом идет вдоль реки. Лес ненадолго становится гуще, затем редеет и вскоре заканчивается вовсе. Редкие тусклые фонари освещают низенькие косые домики – совсем непохожие на тот, в котором она выросла. Дорога неровная, вся в ямках, ямах и ямищах. Талия идет по ней, кажется, целую вечность. Зачем-то сворачивает в темный, почти не освещенный проулок между домами.

И тут на нее накатывает страх. Сначала маленький и почти незаметный, он всё растет и растет. И как только он увеличивается до размеров небольшого липкого облака и окутывает девушку со всех сторон, появляется и уважительная причина для того, чтобы бояться: Талия слышит, как сзади нее раздаются негромкие шаги.

Они еще далеко, но, кажется, приближаются.

Кто может ходить по городу в такую ночь? Все же спят!

Талия ускоряет шаг. Тихий топот сзади тоже становится чаще.

Оглянуться настолько трудно, будто страх липкими холодными лапами держит за плечи, сдавливает шею, мешая повернуться назад. Девушка все-таки заставляет себя оглянуться, но видит только неясную серую тень. Тень движется к ней.

Талия бросается бежать. Она слышит только собственные шаги и свое ужасно громкое дыхание – но чувствует, что страшная тень всё ближе.

«Быстрее, ты что, не можешь быстрее? Ты же всегда бегала лучше всех, тебя никто не мог догнать! Помнишь школьные соревнования?»

Сзади становится слышен топот, треск и звук с силой вдыхаемого воздуха.

Впереди тупик – проулок заканчивается забором. Талия резко сворачивает направо.

«А все-таки хорошо, что я никогда не падаю!»

Земля вдруг словно подпрыгивает и тут же приближается. Больно локтям и коленям, в нос набивается едкая пыль. И что хуже всего, сзади надвигается это страшное, сопящее, которому непонятно что надо.

Талия вскакивает на ноги. И тут же ее снова роняют на землю, грубо хватают за плечи, страшным рывком разворачивают лицом вверх. Она чувствует на своей щеке жесткое горячее дыхание. Пытается оттолкнуть эту зверюгу руками, но оба ее запястья перехватывает огромная шершавая ладонь. Другая ладонь лезет ей под куртку, больно, очень больно сжимает грудь, а потом расстегивает джинсы и рывками начинает их стягивать.

«Вспоминай давай! Папа настоял на уроках самообороны, на дом ходил учитель, ну же!»

Коленом в пах. Освободить одну руку. Пальцами в глазницы. Свободна вторая рука. Ребром ладони по шее. Вывернуться из-под него. Теперь поднимайся и беги.

Беги!

Талия мчится, не разбирая пути, ничего не слыша и почти не видя, несется по каким-то вихляющимся тропинкам, пока не вылетает на широкую дорогу. Дорога простирается вправо и влево, с другой стороны от дороги – высокий металлический забор, а за забором, мерно погромыхивая, проносится поезд. Железная дорога! А станция, кажется, слева. Может, перелезть через забор и уехать куда-нибудь зайцем?

Талия, тяжело дыша, заставляет себя оглянуться. За ней никто не гонится. Кругом тихо, если не считать удаляющегося постукивания поезда.

Она трясущимися руками натягивает сползшие джинсы обратно на бедра. Застегивает молнию. Поворачивает налево и медленно идет по направлению к станции.

То ли из-за того, что пристанционная площадь освещена щедрее, чем частный сектор с косыми домиками, то ли потому, что короткая майская ночь заканчивается и уже начинает светать, но здесь, возле одиноко торчащей в небо водонапорной башни, никаких звезд не видно – небо коричневато-фиолетовое и какое-то пятнистое. А может, просто набежали облака. Вокзал, конечно, закрыт, как и все магазинчики. И совсем нет людей.

Талия чувствует, как у нее начинают дрожать ноги – не то от усталости, не то от пережитого страха. Она садится на асфальт возле башни, прислоняется к ней спиной, обнимает свой рюкзак и кладет на него голову. В голове словно стучат молоточки.

С востока на небо наползает розоватая дымка. Холодно. Поднимается ветер.

Когда к вокзалу начинают подтягиваться первые пассажиры, Талию уже трясет от холода. Она встает, переминается на затекших ногах, заходит вслед за людьми в здание вокзала, смотрит на схему движения поездов. Ей нравится название города, в который можно отсюда уехать, – Софьино. А может, это деревня. Она подходит к автомату, который продает билеты, – ни к чему, чтобы ее видели в кассе, да еще и знали, куда она едет. Билет стоит сущие копейки, даже смешно. Автомат, побрякивая, выдает сдачу с купюры. Много-много мелочи.

– Хороший городок, – одобрительно тянет кто-то за ее спиной. – Я там был.

Молодой человек, примерно ее возраста, может, чуть старше. Джинсовая жилетка на голое тело – и не холодно ему? Синие спортивные штаны с белыми лампасами. На ногах кроссовки, которые, кажется, вот-вот развалятся. Волосики жиденькие, щеки впалые, взгляд нахальный. На носу прыщ.

– А я там живу, – сообщает ему Талия, забирая свой билетик у автомата и пряча его в карман куртки.

– Клево! – радуется обладатель прыща на носу. – А на какой улице?

– Ты что, к девушке в гости напрашиваешься, да? – раздается откуда-то сбоку юношеский басок. – Нехорошо, слушай! Э, ты ему не говори, где живешь, он к тебе сразу в дом придет, что мама с папой скажут?

Еще один в спортивных штанах. Жилетка, правда, красная. Прыщей нет, зато нос, как говаривала Клуша, для двоих рос, одному достался. Горбатый такой нос. Убить можно таким носом. И волос целая копна. Черных, как небо над той речкой в лесу.

– Я ему ничего и не говорила, – отрезает Талия, глядя горбоносому прямо в глаза.

Вот это глаза у парня – как звезды в ночном небе… Как в «Тысяче и одной ночи»… Тьфу, хватит на него пялиться, ты что делаешь, смотри вниз! Ух ты, а обуви на нем вовсе нет. Ступни чумазые.

– Мелочь не отдадите? – конфиденциально спрашивает тот, что с прыщом. – На билет не хватает.

– Ты что! – возмущенно басит тот, что с носом. – У кого ты просишь, э? Девушка, вы ему не верьте! Он пропил всё просто! Пешком дойдет!

– Можете забрать сдачу себе, – кивает Талия на автомат. И отходит к расписанию.

А до ближайшей электрички, которая останавливается в Софьино, оказывается, еще полтора часа.

Зато кафе, кажется, открыто! Окна, во всяком случае, светятся.

Талия поднимается на второй этаж, толкает массивную дверь. Вдыхает тяжелый запах подгорелого масла. Веселенькая девушка в красном фартучке принимает у нее заказ, забирает деньги, кладет на поднос котлету в булке, ставит стаканчик с газировкой.

К сидящей за столиком Талии подходит охранник.

– Вы уж извините, – вполголоса говорит он. – Я всё понимаю. Но вы не могли бы поесть в другом месте?

Талия ошеломленно поднимает на него глаза:

– А здесь почему нельзя?

Охранник долго смотрит на нее, вздыхает.

– Ладно, – говорит он почему-то шепотом. – Кушайте. Только быстро.

Талия поспешно заглатывает булку с котлетой, запивая темной шипучей водичкой, хотя никак не может понять, почему ее выставляют из кафе. Разве эти столики не для того, чтобы ставить на них подносы с едой? Чушь какая-то.

Выбегает из кафе, спускается по лестнице (охранник, приоткрыв дверь, смотрит ей вслед). Заходит в закуток под лестницей, отдает мрачной кудрявой тетушке мелочь, и та пропускает ее в туалет.

А там зеркало.

А в зеркале…

– Ой, мама, – говорит Талия вслух, глядя на свое отражение.

Потом начинает смеяться.

Сколько сил она в свое время потратила, чтобы испортить свою чудовищно идеальную внешность! Сало килограммами, дурацкая косметика. А всего-то и было нужно, что упасть на землю, как следует перепачкаться и разорвать одежду. Еще и веточки какие-то в волосах и листья прошлогодние налипли. Кикимора какая-то, а не девушка. Такую и в электричку не пустят… Да, футболку придется выбросить. Куртку можно, наверное, оставить.

Талия смывает со щек грязные разводы, расчесывает волосы, заплетает в косы. Переодевается в кабинке, заталкивает изодранную футболку в мусорную корзину.

Выйдя наружу, тут же наталкивается на того мальчишку – в спортивных штанах и с прыщом на носу.

– Слушай, – озабоченно мычит он, почти не разжимая губ, глядя куда-то в бок. – Мне на билет все равно не хватит. А уехать надо. Дома мать больная. Лежит все время.

– Конечно! – Талия с готовностью достает кошелек, раскрывает, протягивает ему. – Бери сколько тебе надо!

Тот пару секунд смотрит на раскрытый кошелек. Потом выхватывает его из рук девушки и убегает большими скачками.

– Стой! – кричит Талия, бросаясь за ним следом.

Отталкивает кого-то локтем. Перебегает на красный свет дорогу. Куда там – мальчишка уже нырнул в какой-то двор. Талия кидается туда же, судорожно оглядывается. Во дворе никого, кроме мрачной старушки в халате и домашних тапочках.

Как она могла его не догнать? Такого не было никогда! Она же побеждала на всех школьных соревнованиях!

– Носятся тут, – говорит старушка.

– Куда он делся? – кричит Талия. – Он у меня кошелек украл!

– Не знаю никаких кошельков, – говорит старушка.

– Парень в жилетке на голое тело, в спортивных брюках! Где он?

– Некогда мне за вашими парнями-то глядеть, – говорит старушка.

– И что мне теперь делать? – тихо спрашивает Талия.

– Заголять да бегать, – говорит старушка. – Другого найдешь.

– Зачем мне другой, мне и этого хватило, – вздыхает Талия, разворачиваясь.

– Зачем-зачем, – доносится ей вслед. – Пригодится.

Что делать – и вправду непонятно. Денег теперь нет. Еды тоже. Разве что сесть рядышком с местными торговцами возле водонапорной башни и распродать оставшуюся одежду. А потом одежда закончится, деньги тоже, что тогда?

Можно, конечно, попробовать ничего не есть и умереть с голоду. Как-то раз она уже пыталась это сделать. Но тогда ей помешала Клуша. А теперь, как назло, ужасно хочется жить.

Нужно найти работу, вот что.

Все равно рано или поздно пришлось бы.

В тех же кафе наверняка нужны официантки, или уборщицы, или посудомойки.

Только сначала надо уехать отсюда подальше. Глупый какой-то город. Одни бандиты.

По дороге к станции Талии навстречу попадается тот парень с носом. Он почти врезается в нее, хватает за плечи, смотрит прямо в глаза своими удивительными звездно-черносливовыми очами и, тяжело дыша, выпаливает:

– Он тебя обидел, да? Что тебе сделал этот баран?

– Кошелек отнял, – испуганно отвечает Талия.

– А! – вскрикивает парень и несется дальше. По дороге он оборачивается и кричит:

– Я его найду, слушай! И тебя найду, э!

«Нет уж, не надо меня никому находить, пожалуйста».

До электрички пятнадцать минут. Талия достает из кармашка билет, проходит через турникет и ждет поезда.

Да, бояться, что ее, нечесаную и чумазую, кто-то попытается не пустить в электричку, было по меньшей мере нелепо. В вагоне куча народа не в пример колоритнее той юной всклокоченной ведьмочки, которая глядела на Талию из зеркала пристанционного сортира. Напротив, например, сидит большая тетенька, раскрашенная под матрешку; на голове у нее синий платок, а на ногах – обтягивающие брюки в малиновых розах. С соседнего сиденья подозрительно поглядывает дедок в ушанке и коричневом пальто без пуговиц – а ведь на дворе конец мая. Есть, впрочем, и вполне благопристойно одетые люди. А есть и такие, которых так и хочется разглядывать, вытаращив глаза.

– Петрушка, укроп, кинза! И молодой чеснок! Выращенные на собственном огороде, на коровьем навозе! – возвышенно, будто гекзаметры, декламирует крепенький седенький старичок, проходя по вагону, потряхивая в воздухе пучками кудреватой зелени. Зелень лениво раскупают.

– Хочу предложить вашему вниманию товары, без которых очень трудно обойтись в современном хозяйстве, – монотонно тянет полная женщина в стеганой куртке, ставя на пол черную квадратную сумку. – Сетку от комаров. Лечебный лейкопластырь. Мешочки для стирки белья. Суперклей. Нестираемый маркер по ткани. Универсальное моющее средство. Резинки для волос. Носки мужские, пять пар – сто рублей. Универсальные японские зубочистки. Универсальные бамбуковые подставки под горячее.

Как это всё, такое универсальное, у нее в сумке помещается, думает Талия.

– Уважаемые пассажиры! Желаю вам всем счастливого пути! Путь наша песня поднимет вам настроение!

Два гитариста поют что-то натужно веселое.

Вслед за гитаристами в вагон молча входит девушка и играет на скрипке.

А за девушкой – боги мои, испуганно думает Талия, он что, преследует меня, что ли, и что за невероятные все-таки у него глаза, – входит тот, в красной жилетке и с носом, весь расцветает, увидев ее среди пассажиров, неведомо откуда извлекает какую-то темную дудку, на вид вполне себе незамысловатую, и принимается извлекать из своего неказистого инструмента странно вибрирующие звуки невыразимой печали, вызывающие в воображении нездешние горы, бледное от жары небо и закутанные в черное женские фигуры с кувшинами, мелкими шажками бредущие к далекому источнику.

А ведь это мысль, думает Талия, глядя, как юноше в красной жилетке подают мелочь. Пока найдешь работу, надо же будет что-то есть. Не зря она перед побегом вспомнила о флейточке!

Только играть, конечно, нужно не здесь, не в электричке, решает Талия, глядя, как юношу берут под руки квадратные люди в синей форме, как выводят его из вагона, а он все оглядывается на нее. Нет, здесь опасно. Хоть бы его отпустили, что ли…

…Возле станционной площади небольшого поселка городского типа останавливается массивный черный автомобиль. Открывается водительская дверь. Крупный плечистый мужчина в черных джинсах и красной куртке не торопясь выходит наружу, щелкает кнопкой на брелоке. Автомобиль понимающе откликается. Его хозяин, широко расставив крепкие ноги, со снисходительным интересом наблюдает за происходящим на площади. Весело улыбается.

А на площади происходит вот что. Толпа разномастного народа, дыша в унисон, слушает девушку-флейтистку. Тоненькая, с заплетенными в косы каштановыми волосами, она сидит прямо на земле, скрестив ноги, и играет что-то старинное и вместе с тем очень известное. Вроде ничего особенного, мелодия нежная, но простая, инструмент – всего лишь блок-флейта, на каких обычно играют любители и начинающие музыканты, а слушатели – бабки в платках с корзинами, мужики в пыльных пиджаках с оттопыренными карманами, пышные крашеные блондинки со взбитыми кудрями, их коротко стриженые сутулые спутники и даже несколько нелепых местных мальчишек с мотней до колен – стоят застыв, как загипнотизированные, словно девушка заклинает их своей флейтой не хуже, чем индусы своих кобр.

Мелодия слегка замедляется, сходит на нет. Толпа хлопает вразнобой.

– А из этого фильма можешь? – кричит кто-то из мальчишек. – Где про пиратов еще!

Девушка кивает, подносит к губам флейту, на мгновение застывает и начинает играть что-то решительно-романтичное. Слушатели качаются в такт. Одна из женщин вытирает слезы.

– Старое что-нибудь давай, – просят бабки, когда «пираты» обрываются. – Про любовь!

– Так, все, все, – хозяин черного автомобиля широкими шагами идет к толпе. – А то девочка устанет. Хватит, музыка на сегодня закончилась. Занавес.

Толпа начинает шевелиться. В голубенькую кепочку, лежащую у ног девушки, летят монеты.

– Молодец дочка, – шумят старухи.

– Тут к нам индейцы приезжали и то не так хорошо играли.

– Тебе бы в концерте выступать.

– А красавица-то какая, видали?

– Я бы с ней бесплатно переспал, – говорит кто-то из мальчишек.

Мужчина из автомобиля подходит к девушке, бросает в ее кепочку крупную купюру.

– Забирай заработок, музыкант, – улыбаясь, говорит он, – И поехали отсюда. Так, расходимся, расходимся, концерт окончен, артистка уезжает.

Зрители, вздыхая, послушно разбредаются.

Девушка не двигается с места, смотрит на мужчину с ужасом.

– Я никуда с вами не поеду, – шепчет она. – Я буду кричать!

– Можешь и покричать, – соглашается мужчина. – Тебя здесь и так все уже запомнили, едва ли это прибавит тебе известности.

– Как вы меня нашли?

– Да тебя не это должно интересовать, – мужчина присаживается на корточки. – Не «как», а «кто». Кто тебя нашел. И что было бы, если бы первыми тебя нашли твои милые родственнички.

Он протягивает ей сложенный вчетверо листок бумаги.

– Полюбуйся, какие объявления они везде развесили.

Девушка берет листок, разворачивает. С листка на нее глядит ее собственное лицо. Крупным планом. Ниже – подпись:

«Пропал ребенок!

Девушка 17 лет ушла к подруге и не вернулась.

Рост 175 см, худощавого сложения, волосы темные, длинные, глаза голубые.

Предположительно была одета в джинсы, серую футболку, синюю куртку, на ногах белые кроссовки.

С собой синий рюкзак с молнией.

Может быть дезориентирована из-за заболевания. Нуждается в помощи.

Всем, кто обладает какой-либо информацией, звонить по телефонам…»

– Какое это у меня заболевание, интересно? – растерянно спрашивает девушка, поднимая глаза от листка бумаги.

– А это ты свою очаровательную мачеху спросишь, – уже без улыбки отвечает ее собеседник. – Если, чего доброго, с ней встретишься. По моим сведениям, она перед поисковыми отрядами выставила тебя абсолютно неадекватной. Даже заключения врачей где-то раздобыла.

– А вы кто?

– А это уже хороший вопрос, – мужчина снова улыбается. – Скажем так, ты знакома с моей женой. Ты называешь ее Ясмин. А меня можешь звать Георгием Георгиевичем. Можешь ехать со мной, можешь не ехать, тебя никто не заставит. Но если я тебя в целости и сохранности к ней не привезу, учти, она мне голову отъест, а тело в землю закопает. Я бы на твоем месте пожалел старика и поехал бы.

Девушка судорожно хихикает:

– Голову отъест?

– А то как же, – пожимает плечами Георгий Георгиевич. – Роковая женщина. За что и люблю. Слушай, давай вставать уже, а? У меня колени затекают.

Он, крякнув, поднимается, подмигивает ей и идет к машине. Девушка, помедлив, засовывает флейту в рюкзак, подбирает кепочку с деньгами и идет за ним.

– Едем, значит? – не оглядываясь, весело говорит мужчина. – Вот и славно. На заднее сиденье давай, хорошо? Там стекла тонированные.

Уже в автомобиле он, обернувшись, протягивает ей темный платок и черные очки.

– Держи! Закутывайся по самое не хочу. Будешь похожа на агента-монашку. Ах да, вот я еще что нашел, пока тебя разыскивал. Возьми, спрячешь туда свою выручку.

Он роется в бардачке и достает оттуда маленький сиреневый кошелек.