Въ южномъ городѣ весна быстро перешла въ лѣто. Солнце въ продолженіи дня немилосердно накаляло мостовыя, стѣны и крыши домовъ, а по вечерамъ изъ всего этого исходилъ жаръ, который не смягчался даже влажной прохладой, посылаемой моремъ.

Было душно и казалось, что міровое пространство вмѣщаетъ въ себѣ недостаточно воздуха для того, чтобы люди могли дышать.

Зигзаговь совершилъ уже свое, какъ онъ называлъ, богемское переселеніе на дачу. Онъ дѣлалъ это совершенно особеннымъ образомъ.

Верстахъ въ двадцати отъ города, на берегу моря, гдѣ мирно расположилась нѣмецкая, впрочемъ, почти уже совершенно обрусѣвшая колонія, онъ у простого поселянина нанималъ одну маленькую комнату.

Онъ не жилъ здѣсь, а оставался въ городѣ, такъ какъ ему надо было каждый день бывать въ редакціи. Но когда становилось не въ моготу, онъ забирался сюда на нѣсколько дней, отказывался отъ всѣхъ знакомствъ и связей.

Здѣсь не было ни дачниковъ, ни музыки, сюда даже не доходилъ трамвай, такъ что приходилось верстъ шесть доѣзжать на мужицкой телѣгѣ. И онъ наслаждался полнымъ одиночествомъ, въ которомъ иногда ощущалъ неодолимую потребность.

Какъ то однажды, собираясь отправиться въ свою колонію, онъ зашелъ къ Натальѣ Валентиновнѣ. Это были передъ вечеромъ. Окна квартиры были открыты и тѣмъ не менѣе въ комнатѣ стояла духота. Онъ засталъ ее блѣдной, съ утомленнымъ лицомъ.

— Что это съ вами? Вы нездоровы? спросилъ онъ.

— Нѣтъ, просто страдаю отъ жары и духоты…

— Вы поступаете съ собой безсовѣстно… Почему вы не переѣхали на дачу? Вѣдь вы каждый годъ живали у моря.

Наталья Валентиновна на это ни отвѣтила. Но Зигзаговъ самъ отвѣтилъ за нее.

— Ну, да, я знаю: Вы съ минуту на минуту ждете приглашенія. Но, очевидно, Левъ Александровичъ и самъ не очень-то убѣжденъ въ своей прочности, если такъ долго не зоветъ васъ.

— Нѣтъ, онъ совершенно убѣжденъ въ ней. Въ его письмахъ нѣтъ ни какихъ колебаній.

— Ага. Тѣмъ хуже.

— Оставимъ это, Максимъ Павловичъ. Мы въ этомъ никогда не сойдемся.

— Вы увѣрены, что никогда? Знаете-ли, я очень хотѣлъ бы этого для васъ…

— Не говорите загадками.

— А вы не раздражайтесь, ибо въ вашемъ настроеніи виноватъ не я, а жара и духота нашего города. А вотъ я за славой не гонюсь и ѣду на цѣлую недѣлю къ моимъ благочестивымъ нѣмцамъ. Право же, я тамъ дѣйствительно отдыхаю. Нѣмецъ — самое счастливое существо на земномъ шарѣ. И знаете-ли, почему? Потому, что онъ обладаетъ способностью всей душой, всѣмъ своимъ умомъ и сердцемъ отдаваться тому маленькому корыту, изъ котораго онъ ѣстъ и пьетъ. Онъ обработываетъ кусокъ земли и никакихъ фантазій не допускаетъ. Поэтому онъ отлично обработываетъ его. Нашъ мужикъ, — ужъ на что невеликъ его умственный кругозоръ, — онъ пашетъ землю, а самъ смотритъ на небо и думаетъ о томъ, гдѣ земля сходится съ небомъ и мечтаетъ, что недурно бы туда какъ нибудь добраться и заглянуть, что дѣлается на небѣ, и оттого онъ плохо пашетъ. А какое тамъ тихое море, совсѣмъ не то, что здѣсь. Нѣмецъ и его упорядочилъ, сдѣлалъ его спокойнымъ.

— Какимъ это образомъ?

— А очень просто: вбилъ какія-то грошевыя сваи домашняго производства и усмирилъ. Здѣсь у насъ купаться невозможно, волна захлестываетъ тебя съ головой, а тамъ — какъ въ прудѣ. Отдыхаю я тамъ удивительно. Долго этого счастья, конечно, не вынесъ бы, а пожить недѣльку — другую отрадно. Знаете что, Наталья Валентиновна, соблазнитесь-ка, переѣзжайте туда хоть на недѣльку, пока получите извѣстіе. У моего сосѣда есть маленькая комнатка. Будемъ сосѣдями. Вася будетъ купаться со мной. Вѣдь, это же ужасно… Посмотрите, какъ онъ извелся, похудѣлъ… Чему это можетъ помѣшать? Ничего не надо съ собой: двѣ-три перемѣны бѣлья, вотъ и все. Даже подушки тамъ есть. У нѣмцевъ всегда много подушекъ.

Эта мысль рѣшительно понравилась Натальѣ Валентиновнѣ. Переѣздъ на дачу всегда былъ сопряженъ съ сложными сборами. Приходилось даже мебель перевозить, потому что около города дачи сдавались пустыя. Это-то и удержало Наталью Валентиновну отъ дачи.

Но такъ, какъ предлагалъ Зигзаговъ, было легко, при томъ она не будетъ тамъ одна. Зигзаговъ будетъ постоянно съ нею.

И она не долго обсуждала этотъ вопросъ, а сразу согласилась. Въ самомъ дѣлѣ, для Васи это было необходимо. Сидѣнье въ городѣ плохо отражалось на его аппетитѣ и снѣ.

— И сегодня-же? съ ликующимъ лицомъ спрашивалъ Зигзаговъ.

— А вдругъ не окажется комнаты?

— Ручаюсь. А если не окажется, свою вамъ уступлю, а самъ пойду спать въ солому. У нѣмцевъ солома чистая, мягкая. Ему земля родитъ ее, точно по особому заказу. Вотъ часикъ пройдетъ — чемоданы подъ мышки и маршъ. Чудное будетъ путешествіе. Я съѣзжу къ себѣ за своимъ узелкомъ. Только ужь это будетъ безъ обмана?

— Поѣзжайте, поѣзжайте… Ужь я рѣшилась.

И Максимъ Павловичъ уже поднялся, чтобъ итти, но въ это время раздался нетерпѣливый звонокъ и въ квартиру влетѣлъ Корещенскій. Видъ у него былъ взволнованный.

— Что такое случилось со статистикой, — спросилъ Зигзаговъ:- скончалась она, что-ли?

— Погодите, дайте отдохнутъ. Вотъ читайте, — сказалъ Корещенскій, сильно запыхавшійся, когда бѣжалъ вверхъ по лѣстницѣ.

Это была телеграмма отъ Льва Александровича. Тамъ было сказано:- «пріѣзжайте немедленно. Все устроено».

— Вотъ что! — сказалъ Максимъ Павловичъ, который, впрочемъ, уже зналъ о возможности этого приглашенія. Онъ, разумѣется, былъ противъ, но ему ужъ надоѣло протестовать. Послѣднее время онъ по всѣмъ этимъ вопросамъ молчалъ.

— Но вы такъ взволнованы, какъ будто это для васъ неожиданность.

— Нѣтъ, я, конечно, ожидалъ. Но слишкомъ ужь это капитальный шагъ… Вѣдь, въ сущности, этимъ я зачеркиваю прежняго себя

— Зачеркиваете худое для лучшаго, неправда-ли? съ легкимъ сарказмомъ замѣтилъ Зигзаговъ.

— Я такъ думаю, но, признаться, увѣренности во мнѣ нѣтъ, — сказалъ Корещенскій.

— А межъ тѣмъ немедленно… Значитъ, поѣдете безъ увѣренности?

— Вамъ, Алексѣй Алексѣевичъ, не слѣдуетъ объ этомъ говорить съ Максимомъ Павловичемъ, — замѣтила Наталья Валентиновна. — Когда подымаются эти вопросы, онъ начинаетъ выдѣлятъ ядъ… Когда же вы выѣзжаете, Алексѣй Алексѣевичъ?

— Да вѣдь немедленно… Вы знаете, что я въ сущности рвусь куда-нибудь уѣхать… Мнѣ до изнеможенія надоѣла моя семейная ноша.

— Xa, xa, ха, — разсмѣялся Зигзаговъ. — Вотъ человѣкъ, котораго неудачная семейная жизнь дѣлаетъ государственнымъ мужемъ. Кажется, это будетъ первый случай.

Въ Корещенскомъ замѣчалось какое-то странное смущеніе. Онъ ни грустилъ, ни радовался. Телеграмма произвела на него такое впечатлѣніе, какъ будто онъ еще до сихъ поръ не былъ увѣренъ въ томъ, что сдѣлаетъ этотъ шагъ.

И при Зигзаговѣ онъ больше отмалчивался. Когда же Максимъ Павловичъ уѣхалъ за своимъ чемоданомъ, языкъ его развязался.

— Голубушка, Наталья Валентиновна, вотъ какія времена пришли! сказалъ онъ. — Получилъ я эту телеграмму, а ей-ей въ сущности не убѣжденъ, что это будетъ хорошо.

— Почему, почему, Алексѣй Алексѣевичъ?

— Да трудно сказать, почему. Вѣдь тамъ, голубушка, все основано на разныхъ пріемахъ да фигурахъ. А я человѣкъ дикій, я ничего этого не умѣю. Мнѣ кажется, что я тамъ буду просто невозможенъ.

— Алексѣй Алексѣевичъ, вы вѣрите въ Льва Александровича, въ его умъ, проницательность, умѣніе освоиться со всякимъ новымъ положеніемъ?

— Да, конечно, конечно.

— Ну, такъ положитесь на него. Онъ никогда не возьметъ на себя отвѣтственности, которой не могъ бы оправдать. Онъ знаетъ васъ, знаетъ, что вы покидаете, и если все-таки рѣшается звать, значитъ увѣренъ, что вы нужны и будете полезны… А ему лично — я знаю — ему вы очень нужны. Въ каждомъ письмѣ онъ говоритъ объ этомъ. Вѣдь вы подумайте, онъ тамъ совершенно одинъ. Поддержка Ножанскаго… Ахъ, это такая палка о двухъ концахъ. Онъ мнѣ жаловался на это. Онъ пишетъ, что Ножанскій поддерживаетъ его съ такимъ видомъ, какъ будто въ душѣ хочетъ спихнутъ его въ пропасть. Ну, такъ если бы вы даже не вѣрили въ самое дѣло, то изъ дружбы къ нему поѣзжайте. Просто поддержатъ его. Вотъ я покажу вамъ одно письмо, гдѣ онъ пишетъ о васъ. Читайте, — сказала она, отыскавъ письмо и показывая ему нѣсколько строкъ.

«Если онъ боится, что можетъ свалиться, такъ втолкуй ему пожалуйста, что мы въ такомъ случаѣ свалимся вмѣстѣ и ужъ вдвоемъ не пропадемъ».

— Ну, довольно, довольно… съ этой точки зрѣнія мнѣ возражать больше нечего. Завтра ѣду.

— Досадно, что проводить васъ я не могу.

— А развѣ это обязательно!

— Хотѣлось бы, но Максимъ Павловичъ соблазнилъ меня поѣхать на недѣлю въ его колонію. Я согласилась сдѣлать это отчасти для себя, а главнымъ образомъ для Васи. Такъ кланяйтесь тамъ и скажите, что относительно моего терпѣнія пусть не безпокоится.

Когда Зигзаговъ пріѣхалъ съ своимъ чемоданомъ, который впрочемъ онъ оставилъ внизу Корещенскій былъ уже твердъ. Наталья Валентиновна быстро собралась и они уѣхали. Передъ отъѣздомъ она распорядилась, чтобы письма пересылали ей почтой, а если будетъ телеграмма, то привезли бы съ нарочнымъ.

Это было очень веселое путешествіе, которое больше всѣхъ доставило наслажденія Васѣ. Онъ рвался на воздухъ, на просторъ, къ морю, къ которому привыкъ и любилъ. Трамвай былъ хорошо знакомъ ему, такъ какъ по немъ онъ ѣздилъ каждое лѣто. Но когда затѣмъ пришлось пересѣсть въ крестьянскую телѣгу, восторгу его не было предѣловъ. Это удовольствіе онъ испытывалъ въ первый разъ.

И Наталья Валентиновна была очень довольна тѣмъ, что согласилась на предложеніе Зигзагова.

Комната сейчасъ же нашлась, она была очень мала, но ею пользовались только, чтобы спать въ ней, остальное время проводили на воздухѣ.

Цѣлые пять дней наслаждались они тихой жизнью, въ колоніи, а на шестой утромъ пріѣхала горничная Натальи Валентиновны и привезла телеграмму.

Она была отъ Льва Александровича, который сообщалъ: «все готово, выѣзжай, жду нетерпѣливо».

Телеграмма эта странно взволновала Наталью Валентиновну. Все это было давно рѣшено, и она какъ бы привыкла къ мысли, что это произойдетъ еще не скоро.

Правда, все у нея было приготовлено. Были сдѣланы распоряженія относительно мебели. Главныя, болѣе крупныя вещи изъ одежды, были уложены. Оставалась только мелочь. Сборовъ было дня на два.

Она послала за Максимомъ Павловичемъ, тотъ сейчасъ же пришелъ.

— Аминь, — сказала ему Наталья Валентиновна. — Вотъ телеграмма, читайте. — Максимъ Павловичъ прочиталъ и вдругъ загрустилъ.

— Знаете, если говорить правду, такъ это даже несправедливо. Я человѣкъ убійственно одинокій. И мнѣ было хорошо съ вами и вотъ я теряю васъ. Это я наказанъ и знаю, за что. За то, что пристроилъ себя въ чужомъ гнѣздѣ.

— Вамъ надобно свить свое, Максимъ Павловичъ.

— Не умѣю. Вотъ птицъ небесныхъ ставятъ намъ въ примѣръ безпечности. Но все же имъ далеко до меня. У нихъ у всѣхъ есть гнѣзда, а у меня… Нѣтъ, этого я никогда не съумѣю сдѣлать. Значитъ, везти васъ обратно?

— Да, ужъ придется… Вы должны отдать намъ послѣднія почести.

— Вы говорите о себѣ, какъ о покойникѣ, и это для меня звучитъ слишкомъ печально… Впрочемъ, простите, я не хочу настраивать васъ на похоронный ладъ. Просто ѣдемъ. Укладывайтесь.

Къ вечеру этого дня они были уже въ городѣ. Наталья Валентиновна принялась спѣшно укладываться. Она почему то не хотѣла лишаться своей обстановки. Рѣшительно никакихъ причинъ для этого не было, а просто ей казалось, что для этого потребуется много времени, поэтому она распорядилась, чтобы все было отправлено въ складъ.

Передъ тѣмъ, какъ уѣхать, она вдругъ вспомнила, что въ городѣ у нея есть мужъ, который имѣетъ права на Васю. Но докторъ Мигурскій уже больше двухъ лѣтъ не добивался свиданія съ мальчикомъ. Кажется, у него завелась другая постоянная семья и даже были дѣти.

Сперва у нея была мысль, передъ самымъ отъѣздомъ опустить въ почтовый ящикъ письмо съ извѣщеніемъ о переѣздѣ въ Петербургъ. Но затѣмъ она перемѣнила рѣшеніе. Зачѣмъ наводитъ его на ложную мысль, будто она такъ или иначе считается съ нимъ? Она рѣшиласъ уѣхать, не извѣстивъ его.

И вотъ опять проводы, но на этотъ разъ немноголюдные и грустные. Корещенскаго уже не было. Онъ уѣхалъ на другой день послѣ полученія телеграммы. Провожали ихъ Зигзаговъ, Володя и еще двое друзей.

Вася ничего не понималъ, но прыгалъ отъ радости: ему обѣщали какое-то большое путешествіе, а это было для него ново.

Володя, который уже кончилъ свои экзамены, и былъ теперь полноправнымъ гражданиномъ, обѣщалъ пріѣхать въ Петербургъ. А Зигзаговъ смотрѣлъ на нее грустными глазами.

— Знаете, — говорилъ онъ, — лѣто еще кой-какъ проведу, а наступитъ зима, и я съ горя возьму да и закачусь въ мѣста не столь отдаленныя.

— Добровольно? — спросилъ Володя.

— Ну, за недобровольностью дѣло не станетъ.

— Нѣтъ, мы васъ выручимъ, — сказала Наталья Валентиновна. — Или вы даже и въ это не вѣрите?

— На это я вамъ не отвѣчу, чтобы не огорчить васъ.

И поѣздъ отошелъ; друзья скоро скрылись. Наталья Валентиновна путешествовала съ удобствами. Большія связи Льва Александровича въ городѣ помогли ей отлично устроиться. Ей предложили большое купе до самого Петербурга и время прошло незамѣтно.

Съ полпути она послала телеграмму Льву Александровичу. И вотъ наступило утро того дня, когда поѣздъ приближался къ Петербургу.

Левъ Александровичъ былъ на вокзалѣ и, что ее удивило, такъ это то, что, когда поѣздъ остановился и она оглядѣла встрѣчавшую публику, первая, кого она замѣтила, была Лизавета Александровна.

— Какъ? И она? — мысленно спросила себя Наталья Валентиновна.

Да, и она. Не только пріѣхала на вокзалъ, а и привѣтливо улыбалась, стараясь всячески выразить ласковость, но достигая этого въ весьма малой степени.

Никто этого отъ нея не требовалъ. Левъ Александровичъ ни однимъ словомъ не намекнулъ на это. Онъ только вечеромъ сообщилъ ей о телеграммѣ.

Но Лизавета Александровна не признавала полумѣръ. Она пережила это и прочувствовала и уже смотрѣла на это, какъ на печальную неизбѣжность. Надо было согласиться съ тѣмъ, что было желаніемъ Льва. А разъ это было такъ, ужъ надо согласиться вполнѣ, чтобы не было никакихъ недомолвокъ и недоразумѣній.

И вотъ она, спрятавъ глубоко въ сердцѣ свои истинныя чувства, совершила и этотъ подвигъ и сама вызвалась ѣхать на вокзалъ, — вела себя, какъ добрая хозяйка, которая рада пріѣзду родственницы.

Левъ Александровичъ въ душѣ былъ благодаренъ ей за это. Онъ именно боялся, какъ бы несогласное отношеніе Лизы не явилось мрачнымъ пятномъ на свѣтломъ фонѣ пріѣзда Натальи Валентиновны.

Съ вокзала ее повезли прямо въ казенную квартиру, которая была обставлена великолѣпно. Напрасно Лизавета Александровна сомнѣвалась въ томъ, что Левъ Александровичъ съумѣетъ выбрать и заказать обстановку. Квартира была обставлена такъ, что въ ней жить было весело и пріятно.

И началась въ ней новая жизнь, совсѣмъ не похожая на ту, какую эти люди вели прежде. Она была новая для каждаго, кто жилъ теперь въ этомъ домѣ.

Она не походила на скучную размѣренную жизнь брата и сестры Балтовыхъ, въ южномъ городѣ, въ большой квартирѣ, гдѣ было столько ненужныхъ комнатъ. Она не походила на жизнь Лизаветы Александровны, царившей тамъ въ хозяйствѣ безконтрольно съ своими вкусами.

И еще меньше походила она на жизнь Натальи Валентиновны въ маленькой квартиркѣ, гдѣ всего было въ обрѣзъ — и мѣста и воздуха и жизненныхъ благъ, гдѣ она, въ качествѣ хозяйки, принимала каждый вечеръ близкихъ друзей своихъ.

Но, можетъ быть, больше всѣхъ нашелъ новаго для себя Вася. Вдругъ все какъ будто разрослось, раздалось въ стороны, расцвѣло и разукрасилось.

Квартира стала большой — съ высокими стѣнами, съ большими зеркальными окнами, въ ней такая красивая обстановка, такъ пріятно ходить по мягкимъ коврамъ.

И Левъ Александровичъ, который пріѣзжалъ къ нимъ въ гости, какъ и другіе, вдругъ оказывается хозяиномъ, близкимъ ему человѣкомъ, какъ будто отцомъ.

Онъ не вникалъ въ сущность этой перемѣны, но ему она была пріятна. И главное, видѣлъ онъ, что у матери его лицо довольное и глаза такіе веселые, какихъ никогда еще у нея не бывало.

Но они не долго оставались въ городѣ. Скоро жизнь въ Петербургѣ стала непріятна. Они взяли дачу на островахъ съ большимъ паркомъ и переѣхали туда.

Левъ Александровичъ каждый день ѣздилъ оттуда на службу, а по вечерамъ они катались въ экипажѣ среди зелени острововъ.

Лѣто прошло незамѣтно. Наступилъ сентябрь. Опять переѣхали въ городъ и начался сезонъ, въ сущности первый сезонъ для этой формы жизни, которая была новой для нихъ всѣхъ.