Дом стоит на склоне холма. Вокруг – явно самодельный забор: бревнышки с деревянными перекладинами, обвитыми какими-то прутьями. Во дворе выложенные камнем дорожки, вдоль которых растут маленькие аккуратненькие елочки. Дом похож на сильно осовремененную сказочную избушку. Даже, пожалуй, на терем. Прямо иллюстрация из толстой растрепанной книжки о царевичах-королевичах. Только слишком много стекла.

А на заборе сидит…

– Да, это ворон, – кивает Георгий Георгиевич. – Что, нравится? Яська хотела еще, чтобы колья на черепах. Или черепа на кольях, все время забываю. Но потом сочла это излишней роскошью. В глаза, говорит, будет бросаться, фу, моветон.

– Это чучело? – дрожащим голосом спрашивает Талия.

– Ага, – весело соглашается Георгий Георгиевич. – Убили и выпотрошили. Всё как мы любим. Иди, иди, деточка, не бойся.

Ворон тут же поворачивает к ним черную носатую голову, презрительно смотрит желтым глазом. Потом картинно взмахивает крыльями и улетает.

– Зачем вы меня пугаете? – Талия жалобно поднимает глаза на своего спутника.

– Кто? Я?! – ужасно удивляется тот. – Это ты сама себя запугала до предела. Вышла из машины, стоишь и трясешься, как будто тебя сейчас в печке зажарят. Расслабься уже, здесь можно. У нас, – он оценивающе оглядывает ее с ног до головы, – и печки-то такой нет.

– А если вы по частям? – пытается улыбнуться Талия.

– Ну разве что, – хмыкает Георгий Георгиевич. – Я, видимо, буду расчленять тебя живьем, а Яська запекать в фольге, с перцем и розмарином. Когда проснется. Она, знаешь ли, до полудня спит, очень за ночь устает, когда в ступе летает и детей крадет. Потом как вернется, как завалится на полати, как захрапит. Нога костяная на полу, зубы на полке валяются.

– А дети где?

– Какие дети? А, дети. Так она их еще в ступе обгладывает. Аппетит зверский, не может удержаться.

Талия представляет себе Ясмин, объедающую окровавленным ртом клочья сырого мяса с кости, и ее передергивает.

– Да, девочка, – задумчиво тянет Георгий Георгиевич, глядя на нее и покачивая головой. – Веселую же ты провела ночку, если даже мой искрометный юмор тебя не радует. Ладно, снимай эту сбрую с очками и давай в дом. Если я что-нибудь в чем-нибудь понимаю – а я таки понимаю! – то нас ждет обед, причем такой вкусный, какого ты в жизни не едала.

– Так вы же говорили, Ясмин до полудня спит, – напоминает ему Талия, разматывая черный платок.

– Кто? Яська? Да ты что. Она в пять утра встает. Это я у нас поспать люблю. Последней ночью, правда, прилечь не довелось, все бегал по твоим следам, как гончая псина.

– Вы не похожи на псину, – улыбается Талия.

– Конечно, не похож. Я похож на помесь медведя с крокодилом. За это меня любит жена и обожают подчиненные.

Запахи в доме такие, что Талия тут же вспоминает, как давно она не ела. Пахнет свеженарезанными овощами, жареным мясом и выпечкой.

– Нашлась! Девочка моя, как же я за тебя боялась! Ох, как же хорошо!

Высокая женщина в длинном черном платье и пестром фартуке широкими шагами выходит им навстречу. Из-под косынки выбивается легкая пепельная прядь, лучистые серые глаза смотрят радостно и встревоженно.

– А ты думал, я тебя разыгрываю по телефону? – Георгий Георгиевич возмущенно потрясает своими могучими руками. – Говорил же: нашел! Семь железных башмаков истоптал. И пули свистели над головой. Хозяйка, обедом накормишь?

Женщина кидается к Талии, порывисто ее обнимает. Отстраняется, держит за плечи, радостно улыбается.

– Вы? – потерянно выдает Талия.

– Правда, она мило выглядит без противогаза? – заговорщицки говорит ей Георгий Георгиевич. – Эй! Жена! А мужа обнять?

Ясмин («Это что, правда, Ясмин? Вообще на себя непохожа!») отпускает изумленную девушку. Муж тут же хватает ее в охапку, отрывая от земли, и звучно целует.

Талия смущенно отворачивается и смотрит через окно в сад. Там, среди пушистой зелени, бесшумно крадется гладкошерстная черная кошка.

Потом они все вместе идут обедать. Ясмин («Неужели она?!») разливает всем по тарелкам какой-то зеленоватый суп. Георгий Георгиевич немедленно заявляет Талии, что это их фирменный отвар из лягушек, от которого у барышень вырастают пышные усы («Дурак», – говорит ему Ясмин, нежно улыбаясь). Талия с опаской зачерпывает ложкой из тарелки, пробует. Это оказывается невероятно вкусно. В тарелку полагается класть сметану; пока Талия, прихлебывая суп, раздумывает, стоит ли ей это делать, ее тарелка внезапно оказывается пустой. Ясмин тут же наливает ей добавки

– Что ж ты без хлеба-то? – Георгий Георгиевич пододвигает к ней блюдо с пышными ломтями белого каравая. – Яська сама печет. Нигде ты такого не пробовала.

– Вкусно, – кивает Талия, пробуя хлеб. – Очень. Почти как у нашей Клуши было.

Ясмин хмурится.

– Хорошо помню эту женщину, – говорит она. – Я мало знала таких людей. Жаль, что ее больше нет.

Встает и уходит.

Талия внезапно чувствует ужасную усталость. Ей очень хочется заплакать. Она берет с блюда горбушку, откусывает большой кусок.

На второе Ясмин приносит печеную картошку, целую гору салата из огурцов и золотисто-коричневатый окорок.

«Если он скажет, что это мясо некрещеного младенца, – думает Талия, косясь на Георгия Георгиевича, – я в него горбушкой запущу».

Но он на этот раз обходится без шуток – молча разделывает окорок, раскладывает по тарелкам.

– Константин Моисеевич очень о тебе беспокоился, – тихо говорит Ясмин, обращаясь к Талии. – Каждые полчаса названивал. Я ему послала сообщение, что ты жива-здорова, и он спросил разрешения тебя навестить. Хочешь с ним увидеться?

– Не хочу, – быстро отвечает Талия.

– А вот здесь ты, девочка, молодец, – неожиданно жестким голосом говорит Георгий Георгиевич. – А ты, Яська, передай своему Здыхлику, что если он здесь появится, я его в костер посажу.

Талия, поперхнувшись, откашливается.

– Здыхлику? – с веселым недоумением спрашивает она. – По-моему, это ему очень подходит.

Ясмин странно на нее смотрит.

– Еще бы, – мрачно говорит Георгий Георгиевич.

Потом они молча пьют чай с маленькими воздушными печеньями, после чего Георгий Георгиевич заявляет, что если в скором времени не появится в офисе, то мир рухнет со страшным грохотом в тартарары.

– Ну не спал, – слегка раздраженно говорит он жене. – Ну устал, да. Ну надо, понимаешь? Я и так вчера не ездил. Ну я главный, да. Я потому и главный, что меня заменить некому, потому что я самый крутой. За другого ты бы замуж и не вышла. Поехал. Всё. Принцессе ее комнату показать не забудь.

– Скажи мне, – тихо спрашивает Ясмин, когда он уезжает. – Ты готова сейчас поговорить или хочешь побыть одна?

– Готова, – кивает Талия.

– Тогда выпьем еще чаю.

Чай у Ясмин особенный, с какими-то душистыми травами. Печенье вкусное. Столовая уютная. Почему мне так тревожно, думает Талия. Все же вроде не так и плохо. Могло быть куда хуже.

– Я буду счастлива, если ты останешься у нас хотя бы на первое время, – говорит Ясмин. – Поживешь, отдохнешь. Дочери разъехались, мы тут вдвоем, прислуги не держим. Внучку на днях должны привезти погостить, но я уверена, что она тебе не помешает и даже понравится. Хочешь – я устрою так, чтобы ты сдала экзамены в ближайшей школе. Хочешь – просто достанем тебе аттестат. Юрек у меня, как ты, должно быть, заметила, почти всемогущий, – она печально улыбается, – да и меня трудно назвать беспомощной. Но… ты живая молодая девушка. Рано или поздно ты захочешь… не знаю, учиться где-нибудь, может, работать. И что тогда? Не в наших с тобой интересах, чтобы до тебя добралась твоя мачеха.

Талия вздрагивает.

– Я бы лично и рада устроить так, чтобы она раз и навсегда исчезла из этого мира, – мрачно говорит Ясмин. Что-то вдруг происходит с ее лицом – оно будто бы темнеет, заостряется нос, наливаются черным огнем глаза, и Талия внезапно узнает в ней ту страшную, неприятную женщину, к которой она пришла знакомиться после Клушиной смерти. – Но это… неправильно. Я уже сделала в своей жизни слишком много неправильного. У таких поступков могут быть ужасные последствия, причем их очень трудно предсказать.

– Вы о том, что сделали со мной, когда я была маленькой? – спрашивает Талия.

– И это. Хотя… кто может знать, что было бы, если бы я не вмешивалась? – Ясмин вздыхает, берет себе еще печенье. – Какой бы ты выросла. Что бы было, когда в вашу семью пришла бы эта стервятница.

– Тогда бы это вас не касалось, – говорит Талия. – И вы были бы свободны и не обязаны были бы мне помогать. Вы, правда, и так не обязаны.

– Тут не в обязанностях дело, – улыбается Ясмин, снова светлея. – Мне, прости за откровенность, очень хочется, чтобы у тебя все сложилось как нельзя лучше. Ты удивительный человек и, как мне видится, можешь сделать много хорошего в этой жизни. Может, даже великого. Я в таких вещах ошибаюсь крайне редко. Обычно я могу увидеть путь человека – приблизительно, конечно, – и помочь ему встать на этот путь. Или помешать – зависит от того, что это за путь. Ты же приходила на мои семинары, помнишь? Ты приходила и ко мне лично, и я указала тебе то место, где ты могла бы быть полезна…

– А если вы со мной как раз и ошиблись? – перебивает ее Талия. – Хотя бы с этим детским домом. Как я теперь могу помочь этим детям? Я даже пойти туда не могу, меня там, скорее всего, встретят люди, нанятые Маликой, и…

– Малика не всю жизнь будет тебя искать, – ровным голосом говорит Ясмин. – Можно выждать какое-то время. Изменить внешность, наконец.

– И я все мечтала… Там были два ребенка, ну я и хотела…

– Забрать их оттуда, – кивает Ясмин. – Это было предсказуемо.

– А теперь у меня нет дома, куда я их приведу?

– А еще ты несовершеннолетняя, нигде не работаешь и вообще находишься в розыске, – кивает Ясмин. – И это все поправимо, могу тебя уверить. Непоправима только смерть. А ты, хвала небесам и спасибо Юреку, жива, удивительно здорова, полна сил и добрых намерений, и рядом есть люди, которые готовы тебе помочь. Ты хоть сознаешь, сколько на свете людей, которые всего этого лишены?

– Вот я и хочу им помогать! – взрывается Талия, отодвигая от себя чашку с недопитым чаем. – А вы предлагаете мне сидеть сиднем в вашем уютном домике и есть вашу вкусную еду!

– Ну-ну, не фантазируй, – усмехается Ясмин. – Ничего такого я тебе не предлагала. Хочешь – буду специально для тебя готовить супы из старых тряпок и лебеды. Хочешь – устрою на работу и помогу снять квартиру. Просто мне кажется разумным, чтобы какое-то время ты пожила здесь. Хотя бы потому, что сама хотела бы попросить тебя о помощи.

– Я-то чем вам могу помочь? – изумляется Талия. – По хозяйству, что ли?

– Ну, это уж нет, – Ясмин качает головой. – Я на свою кухню, уж будь уверена, посторонних не пускаю. Да и откуда тебе уметь готовить?

– Меня Клуша учила! – обижается Талия. – Я всё умею! И готовить, и полы мыть…

– Ну и славно, и пусть это умение тебе когда-нибудь пригодится. Нет, я хотела попросить тебя немного… побыть с моей внучкой. Я говорила, она скоро приедет.

– А, – оживляется Талия. – Я буду беби-ситтером, нянькой?

– Нет, как бы тебе сказать… Она сейчас… Ее недавно выписали из больницы. У нее все в порядке, но… ты, в общем, увидишь.

– Хорошо, – с готовностью говорит Талия. – Я пока ничего не поняла, но с радостью с ней познакомлюсь. Правда.

– Она лежала в клинике Константина Моисеевича, – невпопад говорит Ясмин.

– Почему там? – резко спрашивает Талия.

– Он, видишь ли, волшебник от медицины. Он ее спас.

– Да он же вас теперь… Он же сможет от вас потребовать чего угодно! – Талия почти кричит. – Неужели не нашлось других врачей?!

– Таких – нет, – говорит Ясмин. – Я почему о нем заговорила… я просто хочу предупредить тебя. Скорее всего, вы с ним еще встретитесь. Не бери у него ничего. Не принимай ни услуг, ни подарков. Он выставит счет. И вынудит платить.

Талия сникает.

– Я уже приняла, – с ужасом шепчет она. – Это ведь он меня спас. Ну то есть… Вы, Георгий Георгиевич… Но ведь это он предупредил вас, рассказал, что хочет сделать моя мачеха. И я это приняла. Я уже должна этому людоеду.

– Пока нет, – Ясмин качает головой. – Это была не услуга, а жест доброй воли. Вот если бы он позвонил тебе и предложил помощь, а ты бы согласилась – тогда да. Но он просто хотел спасти тебя – и связался со мной. Потому что знал, что ты дорога мне. И зря ты так все-таки о нем. Он не людоед.

– Вы так считаете, потому что он обаятельный? – язвительно бросает ей Талия. – Да?

Ясмин молчит. У нее слегка подергиваются уголки рта.

– Простите… Я зря это сказала. Простите меня.

– Да, ты зря это сказала, – ровным голосом говорит Ясмин. – И я на тебя не обижаюсь. Пойдем, я провожу тебя в твою комнату.

Комната оказывается небольшой и светлой. По стенам – стеллажи с книгами, на подоконнике ваза с цветами. На кровати сидит зеленый плюшевый дракончик размером с крупную собаку.

– Тут раньше жила моя старшая дочь, – Ясмин слегка улыбается. – Располагайся. Можешь брать любые книги, можешь играть на своей флейте. Наверху, кстати, есть неплохой рояль. Осваивайся, гуляй по саду, отдыхай. Понадоблюсь – я на кухне.

Оставшись одна, Талия подходит к окну. За окном шумят какие-то деревья, между ними деловито расхаживает черная кошка. По листьям прыгают солнечные блики.

Талия садится на кровать, берет на руки зеленого дракончика. Дракончик смотрит на нее выпуклыми пластмассовыми глазами.

– Ну что, будем соседями? – говорит ему Талия.

Потом обнимает его и тихо плачет.

Ужинают они вдвоем – Георгий Георгиевич задерживается в офисе. Ясмин приготовила какое-то замысловатое овощное рагу в большом глиняном горшке, разложила по тарелкам и посыпала тертым сыром. Талия уплетает свою порцию за обе щеки, а Ясмин задумчиво трогает вилкой кусочки овощей в своей тарелке, словно проводит там ревизию.

– У вас очень красиво в саду, – говорит Талия. – Вишни все в цвету и яблони.

Ясмин невесело улыбается.

– Я хотела еще в лес выйти – но почему-то побоялась. Наверное, это удобно, когда дом на отшибе?

Ясмин чуть дергает плечом.

– В лес, наверное, одной не стоит, – помолчав, отвечает она. – Приедет Аленушка, выберемся все вместе. Она обожает там бегать.

– Это ваша внучка – Аленушка?

Ясмин вяло кивает.

Молчание.

««Что с ней? Я что-то не так сделала? Она жалеет, что пустила меня в дом?»)

– Я… пойду? – растерянно спрашивает Талия.

– Погоди, – Ясмин вздрагивает, будто проснувшись. – Я просто задумалась.

– Вам хочется побыть одной?

– Напротив, мне бы хотелось рассказать тебе одну историю, но я ума не приложу, с чего начать. Послушаешь? Было бы интересно узнать твое мнение.

– Конечно!

Ясмин встает, чтобы убрать свое нетронутое рагу и налить им обеим чаю. Ставит на стол блюдо с коричневыми посыпанными сахарной пудрой кексами. Садится, кладет перед собой руки, переплетает пальцы.

– Ну слушай.

Жил-был на свете маленький мальчик. У него были папа и мама, они очень любили друг друга и сына тоже любили. Водили его на детские утренники, покупали игрушки и красивые костюмчики, угощали сладостями. Баловали. Летом вместе ездили к морю, зимой катались на лыжах и лепили смешных снеговиков, а на Новый год наряжали большущую елку. По утрам папа включал веселую музыку и делал с мальчиком зарядку, а вечерами, перед сном, мама укладывала сына в постель и пела ему колыбельные песенки. Она очень хорошо пела, и мальчик даже старался подольше не засыпать, чтобы еще послушать маму.

А потом случилось так, что папа полюбил другую женщину. Сначала он просто пропадал где-то вечерами, а мама плакала. Потом папа и вовсе куда-то исчез. Мама продолжала плакать. Перестала причесываться и красиво одеваться. Иногда не ходила на работу, а целый день лежала и смотрела в потолок. У нее пропал голос, и она больше не пела сыну колыбельных. А мальчик все думал, почему ушел папа и что он, мальчик, сделал неправильно, – может, много баловался и был недостаточно хорошим. Ведь папа не мог просто так его разлюбить и пропасть.

Потом папа стал иногда приходить – ненадолго. Он разговаривал с мамой на кухне, и они ругались. Он оставлял на столе деньги, подходил к сыну, растрепывал ему волосы, совал в руки машинку и исчезал снова.

Когда пришла пора мальчику идти в школу, ему купили синюю форму и портфель. Мальчик даже не знал, кто это все купил – мама или папа. Просто однажды эти вещи появились в доме. В портфеле лежали тетрадки и пенал с ручками и карандашами, а форма была ему велика.

Первого сентября он пошел в школу один. Папы не было, а мама просто не встала с кровати. Все другие дети явились на линейку с цветами, а у него не было даже завалящего букетика. Он сорвал на школьном дворе мальву и подарил учительнице, а учительница его за это отругала.

Свой первый школьный костюм мальчик носил до пятого класса. Рос мальчик медленно и все-таки к одиннадцати годам из этого костюма вырос.

А теперь представь этого мальчика. Он в рубашке с чужого плеча, которую ему принесла добрая соседка, из слишком коротких штанин у него торчат тоненькие ножки в заштопанных носках, на нем тесный пиджак с куцыми рукавами. Он дурно подстрижен, у него обкусанные ногти. Он плохо питается, плохо учится, плохо бегает и прыгает, и все знают, что мама у него нездорова, и большинству одноклассников слишком больно его жалеть, поэтому они предпочитают над ним смеяться. Толкать, подставлять подножки, отбирать вещи. В столовой выливать в его портфель недопитый компот. Прикреплять ему на спину забавные надписи.

Скажи, пожалуйста, что ты к нему чувствуешь?

– Я хочу с ним познакомиться и помочь ему, – шепчет Талия, стараясь не заплакать.

Ясмин невесело смеется.

– Милая ты моя добрая девочка, – говорит она. – Ты с ним знакома. Только он уже вырос, пиджаки носит по размеру и зовут его Константин Моисеевич Бессмертных.

Талия вытаращивает свои невозможно синие глаза.

– Не может такого быть, – мотает она головой. – Вы откуда все это знаете?

– Когда его впервые привели ко мне, – не отвечая, продолжает Ясмин, – ему было, как и тебе сейчас, семнадцать лет. Он уже умел делать такие вещи, какие большинству моих учеников и во сне не снились, и его дар буквально просвечивал сквозь его кожу. И он очень нуждался в помощи – не меньше, чем тот бедный мальчик, которого я тебе сейчас обрисовала. Я смотрела на него и видела маленького, очень несчастного ребенка, который если что и усвоил из своего детства, то разве что простую и грубую истину: хочешь, чтобы тебя не обижали, – будь самым сильным.

– Но сейчас-то он точно в помощи не нуждается, – уверенно говорит Талия.

– Сейчас – может, больше, чем когда-либо.

– В нем нет и следа от того мальчика!

– Очень даже есть.

– Знаете что, – вспыхивает Талия. – Я никому не рассказывала, мне было неловко, но вам расскажу – вот прямо сейчас, раз уж вы заговорили про униженных и оскорбленных. Когда я к вам начала ходить на занятия…

– Он тоже стал появляться на каждом семинаре, помню, – усмехается Ясмин. – Хотя к тому времени уже сто лет как перестал их посещать.

– Да, и после все подходил ко мне, хотел… хотел…

– Тебя, – подсказывает Ясмин.

– Он откуда-то знал, что я люблю, что мне нравится. Что мне интересно. Только я не хотела с ним… вообще не хотела с ним иметь дело. Он был какой-то жуткий. И один раз я прямо так и высказала ему всё – что я ни при каких обстоятельствах никуда с ним не пойду и даже разговаривать мне с ним неприятно и смотреть на него. А он только улыбнулся и ушел. На следующем занятии его не было, и я обрадовалась, так легко стало на душе, как будто наступил праздник. А когда все закончилось, я вышла на улицу, прошла буквально несколько шагов, споткнулась на ровном месте и упала. Попробовала встать и не смогла. Очень болела щиколотка, как будто в нее вставили раскаленную спицу. Я села на землю, достала мобильник – а он почему-то выключен и не включается никак, хотя был заряжен. Сижу и думаю: и что мне теперь делать? Идти не могу, нога болит страшно, и, как назло, на улице никого.

– Тут-то он и появился, – понимающе кивает Ясмин.

– Так вы знали?!

– Просто предположила. Продолжай.

– Очень это было странно: только что с семинара вместе со мной вышла куча народа, и вдруг я одна на улице в центре города, сижу на асфальте, телефон не работает и помощи ждать неоткуда. И тут как в старых фильмах про суперменов: выходит из темноты Константин Моисеевич, сзади него развевается черный плащ, как пиратский парус, о боги, говорит, что с вами, вам нехорошо, дайте я помогу. Садится прямо на асфальт в своих пижонских брюках, берет мою ногу, чуть сжимает, и она тут же перестает болеть. Потом дергает стопу на себя – ну всё, говорит, вставайте, готово. И я встаю, как будто и не падала, и нога совсем не болит. Смотрю на него – а он бледный как смерть, глаза как будто провалились, зеленые, и капельки пота на лбу. И так тяжело дышит, как будто пробежал стометровку. И у меня как вырвется: чем же вас отблагодарить? А он: хотите сделать мне приятное – примите мое приглашение на свидание, только один раз.

– И что было дальше? – хрипло спрашивает Ясмин.

– И я не смогла ему отказать, просто язык не повернулся. Нет, не подумайте, ничего такого, мы просто поужинали, а потом он отвез меня домой, и всё. Расспрашивал о моей работе в детском доме. Само благородство. Но когда я дома ночью думала обо всем этом, меня как током ударило: а что если он как-то это подстроил – и пустую улицу, и мой вывих, и сломанный телефон, и мое согласие? Ведь чтобы я упала на ровном месте – со мной такого вообще никогда не случалось, я же ходячая удача! Вдруг это его работа?

– Несомненно, – раздраженно дергает плечом Ясмин. – И прямо у меня под носом, Макиавелли чертов. Это еще что, знала бы ты, что он мне устроил семь лет назад. Он, понятно, в учениках уже не ходил, но на огонек иногда заглядывал, этакий, знаешь, почтительный племянник, не забывающий старую тетушку. И отношения у нас были прекрасные. Да что там, я гордилась им. Гордилась, что помогла ему найти себя и перестать промышлять всякими гнусностями – увы, люди вроде нас часто начинают именно с этого. Что был такой озлобленный на весь мир мальчик, а стал гениальный врач, медицинское светило. Целитель. Моя заслуга, ура! И вдруг я начала замечать что-то странное среди своего окружения. Даже, скорее, чувствовать, что люди, с которыми я общаюсь, занимаются каким-то нечистыми делами у меня за спиной. Стала дознаваться… Ну, в общем, не буду тебя нагружать подробностями. Если в общих чертах, то было вот что: мой замечательный протеже Костик, используя свои многочисленные таланты, загонял людей в трудное положение – таким, разумеется, образом, чтобы они на него не подумали. Потом с помпой вызволял их из трудностей – это уже напоказ. Вроде как спустился ангел с небес и решил все проблемы. И так всё поворачивал, что в итоге те, кому он вроде как помог, были ему должны. И брал с них дань, используя в своих целях уже их способности. И поверь мне, он такие дела проворачивал, что у меня, когда я о них узнавала, волосы дыбом вставали. То, что он сделал с тобой, – это для него так, шалость. Все равно как для взломщика-рецидивиста походя стащить плохо лежащий пятачок. Он тебя бережет.

– И вы не остановили его? – ужасается Талия.

– Пыталась, а как же. Мне как-то не очень, знаешь ли, понравилось, что у господина Бессмертных, чтоб ему, как говорится, повылазило, образовалась целая мафия. Но у меня мало что вышло. Во-первых, мой милый Костик уже набрал такую мощь, что мне попросту было с ним не справиться. Во-вторых, у него был его отряд должников. Против меня в открытую никто, конечно, не шел, но… В общем, с тех пор, как ты понимаешь, наши с ним отношения слегка испортились. А Юрек, как ты заметила, о нем вообще спокойно слышать не может.

– А при чем здесь Георгий Георгиевич?

– Да видишь ли, – Ясмин вздыхает, у нее голос очень измученной женщины. – Я даже не то чтобы ему пожаловалась… Просто честно ответила на вопрос, как идут дела. Он и ринулся разбираться. Я до сих пор до конца не знаю, что между ними произошло, но, видимо, столкнулись не на шутку. Гром гремел, земля тряслась. Юрек с тех пор при упоминании Костика пускает дым из ноздрей и дышит огнем.

– И вы еще говорите, что в этом вашем Бессмертных осталась частичка того мальчика!

– Ты не поняла, – Ясмин покачивает головой. – Он и есть тот мальчик. Всеми его поступками и руководит этот маленький, всеми обиженный ребенок. Который уверяет сам себя: будь самым сильным, самым успешным, самым богатым, и тебя больше никто не обидит.

– Я никогда, наверное, этого не пойму, – говорит Талия.

– Может, и не поймешь, – отвечает Ясмин. – Но мне было бы приятно, если бы ты попыталась.

– Вы что, считаете, что я могла бы с ним…

– Ни боже мой! – пугается Ясмин и машет руками. – Даже не думай никогда об этом! Фу, гадость какая, даже представлять не хочу.

– А что же вы мне его так нахваливаете, как будто сватаете?

– Девочка, – устало отвечает Ясмин. – Тебе очень не идет, когда ты говоришь глупости. Давай лучше уберем со стола и прогуляемся, пока не стемнело.