Я иду с лекций домой. Ну как домой – в общагу. Я зарываюсь кроссовками в сухие листья, пинаю их, они взлетают темно-желтыми фонтанчиками. Прохладно, моросит дождик. Я подставляю ему лицо.

Мои сокурсники идут группкой поодаль и не смотрят в мою сторону. Они и на лекциях меня не особо замечают. Я есть, и меня вроде как нет. Меня это более чем устраивает.

Мои портреты украшают газеты и столбы. Я знаю, что Малика ищет меня, чтобы расправиться со мной. После смерти отца она устроила целое представление, каким-то чудом убедив представителей власти, что это из-за меня он умер. Что якобы я пробралась в клинику и отравила его. Мало того – что я украла у нее какие-то драгоценности. Меня ищет полиция, обо мне пишет пресса, из-за меня разгораются виртуальные драки в сети. Вика, моя школьная подружка, даже выступила в одном популярном ток-шоу и горестно призналась ведущему, что, будучи ужасно обманутой, помогла бежать такой преступнице, как я, и теперь у нее на душе неспокойно. После чего другие участницы программы начали, словно обезумевшие куры, клевать Вику за отсутствие чутья на дурных людей.

Меня это не беспокоит. Мне нечего бояться, что меня найдут, потому что я уже не я. Ни один человек теперь не может меня узнать.

Перед тем как выпустить меня в большой мир, Ясмин несколько ночей надо мной колдовала. Почему-то все эти процедуры нужно было делать именно ночью – какие-то притирания, отвары, дурно пахнущие настои трав. Ей, в отличие от меня, нужен был сон, поэтому к исходу последней ночи у Ясмин ввалились щеки, появились под глазами черные круги, а сами глаза начали нездорово блестеть. Самое интересное, что почти то же самое произошло со мной. Лицо у меня потемнело, скулы заострились, как у голодающей, а черты лица словно оплыли, будто я была из воска и меня подержали над свечкой. Когда я увидела себя такую в зеркале, то закричала и отшатнулась.

Еще она вручила мне старомодную шелковую комбинацию. Не потому, что мне нечего было носить, хотя я и вправду взяла из дома очень мало вещей, а, как ни странно это прозвучит, в качестве маскировки. Я плохо слушала, когда она объясняла, и мало что поняла. Было лишь ясно, что пока я эту вещь ношу под одеждой, всем будет казаться, что фигура у меня как мешок с картошкой. А Георгий Георгиевич дал мне поддельные документы с фотографией новой меня.

Ясмин еще сказала очень странную фразу: «Когда все устроится, это пройдет само собой». Я не стала уточнять, было не до того.

Мне было очень неловко принимать от них все это. После того как я устроила в доме Ясмин и Георгия Георгиевича форменную истерику, кидаясь всем, что попадало мне под руку, в Константина Моисеевича, они вообще, как мне кажется, имели право меня тут же выставить. Приютили сиротку, а она оказалась бешеной собакой, вот прекрасно. Хорошо еще, что Ясмин сразу увела Аленушку, а то бы она, чего доброго, снова перестала бы разговаривать от страха. Я кричала, плакала, кидалась посудой, а этот, как его называет Георгий Георгиевич, Здыхлик Бессмяротный стоял по стойке смирно и даже не пытался оправдаться. Может, и не мог. А может, не хотел. Может, и вправду это не он убил отца по указке Малики. Может, и вправду он хотел его спасти. Ясмин считает, что так и есть, а Георгий Георгиевич не верит.

Так или иначе, я рада, что теперь живу самостоятельно. Я подала документы в медвуз, поселилась в общежитии как абитуриент, поступила учиться. Я сдавала экзамены, ощущая себя каким-то автоматом по выдаче знаний, я лежала ночами на жесткой койке, стараясь плакать так тихо, чтобы не разбудить соседок по комнате, наутро шла на общую кухню готовить завтрак. Я помогала соседкам готовиться к экзаменам. Они быстро поняли, что в этом от меня есть толк, но дружить со мной не спешили – очень уж я была страшненькая и к тому же не вступала в разговоры, не ходила с ними гулять, не сидела допоздна за чашкой чая, а то и чего покрепче. Не обсуждала с ними мальчиков. В общем, прекрасно вписывалась в образ уродливой зубрилки, которой ничего, кроме учебы, не интересно. Ни дружба, ни любовь – ничего.

Я легко поступила, да и учиться мне легко – все как всегда, тут ничего нового. Я живу в общаге, ем в студенческой столовой. Деньги пока есть, трачу я экономно.

У меня нет друзей, мне не с кем поговорить о том, что мои родители умерли и я совсем одна.

Я иду, пиная ногами сухие листья, и вдруг чувствую, что на меня кто-то смотрит. Это ненормально, люди обычно отводят от меня взгляд. Я поднимаю глаза. Я вздрагиваю.

Это же его я тогда видела на станции в том маленьком городке!

Он уже не босиком – да и странно было бы, осень все-таки. Вполне прилично одет – ни спортивных штанов, ни жилетки на голое тело. За спиной небольшой рюкзак. Глаза все такие же удивительно-звездные. Я его узнала, и не удивительно – он мне все время вспоминается, но ведь он-то, он ни за что не должен меня сейчас узнавать! Я же выгляжу, спасибо Ясмин, как полусгнивший труп! Зачем он стоит и смотрит на меня, как на картину в музее?

– Вот я тебя и нашел, – говорит он. И улыбается.

– Я тебя не знаю.

– Ай, мама, как некрасиво врать! А кто слушал мой дудук в электричке и краснел как свекла? Кто гонялся за прыщавым грабителем по пересеченной местности, как лев за молодой серной?

– Я правда не знаю, кто ты.

– Алик.

– Та… Тая.

– Ну вот и знакомы.

– Хорошо, но как ты меня узнал? Никто не узнает.

– А, ты про это? – он медленно проводит ладонью по моей щеке. – Обычная маскировка, что, я сам, думаешь, так не умею? Ты имела счастье лицезреть меня в костюме туземного оборвыша и о чем-то еще спрашиваешь?

– Но никто, кроме тебя…

– Они просто не смотрят в твои глаза.

Мне тоже хочется провести рукой по его щеке, но я сдерживаюсь.

Как же с ним хорошо. Я могу ему рассказать обо всем. Ну, почти обо всем – кое во что он просто не поверит. Я и рассказываю. А он слушает. Его рассказы не менее удивительны, чем мои. Как говорила в подобных случаях Клуша, если про такое книгу написать, все подумают: наврали. Как мне жаль его мать и отца. Как я хочу вернуть ему родину. Как я хочу отдать ему все, что у меня есть, хотя у меня ничего и нет. Кожу бы с себя сняла, только бы ему было хорошо.

Он провожает меня до общаги. Я не хочу с ним расставаться, и он это видит. Говорит, что ему надо упражняться, достает свой удивительный инструмент и играет, играет, а я плачу.

Мы обнимаемся.

– Мы еще увидимся? – спрашиваю я.

– Я никуда не денусь, – говорит он.