Рэймидж шел по дорожке из серебристой пены. Невысокие волны стройными рядами неспешно катились к берегу и негромко обрушивались на песок пляжа, разлетаясь на мириады сверкающих в лунном свете брызг. Затем брызги снова соединялись и устремлялись назад, журча маленькими водопадами.

По кромке моря на песке валялись обломанные сучья деревьев, которые, судя по всему, в результате вызванного штормом подъема воды в какой-нибудь реке, вынесло в открытое море, чтобы спустя месяцы выбросить обратно на берег. Лишенные коры, потемневшие от солнца, отшлифованные песком, они выглядели словно кости некоего исполинского морского животного. Разделившие подобную судьбу ветви напоминали замысловатой формы фигурки из слоновой кости. Иногда встречались россыпи морских раковин, скорлупа которых похрустывала под ногами.

С матросами все должно быть в порядке: у них достаточно еды и воды, так что, при отсутствии денег и рома, а также вина и женщин, единственной опасностью для них оставалось быть замеченными французскими патрулями или местными жителями. Но это казалось маловероятным: macchia, то есть заросли кустарников, были малопривлекательны для большинства крестьян, а что до патрулей — да, город Орбетелло, расположенный между двумя перешейками, ведущими на полуостров Арджентарио, находился поблизости. Однако главная дорога, знаменитая Via Aurelia, по которой Цезарь возвращался в Рим, проходила милях в четырех-пяти от побережья, и представлялось весьма сомнительным, что французы станут патрулировать болота и дюны между Аврелиевой дорогой и морем.

Рэймидж был доволен, что взял с собой Джексона, потому что самая опасная часть их работы только начиналась, и теперь не оставалось никакой возможности уйти от наболевшего вопроса, терзавшего его уже в течение долгого времени.

Вопрос сам по себе был достаточно прост: как выяснить у местных жителей местонахождение беглецов, не раскрывая своих намерений? Если французы неподалеку, они наверняка пообещали вознаграждение всякому, кто даст ценную информацию или приведет пленников.

— Джексон, здесь может оказаться не одна хижина углежога…

— Я тоже подумал об этом, сэр.

— А мы не можем рисковать, обнаруживая кто мы или зачем мы здесь.

— Конечно, сэр.

— Так что нам остается выдать себя за французов.

— За французов, сэр? — в голосе Джексона не прозвучало ни намека на изумление или сомнение.

— Да, за французов — французских военных, разыскивающих тех же самых беглецов.

— Но позвольте, сэр, — Джексон старался подобрать слова, чтобы выразиться более вежливо, — вряд ли местные ребята станут разговорчивее, если решат, что мы лягушатники.

— Нет, зато легче будет определить, говорят они правду или нет. И что еще более важно, принимая нас за французов, не станут доносить на нас начальству.

— Может и так, сэр.

— Однако мы не очень похожи на поисковую партию, поэтому, когда я постучу в дверь, держись вне поля зрения, и шуми, как целый патруль!

— Есть, сэр. А как быть с вашей формой, сэр?

— Вряд ли они сумеют уловить разницу.

По мере того, как они шли по пляжу, Рэймидж начал чувствовать усталость. Из-за долгого пребывания на море земля под ним качалась, как под ногами у пьяного. Часы же пребывания в открытой шлюпке усилили этот эффект, так что, хотя пляж был абсолютно ровным, лейтенанту казалось, что ему приходится постоянно идти в гору. С течением времени это должно будет пройти, но сейчас, с учетом скопившейся усталости, он чувствовал, что силы покидают его, а голова начинает идти кругом. Да и перспектива поднимать среди ночи простых мирных жителей и допрашивать их не пробуждала в нем энтузиазма.

Он провел рукой по волосам, и, коснувшись спутанного клубка на затылке, выругался: рана, должно быть, открылась и немного кровоточила.

Как далеко они уже продвинулись? Обернувшись назад, он бросил взгляд на Башню. Меньше полумили. Чертовски неподходящее место для хижины углежога: из земли торчали лишь редкие лиственницы, сосны, пробковые дубы и падубы. Что ж, этим бедолагам выбирать особенно не приходится: здесь, за озером, не было ни плодородных полей, ни земель, удобных для виноградников и оливковых рощ. Оставалось только заниматься рыболовством, впрочем, пляж для этого был слишком открытым, или собирать дрова и жечь уголь.

Ярдах в тридцати впереди дюны подходили совсем близко к берегу, и заросли можжевельника обрывались почти у самого моря — хорошее место, чтобы свернуть внутрь материка, не оставляя подозрительных следов на песке.

За дюнами грунт во многих местах был зыбким, и им пришлось несколько раз делать крюк, чтобы обогнуть преграждающие путь озерца заболоченные озерца. Скоро они оказались в окружении кустарников высотой футов в восемь-десять, среди которых вкраплениями встречался пробковый дуб. Даже в свете луны Рэймидж различал гладкие красновато-коричневые стволы, с которых была содрана пробковая кора.

Вдруг он почувствовал, что Джексон тянет его за полу мундира.

— Дым, сэр, вы чуете? — спросил старшина, — древесный дым.

Рэймидж принюхался. Да, запах слабый, но явственный. Должно быть, они где-то совсем рядом с одной из тех напоминающих по форме эскимосское иглу торфяных печей, которые используют для изготовления древесного угля — ведь в воздухе не было ни ветерка, который мог бы принести запах дыма, не ощущалось даже обычного морского бриза.

Наклонившись, Рэймидж ослабил крепление метательного ножа с утяжеленным лезвием в чехле на ботинке, и вытащил кортик. Потом оба моряка осторожно двинулись дальше.

Три или четыре минуты спустя они оказались на краю небольшой опушки. В ее центре виднелся тусклый красный огонек, подсказывающий, где оставлена тлеть на ночь печь, накрытая целиком плотным слоем торфа, за исключением маленького отверстия в одной из сторон.

Джексон толкнул его локтем, указывая на что-то. За печью, на дальнем краю опушки, можно было различить смутные очертания маленькой хижины, сложенной из камня.

— Других домов не видно?

— Нет, сэр. Этот, похоже, единственный — под ветром от печи.

Хижина, бесспорно, располагалась под ветром для ночного бриза, но что-то в голосе Джексона привлекло внимание Рэймиджа, ведь, собственно говоря, в этой зоне не было преобладающих ветров.

— Почему ты так уверен?

— Когда дом расположен с подветра от печи, это значит, что ночью дым всегда обволакивает хижину. Отгоняет комаров.

— Откуда это тебе известно?

— Эх! — вздохнул Джексон, — все мое детство прошло в лесах.

— Сюда, — воскликнул Рэймидж, указывая направо. — Луна может выдать нас. Когда я постучу в дверь, обогни хижину и шуми, как взвод морских пехотинцев.

— О, сэр! — с шутливым возмущением простонал Джексон. Рэймидж усмехнулся: кто не знает о беззлобном презрении, которое питают настоящие моряки к морским пехотинцам и солдатам.

Лейтенант пригладил волосы, поправил чулки, стряхнул с брюк песок и подошел к двери. В правой руке он сжимал кортик. Джексон скрылся за хижиной.

Ну хорошо, подумал Рэймидж, посмотрим, что из этого выйдет, и заколотил в дверь кортиком. Выждав пару секунд, он крикнул по-французски: «Открывайте дверь! Открывайте дверь немедленно!»

Внутри заспанный голос разразился потоком ругательств.

— Кто там? — хрипло спросил кто-то на итальянском.

— Откройте дверь! — прорычал Рэймидж в ответ.

Через несколько секунд дверь скрипнула и приоткрылась.

— Кто здесь? — буркнул итальянец, неразличимый в темноте хижины.

Теперь самое время перейти на итальянский.

— Выйди-ка на лунный свет, ты, свинья. Прояви уважение к французскому офицеру. Дай-ка взглянуть на тебя.

Человек вышел, в это время из хижины донесся приглушенный женский голос: «Осторожно, Нино!» В этот миг из-за дома раздался шум. Джексон справился со своей задачей прекрасно: выкрикиваемые приказы и хруст сучьев создавали впечатление, что там находится целый взвод солдат.

Нино стоял в свете луны, прикрыв глаза ладонью как козырьком.

— Ну? — повысил голос Рэймидж.

— Да, ваша милость, — залепетал итальянец, используя самый высокий из известных ему титулов. — Чего желает ваша милость?

Рэймидж упер острие клинка ему в живот и грозно спросил:

— Где укрываются эти свиньи-аристократы?

Он внимательно наблюдал за Нино.

Ага, вот и реакция: плечи итальянца вздрогнули, словно того вдруг охватил неожиданный порыв ледяного ветра.

— Аристократы, ваша милость? Здесь нет никаких аристократов.

— Это мне известно. Зато ты знаешь, где они прячутся.

— Нет, нет, ваша милость. Клянусь мадонной, у нас нет никаких аристократов.

Внутри хижины в унисон с мужем молилась и рыдала женщина. Но Рэймидж подметил, что итальянец отрицает лишь тот факт, что кто-то прячется в хижине, явно избегая прямого утверждения, что не знает, где находятся аристократы.

— Сколько вас человек в семье? — спросил лейтенант.

— Семеро, ваша милость: моя мать-вдова, жена, четверо детей и брат.

— Ты желаешь всем им гибели, неблагодарная свинья?

— Нет, что вы, ваша светлость. В чем они провинились? — спросил он ошеломленно.

— Если через десять секунд ты не скажешь мне, где прячутся аристократы, то отправишься на встречу со своим покойным батюшкой, мадонной и всеми святыми, о которых тебе толковали ваши безмозглые священники!

Не помешает дать понять этим крестьянам, что люди Бонапарта, несмотря на их на красные колпаки свободы и разговоры о воле, являются атеистами.

Однако эффект, произведенный угрозой на крестьянина, оказался неожиданным: он выпрямился и твердо посмотрел в глаза Рэймиджу. Не обращая внимания на женщину, продолжавшую причитать в хижине, Нино спокойно заявил:

— В таком случае убейте меня — я ничего вам не скажу. — И замер, в ожидании, когда кортик Рэймиджа вонзится ему в живот.

А у этого парня есть чувство гордости, подумал Рэймидж. Если бы эти проклятые неженки-аристократы, тратящие (или, по крайней мере тратившие — до прихода Бонапарта) свою жизнь на балы, жеманство и досужую болтовню где-нибудь в Сиене или Флоренции, увидели бы, на какой подвиг готов ради них этот крестьянин, то, возможно, не стали бы так презирать своих контадини.

Этот человек был простым, храбрым и честным, но проявление двух последних качеств выдавало, что ему известно местонахождение беглецов. В адмиральских приказах речь шла об одной хижине углежога, из чего следовало, что она и есть единственная, так что почти наверняка это тот самый углежог, который ему нужен…Рэймидж решил попытать счастья.

Крестьянин все ждал, когда кортик вонзится ему в живот, поэтому Рэймидж отступил на шаг назад, как будто намереваясь выиграть пространство для размаха, а потом вдруг бросил кортик, вонзив его острием в землю. Прежде чем изумленный итальянец пришел в себя, Рэймидж, оставив кортик торчать в земле, схватил его за руку и втолкнул обратно в хижину, не забыв пригнуть голову перед низкой притолокой.

— Allora, Nino, siamo amici! — радостным тоном произнес он.

— Dio! Perche? Chi siete voi?

— Как так? Мы друзья, потому что я английский морской офицер, и прибыл сюда, чтобы спасти тех людей. Однако, Нино, прежде, чем мы пойдем к ним, неплохо было бы перехватить кусочек хлеба и глоток вина, поскольку мы проделали неблизкий путь и проголодались.

— Мы, сеньор?

Сработало: дружелюбный голос, просьба дать вина…

— Джексон, иди сюда, — позвал он по-английски, — и ответь мне на английском!

Черт возьми, как темно в хижине, им не составит никакого труда пырнуть его ножом между ребер…

Джексон вошел и застыл у дверей, не в силах определить, где находится Рэймидж.

— Вы считаете, что этот парень знает, где они, сэр? — поинтересовался он.

— Да, знает, — ответил Рэймидж также негромко, — но мне пришлось открыть ему, что мы англичане.

Лейтенант повернулся к итальянцу:

— Нино, нельзя ли зажечь свет и принести вина, тогда мы могли бы познакомиться поближе.

Вдруг послышался шорох соломы — похоже, это зашевелился человек, причем не Нино, чью руку он по-прежнему держал в своей.

— Кто это?

— Мой брат.

Женщина перестала плакать — хороший знак. В хижине, пропахшей потом, мочой, сыром и прокисшим вином, установилось спокойствие.

Вино, всего нескольких дней от роду, должно быть, бродило в бочках и просачивалось сквозь затычки, так что его следовало каждый день доливать, чтобы исключить доступ воздуха, иначе вино превратится в уксус.

Брат принялся чиркать кремнем по огниву, пытаясь зажечь свечу, но Нино оборвал его, посоветовав взять уголек из печи снаружи. Тот вернулся через несколько секунд, прикрывая рукой трепещущий огонек свечи. Свет был тусклым, но достаточным, чтобы осветить крохотную хижину. Хозяйка, черноглазая толстушка, сидела на соломенном матрасе в углу. Она скрестила на груди руки, словно стараясь прикрыть наготу, хотя была одета во фланелевую ночную рубашку, доходившую ей до подбородка. Возле нее скрючилась старуха, видимо, мать Нино. Лицо ее было темным и морщинистым, как скорлупа каштанового ореха. В испуге она перебирала заскорузлыми руками старенькие четки. В другом углу стоял, довольно шамкая, козел, который вдруг принялся мочиться, распространяя вокруг неописуемые ароматы.

Нино оказался темноволосым и коренастым. Его открытое лицо покрывали слой копоти и густая щетина, глаза были налиты кровью. На нем были черные вельветовые штаны и, несмотря на жару, толстый вязаный жилет. Похоже, что он, как говорят моряки, поступал по принципу «как хожу, так и сплю», если не считать вельветовой куртки, лежащей на одном из стульев. Черный вельвет — рабочая форма углежогов-карбонайо.

— А где дети, Нино? — спросил Рэймидж.

— Отправил их погостить к сестре в Орбетелло.

— Правильно, в такое время там они будут в большей безопасности.

Нино попался в расставленную ловушку:

— Я тоже так думаю, — ответил он.

— Ну так что насчет глоточка вина, Нино?

— Конечно, комманданте, прошу прощения, — сказал Нино, — просто нам не часто приходится встречать гостей в такой поздний час.

— А днем?

Итальянец не ответил. Взяв со стула куртку, он передал ее жене.

— Не присядете ли, комманданте? Мы люди бедные, и у нас не найдется стула для вашего спутника.

Рэймидж сел. Пока Нино звенел бутылками в дальнем углу комнаты, его брат достал со стропил круг сыра и остатки колбасы.

— Хлеба нет, — развел он руками.

Потом достал из кармана раскладной нож, раскрыл его, вытер изогнутое лезвие о штаны и отрезал два куска сыра и несколько колечек колбасы. Нино тем временем стер полой куртки пыль с двух винных бутылок.

— Это вино моего брата, из окрестностей Порто-Эрколе, — заявил Нино, предлагая каждому из гостей по бутылке.

Внезапно снаружи раздался хриплый крик. Джексон, с кортиком наизготовку, подскочил к двери и закричал:

— Дьявол, что это?

Нино во весь голос рассмеялся, и, предупреждая вопрос Джексона, сказал:

— Ну теперь я точно знаю, что вы не французские солдаты! Это же мой осел!

Рэймидж тоже засмеялся: на мгновение встревожившись, он почти тут же узнал этот звук. Джексону, проведшему жизнь в море, скорее всего никогда не приходилось слышать этот пронзительный хриплый рев, который издает самое ценное имущество крестьянина — его somaro.

— Все в порядке, Джексон, это всего лишь осел.

— Бог мой, а я подумал, кого-то пытаются задушить!

— Хитрая уловка: Нино уверен, что французский солдат сразу же узнал бы этот звук.

Вдруг Рэймидж вспомнил слова, оброненные Джексоном ранее.

— Если ты жил в лесах, то почему тебе незнаком крик осла?

— Сэр! У нас были лошади, а не эти проклятые мулы, — презрительно фыркнул Джексон.

Рэймидж отхлебнул глоток вина. Нино внимательно наблюдал за ним, в эту секунду его более интересовало, какое заключение вынесет гость о вине, чем цель его полночного визита.

— Неплохо, Нино, очень неплохо. Давненько не пробовал ничего подобного. Давненько… — повторил он, рассчитывая, что это вызовет расспросы со стороны Нино.

— Вы хорошо говорите по-итальянски, комманданте.

— До поступления на флот я много лет жил в Италии.

— В Тоскане, без сомнения.

— Да — в Сиене, по большей части. И в Вольтерре.

— Вместе с друзьями, наверное?

— Нет, с родителями. Но у меня много друзей здесь.

— Правда? — вежливо поинтересовался Нино. Потом, будто удовлетворившись расспросами, продолжил, — комманданте спрашивал про неких знатных особ, как я припоминаю?

Можно ли доверять этим крестьянам, даже теперь? Рэймидж решил рискнуть, в противном случае вежливая беседа могла затянуться на всю ночь.

— Нино, ты мне кажешься человеком честным. Аллора, я доверяю тебе и буду с тобой откровенен. Если не сможешь помочь, то хотя бы не выдавай меня. Мой адмирал послал меня не убивать, не лишать людей жизни, а напротив, спасти их.

Оба брата наблюдали за ним, не пропуская ни единого звука. Рэймидж заметил, что пытается пояснить свои слова с помощью рук: удивительно, как трудно говорить на итальянском, не прибегая к жестикуляции.

Пламя свечи затрепетало, так как дерюгу, которой было завешено крохотное окно, сняли, чтобы впустить в комнату немного свежего воздуха. Не достаточно, конечно, Боже правый, чтобы избавиться от козлиного духа, запахов вина, мочи, пота и сыра, но достаточно, чтобы заставить заплясать огонек свечи. По лицам братьев забегали тени, а свойственное крестьянам безразличное выражение не позволяло угадать, о чем они думают.

— Мой адмирал сказал мне (маленькое преувеличение будет здесь простительно, подумал Рэймидж), что по меньшей мере пять знатных дворян сумели сбежать, когда французы вошли в Леггорн. Мой адмирал сказал также, что среди них есть женщина, очень известная дама, которая много чего знает о таких вещах как алебастр…

Он прервался, полагая, что если эти двое знают про алебастровые копи у Вольтерры, это даст им понять, что он имеет в виду маркизу. В таком случае они быстрее начнут доверять ему.

Нино кивнул, что, впрочем, могло означать, что он допускает существование дамы, знающей толк в алебастре, но не обязательно то, что сам знаком с ней.

— Нино, скажу открыто: у тебя нет оснований доверять мне, поэтому я не прошу тебя отвести меня к этим людям.

— Где находится корабль комманданте?

— Там, — ответил Рэймидж, указывая в сторону моря, — вне досягаемости для глаз французов.

— Вы прибыли на лодке?

— Да.

— В волосах у комманданте я вижу сгусток засохшей крови, или что это?

— Да, это кровь: был бой и французы меня ранили.

— Может, моя жена перевяжет вас, комманданте?

— Нет, — сказал Рэймидж, слишком быстро, чтобы соблюсти правила приличия. — Нет, спасибо, нет необходимости, я сам справлюсь. А теперь, — произнес он, давая понять, что желает покончить с этой темой, — повторю, что не прошу отвести меня к этим людям, а только передать им сообщение.

— Если в наших силах будет оказать услугу комманданте, передав сообщение тем, кому он желает передать его, — Нино выражался крайне осторожно, избегая допущения, что ему что-нибудь известно, — то необходимо, чтобы это сообщение было на итальянском.

— Само собой разумеется, — ответил Рэймидж, принимая уклончивую манеру разговора, предложенную Нино. — Сообщение, о котором я веду речь, будет адресовано даме, понимающей в алебастре, и говориться в нем будет о том, что прибыли англичане с целью взять ее саму и ее друзей в путешествие. А чтобы убедить эту даму, а также дать ей возможность установить личность английского офицера, скажите ей, что когда он был мальчиком, она учила его цитировать Данте на итальянском, и сердилась на его скверное произношение. А еще она говорила этому мальчику, что из всего написанного Данте, прежде всего ему стоит запомнить одну строку: «L'amor che muove il sole e l’altre stelle» — «Любовь, что движет солнце и светила».

Нино повторил последнюю фразу.

— А что, этот человек, Данте, действительно так написал?

Рэймидж кивнул.

— Красиво, — произнес брат Нино, впервые приняв участие в разговоре. — Но почему дама злилась на ваше произношение, комманданте? Вы говорите как настоящий тосканец.

— Сейчас да, но тогда я был маленьким мальчиком, только учившимся языку.

— Что до сообщения, комманданте, думаю, оно может быть передано. Где вам будет удобно подождать?

— Где скажете. Мой клинок остался снаружи, и вы можете взять его и кортик моего спутника, и спрятать их где сочтете нужным.

Похоже, Нино принял решение.

— Комманданте, — начал он, — вы и ваш спутник устали. Возможно, вы пока поспите здесь, — Нино махнул рукой в сторону матрасов, — мне, тем временем, придется сделать кое-какую работу. Моему брату делать нечего, так что он останется здесь.

Рэймидж и Джексон растянулись на матрасах. Старуха всхлипнула: глаза ее слезились, и ее давно перестало интересовать в жизни все, кроме еды и сна. Жена Нино успокаивающе зашептала ей что-то.

Брат поставил свечу в угол, за ящик, и завесил курткой так, чтобы скрыть большую часть света. Рэймидж неожиданно осознал, насколько он устал. Рана на затылке ныла. За секунду перед тем, как провалится в беспробудный сон, внутри него шевельнулся страх: он доверился этим крестьянам, а что, если следующий стук в дверь возвестит о прибытии настоящих французских солдат?